Kitobni o'qish: «Миссия «Лучшая подруга»»
Серия «МИФ. Рюкзак историй»
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© 2021 Zoran Drvenkar
© 2021 Beltz & Gelberg in the publishing group Beltz – Weinheim Basel
© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024
* * *
Посвящается Коринне, моей настоящей любви и лучшему другу
Ошибки в воспитании Пандекраски Пампернеллы
Пандекраска Пампернелла стояла на большом пальце левой ноги и пыталась удержать равновесие. Она знала, что нельзя смотреть вниз, ведь прямо под ней, на расстоянии двухсот метров, словно гигантский ковёр с рисунком из лесов и рек, расстилалась Флоринская долина. Долину рассекали луга и ущелья, а в самом её центре под кустом притаился кролик. Было там и чудесное озеро, которое так и манило скинуть одежду и искупаться. Но Пандекраску Пампернеллу не интересовали ни прекрасный пейзаж, ни кролик. И уж тем более она не собиралась купаться в озере.
Её заботило совсем другое.
Наша героиня балансировала на узкой балконной балюстраде на четвёртом этаже Флоринского замка, вытянув вверх правую руку – казалось, она пытается почесать животик солнцу. В этой позе она немного напоминала статую Свободы в Нью-Йорке – с той разницей, что статуя Свободы носит викторианский начёс, а у Пандекраски Пампернеллы на голове был стильный гладкий пучок. Но главное отличие между статуей и героиней состояло в том, что в руке у Пампернеллы Пандекраски не было факела: вместо этого на кончике её пальца сидел сокол.
Птица эта давно оставила попытки понять, что она вообще здесь забыла. Всем своим видом сокол демонстрировал, что предпочёл бы оказаться в любом другом месте – ему уже порядочно надоело сидеть на кончике пальца. Сокол слегка покачивался: не так-то просто цепляться когтями за маленький палец, каковым, впрочем, и должна обладать одиннадцатилетняя девочка (если она, конечно, не баскетболистка).
– Смотри не упади! – крикнула королева Флоринского замка (она не любила, когда её называли мамой). Голос королевы всегда звучал так, будто она только что опоздала на поезд.
– Смотри не упади к нам на стол! – крикнул вслед за ней король Флоринского замка (он не любил, когда его называли папой). Голос короля всегда звучал раздражённо, как будто в его чашке закончился кофе, а слуги́, который мог бы её наполнить, рядом не оказалось.
– Эта глупая птица совсем разжирела, – проворчала Пандекраска Пампернелла (хотя она и была принцессой, ей тоже совсем не нравилось, когда её так называли). Она говорила себе под нос, однако сокол услышал оскорбление и обиженно покосился на хозяйку. Он давно начал чувствовать, что его разлюбили. А разве есть что-нибудь хуже угасшей любви?
В защиту нашей героини стоит отметить, что сокол и впрямь растолстел – такова судьба всякого хищника, которому больше не нужно добывать пищу самостоятельно. Вот уже несколько месяцев Пандекраска Пампернелла пыталась дрессировать питомца, и всё это время сокол мечтал лишь вновь оказаться в клетке и поклёвывать мышей, которых клал перед его клювом слуга. Однако вместо этого приходилось каждое утро усаживаться к Пандекраске Пампернелле на кончик пальца и выслушивать, какие трюки он должен выполнить:
– Подними-ка левое крыло! Запрокинь голову и покричи! Потрись клювом о мою руку!
До сих пор сокол послушно выполнял все команды – поднимал крыло, кричал и тёрся клювом о руку хозяйки, словно довольный котёнок. Но от внезапного оскорбления пёрышки на голове его вздыбились, и он решил, что пора взбунтоваться.
И вот сокол клюнул нашу героиню за палец.
Звучит безобидно, но на деле ничуть. Это была подлинная месть, достойная растолстевшего сокола. Пандекраска Пампернелла зашипела; на пальце её выступила капелька крови и, сбежав вниз, закатилась красной жемчужиной в ладонь. Не дожидаясь реакции хозяйки, сокол расправил крылья и умчал в сторону своей клетки.
В этот самый момент произошло необычайное событие: стоило соколу упорхнуть с пальца, как наша героиня закачалась, будто травинка на ветру, и начала терять равновесие. Случилось то, что непременно случается, если стоять на узкой балюстраде, опираясь на большой палец левой ноги. Пандекраска Пампернелла пошатнулась назад, потом вперёд, и наконец неумолимая сила тяжести утянула девочку вниз. Не в силах сопротивляться, наша героиня с беззвучным криком полетела туда, где простиралась долина.
В любой другой истории король немедленно вскочил бы с места и бросился спасать дочь. Ведь как иначе поступать храбрым отцам, которые любят своих детей и готовы ради них на всё?
К несчастью, король восседал этажом ниже за роскошно накрытым столом и вкушал один из двух круассанов, которые ему каждое утро доставляли из далёкой кондитерской «У Анри». Король скорее сам бы спрыгнул с балкона, чем оставил на тарелке хоть один несъеденный круассан.
Нет, на его помощь рассчитывать не приходилось.
А как насчёт королевы?
В любой другой истории королева немедленно вскочила бы с места и поспешила на помощь дочери. Ведь как иначе поступать любящей матери, которая родила единственного ребёнка и не собирается заводить другого ему на замену?
В случае королевы помехой были не круассаны – Её Высочество вообще никогда не завтракала и не обедала, да и на ужин не притрагивалась даже к листу салата. Она питалась солнцем, к которому тянулась, словно цветок, каждую свободную минуту. «Вот сумасшедшая, да ещё, небось, и кошмарно тощая!» – вероятно, подумали вы. Что ж, ваше право, однако на самом деле всё обстояло совсем не так. Королева питалась исключительно солнечным светом и лимонной водой со льдом с тех самых пор, как родилась наша героиня, – вот уже одиннадцать лет. И всё-таки с каждым днём становилась лишь краше.
Бог знает, как это ей удавалось!
Но даже без круассанов от королевы не приходилось ждать помощи, потому как она восседала рядом с королём на террасе, потягивала лимонную воду и с удивлением наблюдала за акробатическими трюками дочери. Она лишь сделала то, что хорошо умеют любящие матери, – поставила стакан на стол, в ужасе прикрыла глаза ладонью и воскликнула:
– Ой-ой-ой!
А наша героиня продолжила лететь вниз.
Здесь кончается наша история о короткой, но полной драматизма жизни одиннадцатилетней девочки, которая с рождения каждый день носила новую причёску, умела ездить верхом, фехтовать и жонглировать одной рукой, ходила под парусом без спасательного жилета и во время шахматной партии просила завязывать ей глаза, чтобы дать шанс противнику. Вряд ли в мире было хоть что-то, чего Пандекраска Пампернелла не повидала. Она трижды посетила церемонию вручения «Оскара», ей посвятил коллекцию известный модельер Гальяно, а в магазинах продавался телефон, который включался, только если четыре раза подряд назвать имя Пандекраски Пампернеллы (и, будьте любезны, с французским акцентом).
Все эти радости жизни не производили на нашу героиню особого впечатления. Её вообще мало что впечатляло. Пожалуй, только хороший эспрессо.
Горячий эспрессо без молока и без сахара был её любимым напитком. Никакой другой кофе наша героиня не жаловала. Мяса она не ела, да и при виде рыбы морщила нос, зато питала слабость к батату и не могла пройти мимо шоколадного пудинга, не обмакнув в него палец. У неё ещё никогда не было подруги – ни в жизни, ни даже в интернете, – слишком уж она была избирательна. Зато имелась заклятая врагиня, упоминать которую, впрочем, нам не дозволено. Всегда и везде героиню сопровождал телохранитель, носивший звучное имя Сянь Сянь Юй и до того ненавидевший подниматься по лестницам, что все лестницы немедленно выпрямлялись при его приближении. В этот самый момент телохранитель стоял во дворе перед замком и, запрокинув голову, смотрел, как падает его госпожа.
Он тоже ничем не мог ей помочь.
В сущности, с самого рождения Пандекраске Пампернелле везло больше, чем кому-либо ещё. Потому-то она ни на секунду не допускала мысли, будто может умереть так внезапно. И тем не менее наша история на этом должна окончиться, как и любая другая.
«Ну уж нет!» – подумала Пандекраска Пампернелла, пролетая мимо королевской четы и слуг, которые стройным рядом стояли возле накрытого стола, готовые исполнить все желания господ. Даже если эти желания неисполнимы.
– Ловите её! – крикнул слугам король.
– Сделайте что-нибудь! – воскликнула королева.
Слуги вскочили, вытянув перед собой руки, но, разумеется, было уже слишком поздно – Пандекраска Пампернелла спланировала мимо них в долину. Долина эта, хотя до сих пор они с нашей героиней находились в самых дружеских отношениях, теперь стала для девочки злейшим врагом, ведь, кроме уютных лугов и маленького озера, она состояла также из валунов, острых скал и пней, налетев на которые с высоты двухсот метров, можно разбиться на мелкие кусочки.
