Kitobni o'qish: «История книгоиздания в Европе. Пять веков от первого печатного станка до современных технологий»

Name: История книгоиздания в Европе. Пять веков от первого печатного станка до современных технологий
Author: Зигфрид Генрих Штейнберг
ISBN: 978-5-9524-5466-8

Зигфрид Генрих Штейнберг

Shrift:

Зигфрид Генрих Штейнберг
История книгоиздания в Европе. Пять веков от первого печатного станка до современных технологий

STEINBERG S.H.

FIVE HUNDRED YEARS of PRINTING

ПЯТЬ ВЕКОВ ОТ ПЕРВОГО ПЕЧАТНОГО СТАНКА ДО СОВРЕМЕННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

Вступление

Речь считалась возвышеннейшим свойством человека, а писаное слово – венцом его трудов. Затем появилась печать, еще сильнее овладевая мыслью – широким и полновластным царством распространения правды и возрастания любви.
Вордсворт

История печати является неотъемлемой частью общей истории цивилизации. Как основное средство передачи идей, печать затрагивает почти все сферы человеческой деятельности. Ни политические, конституционные, церковные и экономические события и явления, ни общественные, философские и литературные течения невозможно до конца понять, не осознав влияние, которое оказала на них печать. Как отрасль бизнеса, торговля печатными изданиями участвует в экономическом развитии многих других отраслей промышленности и торговли. Основанная на техническом процессе, она тесно связана с развитием прикладных наук. История печатных шрифтов – всего лишь побочная тема. Иными словами, изменение шрифтов следует связывать с новыми потребностями или новыми открытиями, которые стали возможны благодаря техническим усовершенствованиям; с коммерческими соображениями печатников и издателей или, наконец, с общественными переменами, в том числе вкусов и моды, в среде читающей публики.

В 1439 году Гутенберг назвал свое судьбоносное изобретение «приключением и искусством»; и с тех пор «приключение и искусство» всегда оставались типичными чертами печатной книги, начиная с авторского замысла и заканчивая готовой продукцией на полке книжного магазина и в шкафу у книгочея.

Историю печати наборным шрифтом можно условно разделить на следующие периоды:

1. 1450—1550 годы – век творцов, ставший свидетелем изобретения и возникновения практически всех принципов, характерных для современной печати.

2. 1550—1800 годы – эпоха консолидации, которая развила и усовершенствовала достижения предыдущего периода преимущественно в консервативном духе.

3. С 1800 года по настоящее время – период огромных технических свершений, радикально изменивший методы производства и распространения печатной продукции, а также традиции производителей и читателей.

Глава 1
Первый век печати 1450-1550

Инкунабулы

Любой исторический период – это подручное средство: не было такого, чтобы человечество легло спать в Средневековье и проснулось в современности. Однако некоторые из этих произвольно выбранных временных разрывов порой наносят больше вреда для реального понимания этой важной отрасли человеческого прогресса, чем ограничение термина «инкунабула» сроком от первой книги, отпечатанной Гутенбергом, до 31 декабря 1500 года. Эта дата надвое разрезает самый плодотворный период нового искусства, сокращая жизнь части его величайших творцов, например Антона Кобергера (1445—1513), Альда Мануция (1450— 1515), Антуана Верара (ум. в 1512 г.), Иоганна Фробена (1460—1527), Анри Этьенна (1460—1520) и Жоффруа Тори (1480—1533).

Слово «инкунабула» применительно к печати было впервые употреблено Бернардом фон Маллинкродтом, деканом Мюнстерского собора, в трактате De ortu et progressu artis typographicae, «О возникновении и развитии типографского искусства» (Кёльн, 1639), которым он отметил второй столетний юбилей изобретения Гутенберга. Там он описывает период от Гутенберга до 1500 года словами prima ty-pographiae incunabula¹ – время, когда типографское искусство еще лежало в колыбели. Французский иезуит Филипп Лаббе в своем труде Nova bibliotheca librorum manuscrip-torum, «Новая библиотека рукописных книг» (1653), уже уравнивал понятие «инкунабула» с «периодом первой печати до 1500 года». В XVIII веке люди, чьи познания в латыни были куда скромнее, относили этот термин к книгам, напечатанным в указанный период, а авторы XIX века, вообще не владевшие латынью, в конце концов придумали единственное число этого слова – Inkunabel, incunable, incunabulum, инкунабула, – которое стало обозначать отдельное издание, вышедшее из-под печатных прессов в XV веке.

Такое ограничение периода инкунабул долгое время приводило к тому, что подавляющее большинство исследователей сосредотачивались на XV веке, прискорбным образом пренебрегая началом XVI века. Таким образом создалось впечатление, будто переход от одного века к новому означал конец одной и начало другой эры в истории печати, книгоиздания и книготорговли в целом. Это совершенно не соответствует истине.

Основные свойства, которые объединяют вторую половину XV и первую половину XVI века, сводятся к следующему: функции словолитчика – изготовителя шрифта, печатника, издателя, редактора и продавца книг практически не дифференцированы; один и тот же человек или одна и та же фирма, как правило, объединяет в себе все или большинство этих ремесел и профессий. Парижанин Клод Гарамон (ум. в 1561 г.), лионец Жакоб Сабон и (с 1571 г.) Франкфурт первыми разделили разработку шрифтов и пуансонов и литье литер, а Робер Этьенн (ум. в 1559 г.) завершил собою эпоху великих ученых-печатников. Более того, к 1540 году печатное и издательское дело едва только вышло за рамки первых неугомонных мастеров, которым хватало опыта в ремесле и духа авантюризма, чтобы открывать свои мастерские где угодно и переезжать с места на место с легкостью, возможной благодаря малому размеру оборудования и тонкому кошельку. Число печатников возрастало, но дни маленького странствующего мастера уже прошли. Печать, издательская деятельность и продажа книг стали общепризнанными отраслями производства, требующими стабильности, капитала и дальновидности. Германский сейм 1570 года лишь попытался (конечно, тщетно) надеть смирительную рубашку закона на то, что уже стало свершившимся экономическим фактом, когда ограничил размещение печатных станков столицами княжеств, университетскими городами и крупными городами империи, а все остальные типографии распорядился закрыть. К тому времени концентрация печатных предприятий достигла такого уровня, что, говоря о книжном деле во Франции, мы фактически говорим о парижском, лионском и женевском; говоря об Италии, мы сводим его к Венеции, Риму и Флоренции, а о Нидерландах – к Антверпену, Амстердаму и Лейдену; а указ германского сейма верно отражает аномальные условия, сложившиеся в основном в Священной Римской империи.

С типографской точки зрения и первая половина XVI века все еще входит как неотъемлемая часть в период творческой «колыбели» с его обилием разнообразных шрифтов. Курсив Антонио Бладо и римские литеры Клода Гарамона – все созданы около 1540 года – по-прежнему демонстрируют собою богатое воображение, свойственное первопроходцам. В последующие времена на эксперименты с новыми шрифтами смотрели довольно неодобрительно; например, прекрасный готический курсив, который Иоахим Лоув создал в Гамбурге около 1550 года, появился слишком поздно, чтобы найти признание, так что начертание любого готического шрифта ограничивалось одним набором литер, что способствовало их исчезновению и замене «латинскими» гарнитурами с их «римскими» и «курсивными» вариантами.

В середине XVI века изменения претерпела и география печати. Германия и Италия сошли с пьедестала в печатном и издательском мире. Одновременно с этим Франция вступила в расцвет своей изящной печати и книгоиздания; и Кристоф Плантен, француз по происхождению, открыл золотой век производства книг в Нидерландах. Хартию, жалованную Государственной канцелярии в Лондоне (1557), можно считать внешним проявлением того факта, что к тому времени сумрак ограничительного планирования пал на светлую дорогу беспрепятственного дотоле расширения.

Гутенберг

Имеющиеся у нас сведения об изобретении печати при помощи подвижных литер, отлитых из матриц, к сожалению, не так убедительны, как хотелось бы; однако нижеследующие факты мы можем считать достоверно установленными.

Иоганн Генсфляйш цум Гутенберг (родившийся между 1394 и 1399 годами), майнцский ювелир из благородного семейства, начал экспериментировать с печатью в 1440 году, находясь в политической ссылке в Страсбурге. В то время и другие тоже занимались поиском методов создания «искусственного письма», как это тогда называли. Авиньон, Брюгге и Болонья упоминаются в качестве мест, где проводились такие опыты, и сохранились имена ювелира и иллюстратора рукописных книг, которые пробовали свои силы в этом деле. Общая атмосфера эпохи, несомненно, благоприятствовала изобретению Гутенберга. Он вернулся в Майнц между 1444 и 1448 годами и к 1450 году в достаточной степени усовершенствовал свое изобретение, чтобы начать использовать его в коммерческих целях. Для этого он занял 800 гульденов у майнцского юриста Иоганна Фуста. В 1452 году Фуст ссудил ему еще 800 гульденов и тем самым обеспечил себе партнерство в «производстве книг». Однако в 1455 году кредитор лишил изобретателя прав на плоды его труда. Большая часть печатных прессов и шрифтов Гутенберга досталась Петеру Шёфферу из Гернсхайма, который служил у Фуста, а позднее женился на его дочери (и на ее приданом). Другой типограф, имя его неизвестно, получил несколько гарнитур шрифта, которые использовал для печати календарей, папских булл, латинских грамматик и тому подобного. Сам Гутенберг, по-видимому, мало что сумел спасти после своего краха – возможно, только ту гарнитуру, которой были напечатаны 42-строчные и 36-строчные Библии и «Католикон».

«Католикон», составленный Иоганном Бальбом из Генуи в XIII веке, заслуживает упоминания в силу трех причин. Во-первых, его шрифт примерно на треть мельче, чем шрифт 42-строчной Библии; поэтому он значительно экономичнее и таким образом знаменует собой важный шаг к большему разнообразию и удешевлению производства книг благодаря точному подбору шрифтов. Во-вторых, «Католикон» был популярной энциклопедией, и его публикацией Гутенберг указал путь к главному достижению печатного искусства, а именно распространению знаний. И наконец, книга содержит колофон², который едва ли мог быть написан кем-либо, кроме самого первопечатника. Поэтому он дает нам уникальную, драгоценную возможность заглянуть в мысли Гутенберга. Колофон гласит: «Помощью Всевышнего, волею которого языки младенцев становятся красноречивы и который часто открывает смиренным то, что скрывает от умудренных, эта благородная книга Католикон отпечатана и закончена без калама, стила или пера, но благодаря чудесному согласию, соразмерности и гармонии пуансонов и литер в год от Воплощения Господня 1460-й в славном городе Майнце знаменитой германской нации, коя милостью Божией удостоена предпочтения и превознесения прежде всех наций земли столь возвышенным гением и щедрыми дарами. Посему да славится Святой Отец, Сын и Святой Дух, Господь триединый, и ты, Католикон, возвеличивай церковь и не переставай восхвалять Святую Деву. Хвала Господу».

После 1460 года Гутенберг, по-видимому, ушел из печатного дела, возможно, из-за слепоты. В 1462 году он понес новые потери в ходе разграбления Майнца, но в 1465 году получил своего рода пенсию от архиепископа. Он умер 3 февраля 1468 года и был похоронен во францисканской церкви. В 1742 году ее снесли. Позднее потомок-гуманист посвятил эпитафию «бессмертной памяти Иоганнеса Генфляйша, изобретателя искусства книгопечатания, заслужившего уважение всех народов и языков».

Лишь об одном значительном труде можно с уверенностью сказать, что он вышел из собственной мастерской Гутенберга, – 42-строчной Библии, набранной начиная с 1452 года и опубликованной до августа 1456 года. Более того, нет никаких сомнений в том, что Петер Шёффер превосходил Гутенберга как типограф и печатник; и качество его продукции компенсировало сомнительный способ, благодаря которому он пожал урожай, которого не сеял.

