Kitobni o'qish: «История Сопротивления во Франции 1940–1944»

Sébastien Albertelli

Julien Blanc

Laurent Douzou

La Lutte clandestine en France 1940–1944

© Éditions du Seuil, 2019

© Ю. В. Гусева, перевод с французского, 2025

© И. Дик, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

* * *

Жан-Луи Кремьё-Брийяку (1917–2015),

Пьеру Лабори (1936–2017),

Жан-Пьеру Вернану (1914–2007)

Введение

Начнем наш рассказ с двух человек, выбранных среди множества других. На фотографии слева Марк Блок («Нарбонн»), арестованный 8 марта 1944 года на Излучном мосту в Лионе; он был расстрелян 16 июня, не дожив нескольких дней до 58 лет. Справа Пьер Эспель (Шарло), схваченный 28 июля 1943 года тоже в Лионе, спустя месяц после того, как ему исполнилось восемнадцать, и отправленный в Дахау; он выжил и возвратился на родину. Первый, профессор Сорбонны, историк с мировым именем, с 1943 года был одним из руководителей Движений объединенного Сопротивления региона Рона – Альпы. Второй после окончания начальной школы поступил учеником на производство, в 1942 году перебрался из Рубе¹ в южную зону² и обосновался в Лионе, где стал связным руководящего центра движения «Освобождение». Несмотря на сорокалетнюю разницу в возрасте и разделяющую их огромную социальную дистанцию, оба они, невзирая на смертельный риск, вступили в Сопротивление. Первый стал знаковой, прославленной фигурой подпольной борьбы. Второй, хотя впоследствии, во время войны в Алжире, руководил сетью поддержки отказников от военной службы и дезертиров «Молодежное сопротивление», а затем участвовал в событиях 1968 года, до самой своей смерти в 2003 году пребывал в безвестности и никогда не притязал на славу.

Марк Блок (1886–1944)

Пьер Эспель (1925–2003)

Объединить их вместе, расположив рядом их фотографии, – значит показать всю широту диапазона Сопротивления и его поразительное многообразие. Обычные показатели – возраст, происхождение, профессия, политическая принадлежность… – не позволяют понять, чем было оно для его участников и участниц. Чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать предисловие Жоржа Альтмана, бывшего руководителя «Франтирёра»³, к первому изданию «Странного поражения»⁴ 1946 года, где он рассказывает, при каких обстоятельствах пришел в организацию Марк Блок:

Я словно наяву помню ту замечательную минуту, когда Морис, один из наших юных товарищей по подпольной борьбе, раскрасневшись от радости, представил мне «новобранца», господина лет пятидесяти, с орденской ленточкой, тонкими чертами лица, посеребренными сединой волосами, острым взглядом из-под очков, с портфелем в одной руке и тростью в другой; державшийся поначалу немного церемонно, он затем улыбнулся, протянул мне руку и приветливо произнес: «Да, это я – „подопечный“ Мориса…»

Значит, Марка Блока привлек к Сопротивлению 20-летний студент Морис Песси, alter ego⁵ Пьера Эспеля. Ученому пришлось, как и другим, показать себя в деле, чтобы занять руководящий пост в движении. Карты настолько смешались, что подопечный молодого парня мог оказаться академическим светилом, по возрасту годившимся ему в деды. Именно в таких деталях раскрывается порой особый тайный мир Сопротивления, и никогда нельзя быть уверенным, что интерпретируешь его правильно.

Осознание подобной ситуации, совершенно непривычной в мирное время, но во многом свойственной подпольной вселенной, отчасти обусловило концепцию нашей книги. Сопротивление представляет собой непростой предмет исследования, ибо постоянно ускользает от попытки постигнуть его. Как писать историю тайного и изменчивого феномена, участники которого проявляли чудеса ловкости, на ходу заметая следы своей деятельности? Чтобы обрисовать эту жизнь, которая велась в условиях величайшей секретности, нужно уметь уловить малейшие признаки ее, кроющиеся в биографиях отдельных людей.

Понимая всю сложность подобной задачи, мы, три специалиста различного профиля и опыта, решили взяться за нее вместе. Мы не стали разделять ее на части и поручать каждому написать некоторое количество глав. Нам удалось найти свой особый подход к работе над ней. Эта книга – коллективный труд, написанный в три руки, долго обсуждавшийся и неоднократно перерабатывавшийся в течение нескольких лет.

Подобный подход предполагал глубокую общность взглядов, основанную на нескольких принципах. Первый означал выбор в пользу повествования по возможности простого, без научно-справочного аппарата, хотя и на основе множества публикаций, которым мы многим обязаны. Уже более 70 лет историческая наука исследует Сопротивление, и за это время увидело свет немало превосходных трудов. Мы использовали их, чтобы попытаться создать панораму, отражающую исторические реалии и их эволюцию, однако не претендуя на всеохватность.

Второй принцип, которым мы руководствовались, – это хронологический порядок изложения. Выбор, который может показаться очевидным, позволяет учесть то обстоятельство, что время в подполье обрело небывалую насыщенность. За эти четыре года, краткие в историческом масштабе, события эволюционировали столь стремительно, что лишь отслеживание их развития шаг за шагом позволяет представить их во всей полноте. Чтобы читатель не ощущал себя щепкой, которую поток событий несет без остановки и передышки, мы время от времени решили делать паузу в повествовании, подводя промежуточные итоги через примерно равные интервалы времени. Такими этапами представляются нам лето 1941-го, осень 1942-го и лето 1943 года.

Наш третий принцип – не рассматривать Сопротивление как изолированный феномен и подробно описывать перипетии деятельности его организаций в связи с состоянием общества в то время. Мы считаем установленным, что движение весь период своего существования было делом меньшинства. Долгое время оставаясь маргинальным, это меньшинство, однако, постепенно все глубже пускало корни в обществе.

Отсюда следует четвертый принцип, послуживший нам нитью Ариадны. Если нужно выделить особенность этой истории, которая во многом походит на другие – как добровольным выбором, сделанным его участниками, так и их самоотверженным служением своему делу, солидарностью, возникавшей между ними на их опасном пути, – то состояла она именно в подпольном характере их работы. Уход в подполье подразумевает полный разрыв со всем, что было раньше. В условиях постоянной опасности тайный мир Сопротивления требовал неустанно изобретать новые способы деятельности, не имевшие прежде аналогов. Эта невидимая подземная вселенная выработала удивительно разнообразный опыт, притом что все вовлеченные в ее орбиту, в чем бы ни состояла их работа, в равной мере подвергались смертельному риску. Поэтому мы сознательно делаем упор на нелегальную практику, стремясь понять и показать, что значило жить в Сопротивлении. Вот почему мы периодически отступаем от хронологии, чтобы рассмотреть Сопротивление с антропологической точки зрения, попытаться выявить принципы работы в подполье и показать связь имеющихся представлений с деятельностью в этом тайном мире. Кроме того, каждая глава открывается иллюстративным материалом – фотографиями отдельных людей, сцен общественной или частной жизни, нелегальных публикаций, – раскрывающим одну из граней той истории, овеянной легендой, но оставившей по себе немного визуальных следов. Несмотря на все трудности, связанные с характером подпольной работы, мы попытались рассмотреть Сопротивление с разных точек зрения, чтобы понять особенности его функционирования, деятельности и образа жизни его активистов. Мы также постарались по возможности придать этой истории человеческое измерение, кратко обрисовав жизненные пути его участников, известных и неизвестных.

«Это история людей, которые делали все, что могли». Слова Паскаля Копо, одного из лидеров Сопротивления внутри страны, при всей своей скромности очень точны, но не исчерпывающи. Остаются важные вопросы, на которые мы попытались хотя бы отчасти ответить. Как зародилось Сопротивление? Как оно развивалось и постепенно приходило к осознанию того, чем является, – «актом добровольным, мятежным и опасным» (Морис Агюлон⁶)? Какой была повседневная жизнь в подполье? Как мало-помалу возникло настоящее подпольное государство?

Рождение Сопротивления (июнь 1940-го – лето 1941-го)

Когда разверзлась бездна

Перегруженные автомобили, вставшие у обочины, телега с убогим скарбом, ведущая за поводья впряженную в нее лошадь женщина, запруженная дорога… Эта фотография, обнаруженная в немецких архивах, запечатлела характерный образ отчаянного бегства миллионов людей, охваченных паникой перед лицом разгрома французской армии в мае – июне 1940 года. Она иллюстрирует отправную точку этой истории: сокрушительный и унизительный разгром Франции после шести недель боев. Фотография свидетельствует также, что происходившее тогда невозможно свести к одному лишь военному поражению. Нельзя понять множество личных инициатив, возникших уже на следующий день, не описав растерянности народа, буквально ошеломленного событиями. Под конец ужасающих недель Битвы за Францию – из чего маршал Петен сделал собственные выводы, запросив перемирия в ночь с 16 на 17 июня, – французское общество в целом достигло «неописуемой степени распада» (Пьер Лабори).

Беженцы. Женщина, ведущая по сельской дороге запряженную лошадью телегу со своими пожитками; слева припаркованная машина, нагруженная багажом. Франция, окрестности Жьена, 19 июня 1940 г.

Немыслимое поражение

Конечно, причиной такого краха стало поражение, последовавшее за месяцами выжидания «странной войны». Но отнюдь не только оно. Анализируя в июле – сентябре 1940 года постигшую страну катастрофу, Марк Блок пишет о «самом жестоком крушении в нашей истории». По горячим следам, и притом хладнокровно, добросовестный историк выявляет причины не только военного поражения, но и сопровождавшего и усугубившего его политического и морального замешательства. Ученый не случайно использует слово «крушение». В самом деле, здание, которое считалось прочным, оказалось совершенно прогнившим, так что быстро обрушилось под ударами танковых клиньев вермахта. Тот же вывод делался и после поражения 1870 года⁷, и тогда, казалось, из него извлекли уроки. Семьдесят лет спустя, после того как Республика вышла победительницей из долгого и жестокого испытания Первой мировой войны, разгром 1940 года сокрушил ее. «Странное поражение» Марка Блока – не только анализ краха, но и горестная констатация крайне бедственного положения: «Сегодня мы оказались в ужасной ситуации, когда судьба Франции больше не зависит от французов», и они отныне «лишь бессильные наблюдатели». Конечно, историк-медиевист хотел верить, что «глубинные силы нашего народа не затронуты и готовы проявиться снова». Не щадя в своем анализе никого, начиная с себя, он выражает пожелание, которое свидетельствует, что он, побежденный, не пал духом и не сложил оружия: «Во всяком случае, я желаю, чтобы нам еще пришлось пролить свою кровь: пусть даже это будет кровь тех, кто мне дорог (я не говорю о себе, ибо моя жизнь значит немного)». Но мало того: хотя историк убежден, что когда-нибудь его родина возродится, он не сомневается, что «тень страшного разгрома 1940 года исчезнет не скоро». И это возвращает нас к мысли: все, что предстояло совершить в дальнейшем, имело значение лишь при осознании изначальной ужасающей паники. Не поражение stricto sensu⁸ вызывало протест, а именно сопровождавшие его и последовавшие за ним растерянность и бессилие.

Такие же умонастроения мы обнаруживаем у генерала де Голля. 16 мая он во главе только что сформированной бронетанковой дивизии готовился предпринять одну из немногих успешных контратак во время Битвы за Францию в окрестностях Лана. В своих «Военных мемуарах» генерал пишет, что его одновременно возмутило и подстегнуло печальное зрелище, открывшееся перед ним:

При виде охваченных паникой людей, беспорядочно отступающей армии, слыша рассказы о возмутительной наглости врага, я почувствовал, как во мне растет безграничное негодование. О, как все это нелепо! Война начинается крайне неудачно. Что ж, нужно ее продолжать. На земле для этого достаточно места. Пока я жив, я буду сражаться там, где это потребуется, столько времени, сколько потребуется, до тех пор, пока враг не будет разгромлен и не будет смыт национальный позор. Именно в этот день я принял решение, предопределившее всю мою дальнейшую деятельность⁹.