Хоть героиня и не догадывалась, чем закончится это падение, она точно знала, что не собирается умирать так внезапно.
«Ещё рановато», – подумала она.
Поскольку мы не можем завершить повествование прямо сейчас, расскажем, что происходило с нашей героиней во время её свободного падения.
Она продолжала падать. Падала, падала, падала.
Врезалась в ветку, в другую, пролетела между ёлками. Так сильно ободрала нос о скалу, что её глаза даже начали косить. От одного дерева она оттолкнулась вправо, от другого – влево, напугала уже знакомого читателю кролика, так что тот широко раскрыл глаза и оставил на земле несколько горошин, а потом упал набок и притворился мёртвым.
Ещё через восемьдесят метров падение вдруг прекратилось. Пандекраска Пампернелла приземлилась на соломенную подушку, которую ежедневно готовила прислуга, чтобы обеспечить госпоже мягкую посадку. Радостно взвизгнув, наша героиня спружинила и снова упала в сено в двадцати метрах, после чего съехала на попе до озера и остановилась прямо перед деревянным домиком.
Там-то она и лежала теперь немного помятая и проверяла, не испортилась ли причёска. Потом встала и отряхнула джинсы от сена.
– Всё это начинает надоедать, – громко заявила она, поглядывая на небо, как будто увидела в вышине сокола. Но сокол был неглуп: он, разумеется, давным-давно сидел в клетке и делал вид, словно ничего не произошло. Пандекраска Пампернелла сжала руку в кулак и потрясла им в воздухе, после чего послышался раскат грома. Наша героиня, довольная собой, опустила руку.
Но она ещё не сполна выразила возмущение.
Взволнованная, она торопливо ступила на мостик, на дальнем конце которого сидел человек. Услышав её шаги, тот поднял голову от блокнота. Ноги человека болтались в воде, и был это не кто иной, как ваш покорный слуга. Поправив очки, я поинтересовался, когда же Пампернелле Пандекраске наскучит дрессировать своего глупого сокола.
– В который раз ты уже пытаешься?
Пандекраска Пампернелла начала считать на пальцах. Это заняло у неё пару минут.
– В восемьдесят третий, – наконец ответила она и бросила взгляд на блокнот, где я фиксировал всё, что случалось с нашей героиней, поскольку был её официальным биографом и сопровождал её со второго года жизни.
«Не может быть! Ни у кого в два года не бывает биографа!» – должно быть, воскликнете вы.
Ваше право усомниться, ведь вы не знакомы с Пандекраской Пампернеллой. Но стоит этой девочке чего-нибудь захотеть, как её желание осуществляется. Говорить она научилась в два года, и третьей произнесённой ею фразой стало требование личного биографа.
Первая фраза звучала так: «Ну наконец-то!»
Второй стал вопрос: «Почему у меня до сих пор нет лошади?»
Подав голос в третий раз, она объявила: «Хочу, чтобы кто-то записывал всё, что я думаю и делаю. Он может со мной не любезничать, но лучше пусть постарается. Хочу… – тут Пандекраска Пампернелла немного помедлила, вспоминая нужное слово, – личного биографа, и побыстрее!»
Так в этой истории появился я.
Меня зовут Доминго Иглесиас де Сакраменто, но Пандекраска Пампернелла называет меня Дон Плуто, поэтому для всех и вся я Дон Плуто, официальный биограф Её Высочества, которая прямо сейчас заглянула мне через плечо и прочла, что я записал. Указав на одну из строчек, она заявила:
– Это неправда.
Я перечитал фразу:
«Пандекраска Пампернелла зашипела».
– Почему же неправда? – спросил я.
– Ты не мог меня слышать.
– Зато я всё видел! – ответил я, поглаживая подзорную трубу, которая лежала на мостике. Без этой трубы я никогда не выходил из дома. Пандекраска Пампернелла уже четыре месяца пыталась дрессировать сокола, и каждое утро я сидел здесь, наблюдая за падениями Её Высочества, как наблюдают за малышом, который учится ходить. Без подзорной трубы было бы далеко не так увлекательно.
– Это не шипение! – сказала Пандекраска Пампернелла.
– А что же?
– Звук возмущения.
– Изобрази-ка мне звук возмущения.
Пандекраска Пампернелла выполнила просьбу.
– Похоже на шипение, – заметил я.
– Нисколечко! Хочешь, я прошиплю?
Я кивнул.
Пандекраска Пампернелла прошипела.
– Вот как звучит шипение, – сказала она.
– А теперь изобрази звук возмущения, – снова попросил я.
Пандекраска Пампернелла повторила.
Получилось точь-в-точь как шипение.
Я биограф и дипломат. Однако далеко не дурак.
– Ага, вижу разницу, – сказал я.
– Ты врёшь! – воскликнула героиня.
– Я твой биограф, – напомнил я. – Я не могу врать.
Пандекраска Пампернелла осталась довольна ответом и продолжила листать мои записи.
– А ты не хочешь написать о том, как мы встретились с профессором Мосс?
Я кивнул, поскольку давно планировал это сделать. Правда, мне мешало одно обстоятельство.
– Меня не было на твоих крестинах.
– И что? – не поняла Пандекраска Пампернелла.
– Может быть, эту историю ты расскажешь сама? – предложил я.
Пандекраске Пампернелле идея не пришлась по душе.
– Я главная героиня, – ответила она. – Не могу же я рассказывать про саму себя. Глупость какая-то.
– Всё случается в первый раз, – заметил я. – Подумай об этом.
Пандекраска Пампернелла склонила голову набок и целую минуту размышляла.
– Ни за что на свете, – ответила она и была такова.
Из личных хроник Пандекраски Пампернеллы
Наконец-то! Пришло время и мне кое-что написать о себе. Ведь нет ничего ужаснее, чем героиня, которая вечно молчит. Ну разве что героиня, которую зовут Пандекраска Пампернелла и которая болтает без умолку.
Но я не такая.
Поскольку в последнее время я получила от вас много электронных писем с одним и тем же вопросом, отвечу на него прямо сейчас, чтобы вы успокоились. Я понятия не имею, откуда взялось моё имя. Королева говорит, что оно ей приснилось. Король утверждает, что вычитал его в книге и ещё неделю учился выговаривать.
Кого-то зовут Петером или Люси, кого-то – Урсулой или Германом. Моё имя отражает мою суть: я девочка, которая знает, чего хочет.
Бывает, я спотыкаюсь.
Порой нетвёрдо стою на ногах.
Но в остальное время я уверенно шагаю по жизни.
В этом вся я.
И если вас удивило, что я взялась рассказывать эту историю, хотя и не собиралась, то объясняю: я записываю всё это, потому что с недавних пор в мою жизнь вторгся злой рок.
Иными словами, большая беда.
С тех пор я уже не шагаю вперёд так уверенно, а скорее бреду, немного шатаясь. Моя крёстная говорит, что любое несчастье можно прогнать, если описать его словами. Поэтому я записываю то, что со мной произошло, в надежде остановить беду. Моя жизнь не должна подчиниться злому року. И чтобы этого не произошло, мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, поддержите меня. Если, прочитав книгу, вы найдёте какой-то выход, позвоните или напишите мне и расскажите, что бы сделали на моём месте. Ведь скоро мне нужно будет принять решение, а я совершенно не представляю, как поступить.
Но сначала я расскажу, как обрела крёстную.
Во время моих крестин в соборе Святого Петра профессор Цаца Мосс сидела в седьмом ряду, едва не задыхаясь. В соборе в тот четверг были заняты все места до единого. Ещё на рассвете в очереди перед входом собралось более шестидесяти тысяч человек, и теперь они теснились на скамьях и табуретах. Люди прижимались к стенам и колоннам, обмахиваясь от духоты, и ожидали появления королевской четы. Повсюду были установлены экраны, телевизионные камеры снимали каждый уголок, а через динамики, будто ангельские голоса, разносились песнопения. Профессор плохо переносила шум. Она заткнула уши обрывками бумажных платочков и напоминала пациента стоматолога, который ждёт, когда же подействует анестезия.
Я ещё не знала, кто такая профессор Мосс.
Наконец в собор вошла королевская чета, которую гости встретили аплодисментами и радостными возгласами. Король сиял, на лице королевы играла широкая улыбка, а я лежала у неё на руках и не понимала, с чего все так суетятся. Никто не объяснил мне, в чём смысл крестин, пришлось догадываться самой – и вся эта затея казалась мне глупой. Но разве я что-то смыслила? Мне было всего два, я ещё носила подгузники и до того момента не проронила ни слова. Я была словно бутылка с запечатанным горлышком. Тем не менее при виде меня половина присутствующих зарыдала, а другая принялась охать и ахать.