Пожалуй, главное, что дает Гутенбергу право на славу, – это тот факт, что после первого этапа экспериментов, о котором мы ничего не знаем, он достиг состояния такой технической эффективности, которую не удалось значительно превзойти вплоть до начала XIX века. Изготовление пуансонов, подгонка матриц, литье шрифтов, набор и печать более трех столетий в принципе оставались такими же, какими были во времена Гутенберга. Некоторые замечательные технические усовершенствования печатного станка, придуманные Леонардо да Винчи, остались на стадии разработки и никогда не испытывались на деле. Единственный, кто добился существенного прогресса, – это около 1620 года голландец Виллем Янсзон Блау, который несколько увеличил производительность и площадь печати рычажно-винтового печатного пресса; но любой подмастерье Гутенберга и Шёффера без всякого труда смог бы работать на станке Блау, который к тому же не получил широкого распространения. До конца XVIII века оригинальный станок Гутенберга все еще считался «типичным».

Для девяти из десяти читателей фраза «Гутенберг изобрел печать» означает в сокращенной форме «Гутенберг изобрел печать книг». Неразрывная связь имени Гутенберга с 42-строчной Библией еще больше усиливает эту ошибку. Ибо не только механическое производство книг сделало изобретение Гутенберга переломным в истории цивилизации.

Книги печатались и до Гутенберга, и нет никаких причин, почему бы печать с деревянных форм, гравированных металлических пластин, рисунков или фотографий на камне и других носителях не могла бы продолжаться со все большим совершенством – как это на самом деле и происходило. Книги, «напечатанные» Уильямом Блейком, а в наше время и фотонабор тут же приходят на ум как примеры печати без подвижных литер. Что в технике Гутенберга ознаменовало наступление новой эпохи, так это возможность редактировать и исправлять текст, идентичный (по крайней мере в теории) во всех копиях: иными словами, возможность единообразного издания с предварительной придирчивой корректурой. Идентичность всех копий каждого издания распространяется даже на опечатки, которые, в свою очередь, могут быть исправлены с помощью идентичного списка опечаток.

Более того, наборные шрифты и их применение в механическом издании произвели революцию не в производстве книг. На самом деле печатные книги поначалу почти нельзя было отличить от рукописей, и титульный лист – это практически единственное, что добавили печатники по сравнению с рукописными книгами, да и сами переписчики рано или поздно тоже додумались бы до него, как это сделал Веспасиано да Бистиччи. Гутенберг же в самом широком смысле внес новый аспект в материал для чтения в двух совершенно разных областях. Когда он и Фуст начинали и продолжали свое великое и смелое предприятие, выпуская наряду с книгами индульгенции, календари и брошюрки на эфемерные темы, первопечатники создали то, что затем стали называть акцидентной печатью. Таким образом они заложили основы современного публичного распространения информации в печати, которое невозможно без массового производства идентичных свободно комбинируемых буквенных единиц в почти бесконечном разнообразии наборов – того самого, что и изобрел Гутенберг.

В то же время, когда Гутенберг дал нам способ в любой момент времени выпустить на рынок множество одинаковых копий, он тем самым предвосхитил возможность постоянного наращивания числа копий и сокращения времени, необходимого для их выпуска в свет. После введения этого принципа технический прогресс уже заключался в том, как превратить десять тысяч отпечатанных за месяц одинаковых индульгенций в миллион одинаковых газет, отпечатанных за несколько часов. Таким образом, Гутенберга также можно признать зачинателем периодической печати.

Да, легко сказать «Гутенберг изобрел печать», однако для того, чтобы объяснить, в чем на самом деле состояло его изобретение, пришлось бы написать целый трактат. После Mechanick Exercises, «Механических упражнений», Моксона, то есть на протяжении 250 лет, в литературе появляются расплывчатые и двусмысленные намеки на какую-то «тайну», а изображения печатников за работой носят скорее художественно-иллюстративный, нежели технический характер. Следовательно, единственным осязаемым источником является то, что вышло из-под печатного пресса Гутенберга, из чего и следует выводить тот процесс, посредством которого он это создавал.

Дабы устранить распространенное недоразумение, далее мы, пожалуй, попробуем продолжить рассказ рядом отрицательных утверждений.

Гутенберг не был первым, кто осознал необходимость и потенциал крупносерийного выпуска литературы. Напротив, его изобретение в значительной степени было вызвано тем фактом, что размножение текстов не только стало общей потребностью, но и успело к середине XV века превратиться в признанную и прибыльную профессию. Профессиональные переписчики обслуживали и богатого коллекционера классических рукописей, и бедных студентов, которым нужны учебники по юриспруденции и теологии. На флорентийского книготорговца Веспасиано да Бистиччи работали до пятидесяти писцов одновременно; в университетских городах, из которых самым значительным был Париж, трудилось столько переписчиков ученых текстов, что из них набралось бы несколько гильдий. Религиозная община Братьев общей жизни в Девентере специализировалась на копировании философских и богословских книг, которые они продавали по всей Северной Европе. Дибольд Лаубер управлял настоящей «книжной фабрикой» в эльзасском городе Хагенау; он, как любой издатель последующих времен, выпускал книги для открытого рынка; Лаубер специализировался на «легком чтении», и популярности его книгам добавили иллюстрации, также сделанные механически.

Да и «печать» с рельефного «негатива» не была новым изобретением. Китайцы занимались этим уже тысячу лет (отраженная в легендах дата его появления – 594 год), и их метод перенесения оттиска с деревянной доски распространился по караванным путям на запад, где блочные книги и оттиски были хорошо известны во времена Гутенберга. В Китае изобрели и бумагу, которой предстояло стать идеальным материалом для печати. Правда, тонкий пергамент использовался и до сих пор иногда используется для печати роскошных книг; но бумага как прежде, так и теперь имеет то преимущество перед пергаментом, что она доступна практически в неограниченных количествах и, таким образом, позволяет осуществлять массовое производство, которое и является отличительной характеристикой печати.

Помимо того, Гутенберг не первым заменил дерево металлом, а целый блок – отдельной буквой. В этом отношении он следовал традициям собственного ювелирного ремесла, ибо ювелиры и родственные им мастера всегда вырезали пуансоны для проставления своей марки или подписи, которые наносили надписи на чаши, колокола и другие металлические изделия.

У Гутенберга нашелся и инструмент, пригодный для сжатия и выравнивания влажного и податливого материала (например, типографской бумаги), а именно пресс для вина, который римляне ввезли в его родной Рейнланд еще тысячу лет назад.

Достижение Гутенберга в первую очередь заключается в научном синтезе всех этих различных тенденций и опытов. Он удовлетворил потребность эпохи в большем количестве более дешевой литературы для чтения, заменив ручное ремесло машиной. Опираясь на технический опыт каллиграфа, гравера по дереву и металлу, он создал наборные шрифты, которые можно комбинировать как угодно. И вот наконец наступает момент, когда мы сможем сказать по крайней мере о двух подлинных изобретениях, сделанных Гутенбергом. Даже для набора одного листа требуется множество литер; а для набора целой книги их понадобились бы тысячи. Как размножить их с одного образца, созданного художником по шрифтам и пуансонистом? Гутенберг преодолел эту трудность, применив к ней принцип литья точной копии. С помощью одной вырезанной рельефом литеры и выбитого ею отпечатка на латунном бруске получился бы гравюрный оттиск, или «матрица» («женский» штамп), этой литеры в негативном отпечатке, а уж с такой матрицей можно изготовить любое количество копий этой литеры путем отливки из расплавленного свинца. Копии литер нужно было отливать с длинными ножками, которые можно было крепко ухватить большим и указательным пальцем, составляя из них слова и строчки. Независимо от того, какая буква или знак отливались, эти ножки должны были иметь в точности одинаковую длину, чтобы набранные литерами строки и колонки, установленные на верстатке, образовывали плоскую печатную форму без впадин и выступов. Неизвестно, насколько Гутенберг лично разработал принцип словолитной формы – инструмента, две взаимосвязанные части которого образуют отверстие глубиной около дюйма, закрытое с одной стороны матрицей и открытое с другой для залива расплавленного металла, подгоняемое под любую ширину буквы от широкой W до узкой l. Традиционно считается, что ее изобрел Шёффер. Но Гутенберг, прежде чем прибыл в Майнц и объединил свои усилия с Фустом и Шёффером, должен был разработать какой-то практичный метод литья копий из матриц, неограниченного числа металлических литер, из которых составлялись оптически выровненные, плоские наборные печатные формы. При этом он не только ввел основной принцип высокой печати, но и познакомил Европу с «теорией взаимозаменяемых частей» более чем за три столетия до ее общего распространения в промышленности, теорией, которая является основой всей современной технологии массового производства.

Второе изобретение Гутенберга, без которого печать, как мы ее понимаем, была бы невозможна, – это изготовление типографской краски, которая сцеплялась бы с металлическими литерами и, следовательно, имела бы химические свойства, весьма отличающиеся от свойств чернил, применяемых при получении оттисков с деревянных блоков.

Сейчас невозможно достоверно восстановить детали, при помощи которых винный пресс рейнских виноделов превратился в печатный станок. В первом подробном рассказе об искусстве книгопечатания, который Кёльхофф запечатлел в своей «Кёльнской хронике» (1499), уделяется мало внимания техническим аспектам. Чертеж Дюрера 1511 года, одно из самых ранних изображений, технические специалисты считают недостаточно точным. Как бы там ни было, описание примитивного типографского станка не представляет особого интереса для неспециалиста. Ибо, хотя книги, вышедшие из-под пресса первых станков, до сих пор живут, принося удовольствие и наставление, все же деревянный рычажно-винтовой станок давно перешел в категорию музейных экспонатов. Достаточно сказать, что станок Гутенберга более трех столетий применялся без каких-либо коренных улучшений. На современный взгляд, привыкший к электрическим типографским станкам, он кажется медленным и громоздким инструментом. Чтобы оперировать им, требуется большая физическая сила; прилагаемое усилие и вес машины делали работу на нем тяжелой; площадь печатной формы была очень мала, поэтому требовалась постоянная подгонка. Но такого станка было достаточно для его времени и небольшой на тот момент части общества, которая была способна прочитать отпечатанную на нем продукцию.

Однако поскольку благодаря этой самой продукции постоянно росло число грамотных людей, старый станок в конце концов перестал справляться с созданным им самим же спросом. Таким образом, он сам и был главной силой, которая привела к его замене новым оборудованием.

Разработка шрифтов

За пятнадцать лет после смерти Гутенберга в 1468 году печатные станки появились во всех странах западного христианского мира от Швеции до Сицилии и от Испании до Польши и Венгрии. Одно поколение спустя, в начале XVI века, западное сообщество наций уже решило относительно внешней формы, в которой они хотели бы видеть предоставляемый им печатный материал. Мы могли бы рассмотреть страну за страной, отмечая, какой интеллектуальный вклад внесли в европейскую цивилизацию печатники каждого народа, но разработка начертания шрифтов изначально имела наднациональный характер и поэтому будет кратко рассмотрена в хронологическом порядке.

По внешнему виду книги, напечатанные между 1450 и 1480 годами, почти неотличимы от современных им рукописей. Печатники переняли практически весь спектр почерков, использовавшихся в Европе в середине XV века: текстуру литургических произведений, бастарду юридических текстов, ротонду и готико-антикву – оба итальянских компромисса между каролингскими и позднесредневековыми шрифтами, формальную lettera antica и скорописную cancellaresca, любимую итальянскими гуманистами, и так далее. Ни рукописные, ни печатные книги не имели титульного листа и нумерации страниц; когда требовались цветные буквицы и другие иллюстрации, их выполнял особый мастер, не писец и не печатник. Один и тот же материал, от самой грубой до самой тонкой бумаги и от самого грубого до самого гладкого пергамента, использовался для книг одних и тех же более-менее установленных размеров, самыми популярными из которых были кварто и фолио.

Почему печатники так старались подражать переписчикам? Иногда говорят, что они хотели обмануть читателя, сделав свою «замену» как можно более похожей на «настоящую» книгу. Однако истинное объяснение следует искать в позиции потребителя, а не производителя. Одним из главных свойств читающей публики был чрезвычайный консерватизм в отношении того, в каком виде представлен материал для чтения. «Книжная типографика требует повиноваться традиции, обладающей почти абсолютной силой» и «чтобы новая гарнитура имела успех, она должна быть настолько хороша, чтобы лишь немногие распознали в ней нечто новое» – это одни из «первейших принципов типографики», кратко изложенных Стэнли Морисоном на основании изучения пяти веков книгопечатания. Те же правила применяются к форме отдельных букв и к виду всей страницы или целого разворота. Книга, которая так или иначе «отличается», перестает быть книгой и становится коллекционным предметом или музейным экспонатом, которым можно любоваться, может быть, даже восхищаться, но, разумеется, не читать: такова была участь буквально всего, что выходило из «частных типографий».