Могут возразить, что мемуарист в 1954 году постарался выставить себя в благоприятном свете. И все же не подлежит сомнению, что, хотя исход битвы представлялся ему, как и многим другим информированным наблюдателям, предрешенным с самого начала, он не хотел признавать разгром свершившимся и непоправимым фактом.

На самом деле никто не мог предвидеть неодолимой мощи потока, который уносил правительство, государственные учреждения, политические партии и профсоюзы, вплоть до конечного пункта, каким стала 16 июня замена Поля Рейно¹⁰ Филиппом Петеном на посту председателя совета министров. Добравшись до Бордо накануне, после изматывающих скитаний по замкам, вдали от Парижа¹¹, который немцы заняли без боя 14 июня¹², правительство совершенно утратило контроль над ситуацией: «Оно затерялось в исходе всего народа» (Анри Мишель). Действительно, все это происходило на фоне паники, самым зримым проявлением которой стал исход гражданского населения, в неописуемом беспорядке бегущего от немецкого наступления. В своем рассказе, многозначительно озаглавленном «Первый бой» и написанном весной 1941 года, Жан Мулен поведал о том, что ему пришлось пережить 14–18 июня 1940 года в Шартре в качестве префекта департамента Эр и Луар. Он описывает город, заполненный толпами беженцев с севера страны, а затем вмиг опустевший, так что к 17 июня в нем осталось едва 800 человек по сравнению с 24 тысячами несколькими днями ранее. Эта удручающая картина настолько потрясла умы, что в своем радиообращении 17 июня маршал Петен, заявив, что «нужно прекратить борьбу», посчитал нужным выразить сочувствие «несчастным беженцам, которые в крайней нужде бредут по нашим дорогам». По оценкам историков, число французов, пустившихся в это ужасающее бегство в неизвестность, – от 8 до 10 миллионов.

Перемирие или отказ от Республики

На таком мрачном фоне с 17 июня по 10 июля происходила смена основ государственного и политического строя. Начало ей бесспорно положило важнейшее решение Филиппа Петена прекратить сопротивление захватчикам, причем он предпочел заключение перемирия капитуляции армии¹³, которая позволила бы властям эвакуироваться в Северную Африку и оттуда продолжить борьбу. Все более яростный спор в правительстве за закрытыми дверями на всем протяжении его крестного пути был разрешен 16 июня в Бордо, и можно утверждать, что около двухсот слов, произнесенных Петеном по радио на следующий день в 12:30, положили начало новой эпохе. Отныне события развивались стремительно, как будто единственным смыслом поражения стал отказ от значительной части исторического наследия и национальных традиций. В общем, происходило «самоубийство, сопровождавшееся подковерными интригами и отвратительным отступничеством» (Стенли Хоффман). Остатки Национального собрания съехались 9–10 июля в Виши¹⁴, ставший временной столицей, и, благодаря маневрам и давлению со стороны Пьера Лаваля, предоставили Петену всю полноту власти, в частности для пересмотра конституции¹⁵. Но не это главное. В действительности пораженцы и выжидавшие отражали настрой значительной части населения, физически и морально изнуренного теми усилиями, которые ему приходилось предпринимать начиная с 1914 года, так что теперь оно испытывало «почти биологическую» потребность (Жан-Луи Кремьё-Брийяк) поставить надежды на паузу и перевести дыхание.

Потерпевшая военное поражение и морально надломленная нация распадалась точно так же, как ее политические и военные элиты. Жестокие слова генерала де Голля в адрес президента Республики Альбера Лебрена вполне характеризуют бессилие не только отдельного человека, но и всего политического устройства: «По сути, как лидеру государства ему не хватало двух вещей: он не был лидером, а государства не существовало».

Ликвидировав Республику, утвердив новый порядок, основанный на решительном отречении от всех республиканских и демократических ценностей, приостановив работу парламента, незамедлительно устроив «охоту на ведьм», сосредоточив в своих руках все средства для установления режима личной власти, маршал Петен нанес смертельный удар режиму, все изъяны которого выявило поражение. Стенли Хоффман подчеркивает, что «травма разгрома была лишь одним из эпизодов – хотя наиболее жестоким и масштабным – в череде других травм» периода 1934–1946 годов. Но в тот момент осознать это было непросто. Петен, в своем выступлении 17 июня не жалевший похвал «героизму» и «замечательному сопротивлению» войск, положил конец бойне и «принес себя в дар Франции, чтобы смягчить ее бедствия». Победитель при Вердене¹⁶ – что олицетворяло стоическое сопротивление – являл собой в то время в глазах подавляющего большинства населения воплощение самоотверженности, мужества и решимости.

Но он очень быстро сбросил маску отеческого благодушия, написав 15 августа 1940 года черным по белому в «Обозрении Старого и Нового Света»: «Не может быть нейтралитета между истиной и ложью, добром и злом, здоровьем и болезнью, порядком и беспорядком, между Францией и анти-Францией». Эти строки, опубликованные после принятия дискриминационных мер против масонов (13 августа) и перед утверждением первой версии «статуса евреев» (3 октября)¹⁷, обосновывали идею о том, что возрождение страны невозможно без избавления от «пагубных» элементов. Перед нами один из редких текстов, в которых глава новоиспеченного Французского государства столь недвусмысленно провозгласил принципы, лежащие в основе его действий. Обыкновенно Петен предпочитал подчеркивать позитивные ценности Национальной революции¹⁸, призванной спасти страну, старательно создавая себе образ отца-заступника. В июне 1940 года и в последующие месяцы популярность маршала достигла апогея в стране, потрясенной катастрофой, подобной которой ее жители припомнить не могли.

Первые проявления несогласия

И все же уже в этот момент во Франции нашлись мужчины и женщины, не смирившиеся с тем, что сотворили с их родиной, и не согласные с решениями, принятыми Петеном. Одним из них был Шарль де Голль. Он имел возможность наблюдать за развитием событий изо дня в день, сначала на полях сражений в качестве старшего офицера, 23 мая произведенного в бригадные генералы, а затем, с 5 по 16 июня, – будучи заместителем министра национальной обороны. Подобный опыт позволил ему дать свою оценку событиям и сделать прогноз на будущее. Уже 17 июня, еще до первого выступления Петена, де Голль не сомневался, что маршал запросит перемирия и такое решение является наихудшим, ибо постыдно для страны и не принимает в расчет те козыри, которые еще остались у Франции в войне, чей исход, вопреки поражению в мае – июне, отнюдь не предрешен. Уверенный в своей позиции, утром 17 июня он вылетел в Англию на самолете генерала Спирса, которого Черчилль отправил в Бордо в надежде убедить руководителей III Республики продолжить борьбу по другую сторону Ла-Манша. Единственным спутником генерала был его адъютант, лейтенант Жоффруа де Курсель, а единственным богатством – сто тысяч франков, выданных из секретного фонда ушедшим в отставку премьер-министром Полем Рейно. Слабое утешение для Черчилля! Британский лидер мог оценить силу характера до той поры мало кому известного 49-летнего генерала, поскольку в течение последних восьми дней четыре раза встречался с ним. Но он все же надеялся, что его эмиссар Спирс поймает в свои силки более важных птиц. Получив от Черчилля разрешение выступить на волнах Би-би-си, де Голль 18 июня решительно и смело дал оценку произошедшему, откровенно заявив о своем несогласии со сказанным накануне Петеном. Причиной поражения стала ошибочная тактика; Битва за Францию не означает окончания вооруженного конфликта, мировая война только начинается; офицеры, солдаты, инженеры и рабочие оборонных предприятий, стремящиеся продолжить борьбу и находящиеся за пределами страны либо намеренные покинуть ее, должны присоединиться к нему, чтобы организовать вооруженное сопротивление. Пламенный призыв, выношенный в предшествующие трагические недели, в тот момент мало кто услышал, но он знаменует собой важную дату. Отныне события разделились на до и после 18 июня 1940 года, даже если британское правительство не собиралось в тот момент рвать все связи с правительством Петена и поддерживать де Голля – ему вновь предоставили доступ к микрофону Би-би-си лишь 22 июня, когда перемирие стало свершившимся фактом. Значение призыва станут приуменьшать и те, кто предпочел действовать во Франции своими силами, и те, кто не доверял человеку, казавшемуся законченным авантюристом.

Необходимо подчеркнуть важный факт, который заслонили собой последующие события: покинув Францию 17 июня и выступив по радио на следующий день, де Голль сжег за собой все мосты и пошел на огромный риск. У него не было ни мандата, ни войск, ни средств. И в этом – его сходство с теми мужчинами и женщинами, кто в то же время встал на нелегкий путь, который правительство маршала Петена сразу же презрительно окрестило «диссидентством».

Мысли и поступки тех, кто на территории страны проявлял несогласие подобно де Голлю, проследить гораздо труднее, ибо они канули в безвестность. Так, лишь случайное обнаружение во время обыска, проведенного вишистской полицией в марте 1941 года, записной книжки Эммануэля д’Астье де Ла-Вижери позволило нам увидеть сквозь завесу времен, какие мысли волновали его в июне сорокового:

Понедельник, 10 июня 1940 г. – 12 июня. Постыдное решение не защищать Париж. Как верить этим старикам, даже прославленным?

Понедельник, 17 июня, 12:30. Речь Петена. Просьба о перемирии. Скверное выступление.

Среда, 19 июня. Де Голль прав. Петен и Вейган¹⁹ не правы. Запросить [перемирие] – позор.

Вторник, 2 июля. Остается надежда, что история отомстит за нас и отправит во мрак, как они того заслуживают, старых вояк, которые восседают на куче развалин и имеют наглость сомневаться в деле, которое отнюдь не проиграно.

Жану Мулену зрелище паники, охватившей весь город Шартр и даже его ближайших сотрудников, также придало мужества и решимости. 17 июня, когда оккупанты предложили ему подписать лживый документ с обвинениями сенегальских солдат французской армии в расправе над гражданским населением, он отказался. Его избивали несколько часов подряд, но он не уступил. Тогда его бросили в подвал префектуры, пообещав продолжить истязания на следующий день. Из последних сил Жан Мулен попытался перерезать себе горло осколком стекла, найденным на полу. Наутро 18 июня немцы обнаружили его полумертвым, истекающим кровью. Подобный поступок одного человека много говорит о первом порыве тех, кого тогда еще не называли участниками Сопротивления, да и сами они так о себе не думали. Это было актом отчаяния, но также и утверждением, что нравственные принципы превыше всего и есть уступки, пойти на которые невозможно. Радикальный отказ. Реакция человека, который сам принимает решение о том, как ему поступить, и в этом смысле представляет собой общий знаменатель тех, кто не желает мириться с происходящим. Вступление немцев в Париж вызвало у людей такое отчаяние, что несколько человек покончило с собой, как Тьерри де Мартель, 65-летний главный хирург Американского госпиталя в Нейи. Ветеран Первой мировой, кавалер ордена Почетного легиона, награжденный военным крестом за доблесть, не смог перенести подобного унижения.

Следует уточнить, что примеры Шарля де Голля и Жана Мулена, получившие известность благодаря той важнейшей роли, которую они сыграли в нашей истории, были не единичны и множество личных инициатив, не столь громких, также имели в дальнейшем решающие последствия. Здесь действовал один и тот же принцип. Прежде всего следовало преодолеть уныние, найти в себе силы осознать, что еще не все кончено; и мысль эта, поначалу таимая в душе, открывала перспективы, требовала «делать что-нибудь».