Я огляделась по сторонам.
Кроме профессора Мосс, не было никого, кто бы не перекрестился. Поэтому я сразу обратила на неё внимание. Она сидела в седьмом ряду с отсутствующим видом. Лоб её был нахмурен, из ушей, как сорняки, торчали обрывки платочков. Она единственная не стала выворачивать шею, когда Папа Римский поприветствовал королевскую чету и подошёл к алтарю. Гости успокоились. Музыка стихла. Собор Святого Петра погрузился в бархатную тишину, и Папа Римский приступил к делу.
Меня крестили.
Когда Папа Римский ухватил меня под мышки и поднял в воздух, словно трофей, толпа снова заволновалась. Все затопали, замахали руками. В ту же минуту из углов выпустили белых голубей, и они взлетели к высоким сводам собора. Хлопанье крыльев походило на шум прибоя, и Папа громко рассмеялся – ни дать ни взять моряк в рясе, который радуется, что снова обрёл твёрдую почву под ногами. По крайней мере, таким я увидела его, глядя сверху вниз. Папа, судя по всему, не собирался меня опускать. Вскоре мне надоело висеть в воздухе. Я немного посучила ногами, громко всплакнула и стала искать, к кому бы обратиться за помощью.
И тут произошло вот что.
Профессор Мосс посмотрела мне прямо в глаза.
– Стоп!
Слово гулко, как пушечный выстрел, прокатилось по всему собору Святого Петра. Гости вздрогнули, а Папа Римский от неожиданности чуть меня не уронил. Несколько голубей в панике врезались в окно и дождём посыпались на толпу, но никого это не смутило – зрители не сводили глаз с женщины, что поднялась с церковной скамьи. Камеры тоже развернулись в её сторону, и на всех экранах высветилось изображение профессора Цацы Мосс, которая вытаскивала из ушей обрывки бумажных платочков.
Опишу вам профессора Мосс: ростом метр восемьдесят девять сантиметров, она напоминала лиану, которую не перерубит даже мачете. Коротко подстриженные волосы едва прикрывали затылок. Одежду ей шила портниха в Ницце, обувь изготовил сапожник из Бремена, а духи она смешивала себе сама. Профессор Мосс была оригинальна с головы до пят и до того импозантна, что некоторые мужчины при виде неё съёживались на пару сантиметров.
К тому времени профессор Мосс уже достигла немалого: в двадцать лет она получила Нобелевскую премию по астрофизике, в тридцать с небольшим строила деревни для беженцев и организовала революцию. Ещё не достигнув сорока, она писала книги о климатическом кризисе, экзотических ночных мотыльках и Великом шёлковом пути. Она прыгала с вертолётов без парашюта и дважды завтракала на вершине горы Эверест. Неугомонная, как колибри, она без устали наслаждалась жизнью. Никто не смел говорить ей нет, и никто не смел ей указывать.
Конечно, были и исключения.
К примеру, профессор Мосс предпочла бы не ездить в Рим на мои крестины. Но флоринская королева была её доброй подругой и настояла на этом.
Если бы профессор Мосс не поддалась на уговоры, неизвестно, где бы сейчас была я.
Итак, во время крестин Цаца Мосс в дурном расположении духа сидела в седьмом ряду, хотя для неё приготовили место поближе. Она хотела переждать крестины и сразу же вернуться домой, не привлекая внимания. Но тут Папа Римский поднял меня в воздух, голуби взлетели ввысь, и госпожа профессор встретилась взглядом со мной.
– Стоп! – снова крикнула она.
– Цаца, друг мой, – вмешалась королева, – что происходит?
– Я всё сделаю!
С этими словами профессор Мосс пробралась через ряд скамеек и зашагала сквозь толпу прямиком к алтарю.
– Я сама всё сделаю! – повторила она.
– Что именно ты сделаешь? – спросил король. В его голосе звучало лёгкое волнение, ведь он терпеть не мог, когда что-то шло не по плану.
– Я буду крёстной ребёнка, – объявила Цаца Мосс.
По толпе пробежал шёпот. Все взгляды обратились к княгине Монако, которая стояла рядом с королевской четой и с потерянным видом теребила жемчужное ожерелье. Княгиня уже заметила, что к ней идёт профессор Мосс, и больше всего на свете хотела удрать. Но это было ниже её достоинства, поэтому она только пролепетала:
– Но… это же я… должна была… стать крёстной…
Шведский принц Микаэль, стоявший рядом с княгиней, тоже смог лишь промямлить:
– Да… а я должен был…
– Глупости! – перебила профессор Мосс, и оба замолкли. – Садитесь на места. Я всё беру на себя.
И хотя в её голосе слышалось удовлетворение, профессор Мосс была не вполне довольна своим выступлением.
– Дайте мне её! – сказала она, шагнув к Папе Римскому, который по-прежнему крепко держал меня, хоть наконец и опустил. Папа не собирался меня никому отдавать. Он отвернулся, чтобы профессор Мосс меня не достала.
– Даже не думайте, Цаца Мосс! – громко предупредил он. – Я Папа Римский!
И тут я закричала. Не потому, что мне что-то было нужно. Просто показалось, что настал момент и мне что-то предпринять. Кроме того, я хотела, чтобы профессор Мосс меня забрала. С первого взгляда я поняла: мы созданы друг для друга.
Цаца Мосс молниеносно отреагировала на плач, ведь она, как ни крути, была гениальна. Она сделала то, что позволено только гениям, – прыгнула вперёд и оттолкнула Папу в сторону, словно игрок в регби, который стремится заполучить мяч. Папа был готов ко многому, но такого явно не ожидал. Потеряв равновесие, он выпустил меня из рук. Профессор Мосс на это и рассчитывала. Мгновенно прикинув угол моего падения, она опустилась на одно колено и вытянула руки вперёд, так что я надёжно приземлилась в её объятия.
Я перестала плакать и заикала.
Гости затаили дыхание.
Профессор Мосс поднялась на ноги.
Мы смотрели друг на друга, и в моих глазах заиграли искорки. Зашевелив маленькими губами, я ясно и отчётливо произнесла первые слова в своей жизни:
– Ну наконец-то.
Толпа разразилась восторженными возгласами.
Так профессор Мосс стала моей крёстной, а я – её крестницей.
После этого состоялся торжественный обед, на который были приглашены две тысячи избранных гостей. Они поздравляли королевскую чету, фотографировались с Папой Римским и выкладывали так много моих снимков, что по всему миру на некоторое время завис интернет.
Но я ничего этого не замечала. С тех пор как госпожа профессор поймала меня, я сидела, прижавшись к её груди, довольная, как никогда прежде.
Держа меня на руках, профессор Мосс переходила от стола к столу. Она нашёптывала мне, кто где сидит и кто о чём говорит. Это был мой первый урок, и нельзя было упустить ни одного её слова. Во время этого обхода я приняла решение произнести свою вторую фразу. Один коневод из Бразилии беседовал с коневодом из Нижней Саксонии, и прямо в разгаре их беседы я подняла голову и спросила:
– Почему у меня до сих пор нет лошади?
Будто устав от произнесённых слов, я закрыла глаза, снова приклонила голову к плечу профессора Мосс и уснула.
На следующее утро на королевском дворе стояли две лошади.
Первая – белая лузитанская – носила кличку Снежинка. Вторая – чёрный жеребец арабской чистокровной породы – была похожа на разлитую нефть, поэтому я назвала её Пятнышком.
После того как я закончила утренний туалет, а мои волосы уложили в причёску, я выскользнула на улицу, подтащила и поставила между лошадьми скамеечку, а затем забралась на неё. Одновременно потрепав по холке и Снежинку, и Пятнышко, я направилась к королевской чете. Как и каждое утро, она завтракала на террасе на первом этаже замка. Король намазывал масло на круассан, а королева потягивала лимонную воду и листала журнал. И тогда, в великолепном сиянии солнца, с видом на Флоринскую долину и под ржание лошадей вдалеке, я решила произнести свою третью фразу в жизни:
– А теперь я хочу, чтобы кто-то записывал всё, что я думаю и делаю. – Он может со мной не любезничать, но лучше пусть постарается. Хочу…
На этом я замолчала и нахмурила крошечный лобик, потому что никак не могла подобрать подходящее слово. Напомню, мне было всего два года. Мой лексикон не отличался богатством. Потребовалось некоторое время. Королева терпеливо ждала. Король попросил слугу принести ему эспрессо, королева выловила из стакана лимонную косточку и завернула её в салфетку. И тут я вспомнила нужное слово.
– …Личного биографа! – сказала я. – И побыстрее!
