Kitobni o'qish: «Стихотворения. 1911–1945»

Неуместные рифмы

1

 
Ищу напевных ше –
        потов
В несвязном шу –
        ме,
Ловлю живые шо –
        рохи
В ненужной шу –
        тке.
Закидываю не –
        воды
В озера гру –
        сти,
Иду к последней не –
        жности
Сквозь пыль и гру –
        бость
Ищу росинок ис –
        кристых
В садах непра –
        вды,
Храню их в чаше ис –
        тины,
Беру из пра –
        ха.
Хочу коснуться сме –
        лого
Чрез горечь жи –
        зни.
Хочу прорезать сме –
        ртное
И знать, что жив –
        я.
Меж цепкого и ле –
        пкого
Скользнуть бы с ча –
        шей.
По самой темной ле –
        стнице
Дойти до сча –
        стья.
 

2

 
Верили
   мы в неверное,
Мерили
   мир любовью,
Падали
   в смерть без ропота,
Радо ли
   сердце Божие?
Зори
   встают последние,
Горе
   земли не изжито,
Сети
   крепки, искусные,
Дети
   земли опутаны.
Наша
   мольба не услышана,
Чаша
   еще не выпита,
Сети
   невинных спутали,
Дети
   земли обмануты…
Падали,
   вечно падаем…
Радо ли
   сердце Божие?
 

Январь – алмаз
(сонет)

 
Он вечно юн. Его вино встречает.
А человека, чья зажглась заря
В сверкающую пору января, –
Судьба как бы двойная ожидает.
И волею судьбу он избирает.
Пока живет страдая и творя,
Алмазной многоцветностью горя –
Он верен, он идет – и достигает.
 
 
Но горе, если в поворотный час
Изменит он последнему усилью:
Тогда возможное не станет былью,
Погаснет камень января – алмаз.
А та душа, чей талисман погас, –
Бесследной разлетится пылью.
 

19 января 1911

Кипарисы

 
Они четой растут, мои нежные,
Мои узкие, мои длинные,
Неподвижные – и мятежные,
Тесносжатые – и невинные…
 
 
  Прямей свечи,
  Желания колючей,
  Они – мечи,
  Направленные в тучи…
 

1911

Свое

 
По темным скатам, на дороге
Шуршат опавшие листы.
Идет Дон-Карлос легконогий,
Прозрачны жаркие мечты.
 
 
Идет он с тайного свиданья…
Он долго ждал, искал, молил –
Свершилось! Дерзкие желанья
Он с нежной Нонной утолил.
 
 
О, как была она прекрасна
Во гневе горестном своем!
И улыбается он ясно,
Закрывшись бархатным плащом.
 
 
«Подите прочь! Дон-Карлос, вы ли
Так недостойно, в эту ночь
Ко мне прокрались, оскорбили…
Забвенья нет… Идите прочь!
 
 
О, знали вы: из сожаленья
Я дерзость ваших ласк терплю.
В моей душе одно презренье,
Я не любила! Не люблю!»
 
 
Он целовал ей кончик платья,
Шептал: «Прости мне! Ты – чиста!»
Но помнил – лишь ее объятья,
Ее горячие уста.
 
 
И думал: если ты несчастна –
Зато безмерно счастлив я.
Что о любви твердить напрасно?
Мила нам страсть, и страсть своя.
 
 
Сжимал я трепетное тело,
Изведал сладостную власть…
Мученьем, гневом, – что за дело,
Чем ты ответишь мне на страсть?
 
 
И стон ли счастья, крик ли боли –
Они равны в моем огне.
А разделенный поневоле –
Он ярче и милее мне…
 
 
Но молча слушал он укоры.
Сказать? Она не поняла б…
И от разгневанной синьоры
Он, властелин, ушел – как раб.
 
 
Невинны нити всех событий,
Но их не путай, не вяжи,
И чистота, единость нити
Всегда спасут тебя от лжи.
 
 
Мерцает полночь; на дороге
Едва шуршит упавший лист.
Идет Дон-Карлос легконогий,
Невинен, верен, прав и чист.
 

Амалии

 
Люблю тебя ясную, несмелую,
Чистую, как ромашка в поле.
Душу твою люблю я белую,
Покорную Господней воле.
 
 
И радуюсь радостью бесконечною,
Что дороги наши скрестились,
Что люблю тебя любовью вечною,
Как будто мы вместе – уже молились.
 

26 марта 1911

Париж

Сергею Платоновичу Каблукову

 
Темны российские узоры:
Коровы, пьянство и заборы,
Везде измены и туманы
Да Кукол Чертовых обманы…
Пусть! верю я, и верить буду
Наперекор стихиям – чуду,
И вас зову с собою: верьте!
Но верой огненной, – до смерти.
 

27 сентября 1911

С.-Петербург

«Оле»

 
Безвольность рук твоих раскинутых…
уста покорные молчат.
И сквозь ресниц полусодвигнутых
едва мерцает бледный взгляд.
 
 
Ты вся во власти зыбкой томности
и отдающегося сна…
О, не любовью, грешной темностью
моя душа уязвлена.
 
 
Пусть не люблю – нет сожаления,
пусть ты не любишь – всё равно,
меня жестокости и дления
пьянит холодное вино.
 
 
Как будто в дьявольское зеркало
взглянули мы… Оно светло,
и нас обоих исковеркало
его бездонное стекло.
 

Девочка

 
Я претепло одета:
Под капором коса.
Гулять – теперь не лето –
Иду на полчаса.
 
 
Погода-то какая!
Снежок хрустит, хрустит.
Далёко бы ушла я,
А няня не велит.
 
 
Схватиться бы за санки,
Скатиться бы с горы,
Да я с Феклистой няней,
А с ней не до игры.
 
 
Противная Феклиста!
Не хочет ничего,
Вот Ваню гимназиста
Пускают одного.
 
 
Твердит: «Ты не мальчишка,
Тебе нельзя одной».
А брат приготовишка
Гуляет, как большой.
 
 
Башлык наденет рыжий,
Коньки несет, звеня,
А сам и ростом ниже,
Да и глупей меня.
 
