Kitobni o'qish: «Моими глазами»

Caecitas

Я неспешно шёл по свежей траве. Она громко шелестела под моими ногами. Кончиками пальцев я чувствовал каждую росинку: её прохладу, вызывающую мурашки по всему телу, то, как мокнут под ней стопы, давая ощутить их. Воздух наполнен свободой. Моя грудная клетка вздымается, а всё тело вытягивается вверх. При вдохе почти парю над землёй- все органы обретают невесомость.

Я вижу. Вижу полную луну, она прекраснее любого красивого чувства. Холодная, недосягаемая. Позволяет лишь смотреть. Мои руки, освещённые её полупрозрачным светом, тяжелеют и тянутся вверх. Вдох. Почти достал. Словно ещё мгновение и она исчезнет навсегда.

Но она всё там же. Безответная.

Оглядываюсь. За спиной, прямо по воздуху плывут рыбы всех известных и неизвестных цветов. Плавники развеваются, переливаясь блеском оттенков и давая рябь пространству вокруг. Ускоряю шаг, ловлю одну из них. Вблизи слышно потрескивание чешуек, проходящих сквозь пальцы. Косяк уплывает. В моих руках последняя. С тоской отпускаю её и иду дальше.

Лес. Беспокойный, проросший корнями в бесконечность. Ни птиц, ни зверей: лишь гул, приводящий в ужас. Секунда, и я уже его часть. Тело сковало, в ушах лишь тяжёлое тысячелетнее дыхание... Где выход? Нужно найти выход. Я не хочу быть здесь! Как выйти?! Громкий скрежет деревьев мучает сознание. Я жмурюсь до боли в глазницах.

Всё стихло.

Я проснулся, но так и не открыл глаза.

Безмолвие

Мария приехала к подруге детства в конце июля. Десять лет она не была в этих местах. Десять лет — целая жизнь, уместившаяся в несколько поворотов судьбы: университет, работа, другой город, уже бывший муж, и чувство, что она всё ещё не там, где должна быть. Вероника встретила её на вокзале. Та же улыбка, тот же смех, разве что волосы стали короче, а в уголках глаз появились морщинки — следы двух детей.

— Ты совсем не изменилась, — сказала Вероника, обнимая её.

— Ты тоже, — соврала Мария.

Дом Вероники и её мужа стоял на краю старого сада. Яблони и сирень росли густо, трава была высокой и мягкой, а узкие дорожки между кустами почти терялись в зелени. В середине сада стоял аккуратный белый столик, закрытый растительностью, напротив — такая же белая скамейка, украшенная рисунками цветов. Мария помнила этот сад, но другим: более диким, более тенистым, когда они были моложе и прятались здесь от солнца и дождя, разговаривая о чём-то неважном. Теперь он выглядел ухоженным, почти игрушечным. Словно живописная картинка, в которой нет места для секретов.

Вечером жёлтый свет фонаря окрашивал листья деревьев золотистым оттенком. Роса блестела на траве, а воздух был наполнен ароматом яблок. Вероника была занята в доме, расставляя тарелки к ужину, а Мария осталась в саду, слушая лёгкий шелест листвы и частое жужжание мелких насекомых.

Она сидела на скамейке, и мысли её были далеко. Она знала, что Вероника счастлива. И она знала, что должна радоваться за неё. Но где-то глубоко внутри жила заноза. Эдгар вышел из дома, чтобы позвать Марию к столу. Он шёл мягко, почти бесшумно, и она услышала его только тогда, когда тот сел рядом с ней на скамейку. От него пахло забытой свободой, чутким морем — запах, который она узнала бы из тысячи других. Они молча смотрели на сад, и в этом молчании было больше смысла, чем в словах.

Когда их взгляды встретились, воздух между ними стал тягучим, почти осязаемым. Мария почувствовала, как её сердце сначала остановилось, а потом забилось слишком быстро, слишком громко — так, что он, должно быть, слышал это в тишине вечера.

— Лето скоро закончится, — сказал Эдгар. Голос его был тихим, и в нём звучала та же тоска, что в её груди.

Мария подняла на него глаза, спустя десяток лет он выглядел иначе: осунувшийся отец двух прекрасных детей, но взгляд — тот самый взгляд, который она видела очень давно. Теперь в нём было глубокое разочарование, потеря чего-то важного, что нельзя вернуть. И вопрос. Вопрос, который он так и не задал ей тогда, а теперь он стоял между ними, как стена, как приговор.

— Нам уже пора, — сказала она, вставая. Её руки дрожали, и она накинула на плечи мягкий плед, чтобы скрыть эту дрожь. — Ужин уже готов.

Эдгар шёл сзади. Она чувствовала его присутствие — оно обжигало спину, заставляло плечи напрягаться. Она знала, что он смотрит на неё. И знала, что если она обернётся, то сломается. И тогда придётся говорить. А говорить было не о чем. Всё уже было сказано — сказано десять лет назад, когда она уехала, не попрощавшись. Сказано в письмах, которые она написала и не отправила. Сказано в тишине, которая теперь окружала их обоих.

Ужин прошёл быстро. Вероника смеялась, рассказывала о детях, о ремонте, о том, как они с Эдгаром купили нового щенка. Мария улыбалась, кивала, задавала вопросы — и всё это происходило как будто не с ней. Она была где-то далеко.

После еды Мария поднялась в свою комнату. Она не спала всю ночь. Смотрела на луну, которая светила холодным белым светом, и думала о том, что некоторые вещи нельзя исправить.