Как профессор Мосс нашла биографа для Пандекраски Пампернеллы
Третья фраза, произнесённая Пандекраской Пампернеллой, вызвала в замке немалое волнение. Король с королевой понятия не имели, где можно быстро разыскать биографа. Они обратились к моей новоиспечённой крёстной, которая не раздумывая взяла эту задачу на себя.
– А зачем ещё нужны крёстные? – пожала плечами она.
Поиски биографа заняли две недели. Цаца Мосс проявила столько усердия, будто хотела получить ещё одну Нобелевскую премию. Чтобы обеспечить своей крестнице достойного биографа, профессор Мосс ознакомилась со всеми историками и историографами нашего времени. Она читала их статьи и смотрела выступления на Youtube.
И наконец сделала выбор.
Телеграмма пришла, когда я читал лекцию о Византийской империи перед двумя сотнями студентов в Оксфордском университете. Почтальон вошёл без стука и зашагал прямиком через лекционный зал, будто это самое обычное дело. Слегка поклонившись, он вручил мне телеграмму. Потом сложил руки за спиной и принялся выжидающе смотреть на меня. Я увидел на его груди королевскую эмблему и вышитое под ней имя – Бобби Би. Стоял он с прямой осанкой, что как бы подчёркивало серьёзность происходящего.
Телеграмма гласила, что флоринская королевская чета просит меня оказать услуги биографа для их дочери. Мне следует сложить полномочия в университете и помахать на прощание своей прежней жизни.
Там так и было написано: «помахать на прощание».
В обычной ситуации я бы посмеялся над подобным предложением, но в следующей строчке значилась сумма, которой мне хватило бы на двадцать жизней. Поэтому смеяться я не стал, а, напротив, немного побледнел от благоговения, увидев под телеграммой подпись Цацы Мосс.
В постскриптуме профессор сообщала, что у меня есть шестьдесят секунд на раздумья.
Бобби Би извлёк из кармана пиджака секундомер и нажал на кнопку. Послышалось тиканье, как будто вот-вот взорвётся бомба.
И хотя никто из студентов не понимал, что происходит за кафедрой, все затаили дыхание.
Целой минуты мне не потребовалось – я кивнул уже через пять секунд. Бобби Би сказал, что я должен выразить своё согласие вслух, иначе оно считается недействительным. Тогда я громко и отчётливо произнёс несколько слов, после которых напряжение в зале ослабло, а кое-кто из студентов начал хихикать.
– Желаю стать биографом Её Высочества Пандекраски Пампернеллы.
Бобби Би одобрительно кивнул.
Десять минут спустя я сидел в частном самолёте и потягивал шампанское из фужера, а моя жизнь изменилась бесповоротно.
Из личных хроник Пандекраски Пампернеллы
Теперь позвольте рассказать вам о том, как я приняла три первых важных решения. Вот каким было первое: я отказалась носить корону.
– Никакую корону я не надену, – отрезала я.
Прошло четыре дня с тех пор, как мы вернулись из Рима. А значит, я уже четыре дня умела говорить и могла наконец-то высказывать своё мнение. Мы обедали, и я горела от возмущения.
Королевской чете подали ножку ягнёнка со спаржей, мне – пакору1 с арахисовым соусом. Будь моя воля, я бы питалась исключительно пельменями и макаронами и время от времени съедала бы ризотто. Один из слуг положил возле моей тарелки корону принцессы. Королева думала, что я буду рада её носить. Но меня эта перспектива совсем не воодушевляла. Я восседала на двух бархатных подушечках, скрестив руки, – принцесса, которая не желает носить корону. Король попросил меня расплести руки: по его мнению, в этой позе я была похожа на брецель. Я постаралась поменьше напоминать брецель.
– Солнышко, почему же ты не хочешь носить корону? – спросила королева.
Я чуть не фыркнула.
– Из-за моей причёски, разумеется! – ответила я.
Король с королевой взглянули на меня так, словно впервые заметили, что у меня растут волосы.
– Тебе же всего два года, – напомнил король. – Ты ростом меньше метра.
– А при чём тут мой рост? – не поняла я.
– Король хочет сказать, что в твоём возрасте ещё рано задумываться о причёсках, – объяснила королева. – И потом, корона наоборот подчеркнёт причёску.
– И сделает тебя выше, – добавил король.
Я покачала головой. Король с королевой меня решительно не понимали.
– Меня устраивает мой рост, – ответила я, – а мою причёску не нужно ничем подчёркивать. Она такая, какая есть.
Чтобы вы не удивлялись, я поясню: с первых дней жизни я приобрела привычки, которые вызывали неодобрение у королевской четы.
Например, моя манера есть спагетти.
Или звуки, которые я издаю, когда открываю банку с вареньем.
Или то, как в минуту сосредоточенности из уголка моего рта любопытно выглядывает кончик языка.
Или моя причёска.
Всё началось с моего рождения – по крайней мере, так мне рассказывали. Меня произвели на свет, искупали и запеленали. До тех пор всё шло хорошо. Мне дали материнского молока, я в первый раз срыгнула. Тоже никаких сложностей. Но потом я впервые заснула, а когда проснулась, то внезапно так громко закричала, что полроддома вынуждены были заткнуть себе уши.
Это привело всех в растерянность.
Королева попыталась снова накормить меня молоком, я её оттолкнула и продолжила кричать. Король строил мне рожицы, хлопал в ладоши и ходил по палате колесом. Все было тщетно. Я кричала не переставая. Лишь когда к кроватке подошла одна из медсестёр и погладила меня по редким волосикам, поправляя причёску, я вдруг умолкла и улыбнулась, обнажив тогда ещё беззубый рот.
С этого момента начался ежеутренний ритуал, о выполнении которого бдела и королевская чета, и слуги: сразу после пробуждения, купания и пеленания мне делали новую причёску. С тех пор я не проронила ни слезинки.
– Почему ты уделяешь столько внимания волосам? – однажды не сдержался король.
Не сомневаюсь: этот вопрос он хотел задать мне с того дня, как я появилась на свет.
– Как можно не уделять им внимания? – удивлённо отозвалась я.
Король пожал плечами.
– Мне вот всё равно на мою причёску.
– Ведь это же просто волосы, – добавила королева.
Иногда я сомневаюсь, точно ли они мои родители.
– У вас-то, может быть, просто волосы, – объяснила я, – но вот это…
Я потянула себя за прядку. В тот день мне сделали причёску под названием «Боковая волна»: выглядела она так, будто я на одну минуту дольше, чем следует, простояла под ледяным северным ветром, причём дул он только с левой стороны.
– …Мои волосы, – закончила я. – И им каждый день нужна новая причёска. Так бывает, когда у человека есть собственная шевелюра.
Королевская чета переглянулась, и король высказался за двоих:
– Откуда у тебя такие мысли?
– Да так, прочитала.
Король с королевой засмеялись.
– Дитя моё, ты не умеешь читать, – напомнил король.
– Очень даже умею! – воскликнула я.
Королева погладила мою ручку.
– Солнышко, как бы тебе этого ни хотелось, но читать ты ещё не умеешь.
Моё терпение лопнуло. Спустившись со стула, я помчалась к комоду, где лежали газеты, схватила первую попавшуюся и вернулась к столу. Дрожа от негодования и взяв газету вверх тормашками, я принялась читать:
«По сообщениям железнодорожного ведомства, железнодорожное сообщение в регионе было прервано на нескольких участках путей. От перебоев в электроснабжении пострадал преимущественно центр страны, откуда непогода двинулась в направлении юга. Технические специалисты пытаются восстановить энергоснабжение в кратчайшие сроки».
Довольная собой, я опустила газету.
– Ничего подобного в газете не написано, – сказал король.
– А вот и написано! – сердито вскрикнула я.
– Солнышко, – сказала королева, – врать – плохо.
От волнения меня одолела икота, и я замолчала.
– Мы все знаем, что у тебя прекрасная память, – продолжила королева.
– А ещё мы знаем, что непогода разыгралась ещё полгода назад, – добавил король, забирая у меня из рук газету. Уже тогда я терпеть не могла, когда кто-нибудь во мне сомневался. Мне так хотелось уметь читать!
– Что делают японцы, когда хотят извиниться? – спросила меня королева.
Я прижала руки к бокам.
Король с королевой обучили меня некоторым правилам хорошего тона. Например, как приседать в реверансе, или как держать вилку, или как незаметно сморкаться. Особенно мне нравилось кланяться, как японцы. Но я ещё не очень хорошо овладела этим навыком: слишком низко наклонялась и почему-то падала, причём не носом вниз, а на попу. Приземление смягчал шуршащий подгузник.
– Ненавижу подгузники, – сказала я. – А ещё больше – свои короткие ноги.
– Тогда расти быстрее, – предложила королева, поднимая меня на руки.
Я снова вздохнула – на этот раз от облегчения.
– Жизнь – сложная штука, – сказала я.
Королева погладила меня по голове.