 
Смеется: «Я направо,
Не надо мне Феклист».
Ах, как досадно, право,
Что я не гимназист!
 

«Аркаша, Аркаша…»

 
Аркаша, Аркаша,
Во рту твоем каша,
  Но что-то в тебе восхитительное.
Румян ты и сдобен,
Купидоподобен,
  Как яблочко весь – ахтительное.
Поспорили ныне
Две лучших богини,
  Любви твоей радостной жаждая,
И пламень твой страстный
Делить не согласны,
  Всего тебя требует каждая.
Ты с ними уветлив,
Невинно кокетлив,
  И спором весьма удручаешься.
Как шарушек каткий,
И нежный, и сладкий,
  Меж ними приятно катаешься.
Настроил ты скиний,
Везде по богине,
  Всё счастье богинь тебе вверено;
Но, схапав манатки,
Во все-то лопатки
  Уехал Аркашенька в Верино.
 

Ответ ***

 
Всё так просто, всё мне мило,
Шмель гудит, цветет сирень,
Солнце ясно восходило:
Ясный будет нынче день.
 
 
Дятел ползает на ветке…
Нет, иду, не утерплю…
Знаю, знаю, ты в беседке,
Ты, которую люблю!
 
 
Ах, любовь всегда наивна
(Если истина она),
У поительно-призывна,
Драгоценно-неумна.
 
 
И не ходит по дорогам,
Где увял сирени цвет,
Где в томленьи слишком строгом
Грезим мы о слишком многом,
О любви, которой нет.
 
 
Ах, любовь проста, как роза!
Успокоит – опьяня.
Не стыдись, моя мимоза,
Благодатного огня.
 
 
Будем ясно жить на свете,
В сердце есть на всё ответ.
Любим мы, да любят дети,
А иной любви и нет.
 
 
Целоваться б неотрывно
Там, в беседке, у реки…
Я наивен – ты наивна,
Остальное пустяки.
 
 
Остальное всё ничтожно –
Если, впрочем, не шучу.
Но об этом осторожно,
Осторожно умолчу.
 

Тебе

 
В горькие дни, в часы бессонные
Боль побеждай, боль одиночества.
Верь в мечты свои озаренные:
Божьей правды живы пророчества.
 
 
Пусть небеса зеленеют низкие,
Помни мысль свою новогоднюю.
Помни, есть люди, сердцу близкие,
Веруй в любовь, в любовь Господнюю.
 

1 января 1913

На – крест

 
Стены белы в полуночный час.
Вас ли бояться, – отмены, измены?
 
 
Мило мне жизни моей движенье,
Биенье, – забвенье того, что было,
 
 
Знак переплета… Сойдутся ль, нет ли
Петли опять – но будет не так.
 
 
Тают мгновенья, пройти не хотят…
Рад я смене, пусть умирают.
 
 
Слов не надо – хотения смелы.
Белы стены поздних часов.
 

1914

Три креста

 
О, Бельгия, земля святых смертей!
Ты на кресте, но дух твой жив и волен.
И перед ним – что кровь твоих детей
И дым, и гарь воздушных колоколен?
На Польшу, близкую сестру, взгляни, –
Нет изумительней ее удела:
Безумием пылающие дни
Ей два креста судили: на одном
  Ее истерзанное тело, –
  Душа немая на другом.
Но сочтены часы томленья,
Господь страданий не забудет.
Голгофа – ради воскресенья,
  И веруем, – да будет!
 

Завяжи

 
Если хочешь говорить –
  Говори ясно.
Если вздумаешь любить –
  Люби прекрасно.
Если делать – делай так,
  Чтобы делу выйти.
Если веришь – дай мне знак,
  Завяжи нити…
 

Серебряный день

А. О. Лурье

 
Люблю, люблю серебряные дни,
Без солнца – в солнце, в облачной тени.
 
 
Как риза брачная, свежа, ясна
Задумчивого моря белизна;
 
 
Колеблется туман над тихой далью,
А голос волн и ласковей, и глуше…
 
 
Такие я встречал людские души:
Овеяны серебряной печалью,
 
 
Они улыбкою озарены,
В них боль и радость вечно сплетены…
 
 
И любит буйная моя мятежность
Их детскую серебряную нежность.
 

Опрощение

 
Армяк и лапти… да, надень, надень
На Душу-Мысль свою, коварно-сложную,
И пусть, как странница, и ночь и день,
Несет сермяжную суму дорожную.
 
 
  В избе из милости под лавкой спит,
  Пускай наплачется, пускай намается,
  Слезами едкими свой хлеб солит, –
  Пусть тяжесть земная ей открывается…
 
 
Тогда опять ее прими, прими
Всепобедившую, смиренно-смелую…
Она, крылатая, жила с людьми,
И жизнь вернула ей одежду белую.
 

«Плотно заперта банка…»

 
Плотно заперта банка.
Можно всю ночь мечтать.
Можно, встав спозаранка,
То же начать опять.
 
 
Можно и с пауками
Играть, полезть к ним в сеть.
Можно вместе с мечтами
Весело умереть.
 

«Нет выбора, что лучше и что хуже…»

 
Нет выбора, что лучше и что хуже.
Покину ль я, иль ты меня покинешь –
Моя любовь стрелы острей и уже –
Конец зазубрен: ты его не вынешь.
 

«Ходит, дышит, вьется, трется между нами…»

 
Ходит, дышит, вьется, трется между нами
Черный человечек с белыми глазами.
Липой ли он пахнет, потом или сеном?
Может быть, малинкой, а быть может, тленом.
 
 
Черный ползунишка с белыми глазами,
Пахнущий постелью, мясом и духами,
Жертвочек ты ищешь, ловишь в водах мутных,
Любишь одиноких деток перепутных.
 

Жизнеописание Ники

1

 
«Нет, я не льстец!» Мои уста
Свободно Ника¹  славословят.
Ни глад, ни мор, ни теснота,
Ни трус меня не остановят.
 
 
Ты скромен, Ника, но ужель
Твои дела мы позабыли?
Преследуя святую цель,
Трудился с Филиппом² – не ты ли?
 
