Kitobni o'qish: «До четверга»

Глава

До четверга

Одна книга. Два почерка. Четыре шага…

Телепова Злата

Я не знала, что надпись «До четверга» станет для меня чем-то вроде обещания. Не знала,

что человек, который её оставил, однажды скажет мне: «Ты читаешь эти книги, чтобы не

оставаться наедине с собой. А я читаю, чтобы быть рядом с тобой». Когда наступит

четверг… Боль исчезнет, оставив память.

Пролог

У нас в магазине есть правило: книга возвращается на полку раскрытой, лицом

наружу. Так её может найти следующий человек.

Эта история началась с книги, которую никто не собирался покупать. Она

кончилась четвергом, который перестал быть просто днём недели.

Между ними — долгие годы чужого молчания, одиннадцать коробок и два

почерка, которым наконец нашлось, что сказать друг другу.

Глава 1. Прилив

В тот вторник я должна была каталогизировать сорок два экземпляра «Евгения

Онегина» и вместо этого нашла любовь. В порядке обратной хронологии: сначала

Онегин, потом любовь. Хотя нет — любовь была первой, просто я этого ещё не

знала.

У нас в «Аллее» — так называется наш магазин, я тут работаю полтора года и до

сих пор не уверена, «в Аллее» это правильно или «на Аллее», — есть полка, куда

книги сдают по наследству.

Официально она называется «Букинистика», а неофициально — «полка, где

вещи после людей».

Туда попадают томики с пожелтевшими страницами, чьи-то дипломные работы

1986 года, списанные по ностальгии, и одно полное собрание сочинений Флобера с

дыркой от ожога на третьем томе. Я боюсь её продать и вечно возвращаю на место.

Дырка аккуратная, круглая, как будто сигаретой. Кто-то читал Флобера и так увлёкся,

что обжёгся. Мне кажется, это самое честное описание литературы, которое я

встречала.

Двадцать минут до закрытия я подметила, что есть проход между стеллажами,

— и Пал Палыч выглянул из подсобки со словами, которых я боялась весь день:

— Ася, там прилив.

«Приливом» у нас называется, когда сразу много книг. Человек несёт их

коробками, коробки складываются в гору, а гора — в проблему. Поодиночке книги —

это книги. Двадцатью коробками — это уже работа, а тридцатью — каторга.

— Одиннадцать коробок, — сказал Пал Палыч и посмотрел на меня так, как

смотрят на человека, которого вот-вот заставят разбирать одиннадцать коробок. —

Наследница инженера. Отвозила до меня сама. Велела не сортировать, пока не

пересчитаю.

— Пересчитаю, — сказала я. — Сортировать буду я.

— Это и есть сортировать.

Мы с ним вечно разговариваем в таком ключе. Пал Палыч вообще говорит

только двумя способами: либо повторяет моё последнее слово с вопросительной

интонацией, либо молчит. На первый взгляд это невыносимо, но на второй ты

обнаруживаешь, что он запомнил, какие книги ты любишь, и уже третий месяц

откладывает для тебя тот самый Флобер с дыркой. Не продаёт никому.

Просто откладывает. Я не спросила зачем — иногда вопросы разрушают

хорошие поступки.

Коробки занесли после семи. Картонные, старые, обмотанные серым скотчем, на

боках химическим карандашом: «книги», «книги 2», «книги грустные». Последнее

меня насторожило ещё на пороге, но тогда я не знала, насколько.

Первые три коробки — обычный букинистический мусор: одиннадцать разных

«Мастеров и Маргарит» (люди почему-то сдают их десятками, как будто

размножаются), полный «Билет в театр оперетты за 1979 год», детская энциклопедия

«Что такое и откуда?» с вырезанными ножницами картинками — кто-то вырезал их,

чтобы сделать коллаж, и я залипла в неё минут на десять, потому что там был на-

клеен кит и подписано: «Хорошо киту было бы в Костроме».

Четвёртая коробка была другой. В ней книги лежали не как попало, а корешком

к корешку, ровно, как будто их укладывали. А на каждой — то же самое имя

карандашом на форзаце: «С. Витковский».

Я разложила их на столе. Роковое решение, между прочим, — если бы я в тот

вечер продолжила просто перекладывать книги, ничего этого не случилось бы.

Но я разложила, и получилось, что передо мной лежала чья-то библиотека. Не

коллекция — библиотека. У коллекции логика «ценное», у библиотеки логика «моё».

Тут был Джером К. Джером с выпавшим корешком, Довлатов — никакой не

букинистический, свежий, осыпающийся, — поэтическая антология «Лирика ХХ

века» с загнутым уголком: на нем что-то написано, но я не стала читать сразу, — и

Чейз, «Тигр на охоте». Разваливающийся переплёт, 1958 год, а на форзаце — то же

имя: «С. Витковский».