– Осторожно! – воскликнула я. – Моя причёска!
– Я аккуратно, – отозвалась королева, поглаживая меня по спине. После паузы она спросила: – Значит, не будешь носить корону?
– Не буду, – твёрдо ответила я.
– Даже маленькую диадему?
– И диадему тоже не буду.
– Ах, солнышко!
Я немного подумала, а потом подняла глаза на королеву и чуть слышно спросила:
– Кстати, что такое диадема?
За этим последовало моё второе важное решение. Исполнить его оказалось немного сложнее. Я отказалась носить подгузники.
– Я больше не ношу подгузники, – сказала я учителю верховой езды, после того как в шестой раз упала с лошади. У учителя к тому времени уже разболелась спина, ведь ему постоянно приходилось меня ловить.
Прошла неделя с тех пор, как мне подарили Снежинку и Пятнышко, и из-за подгузников мне не удавалось уверенно сидеть в седле.
– Я не вправе высказываться о подгузниках Вашего Высочества, – заявил учитель верховой езды, усаживая меня обратно на спину Снежинки.
– А если бы был вправе? – спросила я. – Что бы ты тогда сказал?
Учитель потёр поясницу.
– Сказать вам честно?
– Честно-пречестно, – ответила я.
– Я бы сказал, что двухлетняя девочка должна носить подгузники до тех пор, пока не научится себя контролировать. Ведь и жеребёнок не начинает бегать, пока не научится твёрдо стоять на ногах.
От этих слов мои глаза засверкали. И хотя мне понравилось сравнение с жеребёнком, меня и правда раздражало, что я не могу твёрдо стоять на ногах. В этот момент я приняла моё второе важное решение – отныне я научусь это делать и буду обходиться без подгузников.
– Плёвое дело, – заключила я.
К сожалению, дело оказалось вовсе не плёвым, и неделя перед приездом биографа, которую я провела без подгузников, стала довольно плачевной. Каждую ночь я писалась в постель, а утром в ужасе просыпалась и созерцала мокрое пятно на матрасе.
– Я недооценивала подгузники, – ворчала я и, сняв постельное бельё, несла его двумя этажами ниже в прачечную, где засовывала в стиральную машину. Как она работает, я не знала, поэтому закрывала крышку, пинала машину и возвращалась к себе.
Так проходило утро за утром.
Кроме того, аварии случались и посреди дня.
Однажды я сидела на лужайке и наблюдала за бабочкой, как вдруг у меня в животе забурлило, и, едва я успела издать предупреждающий звук, произошла неприятность. В другой раз я принимала участие в чаепитии с королевой. В гостях была дама с двумя детьми старше меня. Детям подали слоёные пирожные с кремом и какао, взрослым – канапе и чай. Разумеется, я ела и пирожные, и канапе.
– Принцесса больше не носит подгузники, – гордо объявила королева.
– О! – восхищённо воскликнула гостья. – Но как тебе это удалось? Моему сыну четыре, и он всё ещё без них не обходится. Расскажи же свой секрет, дорогая!
Не успела королева ответить, как вмешалась я.
– Это не заслуга королевы, – объяснила я. – Это всё я сама…
И тут у меня случилась авария.
Иногда это происходило после завтрака, иногда – во время урока верховой езды, иногда – когда я ложилась вздремнуть или играла с мячом. И даже когда я просто стояла. Я совершенно себя не контролировала. Меня переполняло отчаяние.
Наконец я обратилась за советом к крёстной.
– Почему ты не позвонила раньше? – спросила она.
– Потому что не знала, что такое «звонить», – ответила я.
В свои два года я, разумеется, ещё ни разу не пользовалась компьютером. Когда я сообщила королю, что мне нужно срочно переговорить с крёстной, он сразу же вручил мне свой планшет. Так я оказалась в саду перед экраном и смотрела на свою крёстную, которая находилась за семь тысяч километров от меня в тибетском монастыре: туда она наведывалась дважды в год, чтобы немного очистить душу.
– Я скучала по твоим зелёным глазкам, – сказала профессор Мосс при виде меня.
– А я хочу жить без подгузников! – выпалила я без обиняков.
– Какая ты прямолинейная.
– Знаю, но я в отчаянии.
Крёстная велела изложить проблему подробнее. Потом задумалась и наконец сказала, что сейчас вернётся.
Крёстная ушла, а я сидела и ждала её. Вскоре мне стало скучно. Я выдернула травинку и принялась разглядывать место, где только что сидела крёстная, – теперь мне было видно каменную стену, в стене – окошко, а за ним – чайную плантацию и работающих на ней женщин. Мне тоже очень хотелось переместиться в Тибет. Я вдохнула поглубже, и мне показалось, что до меня долетел воздух Гималаев.
Наконец послышались шаги.
Но перед камерой появилась не крёстная. Это был монах, который представился Сянь Сянь Юем. Тогда я ещё не знала, что он первый сумоист во всём Тибете, который несколько лет назад выиграл в Японии чемпионат мира. Получив этот титул, Сянь Сянь Юй вернулся на родину и с тех пор вёл монашескую жизнь среди других монахов. Спал он в келье на бамбуковой подстилке, а ещё крепко дружил с профессором Мосс и обучал её приёмам борьбы.
Сянь Сянь Юй разглядывал меня так, будто впервые в жизни увидел ребёнка.
– Роскошная причёска, – наконец сказал он.
– У тебя тоже неплохая, – ответила я.
В этот день мои волосы были уложены в «Шалость № 23», а Сянь Сянь Юй носил чонмаге2 с длинной косой на затылке. Сама я ни за что не стала бы носить такую причёску, потому что для этого пришлось бы сбрить почти все волосы, оставив одну косичку. Нет уж, скорее мир рухнет. Монах отвёл руку назад и положил косичку на грудь. Его смоляные волосы были пропитаны маслом.
– В прошлой жизни я был выдрой, – заявил он.
– Выдры мажут волосы маслом? – спросила я.
– Нет, это я мажу свои волосы маслом, чтобы быть как они.
– А почему?
– Потому что в прошлой жизни был выдрой.
– Справедливо.
Монах слегка подался вперёд, так что его лицо заполонило собой весь экран.
– Твоя крёстная считает, что у тебя очень древняя душа, – сказал он. – И что у этой души очень много вопросов. Я кое-что знаю о древних душах, вот и решил тебя выслушать. Вдруг я смогу ответить на твои вопросы. Расскажи, как помочь тебе, Пандекраска Пампернелла.
– Я больше не хочу носить подгузники, – сказала я.
– Понятное желание.
– На этом всё.
Монах был заметно удивлён. Он выпрямился.
– Других проблем у тебя нет?
– Мне два года, Сянь Сянь Юй. В этом возрасте проблем не так много.
Монах кивнул и задумался. Он был очень спокоен, и я тоже сидела спокойно: у меня было ощущение, что моя проблема уже решена.
– Слышишь ли ты гонг внутри себя? – наконец спросил он.
– У меня внутри нет гонга, – ответила я.
– Не повезло. Надо его там повесить.
– А как это сделать?
Сянь Сянь Юй приложил указательные пальцы к вискам:
– Закрой глаза и обратись к своему телу: «Дорогое тело, пожалуйста, прекрати. Я не дурочка и не могу постоянно писаться и какаться. Я больше не хочу быть малышкой. Я разумный человек, и я знаю, чего хочу, а именно – перестать носить подгузники. Поэтому ты должно повесить внутри меня гонг, который будет звучать каждый раз, когда мне захочется в туалет. Большое спасибо тебе, дорогое тело, большое спасибо».
– Дважды «большое спасибо»? – уточнила я.
– Дважды.
– И это сработает?
– Сработает, если ты пожелаешь от всего сердца.
– Откуда ты знаешь?
– Я тоже этому учился.
– Сколько тебе было тогда?
– Я был на год старше тебя.
– Может, мне стоит подождать до трёх лет?
– Никогда не рано отказаться от подгузников.
Я обдумала его слова.
– Большое спасибо за помощь, Сянь Сянь Юй, – сказала я.
– К твоим услугам, Пандекраска Пампернелла, – ответил он.
Мы ещё немного посмотрели друг на друга. Мы пока не догадывались, что скоро Сянь Сянь Юй оставит свою монашескую рясу, скатает бамбуковую подстилку и сядет в автобус до аэропорта Лхасы. Там он снова раскатает свою подстилку и будет два дня дожидаться рейса, чтобы отправиться в Сингапур, а оттуда в Штутгарт и дальше в Люксембург. Из Люксембурга до Флоринского замка на автомобиле придётся ехать чуть больше часа. В замке его будет ждать комната, где Сянь Сянь Юй снова раскатает бамбуковую подстилку и опустится на неё в полном изнеможении. Но всё это произойдёт только через три года.