Печатники инкунабул были мастерами и ремесленниками без каких-либо претенциозных амбиций и иллюзий, которые не давали покоя английским, французским и немецким «реформаторам» с 1880 по 1910 год. Иными словами, хотя они и гордились – и гордились по праву – качеством своей продукции, им приходилось зарабатывать на жизнь и, следовательно, продавать такие товары, которые их клиенты готовы покупать. Правильность каждой буквы, убористость каждой строки, плотный узор каждой страницы, сравнимый с решетчатым готическим окном или восточным ковром, – добиться всех этих эффектов, а не четкости и разборчивости, стремился квалифицированный писец. И печатник без колебаний согласился на эти условности. Адвокат, которому требовалась копия «Декреталий», точно знал, как они должны выглядеть, ведь он занимался ими всю свою жизнь. Издания Шёффера, Рихеля, Венслера, Кобергера или Грюнингера с комментариями, напечатанными на полях вокруг текста, без пробелов и отступов, изобилующие лигатурами и аббревиатурами, без титульного листа, оглавления и алфавитного указателя адвокат XV века сразу признал бы знакомыми, тогда как любой современный аннотированный «Кодекс канонического права» со сносками и приложениями привел бы его в полное замешательство.

Желание сделать печатную книгу похожей на рукописную отнюдь не исчезло, но теперь его следует считать романтическим заблуждением, а не законной разновидностью типографского искусства. Все попытки создать шрифт, похожий на рукописный почерк, даже при помощи каллиграфа уровня Грейли Хьюитта, обречены на провал, как и стремления воспроизвести каллиграфические рукописи фотомеханическим способом, даже если они написаны типографом уровня Анны Симонс, – это если назвать только два современных примера оригинальности, направленные в ложную сторону.

Именно признание принципиальной разницы между эффектами, которых добивается мастер по металлу и переписчик-каллиграф, привело к победе пуансониста над писцом, а вместе с ним и к замене имитации рукописи на подлинную книгу. К 1480 году второе поколение печатников уже осознало автономность, присущую их ремеслу.

В течение примерно полувека после смерти Гутенберга первоначальное обилие шрифтов разделилось на два потока: с одной стороны – гарнитуры актиквы прямого и курсивного начертания; с другой – готические гарнитуры фрактура и швабахер. Все эти названия – причудливые измышления авторов более позднего времени. По существу, прямые римские шрифты впервые появились в Страсбурге в 1467 году и были доведены до совершенства в Венеции французом Николя Жансоном в 1470 году. Курсив италика происходит от скорописного почерка гуманистов, который приспособил для печати пуансонист Франческо Гриффо, работавший у Альда Мануция в Венеции около 1500 года, и почерка папской канцелярии, приспособленного для печати римскими каллиграфами Людовико Арриги и Антонио Бладо около 1520 года. Фрактура выросла из различных почерков, использовавшихся по всей Европе XV века. Английское название гарнитуры gothic (готический) до сих пор указывает на ее происхождение, тогда как французский термин caracteres allemands («немецкие литеры») намекает на то, что она приобрела свою окончательную форму в Аугсбурге и Нюрнберге около 1510—1520 годов. Швабахер, также один из множества готических шрифтов, имевших хождение в то время, появляется примерно с 1480 года в Нюрнберге, Майнце и других городах; совершенно ясно, что он возник не в мелком франконском городке Швабахе.

Прямой римский шрифт

Победа антиквы над ее готическим соперником в основном объясняется предпринимательским гением печатника Альда Мануция. Правда, его поддерживала мощная традиция, в которой воспитывались его самые влиятельные клиенты еще с дней флорентийских гуманистов Колюччо Салютати и Никколо Никколи. Они ввели тот принцип, что надлежащим средством для передачи древних текстов является littera antiqua.

Поэтому вполне естественно, что шрифт самой первой книги, отпечатанной в Италии, был больше похож на «округлый почерк» ренессансных писцов, нежели на «готическую» текстуру майнцских печатников, ибо это был классический текст «Об ораторе» Цицерона, напечатанный Свейнхеймом и Паннарцем в Субьяко в 1465 году. Аналогичным образом первопечатники Франции использовали гарнитуру антиква, ибо их заказчики, два профессора из Сорбонны, хотели использовать печатный станок в деле распространения гуманизма, и первым текстом, напечатанным в Париже (1470), было наставление в искусстве изящной словесности на латыни – Epistolarum libri, «Письмовники», Гаспарино да Барцицца. Округлый шрифт Свейнхейма и Паннарца в слегка видоизмененной форме, которую ей придал римский печатник Ульрих Хан, долгое время пользовался благоволением римских типографов, пока этот прямой римский шрифт немецкого печатника не был вытеснен венецианским римским шрифтом француза Николя Жансона. Он был, однако, достаточно красив, чтобы сэр Джон Хорнби, взыскательный типограф, возродил его для своей типографии Ashendene Press в 1902 году.

Жансон, один из великих шрифтовиков всех времен, тоже вырезал свою римскую гарнитуру для публикации «римского» текста – Epistulae ad Brutum, «Письма к Бруту», Цицерона (1470). Николя Жансон, родившийся около 1420 года в Сомвуаре возле Труа, по профессии был гравером и чеканщиком, и, по слухам, король Карл VII послал его в Майнц, чтобы разведать новый секрет печати – один из первых примеров промышленного шпионажа. По всей видимости, он действительно выучился типографскому делу в Германии, вероятно в Майнце, а затем обосновался в Венеции незадолго до 1470 года; во всяком случае, он был первым не немецким печатником, который нам известен. Мы уже не разделяем чрезмерного энтузиазма Уильяма Морриса, утверждавшего, что «Жансон довел развитие римского шрифта до предельного совершенства», но сила и благородство этого первого истинного римского шрифта сразу же установили высочайший стандарт для всех последующих римских гарнитур. Однако сам Жансон позднее вернулся к готическим шрифтам, и по крайней мере печатную продукцию на местных языках какое-то время даже в Италии и Франции продолжали набирать не антиквой, а другими шрифтами. Готический курсив, так называемый lettre batarde, созданный в Париже в 1476 году, несколько десятков лет оставался шрифтом, которым обычно набирали французские тексты.

Перемены произошли благодаря публикациям Альда Мануция. Ему чрезвычайно повезло с находкой художника-шрифтовика Франческо Гриффо из Болоньи. Прежде всего, Гриффо представил ему новую гарнитуру, которая не пришла в голову Жансону. Она основана на cancelleresca cor-siva папской канцелярии, которую гуманисты переняли в качестве своего неофициального письма, а позднее она получила название италического или курсивного. Как в рукописных текстах, так и в печатных она оказалась идеальным компаньоном для формального римского шрифта. Гриффо также вырезал несколько гарнитур последнего, и особо их выделяет то, что Гриффо искал образец за рамками письма гуманистов (которые перепутали каролингское письмо с продуктом классической эры) – в буквах из надписей времен императорского Рима. Самые годные римские гарнитуры Гриффо – это первая, которая была впервые использована в издании De Aetna, «Об Этне», Пьетро Бембо, 1495 год, и третья, которой напечатана любопытная Hypnerotomachia Poliphili, «Гипнэротомахия Полифила», в 1499 году. Оба эти шрифта продолжали очаровывать последующие поколения типографов от Симона де Колина и Робера Этьенна в XVI веке до ван Дейка и Гранжана в XVII веке, Каслона в XVIII и Стэнли Морисона в XX веке.

Но типографские качества гарнитур Гриффо едва ли смогли бы окончательно изгнать готические, как и римские, шрифты Жансона, если бы они не имели покровительства величайшего издателя того времени. Альд Мануций выбрал курсив Гриффо для своей популярной серии классических авторов, но не за красоту, а потому, что она удовлетворяла его коммерческим соображениям – тем, что ее знаки были компактные и узкие и, таким образом, позволяли наиболее экономично использовать печатную площадь.

При такой поддержке международной репутации печатника-издателя Альда Мануция отныне не осталось сомнений, что антикве суждено стать самым типичным европейским шрифтом. Поскольку в XVI веке Франция переняла у Италии ведущее положение в типографском искусстве, важную роль сыграло то, что французские печатники в скором времени перешли на шрифты по типу шрифтов Альда Мануция даже в издании часословов и других молитвенных и богослужебных книг, в которых дольше всего держалась средневековая текстура. Этот решительный шаг сделали Тильман Кервер и Жоффруа Тори, первый в качестве опыта, а второй – принципиально.

Венцом творений Тори в качестве профессионального печатника стал первый в мире трактат по теории создания шрифтов-Champ fleury, «Цветущий луг» (1529). От Франциска I автор получил титул imprimeur du roi – королевского печатника (1530). Тори также отстаивал использование надбуквенных штрихов, апострофа и седили во французском книгопечатании, писал неплохие стихи и прекрасно переводил с греческого, а также – и это не мельчайшая из его заслуг – был учителем Клода Гарамона.

Клод Гарамон (1480—1561) первым ограничился разработкой, резьбой и литьем шрифтов – все это прежде входило в обучение и профессию печатника. Сам Гарамон не был печатником, но с 1531 года создал ряд римских гарнитур (которые ему заказала и впервые применила издательская фирма Этьенна), которые оказывали влияние на стиль французской типографики вплоть до конца XVIII века.

Последнее усилие по созданию подлинно «новой» гарнитуры, которая бы заняла место римской и италики, предпринял Робер Гранжон. Он, сын парижского печатника, сам был и пуансонистом, и литейщиком, и печатником, и издателем в одном лице. С 1556 по 1562 год он жил в Лионе и уже успел снабдить разнообразными гарнитурами лионского печатника де Турна. Для собственной фирмы Гранжон в 1557 году разработал особую гарнитуру под названием Civilite, которая, по его задумке, должна была стать национальным шрифтом Франции. Это была адаптация готического курсивного письма, получившая свое имя оттого, что ее часто использовали в заголовках книг для детей, например de Civilite Puerile (о детских приличиях). Но к тому моменту италика Гриффо слишком уж прочно укоренилась в привычках печатников и читателей, чтобы пропустить соперника в качестве вспомогательной гарнитуры типа антиквы. Более того, идея «национального» шрифта шла вразрез со всем развитием печати как способа международной коммуникации. Хотя Civilite сохранила свое место в подборках шрифтовых образцов французских, голландских и немецких печатников еще более чем на 200 лет, она так и не стала применяться в качестве повседневного шрифта. Ибо, Civilite Гранжона, неожиданно для создателя, явилось первой гарнитурой, превосходно подходящей для разнообразной мелкой коммерческой продукции, например циркуляров, высококлассной рекламы и тому подобного, – не соперником, а ценным дополнением к обычным книжным шрифтам.

Готический шрифт

К моменту смерти Альда Мануция (1515) Германия уже встала на путь к собственному типографскому стилю. Около 1510 года аугсбургский печатник Иоганн Шёншпергер создал несколько гарнитур с начертанием, основанным на стиле писарей имперской канцелярии. Десять лет спустя, около 1520—1522 годов, эта протофрактура была упорядочена и приняла свою окончательную форму в руках нюрнбергского каллиграфа Иоганна Нойдёрфера (1497—1563) и нюрнбергского пуансониста Иеронима Андреэ. Фрактуре суждено было оставаться типичным немецким шрифтом еще 400 лет.

Фрактура Нойдёрфера сменила шрифт швабахер, который с 1480 по 1530 год был самым популярным шрифтом немецких печатников. Или, вернее сказать, фрактура оттеснила швабахер на второе место своего рода курсива рядом с доминирующей гарнитурой. Но швабахер, хотя и более округлый и открытый, чем фрактура, в целом так мало отличается от нее, что его нельзя считать самостоятельным вспомогательным шрифтом. Этот недостаток и является одной из причин, почему фрактура так сильно уступает антикве. Кроме того, у фрактуры нет малых прописных, а ее собственные прописные нельзя составить таким образом, чтобы получить читабельное слово.