Чейз был последним. Я открыла его случайно, просто проверить, не рассыпается

ли внутри, и на сорок седьмой странице увидела запись на полях.

Небрежную, торопливую, чернилами:

«Он не должен был приходить сюда ночью. Глупец. Но я бы на его месте тоже

пришёл».

И ниже, другой рукой, мельче и ровнее:

«Идиотка. Двор не просматривается с востока. Он об этом не думал вовсе».

Две руки. Два почерка. Кто-то читал этот детектив вслух, а кто-то — с ним

спорил.

Я перевернула страницу. На сорок девятой снова надпись, и снова спор:

«Она спрятала письмо в книге» — кто?

«В „Тигре на охоте“, очевидно. Где ещё прятать письма, если ты смахиваешь на

героиню дешёвого детектива».

И было в этих полях что-то настолько живое, что я оглянулась на пустой зал —

будто нас теперь трое.

Пал Палыч крикнул из подсобки, что через десять минут закрываемся, я

крикнула «сейчас», и мы оба знали, что это неправда.

Честно скажу: я не планировала отвечать.

Планировала закрыть книгу, отнести её к Онегину и лечь спать. Но карандаш

лежал у меня в кармане халата, а страница сорок девятая была открыта, и рука сама

вывела — мелко, чтобы не разозлить чужую память:

«Вы оба придёте сюда ночью. Так поступают все, кто не может остаться».

Потом я закрыла Чейза, поставила его отдельно от остальных — просто потому,

что он не влезал в коробку, так я себе объяснила, — и мы с Пал Палычем пошли

домой. Он молчал, я молчала. Это был самый разговорчивый вечер за неделю.

Я ещё неделю приходила к этой полке, как к будильнику: проверять, не сработал

ли он. Книга стояла на месте. Ни один из одиннадцати с чем-то покупателей за

неделю не проявил интереса к Чейзу, что и понятно — Чейз в наши дни это уже

почти археология. Я почти перестала оборачиваться.

А в четверг вместо «Тигра на охоте» на его месте стояла другая книга.

Раскрытая. С новой надписью на полях.

Глава 2. Собеседник

Новая книга называлась «Собрание сочинений в одном томе», издание 1978

года, и была раскрыта на странице двести двадцать. Надпись была чернилами, того

же ровного почерка — тем самым, вторым, который спорил:

«Вы впервые за девять лет угадали интонацию. Вопрос: как вы вообще узнали,

что спор был о письме, а не о сюжете?»

Я стояла у полки с открытым ртом — хорошо, что витрина «Алеи» не

стеклянная, а Пал Палыч в этот момент был на рынке, иначе мне пришлось бы

притворяться, что я ищу Библию, — и перечитывала вопрос.

Он прочитал мою строчку. Сказал: «Угадали интонацию». Это было почти

признание в том, что моё письмо было разговором, а не надписью в чужой книге. Это

было почти рукопожатие.

Карандаш у меня был с собой. Я всё время теперь носила с собой карандаш —

по поводу, который мне категорически не нравилось формулировать.

Подумала — подумала долго, минут пять, хотя из них три я делала вид, что

выбиваю пыль с верхней полки, — и написала:

«Потому что письма не бывает в сюжете. В сюжете бывают письма в конверте. А

это письмо было в человеке. Кстати: вы обращаетесь не к первому человеку, а ко

второму. С кем вы всё-таки спорили?»

Потом я закрыла том, вернула на полку и пошла мыть витрину. Мытьё витрины

— это моя официальная версия «подождать ответа». Я почти профессионально умею

тереть одно и то же стекло.

Он пришёл в пятницу. Я была на месте, потому что работала, и увидела его так,

как видят всех: дверь, колокольчик, мужчина, кашляет. Высокий, в куртке с поднятым

воротником, капли на плечах — шёл дождь, — немного сутулый. Он прошёл в

«Букинистику», и я смотрела за ним из-за кассы, как смотрят за людьми, у которых в

руках твоя книга.

Он нашёл её сразу. Это меня и зацепило. Люди обычно ходят вдоль стеллажа,

читают корешки, ищут, что им хочется, — а он шёл прямо, как будто знал, где она

стоит. Он не знал — я сама поставила том на то место, где раньше стоял Чейз,

глупость, конечно, — но он шёл прямо.

Он открыл книгу. Читал. Минуты полторы, не поднимая головы. Потом достал

из внутреннего кармана ручку, и у меня упало сердце, потому что ручка была не для

подписи. Ручка предназначалась для ответа.

Он написал. Написал, закрыл книгу и пошёл к кассе. Ко мне. Своими ногами, к

моей кассе, и в тот момент я поняла, что не знаю, какое выражение лица сделать.

— Возьмите её, — сказал он и положил том на прилавок. — Прошу.