А пока ничего не ведающий монах сидел в Тибете перед планшетом профессора Мосс и болтал с ничего не подозревающей Пандекраской Пампернеллой.
– Что ж, мне пора прощаться, – сказал Сянь Сянь Юй.
– Мне тоже, – ответила я.
Монах встал и ушёл.
Передо мной снова возникли каменная стена и окно.
На экране появилась крёстная. Сев перед планшетом, она спросила:
– Ну как? Что ты думаешь насчёт совета Сянь Сянь Юя?
– Воспользуюсь им немедленно.
Прежде чем крёстная успела ответить, я закрыла глаза и обратилась к своему телу. Я попросила его разместить внутри меня гонг. «Не знаю, как это делается, – подумала я, – но повесь его, пожалуйста». Когда я снова открыла глаза, у меня закружилась голова.
– Итак, я вернулась.
Крёстная ела суп. К этому времени она уже переоделась и вымыла голову. Кончики волос были ещё влажные.
– Сколько я просидела с закрытыми глазами? – удивлённо спросила я.
– Примерно час. Я даже думала, что ты заснула сидя. Похоже, ты впервые помедитировала. Как ощущения?
– Отлично.
– И чему ты научилась?
Это был один из любимых вопросов крёстной. Она задавала его в любой ситуации, даже если я просто упала с лошади.
– Я осознала, что для меня нет ничего невозможного.
– Если?
– Если я попрошу.
– Правильно. Тебе была нужна помощь, и ты её получила.
– Ещё я просила найти мне биографа.
– Об этом я уже позаботилась.
Я захлопала в ладоши от радости.
– Было трудно? – поинтересовалась я.
– Непросто. Пришлось много всего изучить, взвесить плюсы и минусы. Но теперь, думаю, я нашла для тебя подходящего человека. Он прибудет через четыре дня.
Я была так взбудоражена, что принялась тараторить:
– Спасибо, тётя Цаца, спасибо, большое спасибо! Это очень вовремя, потому что в моей жизни уже столько произошло, что я боюсь всё забыть. А если я…
Бом!
Удар гонга заставил меня замолчать, и мои глаза расширились. В две секунды я вскочила и ещё восемнадцать секунд спустя уже была в туалете, сидела на унитазе, болтала ногами и смеялась надо всеми, кто продолжает носить подгузники.
Ночью гонг дважды вытаскивал меня из постели.
Бом! Бом!
И следующей ночью снова.
Бом! Бом! Бом!
На третий день я от усталости еле сидела за завтраком. Солнце казалось мне слишком ярким, пение птиц слишком громким, а когда король откусывал круассан, хруст был такой, будто он вгрызается в гору.
– Да у тебя круги под глазами! – заметила королева.
– Зато я больше не ношу подгузники, – парировала я. Мне понравилось, как это звучит, и я повторила: – Я больше не ношу подгузники!
На короля это не произвело ни малейшего впечатления.
– Кто не спит всю ночь, тому и подгузники не нужны, – сообщил он, с оглушительным хрустом откусывая очередной кусок. Я чуть не заткнула уши пальцами. Королева положила мне руку на лоб.
– Солнышко, у тебя, случайно, не жар?
– Нет, я просто расту, – ответила я и зевнула один раз долго и два раза коротко, а потом меня внезапно охватила невообразимая жажда. Лимонной воды, которую пила моя мать, мне не хотелось, а чай ещё не подали. Не придумав ничего лучше, я схватила чашку короля и залпом выпила её содержимое.
– Что это?! – воскликнула я сорвавшимся голосом. Я испуганно заглянула в чашку, потом перевела взгляд на небо и не поверила глазам. Всё преобразилось, солнце перестало слепить, а птичьи песни ласкали слух.
– «Ямайка блю маунтин» – кофейный сорт с Карибских островов, региона, который…
– Он ужасно горький! – перебила я. Глаза мои сверкали. – Но и ужасно вкусный одновременно! Какая прекрасная горечь! Это вкуснейшая вещь на свете!
И хотя до того момента мало что повидала, я примерно представляла, какой должна быть вкуснейшая вещь на свете.
– Значит, ты любишь эспрессо, – констатировал король не без гордости.
– Нет, я ОБОЖАЮ эспрессо! – воскликнула я.
– Веди себя прилично, пожалуйста, – сказала королева, доливая себе лимонной воды.
Так я не только претворила в жизнь своё второе важное решение, но и выпила первый в жизни эспрессо.
Как Пандекраска Пампернелла приняла третье важное решение
После того как я поспешно покинул Оксфорд и вышел из частного самолёта в Люксембурге, Бобби Би встретил меня на «Роллс-Ройсе» и отвёз во Флоринский замок. В тот день в королевстве, казалось, произошло наводнение. Дождь лил ручьями, и наш автомобиль словно катился по освещённому аквариуму.
Мы миновали пару сонных деревушек и лес, потом заехали в гору и вышли на аллею, которая и привела нас к замку. Мне уже доводилось бывать в замках и крепостях. Это место немного напомнило мне замок Эльц, правда, Флоринский был приблизительно в два раза больше и ослеплял своей жемчужной белизной.
В конце аллеи мы проехали по мосту. Автоматические ворота открылись, и мы оказались во дворе.
– Высаживайтесь, – сказал Бобби Би. На ступеньках крыльца под козырьком ждала женщина в белом фартуке и розовых кроссовках. На голове у неё была вязаная шерстяная шапочка. Выглядела она совсем как ром-баба.
Когда перед ней затормозил «Роллс-Ройс», она бросила взгляд на наручные часы, а потом посмотрела на свинцовое небо, из которого неустанно лился дождь. В уголках рта играла улыбка: её явно радовала плохая погода. Это была повариха Бонита. Она так крепко пожала мне руку, что меня пробрало до самых кончиков пальцев ног. Однако войти внутрь не предложила.
– Её Высочество с нетерпением ожидает тебя, – сообщила Бонита.
Она сразу заговорила со мной на «ты», что мне очень понравилось.
– А где Её Высочество меня ожидает? – спросил я в ответ, признаваясь сам себе, что испытываю некоторую радость в связи со скорым знакомством с королевской четой. Ведь столько людей мечтают пожать им руку!
Бонита показала мне за спину:
– На том краю лужайки.
Это была не просто лужайка. Скорее огромный луг, превышавший по размерам поле для гольфа. С краю располагалась игровая площадка, больше похожая на парк развлечений. Её оснащения хватило бы на две сотни детей: горки, турники для лазанья, ямы с канатами и тридцать шесть качелей в ряд. Там-то, на качелях, под проливным дождём, держа над собой оранжевый зонтик, восседала Её Высочество.
– Она кажется очень одинокой, – заметил я.
– Это только так кажется, – ответила Бонита и удалилась в замок.
Я остался на ступеньках один. Мой зонтик лежал в чемодане, поэтому, недолго думая, я вышел под дождь и зашагал по лужайке к Пандекраске Пампернелле. Раскачиваясь взад-вперёд в резиновых сапогах, она легко взлетала вверх на качелях. В этот день её волосы были заплетены в четыре косички – такое плетение носило название «Четверной водопад с рыбьим хвостом».
Не думайте, будто в то время я хоть что-нибудь понимал в причёсках. В последующие годы я был вынужден изучить этот предмет, чтобы не выглядеть невеждой в глазах Пандекраски Пампернеллы.
Её первые слова, обращённые ко мне, оказались не такими, как я ожидал.
– Я больше не ношу подгузники, – объявила она.
– Добро пожаловать в клуб, – ответил я.
– Какой такой клуб?
– Клуб не носящих подгузники.
Она хихикнула, я тоже. У неё была очаровательная щербинка между зубами, и мне сразу понравился её нрав. Её Высочество раскачалась сильнее и спрыгнула с качелей, приземлившись обеими ногами в лужу, так что брызги долетели до моего лба.
– Как элегантно! – заметил я.
– Красивое слово.
– Знаешь, что оно означает?
– Это когда кто-то прыгает в лужу и обрызгивает соседа?
– Вроде того, – ответил я, снимая очки, чтобы протереть их от грязи.
– Ты мой биограф, – догадалась Пандекраска Пампернелла.
Я снова надел очки.
– К твоим услугам, – ответил я, слегка поклонившись. – Моё имя – Доминго Иглесиас…
– Я буду звать тебя Дон Плуто, – перебила Пандекраска Пампернелла, затем взяла меня за руку и добавила: – Конечно, ты мог бы согнуться и идти под зонтиком вместе со мной, но я так невелика ростом, что тебе пришлось бы идти на коленях, а это не так-то просто. Скоро я покажу тебе, где ты будешь жить.
Она потащила меня за собой прочь от замка, словно я был ребёнком, которому она хочет показать место для игр. Бониты и след простыл, Бобби Би и его «Роллс-Ройса» тоже нигде не было видно. Два моих чемодана одиноко стояли под навесом, напоминая о той жизни, которую я оставил в Оксфорде.