 
Ты победил надеждой страх,
Недаром верила Россия!
На Серафимовых³ костях
Не ты ли зачал Алексия?
 
 
Не ты ль восточную грозу
Привлек, махнувши ручкой царской?
И пролил отчую слезу
Над казаками – в день январский?⁴
 
 
Толпы мятежные лились…
У казаков устали руки.
Но этим только начались
Твои, о Ник, живые муки.
 
 
Ты дрогнул, поглядев окрест,
И спешно вызвал Герра Витта…⁵
Наутро вышел манифест…
Какой? О чем? Давно забыто.
 
 
Но сердце наше Ник постиг.
Одних сослал, других повесил.
И крепче сел над нами Ник,
Упрямо тих и мирно весел.
 
 
С тех пор один он блюл, хранил
Жену, Россию и столицу
И лишь недавно их вложил
В святую Гришину⁶ десницу.
 
 
Коль раскапризится дитя, –
Печать, рабочие и Дума, –
Вдвоем вы справитесь, шутя:
Запрете их в чулан без шума.
 
 
На что нам Дума и печать?
У нас священный старец Гриша.
Россия любит помолчать…
Спокойней, дети, тише, тише!..
 
 
И что нам трезвость⁷, что война?
Не страшны дерзкие Германы.
С тобою, Ники, без вина
Победоносны мы и пьяны.
 
 
И близок, близок наш тупик
Блаженно-смертного забвенья,
Прими ж дары мои, о Ник,
Мои последние хваленья.
 
 
Да славит всяк тебя язык!
Да славит вся тебя Россия!
Тебя возносим, верный Ник!
Мы богоносцы – ты Мессия!
 

2

 
От здешних Думских оргий
На фронт вагонит Никс,
При нем его Георгий⁸
И верный Фредерикс⁹.
 
 
Всё небо в зимних звёздах.
Железный путь готов:
Ждут Никса на разъездах
Двенадцать поездов.
……………
 
 
На фронте тотчас слово
Он обратил к войскам:
«Итак, я прибыл снова
К героям-молодцам.
 
 
Спокойны будьте, дети,
Разделим мы беду –
И ни за что на свете
Я с места не сойду.
 
 
Возил сюда сынишку,
Да болен он у нас.
Так привезу вам Гришку
Я в следующий раз.
 
 
Сражайтесь с Богом, тихо,
А мне домой пора».
И вопят дети лихо:
«Ура! ура! ура!»
 
 
Донцы Крючков и Пяткин¹⁰
Вошли в особый пыл,
Но тут сам Куропаткин¹¹
С мотором подкатил.
 
 
Взирает Ника с лаской
На храброго вождя…
В мотор садятся тряский,
Беседу заведя.
 
 
Взвилася белым дыбом
Проснеженная пыль
И к рельсовым изгибам
Запел автомобиль.
 
 
Опять всё небо в звездах,
И пробкой¹², как всегда,
Шипят на ста разъездах
Для Ники поезда.
 
 
К семье своей обратно
Вагонит с фронта Никс.
И шамкает невнятно:
«В картишки бы приятно» –
Барон фон Фредерикс.
 

3

 
«Буря мглою небо» слюнит,
Завихряя вялый снег,
То как «блок» она занюнит,
То завоет, как «эс-дек».
 
 
В отдаленном кабинете
Ропщет Ника: «Бедный я!
Нет нигде теперь на свете
Мне приличного житья!
 
 
То подымут спозаранку
И на фронт велят скакать¹³,
А воротишься – Родзянку¹⁴
Не угодно ль принимать.
 
 
Сбыл Родзянку – снова крики,
Снова гостя принесло:
Белый дядя Горемыкин¹⁵
В страхе едет на Село.
 
 
Всё боится – огерманюсь,
Или в чем-нибудь проврусь…
Я с французами жеманюсь,
С англичанами тянусь…
 
 
Дома? Сашхен¹⁶ всё дебелей,
Злится, черт ее дери…
Все святые надоели –
И Мардарий¹⁷ и Гри-Гри¹⁸.
 
 
Нет минуты для покоя,
Для картишек и вина.
Ночью, «мглою небо кроя»,
Буря ржет, как сатана.
 
 
Иль послать за Милюковым?¹⁹
Стойкий, умный человек!
Он молчанием иль словом
Бурю верно бы пресек!
 
 
Совершится втайне это…
Не откроет он лица…
Ох, боюсь, сживут со света!
Ох, нельзя принять «кадета»²⁰
Мне и с заднего крыльца!
 
 
Нике тошно. Буря злая
Знай играет, воет, лает
На стотысячный манер.
Буря злая, снег взвихряя,
То «эн-эсом»²¹ зарыдает,
То взгрохочет, как «эс-эр»²².
 
 
Полно, Ника! Это сон…
Полно, выпей-ка винца!
В «Речи»²³ сказано: «спасен
Претерпевый до конца»²⁴.
 

4

 
Со старцем²⁵ Ник беседовал вдвоем.
Увещевал его блаженный: «Друже!
Гляди, чтоб не было чего похуже.
Давай-ка, милый, Думу соберем.
 
 
А деда²⁶ – вон: слюнявит да ворчит.
Бери, благословись, который близко,
Чем не министр Владимирыч Бориска?²⁷
Благоуветливый и Бога чтит.
 
 
Прощайся, значит, с дединькою, – раз,
И с энтим, с тем, что рыльце-то огнивцем,
Что брюхо толстое – с Алешкою убивцем²⁸.
Мне об Алешке был особый глас.
 
 
Да сам катись в открытье – будет прок!
Узрят тебя, и все раскиснут – лестно!
Уж так-то обойдется расчудесно…
Катай, катай, не бойся, дурачок!»
 
 
Увещевал его святой отец.
Краснеет Ника, но в ответ ни слова.
И хочется взглянуть на Милюкова,
И колется… Таврический Дворец.
 
 
Но впрочем, Ник послушаться готов.
Свершилось всё по изволенью Гриши:
Под круглою Таврическою крышей
Восстали рядом Ник и Милюков.
 