Я посмотрела на книгу. Потом на него. Он был лет двадцати восьми, усталый, с

лицом человека, который читал всю ночь, — я знаю такие лица по себе, — и

держался ровно, но глаза смотрели не в мои, а на книгу между нами.

— Не думаете же вы, что я куплю её? — сказала я наконец. — Она стоит сорок

рублей.

— Я знаю, сколько она стоит.

— Тогда зачем?

Он впервые за разговор посмотрел на меня. И это было хуже всего, потому что

во взгляде не было ничего особенного. Просто человек, который спросил «зачем» у

продавщицы.

— Затем, что вы в ней уже побывали, — сказал он.

— Я читал.

И ушёл. Не дожидаясь, пока я заведу кассу. Просто развернулся, толкнул дверь,

колокольчик отреагировал с усердием, на которое был не способен весь этот вечер, и

его не стало. Дождь снаружи сразу заполнил магазин, как будто он его принёс.

Я стояла и смотрела на раскрытый том. На странице двести двадцать один, на

полях, ровным чернильным почерком было написано:

«Я спорил с ним все эти годы. Просто он не отвечал. Теперь отвечаете вы. Что

мне делать?»

И — я не могу это объяснить — я взяла книгу, пошла к столу, села, открыла её и

начала писать. Не в магазине — дома, при свете настольной лампы, со свежим

чернильным стержнем, как будто письмо приходило на дом.

«Имя ваше, — написала я, — я всё ещё не знаю. Я в витрине, в „Аллее“, если у

вас есть карта города, — правда, теперь я думаю, что не стоит это писать, потому что

вы и так всё знаете. Скажите что-нибудь настоящее. Что вы делали в понедельник?»

Я заклеила конверт, как будто письмо надо было отправлять в почтовый ящик, и

отнесла книгу обратно на полку.

Утром в субботу я рано поехала на работу. Сорок два Онегина всё ещё не были

каталогизированы.

Книга была на месте. Но поля были пусты.

И только в понедельник я нашла внутри неё конверт. Настоящий, бумажный,

заклеенный. Не с адресом — с одной строкой: «В понедельник я ходил к врачу.

Сказал, что у меня всё хорошо. Так что я врал, и вот куда меня это привело».

Глава 3. Второй почерк

На конверт я ответила так, как отвечают на настоящие письма: бумагой.

Достала из ящика подсобки лист, который держала для упаковки хрупкого, —

плотный, кремовый, с лёгкой рыжиной, как обложка старого учебника, — и написала

ручкой, не карандашом.

Пиши ручкой, когда хочешь, чтобы тебя нельзя было стереть.

«Если врач сказал, что у вас всё хорошо, значит, вы не рассказали ему про поля.

Врачам не положено слышать про поля, это как объяснять стоматологу, что у вас

болит на самом деле сердце. У меня тоже всё хорошо. В понедельник я разбирала

девятую коробку, нашла там атлас мира 1961 года, где Африка ещё раскрашена

чьими-то ручками — розовым и голубым, — и думала о человеке, который красил

Африку. Наверное, он тоже врал своему врачу, что у него всё хорошо».

Конверт я заклеила честно, зализывая клапан, как в шестом классе, и вложила в

тот же том — на страницу двести двадцать один, где он оставил свой.

Это было глупо, и это было замечательно: переписка, в которой я всегда знала,

где он оставил слова, и оставляла свои рядом.

Так у нас выработалось расписание, которого никто не проговаривал. Он

приносил письма по вторникам и четвергам — всегда под вечер, когда в магазине уже

горели лампы и Пал Палыч уходил в подсобку пересчитывать кассу. Я отвечала

наутро.

Между письмами книга жила на полке, открытая, лицом наружу, как будто ждала

кого-то ещё.

Пал Палыч, надо сказать, всё заметил раньше меня. Он вообще замечает всё

раньше всех — просто молчит об этом до последнего.

— Книга опять раскрыта, — сказал он однажды за обедом, глядя в свой чай, а не

в меня.

— Она так лежала.

— Она так лежит уже третью неделю. Раскрытые книги на полке — это, Ася, как

раскрытые зонты в помещении. Кто-то должен их закрывать.

Я сложила. В ту же ночь, дома, я перечитывала оба письма и думала, что он

вообще-то прав, кто-то должен их складывать, только мы оба как будто не хотим.

В четвёртом письме — я вела счёт, у меня был листок в тумбочке, где я ставила

чёрточки, потому что признаться себе, что я веду счёт письмам, я не могла, — он

ответил на вопрос:

«Вы спрашивали, что я делал в понедельник. Я не ответил тогда честно, потому

что честный ответ занимает больше одной страницы, а я давно разучился писать

больше одной. В понедельник я разбирал бумаги человека, который умер. Не буду

говорить, кто. В его бумагах было письмо, которое он так и не отправил. Я читаю его