– К сожалению, в нашем замке для тебя не нашлось спальни, – продолжила Пандекраска Пампернелла, наклонив зонтик так, чтобы видеть меня, – потому что человеку, который всё время записывает, нужен воздух и пространство для размышлений.
– Интересно. Кто так сказал?
– Король.
– Король?
– Он не любит, когда я зову его папой.
– Типичный король.
– Точно! Он велел построить для тебя дом. Чтобы ты мог спокойно жить и работать.
Она протянула мне большой палец.
– Смотри-ка!
В пальце не было ничего необычного, правда, кончик его слегка покраснел.
– Я попыталась вдавить им гвоздь, но не вышло.
– Что же ты не взяла молоток? – удивился я.
Она засмеялась и издала смешной звук.
– Пф-ф, с молотком любой справится!
Мы прошли через небольшой лесок. Дождь не стихал ни на минуту, шлёпал по верхушкам деревьев, проливаясь на нас, барабанил по зонтику и каждые две минуты менял пробор на моей голове. Наконец, миновав ряд ёлок, мы достигли цели.
Перед нами высился роскошный деревянный дом, от которого тянулся мостик к озеру.
– Вы правда построили дом специально для меня?
– Ты же должен где-то жить, – сказала Пандекраска Пампернелла. – Кстати, это… – она показала на воду, – озеро Плуто. Теперь ты хозяин этого дома, а значит, и хозяин озера, поэтому тебя будут звать Дон Плуто. Обед в два часа. Бонита готовит лучшие момо3 на свете, скоро ты их попробуешь. Ты знаешь, что такое момо?
– Я как-то был в Непале.
– Ого!
Судя по взгляду Пандекраски Пампернеллы, мои слова произвели на неё впечатление.
– Обязательно расскажи мне об этом!
Я пообещал так и сделать.
– До скорого!
Она помахала и зашагала прочь под своим оранжевым зонтиком, а я так и стоял перед первым в жизни собственным домом, смотрел ей вслед и не мог поверить, что ей всего два года. Ни один ребёнок в этом возрасте не разговаривает так непринуждённо и умно. А потом я задался вопросом: если всё будет гладко, какой станет эта девочка, когда вырастет?
Так мы возвращаемся к началу нашей истории.
Теперь Пандекраске Пампернелле одиннадцать, и в ней бушуют торнадо и тайфун одновременно. Если она принимает решение, то её решение твёрже цемента. В день, когда мы встретились в первый раз, наша героиня сочла меня достойным биографом. После этого она принимала ещё множество решений, и, хотя многие из них были тверды, как цемент, это не означает, что все они были правильные.
Все мы допускаем ошибки.
Но об этом позже.
Утраченные годы Пандекраски Пампернеллы
Прошла уйма времени со дня моего прибытия до того дня, когда Пандекраска Пампернелла в восемьдесят третий раз пыталась дрессировать сокола. Наша героиня пережила столько приключений, что я заполнил ими целую библиотеку.
Я не шучу.
Как добросовестный биограф, я записывал всё, что происходило с Пандекраской Пампернеллой. Библиотека располагалась во флигеле замка. Там была галерея, два стола для чтения и книжные шкафы вишнёвого дерева с искусной отделкой. И наполняли эту библиотеку исключительно мои трактаты о Пандекраске Пампернелле – о её словах, мыслях и поступках.
Увы, библиотеки в таком виде больше не существует. В январе из-за несчастного случая флигель сгорел до последней балки, так что на стене замка осталось лишь тёмное пятно. Несчастный случай – так мы все называем пожар, хотя знаем, что на самом деле виной был поджог.
Здания не загораются сами по себе.
Сейчас прошло уже полгода с пожара, и, отгоревав по потерянным трудам, я снова начал документировать жизнь Пандекраски Пампернеллы.
Я записывал всё от руки и в конце недели представлял работу нашей героине. Она всегда читала эти страницы так, будто не знала, что с ней происходило в последние дни. Потом критиковала или хвалила меня, и я отправлял рукопись в типографию королевского двора. Там её переплетали вручную и возвращали в виде книги, которая затем занимала место между другими книгами о Пандекраске Пампернелле.
До пожара в библиотеке хранилась четыреста шестьдесят одна книга.
Сейчас мы дошли до тридцать второй.
Но чтобы не держать вас в неведении относительно более ранних лет из жизни Пандекраски Пампернеллы, я выбрал главные моменты на основе своих записей. Они помогут вам поближе узнать нашу героиню. Поскольку я не хотел бы останавливать историю сейчас, когда она уже набирает силу, и поскольку среди этих главных моментов есть события, о которых Пандекраска Пампернелла не хотела бы вспоминать, я приложу эти страницы в конце книги. Вы можете в любое время заглянуть в приложение.
Я же продолжу излагать то, что происходит здесь и сейчас.
Пандекраска Пампернелла здесь и сейчас
Мы сидели на мостике, болтая ногами в воде. Пандекраска Пампернелла продемонстрировала мне синяк на локте и снова пожаловалась на сокола. Потом она вдруг замолчала. Слышался плеск озера, над его поверхностью проскользнула стрекоза – так низко, что прокатилась рябь. Из глубины поднялась рыбёшка и проплыла по кругу.
– Как ты думаешь, рыба заметила стрекозу? – спросила Пандекраска Пампернелла.
– Думаю, да.
Когда стрекоза в третий раз пролетала над водой, рыба взметнулась вверх, пытаясь её схватить. Открытый рот прошёл в миллиметре от стрекозы. Та как ни в чём не бывало скрылась за камышом, а рыбёшка снова ушла на глубину.
– Чуть не попалась! – Пандекраска Пампернелла поболтала ногами в воде, чтобы отпугнуть рыбу. Потом наклонилась и заглянула в воду. – У меня слишком короткие ноги, – возмущённо констатировала она.
Я проследил за её взглядом: ступни нашей героини едва касались поверхности воды и, чтобы поднять волну, ей приходилось тянуться. Мне вода доходила до икр.
Пандекраска Пампернелла хмыкнула.
– Плохая идея, – предупредил я.
Но было поздно. Что бы я сейчас ни сказал – всё напрасно. С тем же успехом я мог попытаться преградить путь мчащемуся по дороге грузовику.
Пандекраска Пампернелла протянула мне раскрытую ладонь.
Я положил в неё свой телефон.
– Как думаешь, сколько нужно воды? – спросила она.
– Наверное, сантиметров тридцать.
Не сводя глаз с озера, Пандекраска Пампернелла набрала номер Бобби Би. Когда нашей героине что-нибудь было нужно, она в первую очередь обращалась к Бобби Би. По-моему, он был готов к её звонку в любую минуту.
Вот и сейчас он подошёл к телефону уже после второго гудка.
– Нам нужно добавить воды в озеро, – сообщила Пандекраска Пампернелла.
Голос слуги звучал в трубке так громко, что я слышал каждое слово.
– Сколько? – уточнил он.
– В районе тридцати сантиметров.
– Будет сделано.
Пандекраска Пампернелла вернула мне мобильник.
– Тебе нужен собственный телефон, – сказал я.
– Я не люблю телефоны.
– Зато часто ими пользуешься!
Пандекраска Пампернелла кивнула, признавая мою правоту.
– Я долго думала насчёт сокола, – сказала она. – И решила сдаться. Пусть делает что хочет.
– Мудрое решение, Пандекраска Пампернелла.
– Спасибо, Дон Плуто.
Мы поглядели на озеро.
– Ты ведь знаешь, почему я здесь? – спросила она спустя две минуты.
– Чего-то боишься? – ответил я.
Пандекраска Пампернелла кивнула.
– Боюсь, – тихо повторила она.
Возможно, вы удивитесь, но у нашей героини было много страхов, от которых она непременно хотела избавиться. Она боялась темноты, её пугали комплименты и ужасала возможность того, что кто-то произнесёт вслух имя её заклятой врагини. Каждому знакомы страхи такого рода. Часто мы даже не догадываемся, что это страхи, – они могут поселиться в нашей жизни так прочно, что мы считаем их чем-то само собой разумеющимся. Никто не желает жить в страхе. Но многие это делают, не зная, что можно иначе. Страх не друг и не питомец. Он забирает силы; подобно плесени, захватывает и отравляет всю нашу жизнь.
Однажды Пандекраска Пампернелла решила: с неё довольно! (Именно так она и сказала.) А потом добавила:
– На следующей неделе я избавлюсь от своих страхов.
И вот наступила следующая неделя.
Я не сомневался, что она вспомнит о своём обещании. Ведь в цемент превращаются не только все решения, которые принимает наша героиня. Столь же тверды и её принципы. А особое значение она придаёт своим обещаниям. Зная об этом, я заранее подготовился.