 
А Скобелев, Чхеидзе и Чхенкели²⁹,
В углах таясь, шептались и бледнели.
Повиснули их буйные головки.
Там Ганфман³⁰ был и Бонди³¹ из «Биржевки» –
Чтоб лучше написать о светлом дне…
И написали… И во всей стране
 
 
Настала некакая тишина,
Пусть ненадолго – все-таки отдышка.
Министров нет – один священный Гришка…
Мы даже и забыли, что война³².
 

‹Март 1916›

Вере

 
На луне живут муравьи
  И не знают о зле.
У нас – откровенья свои,
  Мы живем на земле.
 
 
Хрупки, слабы дети луны,
  Сами губят себя.
Милосердны мы и сильны,
  Побеждаем – любя.
 

29 апреля 1916

С.-Петербург

С лестницы

 
Нет, жизнь груба, – не будь чувствителен,
Не будь с ней честно-неумел:
Ни слишком рабски-исполнителен,
Ни слишком рыцарски-несмел.
 
 
Нет, Жизнь – как наглая хипесница:
Чем ты честней – она жадней…
Не поддавайся жадной; с лестницы
Порой спускать ее умей!
 

28 мая 1916

Кисловодск

О:

 
Знаю ржавые трубы я,
понимаю, куда бег чей;
знаю, если слова грубые, –
сейчас же легче.
Если выберу порвотнее
(как серое мыло),
чтобы дур тошнило,
а дуракам было обидно –
было! –
сейчас же я беззаботнее,
и за себя не так стыдно.
Если засадить словами
в одну яму Бога и проститутку,
то пока они в яме –
вздохнешь на минутку.
Всякий раскрытый рот мажь
заношенной сорочкой,
всё, не благословись, наотмашь
бей черной строчкой.
Положим, тут самовраньё:
мышонком сверкнет радость;
строчки – строчки, не ременьё;
но отдышаться надо ж?
Да!
Так всегда!
скажешь погаже,
погрубее, – сейчас же
весело, точно выпил пенного…
Но отчего?
Не знаю, отчего. А жалею и его,
его, обыкновенного,
его, таковского,
как все мы, здешние, – грешного, –
Владимира Маяковского.
 

13 октября 1916

«Опять мороз! И ветер жжет…»

 
Опять мороз! И ветер жжет
Мои отвыкнувшие щеки,
И смотрит месяц хладноокий,
Как нас за пять рублей влечет
Извозчик, на брега Фонтанки…
Довез, довлек, хоть обобрал!
И входим мы в Петровский зал,
Дрожа, промерзнув до изнанки.
Там молодой штейнерианец
(В очках и лысый, но дитя)
Легко, играя и шутя,
Уж исполнял свой нежный танец.
Кресты и круги бытия
Он рисовал скрипучим мелом
И звал к порогам «оледелым»
Антропософского «не я»…
Горят огни… Гудит столица…
Линялые знакомы лица, –
Цветы пустыни нашей невской:
Вот Сологуб с Чеботаревской,
А вот, засунувшись за дверь,
Василий Розанов и дщерь…
Грустит Волынский, молью трачен,
Привычно Ремизов невзрачен,
След прошлого лежит на Пясте…
Но нет, довольно! Что так прытко?
Кончается моя открытка!
Домой! Опять я в вашей власти –
Извозчик, месяца лучи
И вихря снежного бичи.
 

Рано?

 
Святое имя среди тумана
Звездой далекой дрожит в ночи.
Смотри и слушай. И если рано –
Будь милосерден, – молчи! молчи!
Мы в катакомбах; и не случайно
Зовет нас тайна и тишина.
Всё будет явно, что ныне тайно,
Для тех, чья тайне душа верна.
 

Ленинские дни

«В эти дни не до „поэзии“»

 
О, этот бред партийный,
  Игра, игра!
Уж лучше Киев самостийный
  И Петлюра!..
 

12 декабря 1917

СПБ

Издевка

 
Ничего никому не скажешь
Ни прозой, ни стихами;
Разделенного – не свяжешь
Никакими словами.
 
 
Свернем же дырявое знамя,
Бросим острое древко;
Это черт смеется над нами,
И надоела издевка.
 
 
Ведь так в могилу и ляжешь, –
И придавит могилу камень, –
А никому ничего не скажешь
Ни прозой, ни стихами…
 

Мелешин-Вронский
(шутя)

 
Наш дружносельский комиссар –
Кто он? Чья доблестная сила
Коммунистический пожар
В его душе воспламенила?
 
 
Зиновьев, Урицкий, иль Он,
Сам Ленин, старец мудроглавый?
Иль сын Израиля – Леон,
Демоноокий и лукавый?
 
 
Иль, может быть, от власти пьян
(Хотя боюсь, что ошибуся),
Его пленил левак-Прошьян
И разнесчастная Маруся?
 
 
А вдруг и не Прошьян, не Зоф
Нагнал на комиссара морок?
Вдруг это Витенька Чернов, –
Мечта казанских акушерок?
 
 
Иль просто, княжеских простынь
Лилейной лаской соблазненный,
Средь дружносельских благостынь
Живет владыка наш смущенный?
 
 
В его очах – такая грусть…
Он – весь загадка, хоть и сдобен.
Я не решу вопроса… Пусть
Его решит Володя Злобин.
 

8 июля 1918

Сиверская

Копье

 
Лукавы дьявольские искушения,
но всех лукавее одно, – последнее.
Тем невозвратнее твое падение
и неподатливость твоя победнее.
 
 
Но тайно верю я, что сердце справится
и с торжествующею преисподнею,
что не притупится и не расплавится
Копье, врученное рукой Господнею.
 