Первоначальная причина того, что готические шрифты преобладали в Германии, а также скандинавских и славянских странах, находившихся от нее в культурной зависимости, возможно, состоит в том, что в Германии теологические сочинения преобладали над гуманистическими. Сначала этому способствовали строго томистические учения Кёльна, а позднее – лютеранская теология Виттенберга, двух университетских городов, которые в то же время были оживленными центрами печати.

Однако представляется, что негерманские тексты, как классические, так и современные, всегда набирались антиквой; и вплоть до конца XVIII века «иностранные слова» (Fremdworter) часто набирались ею, даже если для всех остальных использовался готический шрифт.

Распространение книгопечатания

Ввиду того что печать с помощью подвижных литер была изобретена в Германии и впервые появилась в немецком городе Майнце, неудивительно, что первые мастера нового искусства во всех странах Европы и даже некоторых частях Нового Света по национальности были немцами. Изобретение Гутенберга без преувеличения можно назвать самым важным даром Германии цивилизации. Но совершенно иное дело – превозносить распространение печати под маркой «истинно мирного проникновения германского ума в Западную Европу», что стало любимой темой немецких историков.

В действительности же тех печатников, которые начиная примерно с 1460 года отправлялись по дорогам и весям из Майнца, мало заботила германская культура. Это были ремесленники и деловые люди; они хотели заработать на жизнь и охотно приспосабливались сами и приспосабливали свое искусство к условиям международной торговли. До тех пор, пока печатная литература прочно не укоренилась как товар повседневного спроса, точнее, до первой половины XVI века, география места, где обустроились печатники, в буквальном смысле слова совпадала с географией мест, где могла бы открыть свой филиал какая-либо коммерческая фирма.

Совершенно бессмысленно перечислять десятки захолустных городишек в Абруцци или Савойе, которые могут похвастаться одним или, может быть, даже двумя ранними печатными станками, или прослеживать путь этих бродячих печатников в их поисках покровителей и клиентов. Сколь бы захватывающим ни казалось погружение в историю отдельных из этих мастеров и их продукции для интересующихся темой инкунабул, но история книгопечатания слишком тесно связана с историей «большого бизнеса», чтобы останавливать взгляд более чем на одном из числа этой мелкой рыбешки. Не считая высокого качества его работы, карьера Иоганна Ноймайстера из Майнца типична для многих его коллег. Возможно, Ноймайстер был учеником самого Гутенберга, и некий ученый-гуманист пригласил его поработать в Фолиньо, где он отпечатал первое издание «Божественной комедии» Данте в 1472 году; затем он вернулся в Майнц, позднее открыл типографию в Альби в Лангедоке, и, наконец, кардинал д’Амбуаз вызвал его в Лион, где он отпечатал великолепный Missale secundum usum Lugduni, «Лионский миссал» (1487).

Отдельных покровителей, однако, было недостаточно, чтобы гарантировать печатнику средства к существованию и обеспечить стабильную продажу его книг. С самого начала печатник (который, надо помнить, был своим собственным издателем и книготорговцем) стоял перед альтернативой, не изменившейся с тех пор: либо основать свое дело на поддержке организованных институтов, либо положиться на довольно устойчивый рынок грамотных людей, постоянных и состоятельных клиентов, любящих и покупающих книги. Официальную поддержку и прежде, и сейчас предоставляют в основном власти, церкви и школы; частное покровительство – образованный городской средний класс.

Аристократы, которые в последующие века будут создавать свои роскошные книжные собрания, причем большинство из них в конечном счете найдет свой последний приют в публичных библиотеках, встретили новое изобретение без особого энтузиазма, если не с откровенным осуждением. В то время, около 1490 года, большинство знатоков разделяло отношение герцога Урбино Федериго, о чем нам рассказывает Веспасиано да Бистиччи. В блестящей коллекции герцога «все книги были превосходного качества и писаны пером; если б там нашлась хоть единая печатная книга, она устыдилась такого соседства».

Таким образом, в первую очередь печатники искали себе клиентов среди людей со скромными средствами, которые не могли позволить себе особенно придираться к внешнему виду необходимых принадлежностей их профессии. Это были скорее переплетчики, чем печатники, кому удалось преодолеть презрительность надменных книголюбов, и те все-таки впустили печатные книги в свои величественные книжные шкафы; и вплоть до настоящего момента роскошь высококачественных переплетов часто контрастирует с на редкость плохим качеством печати и малой ценностью содержания.

Вполне в русле хорошо организованной и всемирной сети международной торговли конца Средних веков печать распространялась отнюдь не расширяющимися кругами из Майнца по Южной Германии, Центральной Европе и вплоть до окраин известного тогда мира. Напротив, легкость хорошо налаженных коммуникаций, охватывавших весь континент, позволила печатникам сразу же добраться до тех мест, которые предлагали самые блестящие перспективы, иначе говоря, до процветающих центров международной торговли. Так и случилось, что печатные станки быстро друг за другом появились в Кёльне (1464), Базеле (1466), Риме (1467), Венеции (1469), Париже, Нюрнберге, Утрехте (1470), Милане, Неаполе, Флоренции (1471), Аугсбурге (1472), Лионе, Валенсии, Будапеште (1473), Кракове, Брюгге (1474), Любеке, Бреслау (1475), Вестминстере, Ростоке (1476), Женеве, Палермо, Мессине (1478), Лондоне (1480), Антверпене, Лейпциге (1481), Оденсе (1482), Стокгольме (1483). Университетские города как таковые не привлекали печатников: ученость и усердие не заменяют живой наличности. Кёльн, Базель, Париж, Валенсия, Севилья и Неаполь тянули их, как магниты, поскольку это были процветающие торговые, финансовые и транспортные центры с резиденциями светских и церковных властей.

Единственный университетский город, который, по всей видимости, стал исключением из правил, – это Виттенберг; но там был один профессор, который обеспечил успех печати, и это место не встречается в анналах истории книгопечатания ни до, ни после того, как с Виттенбергским университетом был связан Мартин Лютер. Фактически Виттенберг, можно сказать, отчасти обязан своей славой одному промаху прозорливого нюрнбергского печатника Антона Кобергера – когда он в кои-то веки отклонил предложение Лютера стать его издателем.

Церковь и особенно монашеские ордена и конгрегации с их разветвленными связями тоже служили легкими путями для распространения нового искусства, не зависящими от политических границ. Когда в 1463 году два печатника, Свейнхейм и Паннарц, отправились в бенедиктинское аббатство в Субьяко возле Рима, чтобы открыть первую типографию за границами Германии, скорее всего, они ехали через Аугсбург, так как аугсбургское аббатство Святых Ульриха и Афры поддерживало тесные связи с Субьяко (которое, между прочим, населяли главным образом германские монахи). Оба аббатства отличались великолепными скрипториями и книжным рвением, и именно в аббатстве Святых Ульриха и Афры несколько лет спустя открылась первая аугсбургская типография. Так как субьякское аббатство находилось под началом великого испанского кардинала Торквемады, для обоих печатников было вполне естественным шагом вскорости перебраться в Рим. Позднее их литературный советник Джованни Андреа Бусси получил в награду епископство на Корсике; а Свейнхейм – место каноника в храме Святого Виктора в Майнце (1474).

Однако крыши монастыря и покровительства князя церкви было недостаточно, чтобы поддерживать стабильное производство и продажи. Интеллектуальный импульс и экономическая мощь давно уже перешли к мирянам. Именно крупные города и промышленно-коммерческий мир и стали главным местом книжного производства.

В Северной Европе сеть международной торговли, раскинутая ганзейскими городами от России до Англии и от Норвегии до Фландрии, предоставила удобные возможности для ремесла печатника. По торговым путям, проложенным южногерманскими купцами в Милан и Венецию, Лион и Париж, Будапешт и Краков, теперь пошли печатники и книготорговцы. Самый первый печатник после Гутенберга – Иоганн Фуст умер в 1466 году в Париже, куда уехал по делам. Великая торговая компания Равенсбурга, обладавшая буквальной монополией на торговлю с Испанией, способствовала появлению типографий в Валенсии, Севилье, Барселоне, Бургосе и других испанских городах; а один из ее эмиссаров Хуан (Ганс) Кромбергер из Севильи доставил книгопечатание в Новый Свет, когда в 1539 году отправил печатный станок в столицу тогдашних испанских колоний в Мексике.

Германия

К концу XV века типографии появились примерно в шестидесяти немецких городах. Но лишь дюжина из них добилась известности в этой области, и их притягательность для печатников полностью основывалась на положении в экономической жизни империи. Майнц и Бамберг, видевшие славу самых первых типографий, вскоре выбыли из гонки; хотя там и находились столицы епископств, в экономическом смысле они не играли важной роли. Их место в Южной Германии заняли Базель, Аугсбург, Страсбург и прежде всего Нюрнберг, богатейшие германские центры международных банков и торговли; а в Северной Германии города – члены Ганзейского союза или связанные с ним, в первую очередь Кёльн, Любек и Брюгге.

Страсбург. Страсбург, по-видимому, извлек пользу от присутствия первых работников, при чьей помощи Гутенберг проводил свои первые опыты, прежде чем вернулся в Майнц около 1445 года. Это объяснило бы определенные примитивные качества продукции, вывезенной первым страсбургским печатником Иоганном Ментелином. Типограф из него вышел небрежный, а вот предприниматель – очевидно, ловкий. Первой он выпустил Библию, которая вышла в 1460 году и составила прямую конкуренцию Майнцу; однако в то время, как 42-строчная Библия занимала 1286 страниц, Ментелину удалось уложить свою работу в 850 страниц, таким образом сэкономив около трети бумаги. В его следующей книге снова проявилось здравое коммерческое чутье. Это была первая Библия, отпечатанная на немецком языке или вообще на каком-либо живом языке, и, хотя ее переполняли грубейшие школьные ляпы, тем не менее ее текст оставался стандартным для всех немецких Библий вплоть до Лютера.

Ментелин был и первым пропагандистом нового искусства, сознательно распространяя его среди мирян, и его примеру последовали другие страсбургские типографы. Ментелин опубликовал «Парцифаля» и эпическую поэму «Титурель» Вольфрама фон Эшенбаха (обе в 1477 году), вероятно, по настоянию своего патрона, епископа Рупрехта, который еще раньше заказывал подобные рыцарские романы у переписного заведения Дибольда Лаубера в Хагенау. После смерти Ментелина (1478) в Страсбурге продолжали выходить другая средневековая и современная на тот момент поэзия, народные легенды, переводы Библии, проповеди и тому подобные популярные книги и брошюры. Адольф Руш, один из зятьев Ментелина, которые все были печатниками, познакомил Германию с римскими шрифтами. Первые страсбургские фирмы процветали до середины XVI века: Иоганна Прюсса, трудившегося с 1482 по 1510 год, сменил его сын-тезка, который продолжал отцовское дело до 1546 года. Большинство их книг предназначалось для народного потребления, но Мартин Флах, работавший с 1487 по 1500 год, предпочитал богословские труды на латыни. Его вдова отдала дело своему второму мужу Иоганну Кноблауху, который ко времени своей смерти в 1528 году успел отпечатать около трехсот книг; их сын, Иоганн-младший, продолжал работать в типографии до 1558-го. Мартина Шотта, еще одного зятя Ментелина, трудившегося с 1481 по 1499 год, сменил его сын Иоганн, который продолжил дело до 1548 года. Вторая четверть XVI века была расцветом страсбургских типографий, которые с пылом погрузились в религиозную войну на стороне лютеранской Реформации. Однако один печатник, сохранивший верность старой церкви, Иоганн Грюнингер, выпустил главный ударный труд католического лагеря – «Экзорцизм великого лютеранского глупца» Томаса Мурнера (1522).