– Подожди здесь, – сказал я и скрылся в доме.
Вернувшись на улицу со шляпой в руках, я заметил, что Пандекраска Пампернелла не сдвинулась с места. Судя по положению её плеч, она была напряжена. Она бросила взгляд на шляпу и увидела внутри сложенные листочки.
– Выбирай один страх, – сказал я, – и мы им займёмся.
– Ты записал все мои страхи?
– Каждый на отдельном листочке.
– И сколько получилось листочков?
– Тридцать четыре.
– Ой-ёй.
Я потряс шляпу, и сложенные листочки запрыгали. Немного поколебавшись, Пандекраска Пампернелла засунула в неё руку. Пошарив внутри, она ухватила один из листочков, рассмотрела его и сказала, что боится разворачивать. Я развернул листочек за неё и прочёл надпись.
– Нам потребуется помощь профессора Мосс, – сказал я.
– Всё настолько плохо?
– Не то чтобы плохо, но я не представляю, как избавляться от этого страха, – признался я.
– Дай-ка сюда, – сказала Пандекраска Пампернелла.
Я протянул ей листочек. Она прочла.
– Ой-ёй, – повторила она и заикала.
Профессор Мосс очень обрадовалась возможности сделать что-то для крестницы. Когда она взяла трубку, то выглядела немного взъерошенной, поскольку в этот самый момент мчалась в джипе по Аравийской пустыне. Тем летом Цаца Мосс путешествовала по Египту в составе группы исследователей, которые собирались установить там пятнадцать тысяч солнечных батарей. Она попросила водителя остановиться, потому что из-за тряски не могла нормально держать телефон. Когда пыль улеглась, профессор Мосс вылезла из джипа и отошла в сторону. Она сказала, что готова слушать, и повернула телефон так, чтобы нас не слепило солнце. Узнав, что за проблема возникла у крестницы, она обеспокоенно нахмурилась.
– У тебя нет подруги? – недоумённо спросила она.
– Настоящей – нет, – ответила Пандекраска Пампернелла.
– Ни одной?
– У меня есть заклятая врагиня.
– Но это не то же самое, что подруга.
– Согласна.
– Почему же у тебя нет подруги?
– Не знаю.
– Ты слишком придирчива?
– Возможно.
Профессор Мосс вытерла пыль со лба и задумалась. На заднем плане водитель джипа опёрся на капот и сплюнул.
– И ты никогда не чувствуешь одиночества? – спросила профессор.
– У меня есть биограф и телохранитель, – ответила Пандекраска Пампернелла. – А ещё слуга и крёстная. С чего бы мне быть одинокой?
О родителях она не упомянула.
Профессор Мосс тоже заметила эту деталь, но не стала заострять на ней внимание.
– Это всё взрослые, – сказала она. – Подруга – это другое.
– А ты не можешь быть моей лучшей подругой?
– Солнышко, я твоя крёстная.
Пандекраска Пампернелла не нашлась что ответить и молча потёрла шрам на переносице. Профессор Мосс слегка сощурилась, как будто хотела сфокусировать все мысли в одной точке. Я бросил взгляд на листочек, который держала Пандекраска Пампернелла.
Страх никогда не завести лучшей подруги.
– И давно тебя мучает этот страх?
Я напряг внимание, потому что не знал ответа на этот вопрос. Но, судя по всему, Пандекраска Пампернелла тоже его не знала, так как растерянно пожала плечами.
– По-моему, этот страх всегда был со мной, – ответила она слегка дрожащим голосом. Ни профессору Мосс, ни мне не нужно было объяснять, что Пандекраска Пампернелла только что соврала. Я удивлённо посмотрел на неё. Наша героиня не сводила глаз с крёстной.
– Откуда бы ни взялся этот страх, – сказала профессор, – мы с ним справимся, солнышко. Вот как мы поступим. Сегодня после работы я напишу для тебя несложную программу. Несколько лет назад я делала нечто похожее для сайта знакомств. Я возьму тот же алгоритм и немного его изменю. С его помощью мы за пару минут подыщем тебе подругу, согласна?
– Согласна.
– Теперь передай-ка телефон Дону Плуто. Мне нужно узнать кое-какие детали, чтобы ввести их в программу.
– Что за детали?
– Твои привычки, недостатки, мечты.
Пандекраска Пампернелла испугалась.
– Но… я ведь могу сама тебе всё рассказать, – возразила она.
– Нет, извини. Нужно объективное мнение.
Пандекраска Пампернелла передала телефон.
– Не нравится мне всё это, – прошептала она.
– Мы быстро, – шепнул я и направился к дому. На каждом шагу я чувствовал на себе взгляд нашей героини. Она и представить не могла, к чему это всё приведёт. К сожалению, мы с её крёстной тоже.
Я рассказал профессору Мосс всё, что знал о Пандекраске Пампернелле. О чём она мечтает, о чём размышляет и чем занимается в свободное время. Когда двадцать минут спустя я вышел из дома, Пандекраска Пампернелла по-прежнему сидела на мостике и смотрела на озеро. Стрекоза вернулась и беззаботно скользила над водной гладью, как будто там никогда не было никакой рыбы.
– Смотри! – Пандекраска Пампернелла показала куда-то вниз. Вода поднялась и теперь доходила ей до колен. Бобби Би отлично выполнил свою работу.
Я снова уселся рядом с нашей героиней.
– И сколько деталей ты обо мне сообщил? – спросила она.
– Много. Хочешь, назову тебе парочку?
– Лучше не надо.
Она вздохнула.
– И что теперь?
– Теперь будем ждать новостей от твоей крёстной.
– Ты правда веришь, что она найдёт мне подругу?
– Сказать тебе честно?
– Честно-пречестно.
– Думаю, найдутся сотни девочек, которые тебе подойдут, если не больше.
Пандекраска Пампернелла улыбнулась:
– Мне хватит одной.
– Если подруги посыплются на твою голову, как дождевые капли, я принесу тебе зонтик.
Она поболтала ногами, нагоняя волны.
– Дон Плуто, – заговорила она после долгой паузы, – для чего нужны друзья?
– Чтобы делиться переживаниями. Чтобы вместе пускаться в приключения.
Она нахмурилась: ответ её не устроил. Тогда я добавил:
– Чтобы не чувствовать одиночество и не оставаться наедине со своими мыслями.
– Но ведь у меня есть Сянь Сянь Юй и ты, – сказала она.
– И правда.
– Вы мои друзья.
– Но не подруги.
– Разве есть разница?
– Огромная!
– И в чём же она заключается?
– Подруга – нечто особое. Она как свет, озаряющий тьму.
Пандекраска Пампернелла кивнула – это она могла себе представить.
– Ты думаешь, подруга мне необходима?
– Я думаю, без неё тебе всегда будет чего-то не хватать.
– Но у тебя ведь тоже нет друга.
– У меня есть Сянь Сянь Юй, а ещё друзья из Оксфорда.
– Ты по ним скучаешь?
– Иногда.
– А я ни по кому не скучаю.
– И каково это?
– Сказать честно?
– Честно-пречестно.
– Немножко грустно.
Через четыре часа пришли новости от профессора Мосс. Был полдень, и мы проводили время в королевском саду. Пандекраска Пампернелла упражнялась в стрельбе из лука в десяти метрах от меня, Сянь Сянь Юй выжимал сок из апельсинов, а я переворачивал на гриле кружочки цукини так, будто вырос в какой-нибудь маленькой итальянской деревушке. Бонита взяла выходной, а королевскую чету пригласили на обед к шведскому премьер-министру в Стокгольм. Поэтому мы собирались полакомиться спагетти с пармезаном и жареными цукини.
Мой телефон дважды пропищал, я вытащил его из кармана фартука и прочёл сообщение.
Профессор Мосс написала, что изменить программу было несложно, однако страх крестницы вызывает у неё беспокойство. Настолько, что она купила билет на ближайший самолёт и завтра утром должна прибыть в замок.
Я хотел было объявить Пандекраске Пампернелле хорошую новость, но решил повременить. Наша героиня как раз натянула лук и прицелилась. Стрела спокойно лежала на тетиве, и Пандекраска Пампернелла на мгновение замерла. Потом отпустила тетиву, и стрела полетела точно в центр мишени. Я обратился к ней, лишь когда она опустила лук.
– Завтра утром приедет твоя крёстная.
Пандекраска Пампернелла установила на лук следующую стрелу.
– Зачем? – спросила она.
– Она о тебе беспокоится.
Наша героиня ответила не сразу. Она натянула тетиву и так долго держала её натянутой, что у неё задрожали руки. Выпущенная стрела опустилась в полуметре от мишени.
– Может быть, и хорошо, что она приедет, – сказала Пандекраска Пампернелла, устанавливая очередную стрелу.
Bepul matn qismi tugad.