17 августа 1918

Дружноселье

В Дружносельи

1. Прогулки

 
Вы помните?..
    О, если бы опять
По жесткому щетинистому полю
Идти вдвоем, неведомо куда,
Смотреть на рожь, высокую, как вы,
О чем-то говорить, полуслучайном,
Легко и весело, чуть-чуть запретно…
И вдруг – под розовою цепью гор,
Под белой незажегшейся луною,
Увидеть моря синий полукруг,
Небесных волн сияющее пламя…
Идти вперед, идти назад, туда,
Где теплой радуги дымно-горящий столб
Закатную поддерживает тучу…
И, на одном плаще минутно отдохнув,
Идти опять и рассуждать о Данте,
О вас – и о замужней Беатриче,
Но замолчать средь лиственного храма,
В чудесном сумраке прямых колонн,
Под чистою и строгой лаской
Огней закатных, огней лампадных…
Вы помните? Забыли?..
 

2. Пробуждение

 
Последних сновидений стая злая,
Скользящая за тьму ночных оград…
 
 
Упорный утренний собачий лай –
И плеск дождя за сеткой винограда…
 

3. Пусть

 
Пусть шумит кровавая гроза,
Пусть гремят звериные раскаты…
 
 
Буду петь я тихие закаты
И твои влюбленные глаза.
 

Невеста

 
Мне жить остается мало…
Неправда! Жизнь – навсегда.
Душа совсем не устала
Следить, как летят года.
 
 
Пускай опадают листья –
Видней узор облаков…
Пускай всё легче, сквозистей
На милом лице покров,
 
 
Невеста, Сестра! не бойся,
Мне ведома сладость встреч.
Приди, улыбнись, откройся,
Отдай мне свой нежный меч…
 
 
Всё бывшее – пребывает,
Всё милое – будет вновь:
Его земле возвращает
Моя земная Любовь.
 

2 августа 1918

Навсегда

 
Нет оправдания в незнаньи
И нет невинной слепоты.
Она открылась мне страданьем,
Любовь, единая, как Ты.
 
 
Душа ждала, душа желала
Не оправданья, но суда…
И принял я двойное жало
Любви единой – навсегда.
 

Здесь («Пускай он снился, странный вечер длинный…»)

 
Пускай он снился, странный вечер длинный,
я вечер этот помню всё равно.
Зари разлив зеленовато-винный,
большое полукруглое окно.
 
 
И где-то за окном, за далью близкой,
певучую такую тишину,
и расставание у двери низкой,
заветную зазвездную страну.
 
 
Твои слова прощальные, простые,
слова последние – забудь, молчи,
и рассыпавшиеся, ледяные,
невыносимо острые лучи.
 
 
Любви святую непреложность
и ты и я – мы поняли вдвоем,
и невозможней стала невозможность
здесь, на земле, сквозь ложность и ничтожность,
к ней прикоснуться чистым острием.
 

10 августа 1918

Звездоубийца

 
Всё, что бывает, не исчезает.
Пусть миновало, но не прошло.
  Лунное небо тайны не знает,
  Лунное небо праздно-светло.
 
 
Всё, что мелькнуло, – новым вернется.
Осень сегодня – завтра весна…
  Звездоубийца с неба смеется,
  Звездоубийца, злая луна.
 
 
В явь превращу я волей моею
Всё, что мерцает в тающем сне.
Сердцу ль не верить? Я ль не посмею?
  Только не надо верить луне.
 

Сон

 
Наивный месяц, мал и тонок,
Без белых облачных пеленок
Смотрел на луг. А на лугу –
Сидел взъерошенный котенок,
Как в зачарованном кругу.
 
 
Зачем он был, зачем сидел,
И отчего так месяц бел, –
Все мне казалось непонятно…
Но был котенок очень смел,
А луг круглился необъятно.
 
 
И пенилась моя надежда, –
В котенке, в небе, – как вино…
Иль это сонная одежда
На том, что есть, – но не дано,
Что наяву утаено?..
 

Август 1918

Три сына – три сердца

З. В. Р. Р.

 
Когда были зори июльские багровые,
Ангел, в одежде шарманщика, пришел к ней
на дачу, где, счастливая, она жила.
 
 
Только всего и было, что зори багровые.
Спросил ее шарманщик: одно ли у тебя сердце?
Она подумала и сказала: три.
 
 
Заплакал шарманщик, шарманку завертел свою,
другие слушали и ничего не понимали,
но выговаривала шарманка ясно для нее:
 
 
«Посмотри, посмотри на зори багровые,
вынуты у тебя будут все три сердца,
три раны, три раны останутся вместо них…»
 
 
Розовые в свете зорь багровеющих,
розовые капали у Ангела слезы…
Кончилась песенка, и пошел он прочь.
 
 
Но чуть вышел за ограду садовую,
встречу ему попался пустой извозчик,
старый старичишка с белой бородой.
 
 
Увидал старичишка Ангела,
начал, на чем свет стоит, ругаться:
«Ах ты, своевольник, такой-сякой,
 
 
Ах ты, жалетель без ума-разума,
чего распустил розовые слюни,
душу человечью на месте убил?
 
 
Гляди, вот, ее веревочка длинная,
в тысячу дней тесемка,
и не сряду на ней, не сряду три узелка!
 
 
Тысячу дней ты сделал минуточкой,
да как ты осмелился на такое,
силы человечьи не ты считал!»
 
 
Испугался Ангел, и слезы высохли.
Николая-Угодника узнал он:
нажалуется, не минует, – как быть?
 
 
А извозчик на козлах прыгает,
рукой морщинистой машет:
«Иди, неуемный, иди назад,
 
 
сыграй ей такую песенку,
чтобы всё, что узнала, забыла;
а тебе нагоняй – своим чередом».
 
 
Побежал Ангел, спотыкается,
спешит, а она на том же месте,
только не стоит – сидит на песке.
 
 
И видит Ангел: губы у нее белые.
Вынуты у нее все три сердца,
но не три раны, а одна.
 
 
Привязал к шарманке веревочку,
длинную веревочку с тремя узелками,
длинную веревочку в тысячу дней,
 
 
и заиграл Ангел песенку,
песенку забвенную, бедную,
возвращая Время в свой круг,
 
 
покрывая тьмою грядущее,
чтобы копились силы человечьи
по воле Того, Кто их знал.
 
 
И дрожал шарманщик, играючи:
закроется ли тройная рана?
вернется ли в свои дни душа?
 