Делать что-нибудь

«Делать что-нибудь» тогда еще не означало сопротивления в том смысле, какой постепенно обрело это слово. Это значило, что нужно действовать вместе с людьми, которые думают так же. И здесь многое зависело от удачи, ибо летом 1940 года крайне непросто было встретить тех, кто верил, что подъем возможен. Так, когда в июле, демобилизовавшись из армии, Эммануэль д’Астье де Ла-Вижери попытался в Марселе собрать людей, намеренных противиться происходящему, его не восприняли всерьез. Он продолжал поиски, которые принесли первые результаты лишь осенью в Клермон-Ферране²⁰. Другие, подобно ему испытавшие стыд при известии о просьбе перемирия, решили действовать немедленно, используя малейшую возможность. Так, например, поступил Эдмон Мишле, прогрессивный католик и отец семерых детей, владелец небольшой брокерской конторы в Бри. Уже 17 июня, еще до призыва, с которым обратился де Голль по радио Би-би-си, он отпечатал на ротаторе цитаты из «Денег» Шарля Пеги²¹, которые в тот же вечер разложил по почтовым ящикам в своем городке:

Тот, кто не сдается, побеждает сдающегося. <…> Во время войны тот, кто не сдается, со мной одной крови, кем бы он ни был, откуда бы ни пришел и чью бы сторону ни держал. <…> А тот, кто сдает позиции, – всего лишь сволочь, будь он даже старостой своего прихода.

Так Мишле удалось связаться с несколькими добровольцами, которые тоже не хотели сидеть сложа руки. И в других местах люди находили друг друга и объединялись. В Бетюне (регион Нор-Па-де-Кале), еще не забывшем немецкую оккупацию в 1914–1918 годах, Сильветта Лелё, молодая женщина 32 лет, мать двоих детей, муж которой, лейтенант авиации, был сбит во время разведывательного полета над Германией в сентябре 1939 года, сразу же превратила принадлежавшую ей большую авторемонтную мастерскую в штаб-квартиру тех, кто помогал военнопленным в расположенных поблизости лагерях. Вскоре Сильветте удалось наладить канал побега, который с августа заработал на полную мощь.

Необходимым условием для людей, которые хотели действовать, было найти друг друга. Так, вечером 27 июня 74-летний отставной полковник Поль Гоэ, возмущенный тем, что оккупанты взорвали статую генерала Манжена²², которым он восхищался, отправился на площадь Дени Кошена поблизости от Дома инвалидов в Париже. Там он встретил своего товарища Мориса Дютея де Ла-Рошера, выпускника Политехнической школы, так же как и он служившего в колониальной артиллерии, которого много лет назад потерял из виду. Потрясенные поражением и жаждавшие действовать, два пожилых ветерана решили возобновить знакомство. Этот случай иллюстрирует ключевой момент, который подчеркивает этнолог Жермена Тийон, также одной из первых включившаяся в борьбу: огромную важность в безвоздушном пространстве июня – июля 1940 года встреч – случайных или после долгой разлуки – тех, кого объединял патриотизм и глубоко ранило поражение и его последствия. Действительно, отправной точкой движения Сопротивления нередко становились встречи друзей, которые договаривались «делать что-нибудь». Случалось и так, что люди совсем незнакомые или едва знавшие друг друга сближались, осознав, что одинаково реагируют на произошедшее. Порой им при этом приходилось дистанцироваться от родственников или друзей, чье поведение они не одобряли. «Перемирие почти сразу вызвало раскол во французском обществе, и раскол этот не обошел стороной ни одной социальной среды и политической партии» (Жермена Тийон).

Но во Франции, которую драконовские условия двойного перемирия, подписанного 22 июня с Германией и 24-го с Италией²³, раздробили на семь частей с разным правовым статусом, не говоря уже об аннексированных Эльзасе и Лотарингии, стремление действовать обретало различный смысл в зависимости от того, где находились люди. На территориях, оккупированных неприятелем, определяющим обстоятельством было присутствие победоносной армии захватчиков, а режим Французского государства, установленный в Виши, представлялся населению чем-то далеким и несущественным. Напротив, в неоккупированной зоне ведущую роль играла фигура Филиппа Петена и его правительство. Исходя из этого, необходимо проводить различия между деятельностью участников Сопротивления того времени в обеих частях страны. На территории, где вермахт установил свои порядки, первые группы борцов за освобождение объединяли немногих, но их патриотизм был направлен против оккупантов, которые однозначно воспринимались как враги. В южной же зоне он побудил большинство населения в 1940 году поддержать Петена. Следует признать, что, вероятно, под оккупацией первым подпольщикам было проще апеллировать к патриотическим чувствам, чем во Французском государстве. Но при этом не вызывает сомнений, что изначально лишь единицы во Франции отважились встать на путь Сопротивления.

Уехать из страны

Но несогласие можно было выразить и иными способами, в том числе – покинуть Францию и уехать в Лондон. Немало людей предпочло этот опасный путь с неизвестным исходом. Рассмотрим примеры лейтенанта Жака Бингена и капитанов Филиппа де Отклока и Андре Деваврена. Жак Бинген, горный инженер, окончивший затем Свободную школу политических наук, был мобилизован в 1939 году, ранен 12 июня 1940-го и награжден военным крестом. Этот обеспеченный молодой человек – ему исполнилось только тридцать два года, и он приходился шурином Андре Ситроену – мог вести вполне безбедную жизнь. Но бежал из госпиталя, где лечился после ранения, чтобы отправиться в Англию. Добравшись 6 июля до Гибралтара, он обратился к британским властям с письмом на английском, которое свидетельствует о его решительном настрое:

Я целым и невредимым покинул территорию, занятую нацистами, и готов вместе с Британской империей сражаться с Гитлером до конца. <…> Я потерял все, что имел: деньги (до последнего гроша!), работу, семью, которая осталась во Франции и которую, возможно, больше никогда не увижу, родину и мой любимый Париж… Но я остаюсь свободным человеком в свободной стране, и это – превыше всего.

Выпускник Военной академии Филипп де Отклок храбро сражался в Битве за Францию, был ранен, попал в плен, бежал и на велосипеде доехал до Парижа. Там он услышал одно из радиовыступлений генерала де Голля и решил немедленно отправиться в Лондон, оставив во Франции жену и шестерых детей. Жене он написал:

Я никогда не отрекусь от принципов чести и патриотизма, которые были моей опорой на протяжении 20 лет. Не волнуйся обо мне, я найду тебя на пути к победе.

Тридцатисемилетний Леклер²⁴ (псевдоним, который Отклок выбрал, чтобы обезопасить семью) присоединился к генералу де Голлю 25 июля, проехав ради этого через всю Францию, Испанию и Португалию.

Выпускник Политехнической школы Андре Деваврен в свои 29 лет успел принять участие в Норвежской кампании²⁵ в качестве военного инженера, а затем вместе с французским экспедиционным корпусом оказался в Британии. 1 июля он связался в Лондоне с де Голлем и стал одним из немногих офицеров, которые предпочли остаться в Англии и не возвращаться во Францию, хотя такая возможность еще была. Генерал де Голль поручил Деваврену, взявшему псевдоним Пасси, руководство 2-м бюро²⁶ своего штаба, которое в апреле 1941 года было переименовано в Разведывательную службу (РС).

Велико искушение отдать пальму первенства тем, кто, подобно этим людям, присоединились к генералу де Голлю и его делу, став впоследствии знаковыми фигурами борьбы. Хотя в целом эмигрантов насчитывалось немного, их состав отличался удивительным многообразием. Достаточно упомянуть 114 моряков с острова Сен, которые 24–26 июня снялись с якоря и ушли в Англию, чтобы вступить в отряды, которые с большим трудом формировал де Голль. Самому старшему было 54 года, самому младшему – 14 лет.

Таким образом, первые акты несогласия происходили в обстановке всеобщего развала, и попытка подсчитать их была бы напрасным делом. Для несмирившихся надеждой стали слова, сказанные генералом де Голлем в его призыве 18 июня: «Что бы ни произошло, пламя французского сопротивления не должно угаснуть и не угаснет». Раздавленные партии, дезорганизованные и расколотые профсоюзы, сметенные учреждения, потрясенные и сбитые с толку умы – в такой ситуации оставался возможным лишь индивидуальный протест тех, кто не мог смириться с невыносимым положением. Эти редкие протесты летом 1940 года могут показаться чем-то незначительным по сравнению с мощью оккупантов и престижем, которым пользовался маршал Петен. В то время вера в то, что трагическая ситуация в стране способна измениться, представлялась чем-то утопическим. А потому де Голля не спешили признать представителем сражающейся Франции. Как заявил Черчилль 28 июня, он был «вождем всех свободных французов, где бы они ни находились».

Нужно отметить, что генерал и позиции, которые он отстаивал, не вызвали большого энтузиазма у солдат и офицеров, которых он попытался привлечь на свою сторону. Части французской армии, оказавшиеся в Англии, размещались в нескольких лагерях, самым крупным из которых был Трентэм-Парк близ Стоук-он-Трента. Пять или шесть эмиссаров, отправленных туда мятежным генералом, встретили неоднозначный прием. 29 и 30 июня 1300 бойцов экспедиционного корпуса и 983 из 1619 легионеров под командованием генерала Бетуара откликнулись на призыв де Голля. Но большинство предпочло вернуться во Францию. Из 735 бойцов 6-го батальона альпийских стрелков только 37, в том числе шесть офицеров, решили вступить в отряд, гордо названный Французским легионом. «Первая бригада Французского легиона», созданная 1 июля, неделю спустя насчитывала лишь 1994 человека, в их числе – 101 офицер.

Огромная французская колониальная империя также не спешила перейти к сопротивлению. В Тихом океане первыми – 20 июля – поддержали де Голля Новые Гебриды и их губернатор Анри Сото. В сентябре к ним присоединились Таити и Новая Каледония. В Африке губернатор Чада Феликс Эбуэ установил контакт с де Голлем 1 июля, и 26 августа эта колония официально поддержала «Свободную Францию»²⁷. Но бриллианты колониальной империи – Северная и Западная Африка, Мадагаскар и Индокитай – остались верны режиму Петена.

В июне и июле нежелание смириться с поражением стало выбором отдельных офицеров, которые отказались повиноваться новым властям, подобно некоторым своим товарищам из метрополии. Так, уже 18 июня находившийся в Джибути генерал Лежантильомм осудил предложение заключить перемирие и заявил о намерении продолжать борьбу вместе с Британской империей. Но ему вместе с полковником Лармина не удалось привлечь колонию на сторону «Свободной Франции». 2 августа Лежантильомм отправился из Сомали в Англию, куда прибыл 31 октября и присоединился к де Голлю. Такой же одинокий путь проделал и Оноре д’Эстьен д’Орв. Этот 39-летний моряк, отец четырех детей, в момент перемирия служил капитан-лейтенантом на крейсере «Дюкен», находившемся в Александрии. Он дезертировал и тщетно попытался связаться с генералом Лежантильоммом. Проделав двухмесячный путь вокруг Африки, д’Эстен д’Орв 27 сентября присоединился к де Голлю в Лондоне.

Сознавали ли эти добровольцы июня – июля 1940 года всю тяжесть открытой борьбы и смертельные опасности подполья, когда принимали решение наедине со своей совестью? Делая отчаянный шаг в неизвестность, они, конечно, и помыслить не могли, что именно предстояло им совершить. И самое трудное препятствие, которое им требовалось преодолеть, прежде чем ступить на тернистые пути борьбы, состояло в том, чтобы пойти против установленных властей, тем более что Французское государство с самого начала взяло курс на жесткие репрессии и не собиралось церемониться с теми, кого клеймило как предателей и дезертиров. Со временем этим людям на выбранном ими пути с неизвестным исходом предстояло испытать и другие тревоги и опасности. Несомненно одно: те, кто не смирился и избрал активный протест, по выражению генерала де Голля, «выбивались из общего ряда».

Первые шаги

На групповой фотографии, снятой в помещении бывшего Музея этнографии в Трокадеро в 1937 году, перед открытием в нем нового Музея человека, мы видим его сотрудников, веселых и беззаботных. На снимке можно узнать библиотекаря Ивонну Оддон (внизу справа), ее помощницу Денизу Алегр (в центре), антрополога Анатолия Левицкого (скорчившего рожицу) и секретаршу Луизу Жубье по прозвищу Жубинетта (в платочке). Летом 1940 года в оккупированном Париже работники музея, к которым вскоре присоединился молодой лингвист Борис Вильде, начали действовать одними из первых. Эта группа, из числа самых ранних, бесспорно, возникла благодаря тому, что участники ее были хорошо знакомы друг с другом еще до войны. Работа в одной организации, дружеские отношения и общее неприятие поражения сделали возможным переход от личной инициативы к коллективным действиям.