Базель. В то время как Страсбург с самого начала находился в первых рядах популярного книгоиздательства, Базель прославился как центр печати благодаря высокому качеству своей ученой книжной продукции. Сюда новое искусство привез ближайший ученик Гутенберга, некий Бертольд Руппель, который в 1467 году закончил editio prin-ceps – первое издание «Моралий на книгу Иова» святого Григория Великого, самый популярный из комментариев на книги Библии. Слава Базеля началась с того, что в 1477 году там открыл свою типографию Иоганн Амербах (1443—1513). Ученик Иоганна Хейнлина в Сорбонне, где он получил степень магистра искусств, Амербах сделал печать средством распространения христианского гуманизма своего учителя. Сам ученый и эстет, он заботился о том, чтобы его издания не только набирались со всяческой дотошностью, но и внимательно и точно редактировались и исправлялись. Его главным советником был Хейнлин, переехавший из Парижа в Базель. Его отношения с Амербахом очень походили на отношения «литературного директора» современной фирмы, который дает рекомендации в выборе литературы для издательства и присматривает за печатью его важнейших публикаций. Другие профессора Базельского университета также служили Амербаху редакторами и корректорами.

Печатные традиции Амербаха были продолжены Иоганном Фробеном (1460—1527), который научился этому ремеслу в мастерской Амербаха и с 1491 по 1513 год работал в партнерстве с Амербахом и Иоганном Петри (жителем Майнца, который впервые появляется в качестве печатника во Флоренции в 1472 г.). Иоганн Фробен, а после него его сын Иероним (ум. в 1563 г.) были знаменосцами гуманизма в Германии. Их главным литературным советником был Эразм Роттердамский. В то время как Хейнлин склонялся к тому, чтобы вести жизнь ученых мужей по старинке, Эразм был вождем новой, современной учености; но так как оба избегали узких партийных рамок, фирма Амербаха и Фробена смогла за период в шестьдесят лет выпустить ассортимент книг, который своим тщательным отбором, редактированием и прекрасным качеством удовлетворил потребности и желания ученых по всей Европе.

11-томное издание трудов святого Августина, вышедшее из типографии Амербаха в 1506 году, 9-томное – святого Иеронима (1516) и Новый Завет на греческом языке, подготовленный Эразмом Роттердамским (1516), напечатанные Фробеном, являются выдающимися памятниками базельского книгопечатания. Новый Завет проложил путь для библейской критики, хотя текст Эразма был на удивление плох даже с учетом тогдашнего уровня филологических знаний. Своей славой он главным образом обязан тому, что Эразм Роттердамский первым критически рассмотрел текст Вульгаты и что его греческий вариант послужил источником для перевода Лютера (который таким образом увековечил некоторые ошибки Эразма вплоть до наших дней). Фробен был первым печатником, выпустившим сборник латинских трактатов Лютера (четыре издания между октябрем 1518 и июлем 1520 года), которые он продавал во Франции, Испании, Италии, Брабанте и Англии. Однако он поддержал Эразма, когда два реформатора размежевались из-за вопроса о свободе воли (1524).

Ученые склонности базельских печатников разделял Иоганн Опорин, который в 1541 году приступил к набору латинского перевода Корана. Однако понадобилось личное вмешательство Лютера, чтобы преодолеть предубеждение базельского городского совета против опасной книги, ведь всего лишь за несколько лет до того папа римский приказал сжечь венецианское издание оригинала на арабском. Лютер же, со своей стороны, подчеркнул, что фактическое знакомство с Кораном может послужить лишь «ко славе Христовой, пользе христианства, вреду мусульманам и досаде дьявола». Поэтому Коран на латыни в конце концов увидел свет в 1542 году с предисловиями Лютера и Меланхтона, не оправдав ни страхов его противников, ни надежд его защитников.

Аугсбург. Характерной чертой аугсбургских типографий была их рано и успешно сделанная попытка сочетать печатный текст с иллюстрациями или, вернее, продолжить традицию иллюминированных рукописей в новом средстве передачи. Немаловажно и то, что первого тамошнего печатника Гюнтера Цайнера, который, вероятно, учился в мастерской Ментелина в Страсбурге, вызвал в Аугсбург настоятель аббатства Святых Ульриха и Афры, которое издавна славилось своим скрипторием. Поблизости аббатство открыло типографию, которая выпустила в свет крупными тиражами три книги по нравственному наставлению в 1472—1476 годах. С 1475 года Антон Зорг, учившийся в мастерской у Цайнера, работал в типографии при аббатстве. Вскоре он начал издавать тексты на разговорном языке, сначала библейские и теологические, но с 1480 года до смерти в 1493-м печатал в основном исторические труды и книги о путешествиях. Среди них были реалистичные описания Ближнего и Дальнего Востока за авторством Марко Поло и Брейденбаха, а также сказочные свершения святого Брендана и Джона Мандевиля, но прежде всего история Констанцского собора Ульриха фон Рихенталя, великолепно иллюстрированная сорока четырьмя гравюрами.

Сам Цайнер (ум. в 1478 году) выпустил в свет первую иллюстрированную рукопись большим тиражом – Legenda Aurea, «Золотая легенда», Иакова Ворагинского в двух томах с 131 гравюрой (1471—1472) – и вместе с Йодокусом Пфланцманом – первую иллюстрированную Библию (1475). Что весьма характерно для аугсбургских книгопечатников, обе эти книги были немецкими переводами. Цайнер также первым (после великолепной, но единичной попытки Шёффера – Псалтыря, выпущенного в Майнце в 1457 году) стал использовать специально созданный набор инициалов, а не оставлять пробелы для последующего заполнения иллюстраторами от руки. Украшение книг буквицами, рамками и гравюрами достигло своего эстетического зенита, который редко кому удавалось превзойти, в изданиях Эрхарда Ратдольта (1447—1527 или 1528). Когда он вернулся в родной город в 1486 году, он уже успел прославиться как типограф в Венеции, где, помимо прочего, за него говорит первое издание «Начал» Евклида (1482). Он познакомил Аугсбург с итальянизированным стилем печати, искусно приспособленным к математическим и астрономическим трудам, а также к молитвенникам и другим богослужебным книгам, на которых он специализировался. Более того, Ратдольт обеспечил себе особое место в истории книгопечатания тем, что первым отпечатал настоящий титульный лист и первым издал буклет с образцами шрифта; об этих достижениях будет еще сказано ниже.

Иоганн Шёншпергер-старший (1481—1523) был первым печатником, который получил официальное признание в качестве придворного императорского типографа, которым его назначил император Максимилиан I. Этот правитель первым среди монархов осознал потенциальную важность печатного станка в деле политической пропаганды. Он составил амбициозную программу в 130 книг, которые должны были способствовать вящей славе дома Габсбургов и в особенности самого Максимилиана. Чтобы создать роскошные иллюстрации для этих фолиантов, Максимилиан нанял виднейших художников своего времени, в том числе Ханса Бургкмайра и Альбрехта Дюрера, и для каждого тома вырезались специальные шрифты. Но при жизни Максимилиана были закончены лишь два тома (и «книга картинок» с одними подписями), и оба изданы Шёншпергером. Императорский молитвенник (1512—1513) был настоящим изданием класса люкс; свет увидели всего десять экземпляров, все на пергаменте; Theuerdank, «Тойерданк», фантастический roman а clef³, повествующий о том, как Максимилиан добивался руки Марии Бургундской, в стиле средневековых романов, был закончен в Нюрнберге в 1517 году. Ибо Аугсбург не сохранил первоначального импульса как центр печати. Сыновья и Эрхарда Ратдольта, и Иоганна Шёншпергера, продолжившее отцовское дело, не добились известности.

Однако красивые орнаменты и богатые иллюстрации оставались характерными особенностями аугсбургских изданий, таких как том Петрарки на немецком с 261 гравюрой, который Генрих Штайнер опубликовал в 1532 году. Штайнер начинал с печати религиозных трактатов в пользу реформации, но примерно с 1530 года специализировался на том, что делал иностранную литературу, в основном итальянскую, доступной для германских читателей. Его величайшим хитом была публикация Emblemata, «Эмблем», Андреа Альчати. Первое издание вышло в 1531 году, оно содержало 104 латинские «эмблемы» с 98 гравюрами. Его часто перепечатывали и дополняли и вскоре перевели с последующими дополнениями на французский, итальянский и испанский языки. В книгах эмблем слова и изображения находились в тесной взаимосвязи: стихотворный или прозаический девиз с моралью использовался для истолкования символического изображения, а оно, в свою очередь, использовалось для истолкования девиза. В последующие 150 лет такие «книги эмблем» вошли в библиотеки каждого модника и мыслителя по всей Западной Европе.

Нюрнберг. В первый век немецкого книгопечатания ведущая роль выпала имперскому городу Нюрнбергу. Здесь связь между печатью и коммерцией проявилась особенно заметно. Нюрнберг был не производителем сырья, а мастером изящной отделки и достиг своего положения коммерческого центра Центральной Европы благодаря либеральной политике правящих семейств, которые способствовали свободному обмену товаров. Таким образом, Нюрнберг привлекал торговцев и банкиров со всех уголков Европы, которым было выгодно вести бизнес в этом городе. Это было подходящее место для того, чтобы в нем смогло широко развернуться капиталистическое предприятие крупнейшего европейского печатника XV и XVI веков – Антона Кобергера (1445—1513). Он открыл свою мастерскую в 1470 году и какое-то время был и печатником, и издателем, и книготорговцем. Все это он делал с большим размахом, следуя за международными картелями и трестами эпохи раннего капитализма. В зените своей деятельности Кобергер управлял двадцатью четырьмя типографиями, в которых служило более ста наборщиков, корректоров, печатников, иллюстраторов и переплетчиков. Каталог его фирмы в период 1473—1513 годов содержит более 200 заглавий, по большей части больших томов формата ин-фолио. Liber Chronicarum, «Нюрнбергская хроника», Хартмана Шеделя (1493), пожалуй, была самой роскошной из публикаций Кобергера; она содержала 2000 гравюр – а в специальном издании ограниченным тиражом их раскрасили от руки, – что делает книгу кладезем иконографической, географической и картографической информации. Кобергер вступил в партнерство с печатниками-издателями в Базеле, Страсбурге и Лионе, отчасти из-за того, что его типографии не справлялись с потоком продукции, отчасти потому, что он хотел облегчить торговлю книгами за границей. В Париже он держал собственное агентство; в других местах, например в Венгрии, он делил агентов с другими импортерами, не обязательно книготорговцами. Последний отчет 1509 года о Liber Chronicarum показал, что нераспроданные запасы остались в Париже, Лионе, Страсбурге, Милане, Комо, Флоренции, Венеции, Аугсбурге, Лейпциге, Праге, Граце и Будапеште. Узколобость и зависть гильдий в конце концов заставила Кобергера сосредоточиться только на одном деле: оставив печать, переплеты и розничные продажи, он решил быть издателем. Хотя Кобергера отнюдь нельзя назвать человеком необразованным, прежде всего он был коммерсантом, но того типа, который и раньше, и до сих пор преобладает среди издателей, – деловой человек с идеалами и чувством ответственности перед авторами и публикой.

Кроме того, Кобергер был первым издателем, для которого издательское предприятие означало повышение социального статуса: он женился на даме из городской аристократии Нюрнберга и был допущен в муниципальный совет – сравниться с ним в этом смысле могут лишь редкие английские издатели, которым было пожаловано рыцарство, такие как Фредерик Макмиллан, Ньюман Флауэр, Стэнли Анвин, Аллен Лейн и Джеффри Фейбер.

Как это часто случается, таланты основателя фирмы не достались его наследникам; почивая на лаврах, Кобергерам пришлось закрыться в 1526 году.

До какой степени международная торговля в таких городах, как Нюрнберг и Аугсбург, облегчала приобретение книг, можно понять по библиотеке нюрнбергского врача Иеронима Мюнцера (ум. в 1508 г.), который заказывал книги из Венеции, Лиона, Болоньи, Флоренции, Милана и в то же время покупал в Нюрнберге книги, опубликованные в Венеции, Ройтлингене, Падуе, Тревизо, Лувене, Страсбурге. 9 августа 1516 года Ульрих фон Гуттен написал из Болоньи англичанину Ричарду Кроуту, в то время преподавателю греческого языка в Лейпцигском университете, и попросил у него экземпляр Epistolae Obscurorum Virorum, «Писем темных людей», а 22-го числа уже сообщил о поступлении книги – такая быстрота стала возможной благодаря превосходной курьерской службе торговых компаний.