 
Люди подбежали, подняли
ту, что сидела с белыми губами.
Она очнулась, слушает, глядит,
 
 
смеется: – «Ах, вдруг точно уснула я,
и что-то снилось мне, что – не знаю…»
Три сердца ее Ангел увидал,
 
 
три сына, Смертью отмеченные,
три узелка на веревочке длинной,
на длинной веревочке в тысячу дней.
 
 
А Николай-Угодник у решетки дожидается,
посадил Ангела в старенькую пролетку
и судить его за самовластье повез.
 

* * *

 
Недаром разгорались зори багровые.
У кого не вынули они сердца?
Не оставили кровавых ран?
 
 
У той, что на даче жила, счастливая,
первое сердце взяли чужие,
второе – свои, а третье – неизвестно, кто.
 
 
Но три раны не сливались в единую,
потому что давал ей сил для страданья,
давал каждый из тысячи дней.
 

1914–1918

СПБ

Мир сей…

 
Прости мне за тех, кого я
  отнял у жизни сей,
отнял у сна и покоя,
  у жен и у матерей.
 
 
Ведь если я отнимаю,
  в это иду, любя;
верю, иду и знаю:
  так делаю – для Тебя.
 

‹Сентябрь – октябрь 1918›

Петербург

Любовь («Какая тайна в этом слове…»)

1

 
Какая тайна в этом слове,
как мало думают о нем.
Оно пылает ярче крови
преображающим огнем.
 
 
Его – никто не понимает.
Ему до срока – не сверкнуть.
И милосердие скрывает
его недейственную суть.
 

12 октября 1918

2

 
Я воздыхал и дни и ночи,
об избавлении стеня,
и чьи-то пристальные очи
взглянули тихо на меня.
 
 
Они взглянули и сказали:
ты шел неправедно за мной.
Вернись, и выйди из сандалий,
и с непокрытой головой.
 

13 октября 1918

3

 
Любовь приходит незаметно
и, непредвиденная, – ждет,
пока не вспыхнет семицветно
в живой душе ее восход.
 
 
Не бойся этого прозренья.
Его ничем не отвратить.
Оно дается на мгновенье,
чтоб умереть иль полюбить.
 

15 сентября 1918

4

 
Как незаметно из-под пыли
пробилась чистая струя.
О, первая любовь, не ты ли
Любовь последняя моя?
 
 
Смотри: глаза мои прозрели,
мечты земные о земном,
преобразясь, запламенели
в кольце светящемся твоем:
 
 
И дух и плоть – неразделимо
к тебе на жертвенник легли.
И древний столб огня и дыма
вознесся к небу от земли.
 

Не за мной

 
Мой путь идет по кручам,
и остры стремнины…
давно я изранен, измучен,
но не сойду в долины.
Я для тех, кто всеми оставлен,
иду за второй белизною –
мой путь окровавлен,
не ходи за мною.
Я свободен – и связан,
всё равно пойду по стремнинам:
мой путь мне указан
Отцом и Сыном.
 

Сонет («Шестнадцать уст, и в памяти храню я…»)

 
Шестнадцать уст, и в памяти храню я
К устам прикосновенье уст моих.
В них было откровенье поцелуя.
Шестнадцать уст! Я помню только их.
 
 
Любовию иль нежностью волнуем,
Во власти добрых духов или злых,
Когда б я не касался уст иных,
Святое пламя пил я с поцелуем.
 
 
И если даже вдруг, полуслучайно,
Уста сближались на единый раз,
В едином миге расцветала тайна.
 
 
И мне не жаль, что этот миг погас.
О, в поцелуе всё необычайно.
Шестнадцать уст – я помню только вас!
 

1918

Программа

 
Здесь всё – только опалово,
только аметистово,
да полоска заката алого,
да жемчужина неба чистого…
 
 
А где-то на поле – цветы небывалые,
и называется поле – нетово…
Что мне зеленое, белое, алое?
Я хочу, чтоб было ультрафиолетово…
 

Большевицкий сон

Ам…ии

 
Комната. Окна в какой-то сад.
В комнате гости. А день так светел.
Я улыбаюсь, гостям я рад…
Странное в них не сразу заметил.
  Что? Да как? Они без лиц!
  Дримса-пумса-цуц и цыц.
 
 
Сверху у этих – вот тебе раз! –
Гладко и бледно что-то круглится.
Нету на гладком ни ртов, ни глаз:
Это, что хочешь, только не лица.
  Ни единого лица,
  Лапца-дрыпца гоп-ца-ца!
 
 
Каждый телесным своим пятном,
Розово-желтым, ворочал мило.
Это казалось сперва смешно,
Ну а потом – меня затошнило.
  Хоть кусочек бы лица,
  Дрости-крости гоп-ца-ца!
 
 
Вдруг я увидел, что черный кот
Тихо скользит меж толпой у двери,
Щурит глаза, раскрывает рот…
О, как я жадно бросился к зверю!
  И целую во уста –
  Есть лицо хоть у кота!
 

Красноглазое

 
Схватило, заперло, оставило
  Многоголовое Оно.
В холодной келье замуравило
  Мое последнее окно.
 
 
О, пусть бы яма одинокая,
  И темь, и тишь, и холод плит…
Но я не знал, что Красноокое
  Меня и с Ним разъединит.
 
 
Разъединило! Нету доступа
  Ему ко мне и мне к Нему.
Не уловлю я легкой поступи
  И уст к одежде не прижму…
 
 
И если в келью позабытую
  Он постучит ко мне: открой!
Как я открою дверь забитую
  Моей слабеющей рукой?
 

1919

А. Блоку («Впереди 12-ти не шел Христос…»)

…На танцульке в Кронштадте сильно выпивший матрос, обиженный отказом барышни, сорвал икону Божьей Матери и принялся с нею выплясывать. Через час он умер.

Легенда (или правда) наших дней

 
Впереди 12-ти не шел Христос:
Так сказали мне сами хамы.
Зато в Кронштадте пьяный матрос
Танцевал польку с Прекрасной Дамой.
 
 
Говорят, он умер… А если б и нет?
Вам не жаль Вашей Дамы, бедный поэт?
 