Сотрудники Музея этнографии в Трокадеро, 1936–1937 гг.; слева направо и снизу вверх: Анатолий Левицкий, Ивонна Оддон, Роже Фальк, Дебора Лифшиц, Дениза Алегр, Мари-Луиза Жубье (Жубинетта), Луи Дюмон

Об этом начальном периоде Сопротивления, с лета 1940-го до лета 1941 года, известно очень мало. За исключением нескольких летучих листков, прокламаций и скромных подпольных газет, материальных следов почти не осталось. Бо́льшая часть первых попыток сопротивления сокрыта завесою времени. Даже в памяти участников движения ту славную начальную пору затмил накопленный позднее опыт. О подобном забвении приходится лишь сожалеть, ибо многое из того, что произошло впоследствии, начиналось именно тогда.

Преодолеть изоляцию

Неприятия перемирия, пробуждения совести у отдельных людей недостаточно, чтобы вдохнуть жизнь в Сопротивление. Для того чтобы оно возникло, необходимо объединение единомышленников. Но в недели, последовавшие за катастрофой, тем, кто жаждал действовать, оказалось очень трудно преодолеть изоляцию. Осторожность и опасения мешали открыться другим. Вот почему кружки добровольцев нередко возникали на основе прежних связей, дружеских, семейных или профессиональных.

Возникновение группы в Музее человека – не единичный случай, аналогичным образом в сентябре 1940 года в Париже была создана группа «Вальми». Ее основатель Раймон Бюргар, 48-летний учитель грамматики в лицее Бюффон, нашел первых соратников среди друзей-католиков, участвовавших прежде в движении «Молодая Республика». Точно так же Кристиан Пино, 30-летний бывший заместитель секретаря федерации банковских служащих, входившей в профцентр ВКТ²⁸, прежде всего обратился к придерживавшимся социалистических взглядов товарищам по профсоюзу, которых хорошо знал, и вместе с ними в ноябре 1940 года заложил основы будущего движения «Освобождение-Север».

Таким же образом создавались организации и в южной зоне, о чем свидетельствует пример офицера Анри Френе, которому 19 ноября 1940 года исполнилось тридцать пять, и его подруги Берти Альбрехт, двенадцатью годами старше. Она родилась в Марселе в буржуазной протестантской семье, вышла замуж за богатого голландского банкира, а после развода в 1937 году стала социальной работницей. За плечами у Берти был большой опыт общественной деятельности: борясь за права женщин, она очень рано осознала опасность фашизма; с 1933 года в ее доме в Сент-Максиме находили приют политические беженцы. Тогда она и повстречала молодого офицера Анри Френе, который, в отличие от нее, придерживался в то время достаточно правых убеждений. Берти Альбрехт оказала на него большое влияние, стала его политической наставницей. Вместе осенью 1940 года они создали движение «Национальное освобождение». Первых сторонников они нашли среди своих знакомых. Робера Гедона, товарища по военному училищу, Френе попросил создать филиал организации в оккупированной зоне. В Париже новой группе удалось найти единомышленников благодаря знакомствам Берти Альбрехт среди управляющих предприятиями. Ядром движения «Свобода» стали в основном юристы и университетские преподаватели: Франсуа де Мантон, Пьер-Анри Тетжен, Марсель Прело и Альфред Кост-Флоре, близкие по взглядам к христианским демократам. Поражению и связанным с ним потрясениям не удалось полностью разрушить прежние связи.

Но порой найти единомышленников помогал случай. Так, в июне 1940 года в Париже повстречались 33-летняя ученая-этнолог Жермена Тийон, связанная с Музеем человека, и отставной полковник Поль Гоэ, которому перевалило за семьдесят. Оба они решили помогать военнопленным с заморских территорий. В январе 1941 года в поезде Канны – Ницца Анри Френе разговорился с попутчиком, 32-летним инженером Клодом Бурде, который впоследствии вспоминал:

События развивались быстро. Я думаю, что не слишком преувеличу, если скажу, что полчаса спустя, приехав на конечную станцию, я уже стал руководителем движения «Национальное освобождение» в департаменте Приморские Альпы.

В той же южной зоне группа «Последняя колонна» возникла благодаря случайной встрече в одном из кафе Клермон-Феррана ее будущих активистов: журналиста Эммануэля д’Астье де Ла-Вижери, философа Жана Кавайеса, учительницы истории Люси Обрак и банкира Жоржа Зерафы, который в 1928 году стал одним из основателей Международной лиги борьбы против антисемитизма. Все они хотели «что-нибудь делать». Но д’Астье оказался там не случайно. Он приехал в Клермон-Ферран в отчаянных поисках единомышленников, полагая, что здесь ему наконец должно повезти: город находился поблизости от Виши, в нем скопилось много беженцев, туда же был эвакуирован Страсбургский университет. Люси Обрак и Жан Кавайес познакомились еще до войны, поскольку в 1938 году работали в одном лицее в Амьене: она кого-то временно заменяла, а он преподавал философию, по которой вскоре защитил докторскую диссертацию.

Такие встречи, объединявшие старых друзей, случайных знакомых или и тех и других, происходили все чаще. Уже с осени 1940 года зачатки организаций множились «со скоростью инфузорий в тропической воде», вспоминала Жермена Тийон, и сплетались «в настоящую паутину».

Нехожеными тропами

Разные причины приводили людей к Сопротивлению. Каждый руководствовался своими убеждениями и жизненным опытом.

У морского офицера Оноре д’Эстьен д’Орва, Ивонны Оддон или Жермены Тийон национальное унижение июня 1940 года пробудило патриотизм, воспитанный на памяти о Первой мировой войне. Лингвист и этнолог Борис Вильде, родившийся в России и получивший французское гражданство в 1936 году в возрасте 28 лет, всегда говорил о «своей Франции» с пылкой нежностью неофита.

У других протест против перемирия был связан с глубоким неприятием нацизма, коренившимся в христианском гуманизме, как у Эдмона Мишле и других христианских демократов, каких было немало среди первых участников движения. Иным путеводной звездой служила верность республике, ее принципам и политической культуре – парламентской демократии, защите прав человека, социализму и др. Эти убеждения двигали участниками группы «Вальми» или маленькой команды, организованной в Рубе бывшим депутатом-социалистом и министром Народного фронта Жан-Батистом Леба²⁹, который издавал подпольную газету «Омм либр» (Свободный человек).

Для многих антифашизм был не просто лозунгом, используемым левыми партиями. Маленькую группу «Свободные французы Франции» – так они себя назвали, – созданную Жаном Кассу, Клодом Авлином, Аньес Эмбер и Симоной Мартен-Шофье и осенью объединившуюся с активистами из Музея человека, сплотили воспоминания о политических выступлениях 1930-х годов (антифашистское движение, поддержка Народного фронта и республиканской Испании), в которых они вместе участвовали. Схожий опыт политического активизма объединял членов группы, организованной осенью 1940 года в Тулузе по инициативе преподавателя философии Жан-Пьера Вернана, которому не исполнилось и 30 лет. Виктор Ледюк, Жан Миай, Пьер Дуассан и другие участники этого «братства» (как называл его Вернан) в 1930-е годы получили первое боевое крещение, борясь в Латинском квартале Парижа в рядах молодых коммунистов против крайне правых лиг³⁰. Схожие убеждения разделял и Марио Леви, итальянский антифашист, бежавший во Францию в 1934 году и присоединившийся к группе. Для этих опытных активистов выбор, сделанный в 1940–1941 годах, стал логическим продолжением борьбы против фашистской гидры.

На противоположном краю политического спектра такие убежденные сторонники твердого порядка, как бригадный генерал Габриэль Коше, полковники Луи Риве и Жорж Груссар, хотели поквитаться с захватчиками, чтобы отстоять честь Франции, но при том одобряли и даже поддерживали дело «национального возрождения» маршала Петена. Эти военные рассчитывали, что их борьба получит поддержку нового режима. Однако другие, как Поль Гоэ и Морис Дютей де Ла-Рошер, прежде считавшие повиновение своим командирам высшей доблестью офицера, отказались от этой идеи во имя чести, защиты родины и из ненависти к немецким оккупантам.

Такие же побуждения, при всей противоположности политических воззрений, двигали и Симоной Мартен-Шофье. У этой левой активистки, проникнутой идеями интернационализма, поражение неожиданно для нее пробудило глубокое чувство патриотизма. Оккупация порой раскрывала в людях черты, о которых они прежде не подозревали. Но далеко не всегда их побуждал действовать лишь один мотив, чаще имелось несколько причин, порой противоречивых.

В личном выборе человека всегда есть некая тайна, которая не позволяет четко классифицировать его. Это подчеркивал Альбан Вистель, один из первых участников Сопротивления во Вьенне (департамент Изер):

Участие в Сопротивлении всегда оставалось личным делом каждого; человек мог состоять в профсоюзе, партии или вовсе не принадлежать ни к какому сообществу – его действия были ответом на призыв к свободе, звучавший в глубине его совести.

Действительно, поражение изменило ситуацию. Отныне невозможно было догадаться заранее, кто как себя поведет. Кто мог бы предположить, что Эммануэль д’Астье, бывший морской офицер, начинающий журналист, заядлый курильщик опуима, «неприспособленный к жизни», как он сам говорил о себе в 1969 году, безоглядно бросится в борьбу с неизвестным исходом во имя высших принципов? И наоборот, опыт общественной деятельности, научный авторитет и обязанности директора Музея человека как будто предрасполагали Поля Риве к тому, чтобы возглавить созданную там группу Сопротивления. Но, хотя он и поддерживал первые шаги своих молодых сотрудников на этом пути, он предпочел в начале 1941 года эмигрировать в Колумбию. Бессменным лидером группы Музея человека стал Борис Вильде.

Велико искушение нарисовать типичный портрет раннего участника Сопротивления, но это не представляется возможным. Среди них были люди из различных социальных сред, представители всех общественных классов, обоих полов и любого возраста. Их состав отличался крайним разнообразием, даже если изначальное ядро группы было однородным. Участие в подпольной работе представляло собой плавильный котел, в котором очень быстро объединялись люди самого разного происхождения и политических взглядов. Яркой иллюстрацией такого многообразия служит созвездие подпольных групп вокруг Музея человека. В этой маленькой вселенной позиции мирного времени подвергались переоценке и, хотя здесь трудно выделить общую схему, на передний план нередко выходили женщины – об этом можно судить по той ведущей роли, которую играли Сильветта Лелё, Жермена Тийон, Берти Альбрехт или Люси Обрак.

Многомерность Сопротивления

Путь, который шаг за шагом привел от возмущения совести к первым коллективным действиям, не везде был одинаков. Во Франции, расколотой поражением, непросто говорить о Сопротивлении в единственном числе. Разумеется, поначалу оно возникало в городской среде. Шарль д’Арагон, который на некоторое время удалился в свой замок в Тарне, подчеркивает в своих опубликованных в 1977 году воспоминаниях разительный контраст между сельской и городской Францией в 1940 году: «Насколько трудно было найти протестующих в каком-нибудь земледельческом департаменте, настолько легко – в Париже или Лионе». Города, особенно такие большие, как Париж, Лилль, Лион, Клермон-Ферран, Марсель или Тулуза, позволяли человеку затеряться и одновременно наладить связи, договориться с другими о совместных действиях благодаря наличию многочисленных мест встреч и общения (кафе, кинотеатров, залов собраний, улиц и парков, памятников, типографий и др.).

В остальном, как уже говорилось, присутствие вермахта в оккупированной зоне вызывало негодование, способствовало радикализации взглядов, усиливало германофобию³¹ и побуждало перейти к нелегальным действиям. Поэтому здесь раньше, чем в южной зоне, в результате сближения маленьких групп стали возникать первые подпольные организации. Так, активисты из дворца Шайо вступили в контакт с другими группами, возникшими в то же время: с объединениями в среде парижских пожарных и адвокатов, с маленькой командой «Свободные французы Франции», а также с единомышленниками в Бетюне и Бретани, с кружком Гоэ, Тийон и Мориса Дютея де Ла-Рошера. Сближаясь друг с другом, они постепенно образовали то, что после войны стало известно как «сеть Музея человека», которая имела отделения во всей северной зоне. Как утверждала в 1946 году ведущая активистка этой сети Ивонна Оддон: «В октябре 1940 года мы уже создали зачаток организации».