Майнц. Разительный контраст с этими оживленными центрами всевозможной деловой активности представляет Майнц, родина книгопечатания, который удержался от полного забвения в анналах истории благодаря только одному человеку – Иоганну Шёфферу, сыну Петера. Он перенял дело после смерти отца в 1503 году и до самой смерти в 1531 году был своего рода неофициальным печатником университета. Большинство его изданий относятся к сфере классических наук. В первый год он заказал первый немецкий перевод Тита Ливия; он вышел из печати в 1505 году с 214 гравюрами и был переиздан семь раз, прежде чем фирма закрылась в 1559 году. Издание 1505 года заслуживает упоминания также и по причине того, что ему предпослано предисловие. Так мы четко видим, где впервые состоялось это изобретение, которое ученые последующих времен изо всех сил постарались замолчать. «В Майнце, – гласит оно, – хитроумный Иоганн Гутенберг изобрел чудесное искусство печати в год нашего Господа 1450, после чего оно было развито и усовершенствовано благодаря предприимчивости, расходам и труду Иоганна Фуста и Петера Шёффера из Майнца».

Помимо Тита Ливия на немецком, Иоганн Шёффер выпустил полное латинское издание (1518—1519), которое в текстуальном и типографском смысле стало огромным шагом вперед по сравнению с двумя предыдущими, выпущенными в Риме (1469) и Венеции (1498). Его друг Ульрих фон Гуттен, напечатавший у него часть своих памфлетов против папы, возможно, заинтересовал Шёффера или укрепил его интерес к национальным аспектам средневековой истории. Их общий друг Себастьян фон Ротенхан планировал издать собрание германских хроник, из которых, однако, был закончен только один том, так как Ротенхана отозвали по дипломатическим делам. По-видимому, Шёффер страстно любил археологию. Он напечатал расширенное издание Inscriptiones vetustae Romaniae, «Древнеримских надписей», которые Конрад Пейтингер собрал в районе Аугсбурга (1520); Collectanea antiquitatum Maguntinensium (1520) – описание римских памятников в районе Майнца; и Liber imperatorum Romanorum, «Книгу римских императоров» (1526), иллюстрированную не интересными картинками рыцарей эпохи Возрождения, которые часто встречались в других книгах того времени, а репродукциями, адаптированными с подлинных римских монет и древних памятников.

Кёльн. Кёльн, самый населенный город средневековой Германии, на несколько десятилетий стал центром книгопечатания немецкого северо-запада. Между 1464 годом, когда Ульрих Целль открыл первую типографию, и концом века более 1300 наименований сошло с кёльнских печатных станков; однако две трети приходилось на памфлеты в двенадцать и менее листов. Почти все отпечатанные в Кёльне книги были на латыни; более половины были богословскими сочинениями, а из этих более половины – трактатами в традиции Альберта Великого и Фомы Аквинского. Такая односторонность кёльнского книгопроизводства объясняется строго ортодоксальной томистической позицией университетских профессоров, чье враждебное отношение к гуманистическим наукам вскоре навлечет на них острие сатиры в «Письмах темных людей».

Ульрих Целль, умерший в 1507 году, выпустил в свет более 200 наименований; Генрих Квентелль, урожденный страсбуржец, который, проведя несколько лет в Антверпене, работал типографом в Кёльне с 1486 года до своей смерти в 1501 году, превзошел Целля примерно на 400 наименований; Иоганн Кёльхофф, ученик Венделина фон Шпейера в Венеции, начал карьеру в Кёльне (1472—1493) с издания дюжины трактатов Фомы Аквинского; Петер Квентелль, внук Генриха, в конце концов стал ведущим печатником противников лютеранства после 1520 года, хотя это не помешало ему напечатать для Уильяма Тиндейла протестантский перевод Нового Завета на английский язык в 1524—1525 годах.

Для Англии Кёльн представлял особую важность, так как Уильям Кекстон именно там учился книгопечатанию в 1471—1472 годах, а Джон Сиберч, отец-основатель издательства Кембриджского университета, родился в Кёльне.

Любек. Любек, глава Ганзейского союза, представлял большую важность в деле распространения печати на Северо-Восточную и Восточную Европу. Его величайшим печатником был Штефан Арндес, урожденный Гамбурга. Он научился лить шрифты, набирать и печатать в Майнце, а годы с 1470-го по 1481-й провел в Италии, где вначале сотрудничал с Иоганном Ноймайстером в Фолиньо. Затем его вызвали в Шлезвиг, вероятно через высокопоставленного датского чиновника, с чьим сыном он познакомился в Италии, и в 1486 году он обосновался в Любеке. Помимо некоторых литургических книг по заказу разных датских капитулов и монашеских орденов, главное творение Арндеса – это Нижненемецкая Библия 1494 года, шедевр типографии и иллюстрирования. Однако, подобно многим первым печатникам, Арндес, по всей видимости, не добился финансового успеха в своей работе: хотя он и продолжал печатать до самой смерти в 1519 году, ради пропитания ему приходилось подрабатывать службой в любекских судах.

Через давно установленные ганзейские торговые каналы даже южногерманские издатели продавали свою продукцию северным покупателям. В 1467 году один рижский книготорговец имел у себя в запасах две Библии, пятнадцать Псалтырей и двадцать молитвенников, напечатанных Шёффером в Майнце.

Из Любека в путь двинулись печатники, которые познакомили с новым искусством балтийские города, из которых самыми важными были Росток и Данциг. Другие поехали в Данию, Швецию и Финляндию, хотя в течение некоторого времени большинство датских и шведских книг все еще печатались в Любеке. Также Любек был отправным пунктом для первой, неудавшейся попытки ввести печать в России. Посольство царя Ивана III, которое в 1488—1493 годах отправилось в Германию, чтобы заручиться службой германских мастеров, пригласило любекского печатника Бартоломея Готана открыть типографию в Москве. Готан сопровождал посольство на его обратном пути в 1493 году, и это последнее, что мы о нем знаем. Шестьдесят лет спустя любекский летописец сообщает, что ничего не вышло из плана печатать славянские богослужебные книги и что на обратном пути Готан якобы был убит.

Италия

Италия была первой иностранной державой, куда германские печатники привезли свое изобретение в 1465 году. Кроме того, это была первая страна, где немецкие печатники распрощались со своей монополией. 3 августа 1470 года первая итальянская книга, Quintilian, «Квинтилиан», сошла с печатного станка, принадлежащего итальянцу Джованни Филиппо де Линьямине, уроженцу Мессины, проживавшему в Риме; в мае 1471 года свет увидела первая книга, фактически напечатанная итальянцем – священником Климентом Падуанским, трудившимся в Венеции. А к 1475 году местные мастера встали на прочную основу и впредь уже обходились без опеки из-за Альп. Италия, родина новой науки, центр христианской цивилизации, место происхождения современного банковского дела и бухгалтерского учета, открывала возможности для смелых издателей и типографий, которым было тесно в рамках немецкого общества, все еще остававшихся по преимуществу средневековыми. Таким образом, именно в Италии возникли два вида шрифта, которые с тех пор были основными элементами книгопечатания на Западе, а именно римский (прямой) и италический (курсив); именно там появились первые гарнитуры греческого языка и иврита; именно там литературный мир впервые познакомился с титульным листом и нумерацией страниц, нотной печатью и карманными изданиями.

Рим. Совершенно естественно, что первые печатники, прибывшие в Италию, Свейнхейм и Паннарц, очень скоро перенесли свою деятельность из тихого монастыря Субьяко в Рим. Столица римской курии, естественно, была также центром крупного бизнеса, как церковного, так и светского. Большое количество заказов, которые до той поры исполняли квалифицированные писцы папской администрации, не давало печатным станкам простаивать без дела. Индульгенции и папские буллы одними из первых стали печататься в Майнце, и с тех пор официальные бланки, указы, циркуляры, заметки и прочее обеспечивали постоянную занятость римским типографиям. Кроме того, Рим еще со времен Цицерона и Горация был центральным книжным рынком Средиземноморья и за его пределами; и те, кто раньше покупал в Риме рукописи, теперь стали покупать там печатные книги. Около 1470 года нюрнбергский гуманист Хартман Шедель, составитель «Хроники» Кобергера 1493 года, зафиксировал некоторые цены, которые в Риме назначали за печатные книги: Лукан стоил 1 папский дукат, Вергилий – 2 дуката, «Град Божий» святого Августина – 5 дукатов, Ливий – 7 дукатов, «Естественная история» Плиния – 8 дукатов, Библия на латыни – 10 дукатов.

Количество наименований книг, которые можно было купить в Риме в то время, достойно отдельного упоминания. Обращаясь к папе Сиксту IV в 1472 году, Свейнхейм и Паннарц заявили, что напечатали 28 трудов в 46 томах, некоторые из них в нескольких изданиях, обычно по 275 экземпляров каждое. В то же время Ульрих Хан, еще один римский печатник немецкого происхождения, выпустил около 80 книг, в основном изданий латинских авторов, но и Missale Romanum, «Римскую мессу» (1476), в которой впервые на типографском станке был напечатан нотный стан с нотами.

В целом, однако, продукция римских типографий не так примечательна качеством печати, которое одинаково посредственно, как своим содержанием, в котором отразился международный характер города. Mirabilia Urbis Romae, «Чудеса города Рима», средневековый путеводитель для паломников и путешественников, который начиная примерно с 1140 года переписывали бессчетное количество раз, наконец приобрел печатный вид и часто перепечатывался с исправлениями, которые нередко заменяли средневековые народные легенды выдумками ренессансной псевдонауки. «Космография» Птолемея, подготовленная Конрадом Свейнхеймом и опубликованная после его смерти Арнольдом Букинком в 1478 году и переизданная в 1490-м, на двадцати семи гравированных картах представляла картинку мира, какой ее знали тысячу лет. Из типографии римского печатника Штефана Планка впервые вышло напечатанным письмо Колумба, из которого Европа узнала о революции в ее географических концепциях; эта брошюра также много лет издавалась в римских типографиях.

Только два римских печатника заслуживают особого упоминания – Людовико Арриги и Антонио Бладо. Арриги, каллиграф, профессиональный переписчик и мелкий чиновник Апостольской канцелярии, опубликовал в 1522 году первую печатную книгу с образцами шрифтов, которая познакомила мирян с littera cancellaresca папских бреве. Эти рукописные буквы вырезал ювелир Лаутицио Перуджино, с которым Арриги в 1524 году вступил в печатно-издательское партнерство. Самым выдающимся среди множества их знаменитых покровителей был поэт-гуманист Джанджорджо Триссино, который запомнился тем, что ввел в драму белый стих и был активным реформатором орфографии, и одно из его нововведений – различие между буквами u и v, i и j – было принято Арриги и таким образом сохранилось. Триссино порекомендовал Арриги папе Клименту VII как человека, который, «в каллиграфии превзойдя всех прочих людей нашего века, недавно изобрел этот прекраснейший метод достигнуть в печати почти всего того, чего раньше достигал пером, и в красоте шрифтов опередил всех остальных печатников». Арриги, вероятно, погиб при разграблении Рима в мае—июне 1527 года. Антонио Бладо трудился примерно с 1515 по 1567 год и в 1549 году был удостоен звания типографо камерале, то есть печатника Святого Престола; в этом качестве он издал первый Индекс запрещенных книг 1559 года. В истории литературы Бладо известен как человек, выпустивший два первых издания совершенно иного характера: «Государя» Макиавелли (1532) и «Духовные упражнения» Лойолы (1548), одно – воплощение идей о светском государственном устройстве, второе – о религиозном благочестии. Шрифт, которым напечатаны эти книги, был усовершенствованным шрифтом Арриги, а шрифт Бладо, воссозданный Стенли Морисоном в 1923 году, является удачным сочетанием лучших качеств шрифтов Арриги и Бладо.