Апрель 1919

СПБ

Двое

А. и Л.

 
Она его тогда узнала…
И он любил ее тогда.
Каким дождем их осверкала
Любви восходная звезда!
 
 
И вот прошло, и стало былью.
Не любит он, не любишь ты…
И затянулись серой пылью
Их лиц ужасные черты.
 

Хобиас

 
Какая чья-то синяя гримаса,
Как рана алая стыда,
Позорный облик Хобиаса
Преследует мои года.
 
 
И перья крыл моей подруги,
Моей сообщницы, – Любви,
И меч, и сталь моей кольчуги,
И вся душа моя – в крови.
 
 
Мы побеждаем. Зори чисты.
Но вот опять из милых глаз
Большеголовый, студенистый,
Мне засмеялся – Хобиас!
 

Не согласные рифмы

 
  В углу, под образом
Горит моя медовая свеча.
  Весной, как осенью,
Горит твоя прозрачная душа.
 
 
  Душа, сестра моя!
Как я люблю свечи кудрявый круг
  Молчу от радости,
Но ангелы твои меня поймут.
 

6 марта 1919

Петербург («В минуты вещих одиночеств…»)

 
…И не пожрет тебя победный
Всеочищающий огонь –
Нет! Ты утонешь в тине черной,
Проклятый город…
 

1909. «Петербург»

 
В минуты вещих одиночеств
Я проклял берег твой, Нева.
И вот, сбылись моих пророчеств
Неосторожные слова.
 
 
Мой город строгий, город милый!
Я ненавидел, – но тебя ль?
Я ненавидел плен твой стылый,
Твою покорную печаль.
 
 
О, не тебя, но повседневность
И рабий сон твой проклял я…
Остра, как ненависть, как ревность,
Любовь жестокая моя.
 
 
И ты взметнулся Мартом снежным,
Пургой весенней просверкал…
Но тотчас, в плясе безудержном,
Рванулся к пропасти – и пал.
 
 
Свершилось! В гнили, в мутной пене,
Полузадушенный, лежишь.
На теле вспухшем сини тени,
Закрыты очи, в сердце тишь…
 
 
Какая мга над змием медным,
Над медным вздыбленным конем!
Ужель не вспыхнешь ты победным
Всеочищающим огнем?
 
 
Чей нужен бич, чье злое слово,
Каких морей последний вал,
Чтоб Петербург, дитя Петрово,
В победном пламени восстал?
 

Апрель 1919

С.-Петербург

Презренье

 
Казалось: больше никогда
Молчания души я не нарушу.
Но вспыхнула в окне звезда, –
И я опять мою жалею душу.
 
 
Всё умерло в душе давно.
Угасли ненависть и возмущенье.
О бедная душа! Одно
Осталось в ней: брезгливое презренье.
 

Твоя любовь

 
Из тяжкой тишины событий,
Из горькой глубины скорбей,
Взываю я к Твоей защите.
Хочу я помощи Твоей.
Ты рабьих не услышишь стонов,
И жалости не надо мне.
Не применения законов –
А мужества хочу в огне.
Доверчиво к Тебе иду я.
Мой дух смятенный обнови.
Об Имени Своем ревнуя,
Себя во мне восстанови.
О, пусть душа страдает смело,
Надеждой сердце бьется вновь…
Хочу, чтобы меня одела,
Как ризою, – Твоя любовь.
 

17 октября 1919

Сад двух

 
Есть сад… Никто не знает
О нем – лишь я да ты.
Там ныне расцветают
Волшебные цветы.
Они разнообразны,
Красивы – и смешны,
Но все, хотя и разны,
Таинственно-нежны.
И все они мне милы,
Все милы мне, как ты.
Сама любовь взрастила
Волшебные цветы.
 

Октябрь 1919

Рай
(в альбом ***, в СПб-ге)

«…почтительнейше билет возвращаю…»

(Ив. Карамазов)

 
Не только молока иль шеколада,
Не только воблы, соли и конфет –
Мне даже и огня не очень надо:
Три пары досок обещал комбед.
Меня ничем не запугать: знакома
Мне конская багровая нога,
И хлебная иглистая солома,
И мерзлая картофельная мга.
Запахнет, замутится суп, – а лук-то?
А сор, что вместо чаю можно пить?
Но есть продукт… Без этого продукта
В раю земном я не могу прожить.
Искал его по всем нарводпродвучам,
Искал вблизи, смотрел издалека,
Бесстрашно лазил по окопным кручам,
Заглядывал и в самую чека.
Ее ж, смотри, не очень беспокой-ка:
В раю не любят неуместных слов.
Я только спрашивал… и вся ревтройка
Неугомонный подымала рев.
……………
И я ходил, ходил в петрокомпроды,
Хвостился днями у крыльца в райком…
Но и восьмушки не нашел – свободы
Из райских учреждений ни в одном?
 
 
Не выжить мне, я чувствую, я знаю,
Без пищи человеческой в раю:
Все карточки от Рая открепляю,
И в нарпродком с почтеньем отдаю.
 

«Никогда не читайте…»

 
Никогда не читайте
  Стихов вслух.
А читаете – знайте:
  Отлетит дух.
 
 
Лежат, как скелеты,
  Белы, сухи…
Кто скажет, что это
  Были стихи?
 
 
Безмолвие любит
  Музыка слов.
Шум голоса губит
  Душу стихов.
 

«Сказаны все слова…»

 
…Сказаны все слова.
Теплится жизнь едва…
 
 
Чаша была полна.
Выпита ли до дна?
 
 
Есть ли у чаши дно?
Кровь ли в ней, иль вино?
 
 
Будет последний глоток:
Смерть мне бросит платок!
 

1920

Надежда моя
(Амалии)

Speranza mial Non piange…

Неаполитанская песенка

 
Надежда моя, не плачь:
С тобой не расстанемся мы.
Сегодня ночью палач
Меня уведет из тюрьмы.
Не видит слепой палач –
Рассветна зеленая твердь.
Надежда моя! Не плачь:
Тебя пронесу я сквозь смерть.
 