Одновременно в оккупированной зоне возник целый ряд подобных объединений: «Выстоять», «Армия добровольцев», «Вальми», «Освобождение-Север», «Борьба – северная зона», Военная и гражданская организация, издатели «Омм либр» и «Вуа дю Нор» (Голос Севера). Подобно группе Музея человека, они пытались создать свои филиалы где только могли. На рубеже 1940 и 1941 годов нити уже сплетаются более тесно и прочно, чем может показаться на первый взгляд.

В южной зоне события развивались медленнее, ибо условия меньше благоприятствовали развитию подпольных структур. Прежде всего из-за отсутствия оккупантов. Это кажется парадоксальным лишь на первый взгляд: действительно, как бороться с врагом, который до ноября 1942 года официально не заходил за демаркационную линию?

Кроме того, многих сбивало с толку и само существование вишистского режима. Прежде чем начать действовать, каждый должен был четко определить свои позиции по отношению к Французскому государству и его вождю, который в то время воспринимался как легитимный лидер и пользовался исключительной популярностью. Чтобы перейти к сопротивлению, требовалось избавиться от обременительного «кредита Виши» (Лоран Дузу и Дени Песчанский). В действительности политическая двусмысленность сохранялась у многих зачинателей движения в южной зоне. Пример генерала Габриэля Коше ярко иллюстрирует неоднозначность позиции тех, кого некоторые ученые (Джоанна Барас, Жан-Пьер Азема, Дени Песчанский) именуют сегодня «вишисто-подпольщиками». С июля 1940 года Коше вынашивал идею публикации пропагандистских текстов. 6 сентября он написал и распространил свое первое воззвание, за которым последовала целая череда посланий; их он открыто подписывал своим именем. Обосновавшись в Шамальере под Клермон-Ферраном, генерал поддерживал связи с вишистскими деятелями. Секретные службы режима установили за ним наблюдение и внедрили в его группу своих агентов. Коше пребывал в убеждении, что действует в соответствии с политической линией Виши. Его письма и бюллетени весьма информативны, ведь сведения он получал от высокопоставленных служащих режима. Зимой Коше разъезжал по южной зоне. Тот факт, что он не скрывался, а также его генеральское звание вызывали уважение тех, кто искал возможности что-нибудь делать. Так Коше удалось наладить связи и создать «ячейки» в семнадцати департаментах. У него имелся даже представитель в северной зоне. Сторонников он подбирал исключительно в кругах элиты. Невозможно в точности установить, сколько человек вовлек он в свою орбиту к концу весны 1941 года. Известно, однако, что его деятельность получила определенный отклик, в частности, у тех, кто не хотел сидеть сложа руки, но при этом не желал и рвать с Виши. Впрочем, группы Коше банально страдали от нехватки денег, что вынуждало их членов обращаться за помощью к друзьям и соратникам, в первую очередь чтобы хоть как-то выжить, на развитие организации средств почти не оставалось.

Некоторые из этих первых участников Сопротивления не видели никакого противоречия в том, чтобы бороться за освобождение страны и одновременно поддерживать маршала Петена, который, как они все еще верили, исподволь готовит реванш. Так, Анри Френе, хотя и вышел в отставку в январе 1941 года, долго пребывал в убеждении, что действует в соответствии с тайными помыслами маршала. Осенью 1940 года в составленном им манифесте движения «Национальное освобождение» он писал:

Делу маршала Петена мы преданы всей душой. Мы одобряем все предпринятые им великие реформы. <…> Да проживет Маршал еще много лет, чтобы поддерживать нас своим огромным авторитетом и несравненным престижем!

Ранние участники движения в южной зоне, которые выступали как против оккупантов, так и против Французского государства, вероятно, находились в меньшинстве. Среди них были Эммануэль д’Астье и активисты «Последней колонны», а также лионский кружок «Франция-Свобода», среди основателей которого были Антуан Авинен, владелец фирмы по продаже готового платья, Огюст Пентон, преподаватель лицея Ампера, Эли Пежю, предприниматель в сфере грузоперевозок, и Жан-Жак Судей, торговавший механическими ставнями. К тому же направлению принадлежали и члены группы, созданной в Тулузе преподавателем немецкого языка Пьером Берто, в которой участвовали итальянские беженцы-антифашисты Сильвио Трентин и Фаусто Нитти. Но даже эти ранние борцы Сопротивления, не питавшие никаких иллюзий насчет Виши и его вождя, вынуждены были из тактических соображений соблюдать осторожность. Член сети Музея человека, историк искусства Аньес Эмбер в конце ноября 1940 года отмечала в своем дневнике, что нужно «какое-то время проявлять осмотрительность, когда в разговоре упоминается старый пень маршал. Мы знаем, чего стоит этот мелкотравчатый Франко; но у многих людей до сих пор не открылись глаза». Поначалу приходилось считаться с мнением большинства и довольствоваться тем, чтобы цитировать в подпольных листовках и газетах Пуанкаре, Жоффра³² и Клемансо, осуждавших пораженчество Петена во время Первой мировой войны.

Что же касается поведения коммунистов в первый год оккупации, оно во всех зонах отличалось своей спецификой из-за приверженности Французской коммунистической партии (ФКП) советским позициям. Руководство партии поначалу обличало империалистическую войну, не проводя различий между обеими воюющими странами, Англией и Германией, сосредоточило свою критику на режиме Виши и не слишком рьяно нападало на оккупантов. Дошло до того, что в июле 1940 года с последними даже велись переговоры о возобновлении выпуска «Юманите». Постепенно официальная линия коммунистов эволюционировала в антигерманском направлении, о чем свидетельствует создание Национального фронта борьбы за независимость и освобождение Франции в мае 1941 года. На самом деле еще до того, как аппарат изменил таким образом свой стратегический курс, старые активисты разгромленной партии избрали разные пути. Одни, подобно Шарлю Тийону на юго-западе страны, продолжали строго следовать партийной линии. Другие, столь же идейные коммунисты, в отсутствие связи с руководством должны были принимать решения самостоятельно. Так, учитель из Лимузена Жорж Генгуэн в феврале 1941 года по своей инициативе ушел в подполье. Третьи, утратив доверие партии и фактически порвав с ней, вступили в организации, не имевшие отношения к коммунистам, как Жан-Пьер Вернан и его товарищи из Тулузы.

Перейти к действию

Чем конкретно занимались первые участники Сопротивления? Многие хотели сражаться и уничтожать коллаборационистов и оккупантов, как только представится возможность. Борис Вильде в северной зоне, Анри Френе и Эммануэль д’Астье в южной почти сразу задумали создать группы, которые проводили бы громкие показательные акции. Но отсутствие оружия, средств и зачаточное состояние организаций не позволяли в то время осуществить подобные планы. Других от актов насилия поначалу удерживали республиканские или рабочие традиции. Но в любом случае вооруженное сопротивление на первых порах оставалось для первопроходцев движения отдаленной перспективой.

Различная ситуация в обеих зонах определяла и возможности действовать. Они оказались значительно шире на севере, где противник был очевиден. Здесь сразу же важную роль стала играть пропаганда – тогда это понятие еще не носило той негативной коннотации, которую обрело сегодня. Правильнее было бы назвать ее контрпропагандой, ибо речь шла прежде всего о том, чтобы опровергать сведения, которые распространяли СМИ, подчиненные Виши и оккупантам. Люди украдкой писали на стенах, расклеивали по ночам листовки, а вскоре стали выпускать прокламации. Очень быстро возникли подпольные газеты. Так начали свою деятельность многие группы, объединившиеся вокруг Музея человека и преследовавшие три цели: бороться с вражеской пропагандой, распространять неподцензурную информацию и побуждать людей думать, предлагая свою альтернативу. Они выпускали две подпольные газеты. Скромный листок «Верите франсез» (Французская правда), издававшийся активистами, которые действовали в Париже, Версале и департаменте Эна, стал выходить с октября 1940 года. Борис Вильде и его товарищи из группы «Свободные французы Франции» выпускали газету «Резистанс» (Сопротивление), первый номер которой датирован 15 декабря 1940 года.

В конце 1940-го – начале 1941 года многие другие группы также начали издавать свою нелегальную прессу. Следует отметить такие газеты, как «Пантагрюэль», «Вальми», «Франс континю» (Франция не сдается), «Арк» (Лук), «Либерасьон-Нор», «Омм либр» и «Вуа дю Нор». Изготовленные с помощью подручных средств, эти издания выходили поначалу очень скромными тиражами. В передаче Би-би-си 3 февраля 1943 года, отвечая на вопросы ведущего Жана Оберле, Полен Бертран (Поль Симон), один из основателей группы «Вальми», которому годом позже удалось перебраться в Лондон, так рассказывал о ее периодическом издании:

Ж. Оберле: А как вы печатали вашу газету?

П. Симон: Это было непросто. Первый номер вышел в январе 1941-го. Мы сделали его с помощью игрушечной типографии. Изготовление 50 экземпляров заняло у нас месяц. Каждый выпуск представлял собой простой листок бумаги, отпечатанный с двух сторон.

Расскажем об одном таком подпольном листке, который если и упоминается в историографии, то в качестве примера недолговечного существования. «Арк» возник по инициативе Жюля Корреара, 66-летнего ветерана Первой мировой и инспектора финансов, окончившего Политехническую школу. Названная поначалу «Либр Франс» (Свободная Франция), эта газета, недатированная, но вышедшая, вероятно, в сентябре или октябре 1940 года, представляла собой информационную сводку на шести страницах формата А4. В ней комментировалось длинное выступление Петена 13 августа 1940 года. «Конечно, – соглашался редактор, – слишком много французов повинно в непростительных ошибках, [но] другие не могут смириться с упадком духа, который никогда не охватывал и не охватит всю Францию». Следующий номер, также недатированный, вышел под новым названием «Арк» (Лук), по созвучию с именем Жанны д’Арк. Он открывался призывом, типичным для подпольной прессы, делающей свои первые шаги: «Запомните, что говорится в этой газете. Не сохраняйте ее; распространяйте ее деятельно и осмотрительно ради блага свободной Франции, истинной Франции». Подобно другим подпольным изданиям, которые тогда же стали возникать в оккупированной зоне, затрагивая одни и те же темы и чувства, «Арк» призывал читателей к действию.

Газета стала выходить все чаще и быстро эволюционировала к безоговорочному осуждению политики Виши. Так, в № 11, недатированном, но вышедшем после встречи Петена с Гитлером в Монтуаре 24 октября 1940 года³³, говорится: «Решения, принятые после 10 июля 1940 года, не являются правовыми, а значит, перед Богом и перед людьми они ни к чему не обязывают Францию и ни один француз не должен им подчиняться». Номер 18, также опубликованный в 1940 году, перепечатал обращение генерала де Голля ко всем французам с призывом не выходить из дома после обеда 1 января 1941 года, «чтобы продемонстрировать, что они едины в своей скорби и надежде». В ячейке состояло всего двенадцать человек, но Корреар, по словам его секретарши Габриэллы Кокар, издавал газету один. Каждую неделю в его кабинете на улице Тронше собирались пастор Фредди Дюрлеман, Гастон Тесье и полковник Адриен Ру, которые помогали ему сведениями и советами. Мадам Кокар печатала порядка 300 экземпляров на ротаторе, затем пастор Дюрлеман передавал ротопленку своей секретарше, которая делала новый тираж, а он брал на себя его распространение. Часть экземпляров газеты рассылалась в конвертах по почте тем людям, которых издатели знали и считали своими сторонниками. Другие передавались из рук в руки, через консьержек, «забывались» в вагонах метро, развешивались на садовых оградах. Такие приемы использовали тогда все издатели подпольных листков. Расходы покрывались за счет взносов членов влиятельной «Национальной ассоциации за организацию демократии», причем они и не догадывались, что спонсируют подпольную газету. Немало собственных средств вкладывал и Жюль Корреар.