Венеция. Однако, как уже стало ясно в Германии, интеллектуальных и духовных сил было недостаточно для того, чтобы привлечь коммерсантов в печатную отрасль. Они двигались по торговым маршрутам, и в Италии эти маршруты вели в Венецию, владычицу Адриатики и в XV веке царицу торговли во всем известном на тот момент мире. Два брата из города Шпейера, что в Рейнском Пфальце, Иоганн и Венделин, открыли первую типографию в Венеции в 1467 году. В следующем году Иоганн выпустил первую книгу, напечатанную в хозяйке Адриатики, как гордо провозглашал колофон:

Primus in adriaca formis impressit aeneis
Urbe libros Spira genitus de stirpe Johannes⁴.

Это были Epistulae ad familiares, «Письма к друзьям», Цицерона; первый тираж 300 экземпляров был распродан сразу же, и второй тираж отпечатали в течение четырех месяцев. В колофоне Иоганн снова решил остановиться на своем достижении: «Когда-то каждый немец привозил из Италии по книге. Теперь же немец полностью расплатится с долгами. Ибо Иоганн, чье искусство превзойдут немногие, доказал, что лучше всего книги пишутся латунью (так в оригинале). Шпеер становится другом Венеции».

После смерти Иоганна (1470) дело успешно продолжил Венделин. Он выпустил десять книг в 1470 году и по пятнадцать в два последующих года. Публикации братьев были хорошо подготовлены и свидетельствовали о тщательном подборе авторов. Помимо латинской классики, излюбленного товара любого типографа в Италии, они выпустили первые книги на итальянском языке, в том числе «Канцо-ньере» Петрарки (1470) и перевод Библии (1471).

Монополия, дарованная Иоганну фон Шпейеру, окончилась с его смертью, и торговля печатными изданиями открылась для конкуренции, поскольку Венецианская синьория твердо верила в свободное предпринимательство – опору венецианской торговли. Первым соперником Венделина стал другой иностранец, француз Николя Жансон. За десять лет он выпустил около 150 книг, что соответствует средним показателям фон Шпейера и затем Альда Мануция и поэтому может рассматриваться как свидетельство о возможностях редакторов, наборщиков и печатников. Жансон разрабатывал множество тем, прежде всего сочинения Отцов Церкви и латинскую классику: среди первых Юстин, Евсевий (оба 1470) и Августин (1475); Цезарь, Светоний, Квинтилиан, Непот (все 1471) и «Естественная история» Плиния (1472) среди вторых. Разумеется, в свою программу он включил и несколько трудов Цицерона; но Вульгата (напечатанная готическими буквами в 1476 году) все еще была редкостью на итальянском рынке. Расширяющееся предприятие Жансона заставило его принять в партнерство финансистов, которых он нашел главным образом среди немецких торговцев Фондакодеи-Тедески; но ему удалось сохранить свою независимость. Жансону покровительствовал папа Сикст IV, который в 1475 году сделал его папским графом; но умер он в Риме в 1480 году не нищим вассалом понтифика, а его почетным гостем. Значение Венеции как центра книготорговли проявляется в огромном количестве типографий – около полутора сотен, – работавших там на рубеже веков. Качество их продукции, однако, было обратно пропорционально количеству. Эрхард Ратдольт, после смерти Жансона лучший печатник в Венеции, вернулся в свой родной Аугсбург в 1486 году; общие стандарты оставались низкими, и фирмы, например флорентийца Лукантонио Джунты, отличались только своим массовым производством крайне дурного пошиба.

Тем ярче на этом небосклоне сияет звезда величайшего типографа Венеции XVI века Альда Мануция. Как и все значительные венецианские типографы, Альд был иноземцем. Он родился около 1450 года в Бассиано на северной окраине Понтийских болот и рано свел личное знакомство с Пико делла Мирандолой, блестящим апологетом флорентийского платонизма. От него Альд перенял любовь к греческому языку и литературе, которая в будущем скажется на его издательской деятельности. Два князя Карпи, племянники Пико и его бывшие ученики, предоставили капитал для открытия типографии, которую Альд основал в Венеции около 1490 года. Главной его целью и увлечением было редактирование греческих авторов.

Необычайный успех его греческих изданий (о которых подробнее будет сказано ниже) побудил Альда применить свою ученость и деловую хватку для нового предприятия по выпуску латинских текстов. Здесь он пошел своим путем. К тому времени уже выросли новые поколения читателей, которым не особенно нравились громоздкие тома богослужебных книг или сборники античных авторов и Отцов Церкви. Conoscenti и dilettanti – знатоки и любители, благородные господа с досугом, проникшись вкусами и отчасти знаниями гуманистов, и школьные преподаватели, пасторы, адвокаты и врачи, окончившие университетские курсы по гуманитарным дисциплинам, хотели такие книги, которые они могли бы взять с собой на прогулку и в путешествие, почитать на досуге у камина и которые, кстати говоря, были бы по карману и самым небогатым из этих потенциальных покупателей. У Альда было одно из тех прозрений, которые отличают поистине великого издателя. Он решил выпустить серию книг, которые одновременно были бы и учеными, и компактными, и удобными, и дешевыми. Для того чтобы добиться коммерческого успеха, необходимо было не только увеличить число копий каждого издания – Альд печатал по тысяче экземпляров, а не по 100, 250 или, самое большее, 500, что до тех пор считалось правилом, – но еще он должен был ужать как можно больше текста в формат sextodecimo⁵, который он допускал для своих «карманных изданий». Здесь ему помогло увлечение курсивными буквами; и курсивная гарнитура Франческо Гриффо удовлетворяла этому условию.

С апреля 1501 года, когда из типографии вышли «Георгики» Вергилия, напечатанные курсивом Гриффо, в течение следующих пяти лет Альд Мануций каждые два месяца выпускал одно из своих «Альдовых» изданий с эмблемой в виде дельфина и якоря, которые, не считая превосходного качества текстов, предоставленных видными учеными, повсюду в Европе считались общепризнанными образцами безупречного, красивого и умеренного по цене издания античных авторов.

Интересным побочным следствием международной репутации Альда является тот факт, что первое издание «Писем темных людей» вышло в 1515 году с колофоном «In Venetia in impressoria Aldi Minutii» – «В Венеции в типографии Альда Мануция». Напечатал же его Генрих Гран из Хагенау в Эльзасе, у которого деловая хватка, бесспорно, оказалась сильнее соображений морали. Ввиду распространенной снисходительности к тому, что сейчас мы называем плагиатом, тот факт, что Иоганнес Штурм, основатель Страсбургской гимназии (1538), сполна признал свой долг перед Альдом Мануцием, является редким примером научной честности. С 1540 года Штурм издавал перепечатки книг Мануция для своих учеников и такими словами выразил отношение к своему источнику: «Мы следовали за Альдом с начала до конца, отчасти по причине его личного авторитета и отчасти благодаря аннотациям итальянских ученых».

На протяжении более чем ста лет фирма Мануция занимала свое почетное место. После смерти Альда (1515) его родственник Андреа Азолано, который сам владел типографией покойного Николя Жансона, исполнял функции верного управляющего для своего племянника Паоло (родился в 1511 году), пока тот не достиг зрелости. Будучи скорее ученым, чем бизнесменом, Паоло сделал фирму еще более известной благодаря превосходным изданиям, особенно Цицерона, но не смог расширить или даже сохранить коммерческий успех. Его сын Альд-младший, унаследовавший фирму после смерти Паоло в 1574 году, был таким же хорошим филологом и таким же плохим бизнесменом, как и его отец. В 1585 году он передал типографию управляющему и закрыл ее в 1590 году, когда был назначен главой типографии Ватикана.

Единственная из итальянских городов, Венеция хранила свои типографские традиции на протяжении всего XVI века. В то время как дом Мануция продолжал специализироваться на древних авторах, два других великих венецианских издателя со страстью взялись возделывать итальянскую литературу. Франческо Марколини родом из Форли приехал в Венецию в 1534 году. Он издавал Пьетро Аретино, пожалуй самого одаренного сатирика, порнографа и литературного шантажиста всех веков, однако возместил это – если ему вообще приходила мысль, что это требует какого-то возмещения, – изящным изданием Данте. Красота его книг во многом способствовала популяризации римского курсива, разработанного Арриги, Бладо и Тальенте.

Еще более важную роль в распространении национальной литературы сыграл Габриэле Джолито де Феррари, пьемонтец, который поселился в Венеции вместе с отцом в 1538 году, но уже через три года добился самостоятельности. Он публиковал не только Ариосто – его сочинения он выпустил почти в тридцати изданиях, но и переиздавал старых итальянских мастеров, особенно Петрарку и Боккаччо. Когда церковь начала осуждать полуязычество этих авторов, Джолито приспособился к новой атмосфере и с 1568 года опубликовал серию поучительных книг под названием Ghirlanda spirituale, «Духовная гирлянда». До конца жизни (1578) он успел выпустить около 850 книг, но при его сыновьях фирма быстро пришла в упадок и в 1606 году была распущена.

Франция

История печатной книги во Франции с самого начала отмечена двумя особенностями, которые часто приписывают французскому национальному характеру: централизацией отрасли и изяществом результата. Лион – единственный город, помимо Парижа, который считался независимым центром печатного и издательского дела, пока инквизиция окончательно не расправилась с этой столицей протестантизма. Женева, правда, сыграла для литературы кальвинизма такую же важную роль, которую Виттенберг сыграл для лютеранства, но продукция женевских типографий имела больше влияния за пределами Франции, нежели внутри. Такие города, как Руан и Орлеан, лишь подбирали крохи, упавшие со стола парижских печатников. До середины XVI века Париж оставался ведущим, а после упадка Лиона – и единственным местом, где с тех пор было сосредоточено французское типографское и издательское дело.

Эта тенденция усиливалась и тем, что печатью во Франции с самого ее появления официально занималась Сорбонна, интеллектуальный центр страны, и вскоре она привлекла особое внимание королевского семейства. То, что Карл VII покровительствовал Николя Жансону, возможно, не соответствует истине, ведь Жансон не вернулся в Париж, а отправился в Венецию; но Людовик XII и особенно Франциск I проявляли неподдельный интерес к типографскому искусству, хотя и не без желания заставить его служить политическим целям монархии.

Первое типографское предприятие во Франции вызывает особое внимание потому, что оно было также первым, где печатник находился в подчинении у издателя. Неудивительно, что первыми бросили вызов монопольному господству печатника университетские профессора. Вполне понятно, что у них были свои, определенные идеи о том, какие книги они считают достойными распространения с точки зрения как обучения, так и преподавания. Тон задала Сорбонна, старейший университет к северу от Альп. Еще в 1470 году ее ректор и библиотекарь пригласили трех немецких печатников основать типографию на территории университета; ректор и библиотекарь отбирали книги и руководили их печатью вплоть до того, что выбирали шрифт; и их упорное желание использовать римскую гарнитуру сыграло решающую роль в том, что вскоре готические шрифты на Западе были свергнуты со своего пьедестала. В основном книги представляли собой учебники для студентов, выбранные с учетом их пригодности в качестве образцов изящной латыни; среди них упоминания заслуживает перевод писем Платона, сделанный Леонардо Бруни (1472), как единственный в мире печатный экземпляр этого труда, а также единственный платоновский текст, напечатанный во Франции в XV веке. Когда в 1473 году две крупные фигуры университета, которые спонсировали открытие типографии, уехали из Парижа – Иоганн Хейнлин в Базель, где стал советником Иоганна Амербаха, а Гийом Фише в Рим, – три немецких типографа еще пять лет продолжали работать в качестве частной компании, а с 1478 года до своей смерти в 1510 году в деле оставался только один из них, Ульрих Геринг из Констанцы.