Ничего («То, что меж нами, – непонятно…»)

 
То, что меж нами, – непонятно,
Одето в скуку, в полутьму,
Тепло, безвидно и невнятно,
Неприменимо ни к чему.
 
 
Оно и густо, как молчанье,
Но и текуче, как вода.
В нем чье-то лживое признанье
И неизвестная беда.
 
 
Колеблется в одежде зыбкой,
То вдруг распухнет и замрет.
Косой коричневой улыбкой
И взором белым обольет…
 
 
Вам нет нужды, и не по силам
Пытаться – изменить его.
И я чертам его постылым
Предпочитаю – Ничего.
 

1921

Висбаден

Рыдательное

 
Кипела в речке темная вода,
похожая на желтое чернило.
Рыдал закатный свет, как никогда,
и всё кругом рыдательное было.
Там, в зарослях, над речкой, на горбе,
где только ветер пролетает, плача, –
преступница, любовь моя, тебе
я горькое свидание назначил.
Кустарник кучился и сыро прел,
дорога липла, грязная, у склона,
и столбик покосившийся сереп.
а в столбике – забытая икона…
Прождать тебя напрасно не боюсь:
ты не посмеешь не услышать зова…
Но я твоей одежды не коснусь,
я не взгляну, не вымолвлю ни слова –
пока ты с плачем ветра не сольешь
и своего рыдательного стона,
пока в траву лицом не упадешь
не предо мной – пред бедною иконой…
Не сердце хочет слез твоих… Оно,
тобою полное, – тебя не судит.
Родная, грешная! Так быть должно,
и если ты еще жива – так будет!
Рыдает черно-желтая вода,
закатный отсвет плачет на иконе.
Я ждал тебя и буду ждать всегда
вот здесь, у серого столба, на склоне…
 

Бродячая собака

 
Не угнаться и драматургу
за тем, что выдумает жизнь сама.
Бродила Собака по Петербургу,
и сошла Собака с ума.
 
 
Долго выла в своем подвале,
ей противно, что пол нечист.
Прежних невинных нету в зале,
завсегдатаем стал че-кист.
 
 
Ей бы теплых помоев корыто, –
(чекистских красных она не ест).
И, обезумев, стала открыто
она стремиться из этих мест.
 
 
Беженства всем известна картина,
было опасностей без числа.
Впрочем, Собака до Берлина
благополучно добрела.
 
 
«Здесь оснуюсь, – решила псица, –
будет вдоволь мягких помой;
народ знакомый, родные лица,
вот Есенин, а вот Толстой».
 
 
Увы, и родные не те уже ныне!
Нет невинных, грязен подвал,
и тот же дьявол-чекист в Берлине
правит тот же красный бал.
 
 
Пришлось Собаке в Берлине круто.
Бредет, качаясь, на худых ногах –
куда? не найдет ли она приюта
у нас на Сенских берегах?
 
 
Что ж? Здесь каждый – бродяга-собака
и поглупел, скажу не в укор.
Конечно, позорна Собака, однако
это еще невинный позор.
 

Июнь 1922

(на случай)

Париж

Голубой конверт

 
В длинном синем конверте
Она мне письмо прислала.
Я думал тогда о смерти…
В письме было очень мало,
Две строчки всего: «Поверьте,
Люблю я, и мир так светел…»
Я думал тогда о смерти
И ей на письмо не ответил.
На сердце было пустынно…
Я сердцу не прекословил.
Разорванный, праздный, длинный
Конверт на ковре васильковел.
 

Цифры

 
  22, 25… целых 8!
Далеко стонет бледная Лебедь,
Этот март невесенен, как осень…
  25… 26 – будет 91
  Будет 9… Иль 100? 90?
Под землей бы землею прикрыться…
Узел туг, а развяжется просто:
  900, 27, но не 30.
  900, да 17, да 10…
Хочет Март Октябрем посмеяться,
Хочет бледную Лебедь повесить,
  Обратить все 17 – в 13.
 

«Господи, дай увидеть!..»

 
Господи, дай увидеть!
Молюсь я в часы ночные.
Дай мне еще увидеть
Родную мою Россию.
 
 
Как Симеону увидеть
Дал Ты, Господь, Мессию,
Дай мне, дай увидеть
Родную мою Россию.
 

Извержение Этны

«Население Montenegro и Monterosso, убегая, запрягало в тележки домашний скот, свиней и даже индюшек…»

Из газет

 
Меж двумя горами, Черной и Красной,
мы, безумные, метались тщетно.
Катится меж Черной и Красной
огненная стена из Этны.
 
 
Запрягли индюшек – рвемся налево,
запрягли свиней – бежать направо,
но нет спасенья ни направо, ни налево,
и ближе дышит, катится лава.
 
 
Катится с металлическим скрипом,
с тяжелым подземным лаем.
Опаленные, оглушенные скрипом,
мы корчимся, шипим – и пропадаем.
 

Гурдон

A Miss May Norris

 
Суровый замок на скале-иголке.
  Над пепельностью резких круч
  Лет голубей, свистящий шелком,
И сырь сквозистая заночевавших туч.
 
 
Бойниц замшенных удивленный камень,
  И шателенка, с белым псом,
  В одежде шитой серебром,
С весенним именем – с осенними глазами,
 
 
Здесь все воспоминания невнятны:
  Слились века и времена,
  Как недосмотренного сна
  Едва мерцающие пятна.
 
 
Здесь – в облачном объятии дремать,
  В объятии сыром и тесном,
  Но жить – нельзя… А вспоминать –
  Зачем? О чем?
        О неизвестном?
 

Падающее

 
Падающая, падающая линия…
Видишь ли, как всё иное
Становится день ото дня?
 
 
Чашка разбилась синяя.
Чашка-то дело пустое,
А не скучно ли тебе без меня?
 
 
Падает падающая линия…
Не боюсь, что стало иное,
Не жалею о прошедшем дне,
 
 
Никакого не чувствую уныния.
Ты не видишься почти со мною,
Но ты вечно скучаешь обо мне,
 
 
Ибо чашка-то не разбилась синяя.
 

1923