Не следует думать, будто первые нелегальные издатели ограничивались одной контрпропагандой. Они брались за что угодно, испробовали все возможные направления деятельности и постоянно экспериментировали. Так, группы, связанные с Музеем человека, одновременно разработали несколько путей побега из лагерей для военнопленных (в Париже, Нанси, Бордо, Бетюне, в районе Луары). Успешно помогали бежать из плена парижская Армия добровольцев, команды, издававшие «Омм либр» и «Вуа дю Нор» на севере страны, где таких беглецов было больше всего, а также группа Буврона в Нанте.

Другие, а порой и те же самые люди, пытались собирать сведения военного характера об оккупационной армии. Некоторые сосредоточились на этой задаче, положив начало первым разведывательным сетям. Так, уже летом 1940 года в Перигоре возникла маленькая группа, состоявшая в основном из эльзасских беженцев-монархистов, которой удалось разместить своих людей в некоторых стратегических пунктах на Атлантическом побережье. Один из основателей этой ячейки, Луи де Ла-Бардонни, вошел в ближний круг начальника лоцманской службы порта Бордо. Собранные сведения передавались в британское посольство в Берне до тех пор, пока швейцарцы не положили этому конец. Оставшись без связи, группа направила в Лондон аббата де Дартена, который, как бывший воспитатель детей герцога де Гиза, имел дипломатический паспорт, позволивший проехать через Испанию и Португалию. Аббат установил контакт с голлистским эмиссаром Жильбером Рено (Раймоном), который ожидал в Испании возможности вернуться во Францию. Когда ему это удалось, он создал собственную сеть (будущее «Братство Богоматери»), скромную, но надежную, которая имела высокопоставленных агентов и наладила тайные пути перехода через демаркационную линию на всем ее протяжении.

Поле деятельности в южной зоне было не таким обширным, что объясняет более скромные достижения к весне 1941 года, чем на севере страны. Не имея перед собой непосредственного противника, Сопротивление на юге поначалу занималось почти исключительно контрпропагандой, публикуя и распространяя листовки, а затем скромные нелегальные бюллетени, как правило отпечатанные на ротаторе. Первые прокламации группы «Франция-Свобода» явной антипетеновской направленности появились в конце 1940 года. «Последняя колонна» лихорадочно готовилась к громким акциям – к ним мы еще вернемся. Со своей стороны, Берти Альбрехт и Анри Френе с января 1941 года начали издавать машинописный «Бюллетень», в котором публиковалась экономическая и военная информация, полученная от 2-го бюро Армии перемирия³⁴. Газета «Либерте» (Свобода), орган наиболее многообещающего движения южной зоны, выходила с ноября 1940 года стараниями марсельских печатников и выделялась на фоне других своим большим тиражом. Действительно, использование печатного станка знаменовало собой новый этап, который «Птитз эль де Франс» (Маленькие крылья Франции), пришедшие на смену «Бюллетеню», преодолели лишь в июне 1941 года.

Разведывательные сети, возникшие в неоккупированной зоне, нередко сосредоточивали свою деятельность на территории под оккупацией, что более всего интересовало «Сикрет интеллидженс сервис», пользовавшуюся высокой репутацией британскую разведку, на которую они работали. Примером служит сеть F2, или «Семья», созданная в 1940 году в Тулузе майором Зарембским (Тюдором) из польских беженцев; одно из ее ведущих отделений, «Межсоюзное», активно развивалось в Париже, а с начала 1941 года стало самостоятельным. Другой пример – сеть «Альянс», организованная майором Жоржем Лустано-Лако (Наваррой). Этот профессиональный разведчик, близкий к маршалу Петену и крайне правым кругам, поначалу создал политическую разведывательную сеть, которая финансировалась режимом Виши и поставляла сведения маршалу и некоторым членам правительства. Лишившись вскоре поддержки вишистов, Лустано в апреле 1941 года вступил в контакт с представителем «Сикрет интеллидженс сервис» в Лиссабоне и договорился о финансовой поддержке. Отныне его деятельность свелась почти исключительно к борьбе с немцами, то есть к оккупированной зоне; в частности, он занимался составлением карты расположения немецких войск во Франции.

На стороне «Свободной Франции»

Хотя условия, в которых начиналась борьба по обе стороны Ла-Манша, были, разумеется, различны, первые шаги «Свободной Франции» и Сопротивления имели немало общего: та же слабость и изоляция поначалу и, как следствие, та же необходимость искать возможности действовать, импровизируя и используя подручные средства.

В недели, последовавшие за знаменитым призывом 18 июня, Шарль де Голль пытался утвердить свою легитимность. И здесь основную роль сыграло британское правительство, которое уже 28 июня, как мы видели, признало его «руководителем свободных французов» – слова, которым суждено было большое будущее. Оставалось определить функционирование и организацию этой новой реальности. Чему и был посвящен договор, заключенный 7 августа де Голлем и Черчиллем и заложивший юридические, военные и финансовые основы «Свободной Франции»:

1. Свободные французские силы (СФС) образуют самостоятельную армию, подчиняющуюся, однако, британскому командованию.

2. Генералу де Голлю разрешается создать на территории Британии свою военную и гражданскую администрацию.

3. «Свободная Франция» станет получать финансирование от британского казначейства, которое будет полностью возмещено после победы в войне.

Но задача предстояла огромная, все приходилось начинать с нуля. К концу лета 1940 года де Голль мог рассчитывать лишь на небольшой легион, не более семи тысяч человек. Малочисленность и неопытность добровольцев, чей средний возраст едва достигал 25 лет, отчасти компенсировались воодушевлявшими их энтузиазмом и верой. Первые свободные французы «начинали с ничего» (Рене Кассен) – и собирались свернуть горы. В Сент-Стивен’с-Хаусе, старом облезлом доме на берегу Темзы, а затем, с августа, в более просторном и комфортабельном помещении по адресу Карлтон-Гарденс, 4, «Свободная Франция» разместила свой генеральный штаб.

Как мы уже говорили, основная часть колониальной империи – важнейший фактор – не последовала за де Голлем в его стремлении продолжить борьбу. Несмотря на поддержку нескольких отдаленных и малонаселенных колоний, ситуация к концу сентября 1940 года оставалась неутешительной. Это подвигло де Голля предпринять при поддержке англичан морскую экспедицию в Дакар, целью которой было побудить французскую Западную Африку перейти на его сторону. Но сторонники Виши оказали энергичное сопротивление, и предприятие потерпело фиаско. После этого де Голль утратил значительную часть своего престижа в глазах англичан. Несмотря на унизительное поражение, которое лишний раз подчеркнуло его изоляцию и полную зависимость от британских союзников, де Голль все же сумел привлечь на свою сторону некоторые колонии и 27 октября 1940 года создал «Совет империи» – зачаток будущего правительства. Завоевание Габона, где французы впервые сошлись в смертельной схватке друг с другом, обеспечило «Свободной Франции» контроль над французской Экваториальной Африкой. После этого полковник Леклер со своей танковой колонной двинулся на север, в направлении Ливии, чтобы сразиться с итальянцами. 1 марта 1941 года он захватил оазис Куфра и вместе со своими бойцами поклялся продолжать борьбу вплоть до освобождения Страсбурга.

Сопротивление в одиночестве

После войны участники движения подчеркивали свое одиночество среди населения, в лучшем случае безразличного, в худшем – враждебного. «Каждый замкнулся в себе» – так охарактеризовал Жан Кассу атмосферу подавленности, царившую в Париже осенью 1940-го – зимой 1941 года. То же самое писал Шарль д’Арагон о южной зоне: «Быть оппозиционером в то время значило обречь себя на изоляцию. Порвать с огромным большинством окружающих». Однако Жермена Тийон видела ситуацию иначе:

Нас в 1940 году была лишь горстка, но разве не представляли мы уже важную часть французского общественного мнения? Что до меня, я с первого дня верила в это, и, как мне кажется, ни один из моих товарищей также не усомнился. <…> Я все-таки убеждена, что с самого начала мы пользовались достаточно широкой, пусть и пассивной поддержкой.

По мнению этнолога, необходимо априори рассматривать Сопротивление как социальный феномен; между ним и населением очень быстро установились взаимные связи. Вскоре движение встретило одобрение, молчаливую поддержку или по крайней мере благожелательное отношение некоторых слоев населения. Хотя не следует путать Сопротивление – сознательную подпольную борьбу против оккупантов и вишистов – с антигерманскими настроениями. Наряду с его активными участниками, на определенной дистанции существовал и второй круг, состоявший из тех, кто никогда формально не участвовал ни в одной организации в строгом смысле слова, но время от времени помогал им. Этот второй круг был жизненно необходим для развития Сопротивления, представляя своего рода питательную среду. В том, что касалось взаимопомощи, организации побегов из лагерей и контрпропаганды, эти зачатки солидарности возникли с самого начала.

Уже зимой 1940/1941 года ряд обстоятельств свидетельствовал о том, что гражданское неповиновение вышло за пределы узких кругов и стало распространяться в более широких слоях общества. В их числе демонстрация студентов и школьников на Елисейских полях 11 ноября 1940 года; постоянные инциденты в кинотеатрах во время показа киножурналов новостей; буквы «V»³⁵, заполонившие стены французских городов весной 1941 года; внушительные манифестации в Ренне, Нанте, Лилле и Париже во время праздника в честь Жанны д’Арк 11 мая 1941 года; похороны британских летчиков, на которые много людей приходило, чтобы выразить свою симпатию к Англии и ненависть к Германии; или массовая шахтерская стачка в Нор-Па-де-Кале, начавшаяся 27 мая 1941 года. Все это зримо свидетельствовало о нарастании общественного недовольства. Отчеты префектов, как и донесения оккупационных властей в Берлин, сообщали о подобном изменении умонастроений зимой и весной 1941 года. Разумеется, не все участники этих выступлений переходили к активному сопротивлению. Но такие массовые проявления недовольства говорят о наличии с начала 1941 года протестных настроений, потенциально благоприятствующих ему. И неудивительно, что подобная эволюция общественного мнения происходила в южной зоне медленнее, чем в северной, в частности потому, что маршал Петен еще пользовался там популярностью.

Французская подпольная листовка «Последней колонны», воспроизведенная в газете «Нью-Йорк таймс»

Первые неудачи

Этот документ³⁶ «Нью-Йорк таймс» опубликовала в июле 1942 года в качестве примера подпольной борьбы «французских патриотов». Но газета представила его как своего рода листовку, которую раздают на улицах (handbill), что не соответствовало действительности. По правде говоря, объяснить американской публике, что представляла собой деятельность подпольщиков во Франции, было нелегко. На самом деле речь шла об одной из листовок, которую маленькая группа «Последняя колонна» расклеивала в городах юга страны в феврале 1941 года. Хотя распространение ее было весьма ограниченно, она, как мы расскажем далее, создала серьезные проблемы для ее авторов и едва не погубила в зародыше начатое ими дело. В благожелательной публикации в «Нью-Йорк таймс» ни слова не говорится о том, что этот листок бумаги стал свидетельством провала, которых было немало в ранней истории Сопротивления и которые оставляли по себе горькое разочарование и мысли о бесполезности подобной деятельности.

Первые участники Сопротивления чаще всего упоминали о своих неудачах лишь вскользь. В текстах, написанных во время войны, в частности в отчетах, предназначенных для Лондона, они старались не подчеркивать своих трудностей, а после Освобождения неудачные начинания скрыла завеса забвения. Как и многих из тех, кто стоял у истоков движения, – слишком недолгой оказалась их жизнь, чтобы голоса их услышали после победы, и это самым печальным образом скажется на нашем рассказе. Так оказался позабыт целый пласт опыта подпольной работы.

«На фронте пули косят без разбора, лучших и худших, – писал Альбер Камю осенью 1944 года. – Но в эти четыре года смерть выбирала лучших; они заслужили право говорить – и лишились возможности сделать это».