К этому времени, хотя в Париже работало еще несколько немцев, французские типографы уже успели себя зарекомендовать. Из них первую печатную книгу на французском языке выпустил Паскье Боном – Croniques de France, «Французские хроники», в трех томах в 1476 году. Однако теми, кто задал темп развития именно французской книги, были Жан Дюпре и Антуан Верар. Оба они специализировались на иллюстрированных и орнаментированных изданиях класса люкс. Дюпре, открывший в 1481 году свою мастерскую под знаком «Два лебедя», возможно, больше отличился своим деловым потенциалом. Подобно Кобергеру и Мануцию, он некоторое время контролировал французский книжный рынок, поддерживая связи с богатыми финансистами и создавая филиалы и агентства во всех провинциях, включая процветающее заведение в Лионе. Вместе с тем Верар, который стал печатником в 1485 году и умер в 1512 году, первым издал Часослов – он выпустил около 200 различных его изданий, – который благодаря гармоничному сочетанию изящных шрифтов, красивых рамок и искусных иллюстраций установил образец превосходной книжной продукции, коей с тех пор славились французские типографии. Филипп Пигуше (трудился в 1488—1515 гг.), Тильман Кервер (в 1497—1522 гг.) и другие соперничали с Вераром в красоте плодов своего труда и заботливого подхода к ним. Помимо Часослова, это были хроники, куртуазные романы и знаменитая «Пляска смерти», которую Гийо Маршан опубликовал в 1485 году.

На рубеже веков популярность этих в корне средневековых категорий литературы для чтения пошла на убыль, и дух Возрождения стал проникать во французскую мысль. Верар был первопроходцем, который ввел возрожденческие формы в орнаменты и иллюстрации, украшавшие его книги; но для подъема конкретно французского классицизма большее значение имело то, что за Вераром последовала плеяда ученых, печатников и издателей в одном лице, которые на протяжении всего XVI века обеспечивали Франции первое место в европейском книгопроизводстве.

Их ряд начинается с фламандца Йоссе Баде (1462—1535), который латинизировал свое имя и стал зваться Йодокус Бадиус Асцензиус из Асхе, что возле Брюсселя, хотя родился он в Генте. Он прошел обучение в Италии, а затем учился книготорговле в Лионе в типографии Иоганна Трехзеля, на дочери которого, Талии, женился. Лион является исключением из общего правила: его первопечатником был француз, или, вернее, валлонец по имени Гийом ле Руа (работал в 1473—1488 гг.), который учился в типографии братьев фон Шпейер в Венеции, и за ним последовали немцы, среди которых почетное место занимает Трехзель, выпускник Эрфуртского университета. По сравнению с шестьюдесятью с лишним печатниками, которых можно отследить в Париже в последние десятилетия XV века, в Лионе в то же время насчитывалось около 40 типографий, что достаточно ясно свидетельствует об экономическом значении города, всемирно известные ярмарки которого привлекали купцов из Германии, Италии, Испании и который пользовался особым покровительством Людовика XI (1461—1483). Более того, лионским печатникам посчастливилось находиться далеко от цензуры, проводимой теологами Сорбонны, и поэтому, в отличие от своих коллег в Париже, они могли свободно следовать гуманистическим тенденциям, прекрасным образцом чего был иллюстрированный Трехзелем том Публия Теренция Афра.

Баде перебрался из Лиона в Париж в 1499 году и там продолжил труды своего тестя рядом изданий древних и современных авторов, писавших на латыни; среди вторых было большинство ранних сочинений Эразма Роттердамского. Кроме того, Баде был первым издателем Гийома Буде, одного из величайших греческих ученых всех времен. Praelum Ascensianum, так Баде назвал свою фирму, взяла своей эмблемой печатный станок, которая, между прочим, была первым в истории изображением станка. После смерти Баде его фирма объединилась с другой типографией, которая приобрела еще большую известность в качестве истинного кладезя классической литературы, а именно с той, которую основал Анри Этьенн (Генрикус Стефанус) в 1502 году или незадолго до того. Его выдающимся советником и автором был Жак Лефевр д’Этапль (Якоб Фабер Стапуленсис), ведущий французский специалист по Греции, чьи Psalterium quintuplex, «Пятичастная Псалтирь» (1509), и комментарии к Псалмам (1507) и посланиям Павла (1512) впервые применили филологические методы к исследованию Библии. В своих латинских изданиях Этьенн пользовался редакторской помощью Жоффруа Тори (1480—1533), который впоследствии основал собственную типографию.

Вдова Анри Этьенна вышла замуж за партнера ее покойного супруга, Симона де Колина, который достойно продолжал традиции фирмы, пока в 1525 году в дело не вступил Робер Этьенн (1503—1559). Робер был женат на Перетте Баде и после смерти его тестя (1535) объединил типографии Баде и Этьенна. В это же время жил и трудился еще один зять Баде, Мишель Васкосан; и именно Колину, Тори, Роберу Этьенну и Васкосану правление Франциска I (1515—1547) обязано своим прозвищем золотого века французской типографики. Эти печатники познакомили Францию с типографскими принципами Альда Мануция – исключительное использование римских и курсивных гарнитур, удобный размер книги и невысокая цена. Под влиянием принципов Тори Колин и Этьенн приобрели совершенно новые наборы шрифтов. Самому Колину приписывают создание курсивной и греческой гарнитур, но фирме повезло заполучить на службу Гарамона в качестве пуансониста и «типографского консультанта», как мы сейчас описали бы его должностные функции.

Симон де Колин, хотя сам он и не был ученым, всецело поддерживал и даже расширил спектр научных трудов, в том числе по естественным наукам (De Nature Stirpium, «О природе растений» Жана Рюэля), космологии и астрологии (Жан Фернель и Сакробоско), не считая приятных глазу томов Горация и Марциала в духе Мануциевых изданий.

Робер Этьенн, а после него его сын Анри Этьенн-второй (1528—1598) являются двумя наиболее выдающимися учеными-печатниками своего века. Робер был одновременно и знатоком Античности, и набожным христианином, и две эти склонности нашли удачное сочетание в его критических публикациях Вульгаты (1527—1528) и Ветхого Завета на иврите (1539—1541, исправленное издание 1544—1546 годов). В своем греческом Новом Завете 1551 года он разделил главы на пронумерованные стихи – это нововведение быстро стало общепринятым. Самым большим достижением Робера в области чистой науки был его Thesaurus linguae Latinae, «Латинский тезаурус» (1531, затем часто переиздавался с исправлениями); до сих пор его не удалось полностью превзойти. Благодаря Dictionarium latino-gallicum, «Латинско-галльскому словарю» (1538), Dictionaire francoislatin, «Французско-латинскому словарю» (1539—1540), и сокращенным школьным изданиям того и другого – оба часто переиздавались – Робер также стал и отцом французской лексикографии.

Робер Этьенн пользовался покровительством, практически личной дружбой, короля Франциска I, единственного государя всех веков, который относился к печати с той же любовью и вниманием, которые Карл I проявлял к своей картинной галерее, а большинство монархов – к величественным дворцам и драгоценностям своих любовниц. Франсуа прозорливо осознал, какую огромную власть может дать возможность обратиться посредством печатного слова к тому, что позднее стали называть общественным мнением. В 1527 году впервые в истории дипломатии его правительство публично разъяснило и обосновало свой политический курс в брошюре Lettres de Francois Ier au Pape, «Письма Франциска I к Папе», которая в своем suppressio veri и suggestio falsi⁶стала образцом для многих будущих информационных изданий правительств. Позднее Этьенн приложил собственное перо и печатный пресс к публикации некоторых таких документов, которые «должным образом информировали всех и каждого», каким образом союзы христианнейшего короля с немецкими протестантами и турецким султаном служили делу европейского мира и религиозного согласия.

Более достойные плоды дали две другие меры, принятые Франциском. В 1538 году он приказал Этьенну передать по одному экземпляру каждой отпечатанной им греческой книги в королевскую библиотеку, которая, стартовав с такого скромного начала, стала первой библиотекой-депозитарием с охраной авторского права. В следующем году король обнародовал кодекс правил для печатников, самым важным из которых является запрет печатникам использовать такую эмблему, которую можно перепутать с эмблемой другой типографии, – порядок, который в равной степени защищал интересы и производителей, и покупателей книг.

Смерть Франциска I (1547) лишила кальвиниста Робера Этьенна защиты, в которой он нуждался в противостоянии с враждебно настроенными богословами Сорбонны. По этой причине в 1550 году он уехал из Парижа в Женеву, после чего его фирма продолжала работать и в Париже, и в Женеве. В Париже брат Робера Шарль (1504—1564) выпустил полное собрание Цицерона (1555), а также Guide de Chemins de France, «Путеводитель по дорогам Франции», оживленный комментариями о «дурных дорогах», «кишащих разбойниками», о «добром вине» и «жирных устрицах». Но Шарль умер в долговой тюрьме и оставил свое обремененное большими долгами дело племяннику Роберу-второму (1530—1571), который был верным сыном римской церкви. Тем временем Анри-второй (1528—1598) и Франсуа (1537— 1582) поддерживали великолепное качество отцовской типографии в Женеве. Анри отметился публикацией длинных серий языческих и раннехристианских классиков, включая первые издания Анакреона, Плутарха и Диодора Сицилийского; но его выдающимся достижением является Thesaurus linguae graecae, «Греческий тезаурус» (1572), достойный аналог и дополнение к работам его отца. Сын Анри-второго Поль (1567—1627) сотрудничал с великим женевским филологом Исааком де Казобоном, его родственником, поддерживая высокий ученый уровень женевского филиала. Однако он поссорился с властями и бежал в Париж. Здесь его сын Антуан вернулся к прежней вере и был награжден титулами королевского печатника и хранителя греческих матриц. Его смерть в 1674 году положила конец непрерывной в течение почти двух веков, самой блестящей из когда-либо существовавших династии ученых-печатников.

Таким образом, Этьенны проложили мост между периодом инкунабул и королевской типографией Людовика XIII, продемонстрировав уникальную стабильность, а также почти неизменное превосходство французской типографики на протяжении веков. Но окончательное возвращение династии в Париж также указывает на ту непревзойденную роль, которую столица играла в мире французской литературы. Только Лион, крупнейший и практически единственный конкурент Парижа, великолепно удерживал свои позиции в течение почти ста лет. В Лионе дольше, чем где бы то ни было, собственно печать оставалась в руках немецких иммигрантов, и заметное влияние оказывал соседний Базель. Филиал, который Антон Кобергер открыл в Лионе, не только продавал продукцию нюрнбергской фирмы на французском рынке, но и заключал самостоятельные договоры со многими лионскими типографиями, чтобы удовлетворить спрос на книги Кобергера.

Дело Иоганна Трехзеля продолжил Иоганн Кляйн, женившийся на вдове основателя, и его типография работала с 1498 по 1528 год, после чего ею стали управлять сыновья Трехзеля Мельхиор и Каспар. Самые известные публикации братьев – две серии ксилогравюр, которые они заказали у Ганса Гольбейна в Базеле и издали под заголовками Historiarum Veteris instrumenti icones, «Образы Ветхого Завета», и Les simulachres et Historiees faces de la mort, «Образы и иллюстрированные лики смерти», обе в 1538 году, с отрывками из Ветхого Завета и стихами о Пляске смерти соответственно. Трехзели были также первыми издателями испанского врача Мигеля Сервета, который отредактировал для них, среди прочих книг, «Географию» Птолемея (1535). Однако ту книгу, которая привела Сервета к гибели на костре в Женеве в 1553 году, его Restitutio Christianismi, «Восстановление христианства» (1552—1553), опубликовал в Вене Бальтазар Арнулле, причем и печатник, и само место были выбраны, вероятно, по причине их безвестности. В этой книге Сервет описал легочный круг кровообращения; но это открытие осталось неизвестным, так как все копии книги были сожжены, и только три уцелели. Уильям Гарвей не знал об этом, когда изложил перед своими современниками Exercitatio anatomica de motu cordis et sanguinis in ani-malibus, «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных» (Франкфурт, 1628).

1.Колыбель, происхождение (лат., мн. число). (Здесь и далее примеч. пер.)

2.Колофон – текст на последней странице рукописной или старинной печатной книги, в котором сообщаются сведения об авторе, месте и времени создания.

3.Роман с ключом (фр.) – светский роман, за героями которого угадывались реальные лица; ключ к нему – список зашифрованных прототипов.

4.В городе Адриаке некий Иоганн из Шпейера сынов впервые напечатал книги с помощью латунных форм.

5.В одну шестнадцатую долю листа.

6.Искажение истины и введение в заблуждение (лат.).

Bepul matn qismi tugad.