Начало Сопротивления во Франции представляет собой период проб и испытаний. Немногим из ранних инициатив суждена была долгая жизнь. Успехи оказались оплачены дорогой ценой, и прерванные пути участников движения служат напоминанием о том, на какой риск они шли, делая свой выбор. В конечном счете неловкость и заблуждения первых подпольщиков во многих отношениях представляют собой непременный этап процесса поисков нового, которым отмечена вся история того, что лишь позднее назовут Сопротивлением.

Затруднения «Свободной Франции»

Примечательно, что трудности испытывало не только Сопротивление внутри страны. «Свободная Франция», которая действовала с поднятым забралом, также переживала тревоги и неудачи, которые тем более не стремилась афишировать, а позднее их затмил блеск ее славы. Строго говоря, не столько отдельные неуспехи, сколько насущная необходимость утвердить свою легитимность и обеспечить слаженную работу затрудняла деятельность Французского легиона – так поначалу называлась та сила, которую пытался организовать генерал де Голль. Перед «Свободной Францией» стояла задача завоевать доверие и обрести правомочность в глазах британцев, которые серьезно подорвал провал операции в Дакаре в сентябре 1940 года. Основным козырем генерала де Голля оставался его знаменитый призыв 18 июня. Об этом свидетельствует поступок генерала Катру в Фор-Лами (ныне Нджамена) 17 октября 1940 года: этот генерал армии, бывший генерал-губернатор Индокитая, склонился перед двумя звездочками того, кто лишь временно был произведен в бригадные генералы³⁷, и согласился признать его своим командующим. В своих «Военных мемуарах» «человек 18 июня» пересказал слова Катру в своей манере: «Отныне… де Голль выше чинов и званий, потому что на него возложена миссия, которая выходит за рамки должностной иерархии»³⁸.

Но даже среди первых добровольцев «Свободной Франции» сомнения в способности генерала де Голля выполнить задачу, которую он перед собой поставил, высказывались чаще, чем признают те, кто в дальнейшем охотно называли себя его самыми близкими приверженцами. Об этом говорит реакция на некоторые его инициативы. Так, учреждение ордена Освобождения не вызвало никакого энтузиазма. Это решение было принято в Браззавиле в ноябре 1940 года, «чтобы награждать тех людей, воинские части и гражданские организации, которые проявят себя в деле освобождения Франции и ее империи». Клод Бушине-Серрёль, вступивший в СФС в июле и ставший в Лондоне адъютантом де Голля, писал 3 ноября в своем дневнике:

Телеграммой нам сообщают о декрете, учредившем орден Освобождения. Все ошеломлены. Разве мы не добровольцы, не мятежники? Некоторые недоброжелатели не стесняются заявлять, что де Голлю так понравилось в Африке, что он разыгрывает из себя Маликоко, негритянского царька. Собирается раздавать медальки – только этого не хватало! Неужели мы сделаемся посмешищем?

Это желчное замечание – которое говорит о свободе слова и дискуссий, мало согласующейся с распространенным представлением о «Свободной Франции» как об организации иерархической и проникнутой патетикой, – свидетельствует о ненадежности голлистского дела в то время. Как и Сопротивлению внутри страны, де Голлю непросто было привлекать новых людей, а его легитимность оставалась относительной.

В случае с орденом, как и во многих других, не обошлось без колебаний. Поначалу награжденных собирались именовать «крестоносцами» и установить иерархию степеней по образцу ордена Почетного легиона. Но примечательно, что удостоенных этой награды, которая быстро обрела огромный престиж, стали называть «соратниками» и никакие степени не разделяли их, поскольку все они были достойны друг друга.

В первые месяцы 1941 года Пасси, руководитель секретных служб «Свободной Франции», сомневался в способности де Голля стать подлинным руководителем движения. В своем дневнике он порицал генерала за «безмерную гордыню», нетерпимость и грубость. «Он каждый день своими руками возводит стену, которая мешает ему двигаться дальше, – писал Пасси и добавлял: – Можно подумать, он сам хочет себя потопить». Некоторые «обескураженные» офицеры, казалось, колебались между желанием спасти де Голля «от верной гибели» вопреки ему самому и искушением махнуть на все рукой.

Потребовалось определенное время, чтобы сомнения рассеялись и каждый занял подобающее место. При этом не обошлось без обид. Первый высший офицер, присоединившийся к де Голлю 30 июня 1940 года, вице-адмирал Эмиль Мюзелье, был не тем человеком, который легко согласился бы отойти на задний план, особенно когда полномочия еще не были четко распределены, поскольку все предстояло начинать с нуля. Во время дакарской экспедиции, когда де Голль с 31 августа по 17 ноября 1940 года отсутствовал в Лондоне, Мюзелье замещал его и посчитал, что может действовать по собственному разумению. Он стал критиковать в присутствии британцев решение генерала отправить в Африку дополнительные корабли Свободных французских военно-морских сил. На что последовала резкая отповедь де Голля в телеграмме от 20 октября: «Ваше нынешнее поведение меня совершенно не устраивает».

Если «Свободной Франции» приходилось вести борьбу за существование и обеспечение своего внутреннего modus vivendi³⁹, то что говорить о Сопротивлении внутри страны, которое с первых же шагов сталкивалось с трудностями и неудачами? На самом деле не все провалы имели одинаковые причины, и уроки, которые следовало извлечь из них, тоже были различны. Составить их полный перечень не представляется возможным. Лучше рассказать о различных ситуациях и угрозах, с которыми сталкивались подпольщики.

Излишняя поспешность

Возникшая осенью 1940 года «Последняя колонна» следующей зимой испытывала огромные трудности с привлечением новых членов. Маленькая группа, состоявшая всего из нескольких десятков человек, поначалу под влиянием Эммануэля д’Астье хотела устраивать покушения на видных коллаборационистов. Но эти высокопоставленные персонажи – в частности, сотрудничавшие в коллаборационистском еженедельнике «Гренгуар» журналисты Орас де Карбучча и Анри Беро, на которых д’Астье буквально зациклился, – находились вне досягаемости горстки заговорщиков без средств и связей. Тогда подпольщики задумали провести контрпропагандистскую операцию с целью разоблачить идеи, которые правительство Виши изо дня в день внушало населению. Ценой огромных усилий, задействовав все свои ограниченные силы, в ночь с 27 на 28 февраля 1941 года группа организовала расклейку листовок в восьми городах юга страны, тем самым активисты рассчитывали продемонстрировать не только свою решимость, но и боевой потенциал. Арест в Ниме нескольких молодых людей, в спешке привлеченных к делу и не имевших опыта, позволил полиции сразу же выйти на племянницу Эммануэля д’Астье Бертранду, которой пришлось жестоко поплатиться за организацию этой акции. Девушку схватили в фамильном замке Рансе (департамент Эндр) и заключили в нимскую тюрьму. Был отдан приказ об аресте ее дяди. Операция обернулась провалом. Кроме того, в четырех листовках, сохранившихся в полицейском досье, как будто совершенно не учитывались господствующие в то время умонастроения. Мишенью трех из них стал «Гренгуар» и его сотрудники Анри Беро и Раймон Рекули. На одной было крупно написано название еженедельника, а далее говорилось:

За 10 000 франков в неделю можно и на подлость пойти. Г-н Анри Беро зарабатывает эти деньги, оплевывая наших бывших союзников, которые продолжают борьбу. Но г-н Беро не долго будет безнаказанно играть на руку Гитлеру. Последняя колонна.

Четвертая листовка – именно ее опубликовала позднее «Нью-Йорк таймс» – также совершенно не соответствовала реалиям момента.

Но, даже если бы акция не потерпела фиаско, было ясно, что подобные тексты – притом что их тщательно продумали – не могли оказать никакого воздействия на население, которое одолевали совсем иные заботы. Даже такая скромная по своим масштабам операция значительно превосходила реальные силы маленькой группы, которая не соотнесла свои желания с возможностями. Подпольщики из «Последней колонны» быстро извлекли уроки из неудачи – от этого зависело их выживание. Пропаганда должна была бить прямо в цель, а для этого требовалось издавать настоящую подпольную газету и устанавливать связи с населением, возобновлять отношения с политическими и профсоюзными деятелями, привлекать новых людей методом убеждения. Первая неудача не только не положила конец существованию группы, но и открыла перед ней новые перспективы.

Довоенные иллюзии

Случались и другие неудачи, которые показали, что исходить из довоенных реалий в совершенно изменившейся ситуации нередко было неразумно. Так, в конце 1941 года Клод Бурде обратился к Андре Мальро и столкнулся с отказом:

«У вас есть деньги?» – спросил писатель. Это было все равно что интересоваться у христианина, когда он последний раз видел Иисуса Христа. Я пробормотал какие-то жалкие объяснения. <…> «У вас есть оружие?» И снова сбивчивые оправдания, исполненные робких надежд и более-менее оптимистичных ожиданий, впрочем, весьма неопределенных в том, что касалось времени, места и количества. «Ну что ж, – ответил Мальро, – приходите, когда у вас будут деньги и оружие».

Столь основательный подход, совершенно естественный в обычное время, оказывался нецелесообразным в пору зарождения Сопротивления. Жозефа Кесселя, несмотря на желание действовать, зимой 1940/1941 года осторожность побудила отказаться от сотрудничества с Эммануэлем д’Астье. Друзья повстречались в маленькой гостинице в Каннах. Д’Астье изложил свои планы за курением опиума, что оттолкнуло Кесселя. Паскаль Копо также настороженно отнесся к д’Астье, когда судьба свела их в Виши в январе 1941 года. Они были знакомы с 1937 года, и Копо считал, что его приятель – наркоман, к тому же «ленив как сурок». Но все же согласился поговорить с ним:

Я нашел, что д’Астье изменился. Он еще больше похудел, если такое вообще было возможно. <…> Он перестал сутулиться. Много позднее мне стало известно, что, сделав свой выбор в 1940 году, он первым делом заперся у себя дома, чтобы одним усилием воли преодолеть зависимость. Я сразу почувствовал, что произошедшие события заставили его проявить свои скрытые ресурсы. Это не удивило меня. Итак, обаятельный дилетант организовал движение сопротивления «Последняя колонна». Он с воодушевлением рассказывал мне о его целях и деятельности. Я посчитал, что он слегка присочиняет. Д’Астье всегда с трудом отличал свои мечты от реальности. Но мысленно я сказал себе: а ты ничего не сделал. И все же мне совсем не понравилось название, в котором слышалось отчаяние, – «Последняя колонна». <…> Тем более не понравились перешептывания в отеле «У парка»⁴⁰, где я вновь повстречал своего друга. В моих глазах это отдавало светскостью и представлялось безумно опасным, если происходило всерьез. <…> Смущенный, я поспешил удалиться, сказав, что предпочитаю другой путь».

Реакция Мальро, Кесселя и Копо, искавших возможности серьезно взяться за дело, казалась вполне разумной и осмотрительной. Однако это привело к недооценке ситуации и тех возможностей, которые перед ними открывались. Копо отправился в Тунис, затем в Алжир, но не увидел там никаких перспектив. Тогда он возвратился во Францию, чтобы нелегально перебраться в Испанию, был арестован и осужден. На свободу он вышел 8 ноября 1941 года. Кессель вступил в разведывательную сеть, непосредственно связанную с британцами, а в сентябре 1942 года покинул Францию и записался в Свободные французские военно-воздушные силы. Мальро, со своей стороны, выжидал до весны 1944 года и только тогда стал активно участвовать в Сопротивлении. А все это время д’Астье и его товарищи делали свое дело.

Каждый из них пошел своим путем, и это подчеркивает одно важное для начального периода Сопротивления обстоятельство: в движение людей принимали не на основе биографии, не по конкурсу или по результатам устного экзамена… Правила мирного времени больше не действовали, что давало шанс тем, кому в прошлом случалось проявлять слабость или ошибаться, но они увидели в борьбе возможность проявить себя в полной мере. Кессель и Копо свой шанс упустили: они полагали, будто хорошо знают человека, который предлагал им последовать за ним…

Политическая близорукость

Ряд неудач объяснялся ошибочной оценкой политических последствий поражения и установления вишистского режима. Яркий пример подобного невольного заблуждения являл собой генерал Коше. Как мы видели, деятельность его поначалу развивалась успешно; участники его групп стремились бороться против Германии и одновременно поддерживали маршала Петена. Так, Серж Ашер, 20-летний студент Политехнической школы, получивший затем известность под псевдонимом Раванель, начал свой боевой путь на «молодежных стройках»⁴¹. Как только сторонники генерала Коше уверились в том, что высшие власти Французского государства не только терпят, но и одобряют их работу, они перестали относиться к ней как к подпольной борьбе. Но жестоко ошиблись. «Националисты», в среде которых вел пропагандистскую работу Коше, не сознавали, что направленность их деятельности начинает всерьез беспокоить правительство. Их движение заметно отличалось от других групп Сопротивления, возникавших в то время, и в него стали проникать люди, которых генерал уже не контролировал. Несмотря на предупреждения и даже выговоры от высокопоставленных государственных чиновников, Габриэль Коше продолжал следовать своим путем, который вел его к выходу за рамки закона. А этого, как мы увидим далее, правительство Виши терпеть не желало.

Для некоторых непросто было осмыслить новую идеологическую и политическую ситуацию, возникшую с установлением вишистского режима. И трудности эти могли привести к серьезным ошибкам. В тот момент, когда деятельность Габриэля Коше достигла пределов возможностей, пусть он сам этого и не осознавал, на маленьком небосклоне зарождающегося Сопротивления взошли три звезды дивизионного генерала⁴² Бенуа-Леона де Форнеля де Ла-Лоранси. Член военного трибунала, в августе 1940 года заочно приговорившего к смерти генерала де Голля, официальный представитель вишистского правительства при оккупационных властях в Париже с августа по декабрь 1940 года, искренний приверженец Петена, которого глубоко уважал и неизменно поддерживал, генерал 2 мая 1941 года обратился к Дарлану⁴³ с письмом, в котором выразил пожелание победы Англии. Отрывки из него были опубликованы в № 7 газеты «Либерте» 30 июня 1941 года под заголовком «Предостережение о коллаборационизме». Будущее показало, что идея организовать Сопротивление вокруг фигуры Ла-Лоранси бесперспективна, но тогда генерал представлялся многообещающим лидером как Анри Френе, так и руководителям «Либерте» и даже Эммануэлю д’Астье.

Тупик, в котором оказались генералы Коше и Ла-Лоранси, позволяет понять основную особенность становления Сопротивления: начав с нуля, оно развивалось методом проб и ошибок. За исключением, как мы увидим далее, деятельности, в основе которой лежала та или иная идеология или давний опыт политического активизма. Остальным приходилось сомневаться и совершать промахи, обретая свой путь.

Прерванные судьбы

В начале Сопротивления, как и в пору его зрелости, осторожность была основной добродетелью, необходимой для выживания, однако избыток ее мог привести к бездействию. Между этими двумя полюсами и строилась подпольная деятельность. Как писала Жермена Тийон, «мы вовлекали в движение слишком многих, чтобы рассчитывать на долгую жизнь». Действительно, очень быстро раннее Сопротивление столкнулось с репрессиями, основной целью которых было задушить в зародыше любой процесс коллективной организации и посеять страх. Однако интенсивность репрессий по обе стороны демаркационной линии отличалась. Приведем лишь один пример – Бертранды д’Астье де Ла-Вижери, схваченной после неудачной акции «Последней колонны». 3 марта 1941 года ее поместили в арестный дом в Ниме, 4 апреля отпустили под надзор полиции, а 30 июля исправительный суд приговорил ее к тринадцати месяцам заключения (по апелляции 3 января 1942 года срок этот был сокращен до полугода) и 150 франкам штрафа. Хотя условия ее содержания под стражей – которые судебный следователь даже не попытался смягчить, ибо, по его мнению, неподобающее поведение девушки из хорошей семьи требовало применения жестких мер, – были суровы, как и вынесенный ей приговор, но могли показаться еще мягкими по сравнению с теми жестокостями, которые творились в оккупированной зоне. Для сравнения рассмотрим несколько примеров.

Морской офицер Оноре д’Эстьен д’Орв стал жертвой полицейских репрессий, обрушившихся прежде всего на те подпольные организации, к созданию которых были причастны эмиссары британских секретных служб. В Лондоне он некоторое время возглавлял разведку «Свободной Франции», а затем отправился с миссией на родину. 22 декабря 1940 года рыбацкая лодка высадила его близ деревни Плогофф в Бретани. Д’Эстьен д’Орв должен был вступить в контакт с действовавшими на полуострове разведывательными сетями и создать новые. Предательство радиста Альфреда Гесслера (Жоржа Марти), которого он сам отобрал в Англии, не оставило ему шансов. Немцы сразу же установили за ним слежку и в итоге схватили в ночь с 21 на 22 января 1941 года вместе с другими руководителями сети. В последующие месяцы оккупанты использовали радиопередатчик Гесслера для связи с Лондоном – свободные французы и британцы не подозревали, что стали жертвами обмана. Операция по дезинформации продолжалась до июля. 29 августа 1941 года д’Эстьен д’Орв и два других прибывших из Лондона разведчика, Ян Доорник и Морис Барлие, были приговорены немцами к смерти и расстреляны в Мон-Валерьене. Как повелось с 1940 года, об их казни сообщили публично, расклеив по стенам городов прокламации на двух языках – чтобы объявить во всеуслышанье, какая участь ожидает тех, кто смеет выступать против оккупантов. Столь же жестоко расправились и с членами группы Музея человека, арестованными в то же время, что и Бертранда д’Астье.

О подвиге участников этого движения стало широко известно уже во время оккупации. Созданное очень рано, зимой 1940/1941 года, оно привлекло внимание службы разведки и контршпионажа германской армии – абвера – и службы безопасности НСДАП – ЗиПо-СД, которые внедрили в него двойных агентов (V-Männer). Это привело к первой волне арестов активистов «сектора Вильде» в январе – апреле 1941 года. Второй удар был нанесен в июле – ноябре «сектору Ла-Рошера» и группе «Французская правда». Немецкий суд был беспощаден: десять человек (семерых мужчин и трех женщин) приговорили к смерти, троих к каторжным работам и только шестерых освободили. Семеро мужчин, в том числе Борис Вильде, Анатолий Левицкий и парижский адвокат Леон-Морис Нордманн, были расстреляны 23 февраля 1942 года в Мон-Валерьене. Трех женщин в итоге отправили в немецкий концлагерь, как и большинство других участников подполья, арестованных на протяжении нескольких месяцев. Мучеников из Музея человека вскоре стали чтить как героев. 10 апреля 1942 года в № 13 подпольной газеты «Дефанс де ла Франс» (Защита Франции) было опубликовано прощальное письмо Бориса Вильде жене Ирен, и его спокойствие перед лицом смерти действительно поражает:

Простите, что обманул Вас. Когда я спустился, чтобы еще раз обнять Вас, я уже знал, что это произойдет сегодня. Говоря откровенно, я горжусь своей ложью, Вы смогли убедиться, что я не дрогнул и улыбался как обычно. Так, с улыбкой я иду на смерть, словно навстречу новому приключению, с сожалением, но без угрызений и страха.

Службы «Свободной Франции» также широко распространяли это письмо. Парадоксальным образом репрессии, обрушившиеся на группы Сопротивления, овеяли его легендой, отныне оно не только вызывало восхищение, но и служило примером.

В Лондоне понимали это. 8 сентября 1941 года в передаче «Французы обращаются к французам», выходившей с 20:30 до 21:00, Луи де Вильфос прославил д’Эстьена как «героя борьбы за Освобождение», принявшего смерть вместе с теми, кто в обычной жизни был от него далек:

И он, офицер элитного корпуса из древнего рода католиков и роялистов, навсегда пребудет в почетном списке вместе с коммивояжерами и коммунистами, с революционерами, верными девизу наших предков: «Да здравствует Нация и смерть тиранам!» Удивительная судьба. И важный урок. В этой катастрофе все устремления прежних соперников воссоединились, слились, сплавились воедино во имя одной цели.

Мы не можем ограничиться примерами д’Эстьен д’Орва и активистов из Музея человека, быстро ставших символами движения. Репрессии обрушивались на подпольщиков без разбора, и об этом не всегда становилось известно. Единственный автор шестнадцати номеров газеты «Пантагрюэль», выходившей на протяжении года с октября 1940-го, парижский нотный издатель Раймон Дейсс был арестован в октябре 1941-го и обезглавлен в Кёльне 24 августа 1943 года. Раймон Бюргар, вдохновитель подпольного листка «Вальми», схваченный 2 апреля 1942-го, погиб на гильотине в кёльнской тюрьме 15 июня 1944 года. В Национальной библиотеке Франции сохранилось восемь выпусков «Вальми» – память о его бесстрашии. Эстафету приняло другое подпольное издание, «Демен – Либерте, Эгалите, Фратерните» (Завтра – Свобода, Равенство, Братство), а в 1943 году вышел последний номер «Вальми», но арест Бюргара положил конец его организации. Впоследствии члены его группы вступили в другие объединения, такие как «Сопротивление» Марселя Рене (Жака Дестре) и «Молодая гвардия Вальми» – военизированное формирование, созданное в ноябре 1942 года. В департаменте Нор, в «запретной зоне», подчиненной немецкой комендатуре в Брюсселе, Жан Леба, бывший министр труда, а затем почт и телеграфа в правительстве Народного фронта, смещенный Виши с должности мэра Рубе, в октябре 1940 года стал издавать подпольную газету «Омм либр», которая печаталась в Лилле и распространялась активистами под руководством Альберта ван Вольпута. Удалось выпустить шесть номеров, но 21 мая 1941 года Леба схватили нацисты. Немецкие полицейские смогли выследить подпольщиков после ареста 27 января двух британских солдат и их проводника при переходе через демаркационную линию в департаменте Шер. Одного из этих англичан Леба ранее укрывал у себя в Рубе, и тому было известно о его деятельности. Выпуск «Омм либр» прекратился. Леба умер от истощения в концлагере Зонненбург в феврале 1944 года. Его товарищ Огюстен Лоран, вместе с ним основавший «Омм либр», подхватил знамя и с декабря стал выпускать газету «Катрием републик» (Четвертая республика).

Еще одним примером репрессий служит судьба издания «Арк», о первых шагах которого мы рассказывали. В историографии можно встретить упоминание о том, что эта ранняя, но многообещающая газета внезапно прекратила выходить, но о причинах не сообщается. С сентября – октября 1940-го до января 1941 года вышло двадцать номеров, а затем выпуск издания неожиданно прервался. Что случилось с маленькой командой, печатавшей газету: ее основателем Жюлем Корреаром, его секретаршей Габриэллой Кокар, пастором Дюрлеманом, Гастоном Тесье и полковником Ру? 22 января 1941 года немецкая полиция арестовала пастора в его доме в Карьере-су-Пуасси. На него донесли после панихиды, которую он отслужил на местном кладбище во время похорон англичанина, умершего в лагере в Сен-Дени, чья жена проживала в Карьере; во время службы священник сказал, что верит в поражение нацистской Германии. При обыске в письменном столе Дюрлемана обнаружили листовку, которую он, по его признанию, собирался размножить. Немедленно заключенный в тюрьму Шерш-Миди, он сумел предупредить Жюля Корреара о своем аресте. Тот бежал в Алжир, и «Арк» перестал выходить. Это маленькое кустарное издание прекратило существование в результате несчастливого стечения обстоятельств, к которому привели как невезение, так и неосторожность. Репрессии одним ударом положили конец делу, потребовавшему стольких усилий, – такой вывод, по крайней мере, напрашивается. Однако Гастон Тесье, участвовавший в выпуске «Арк», был генеральным секретарем Французской конфедерации христианских трудящихся (ФКХТ) и в этом качестве подписал «Манифест двенадцати», опубликованный 15 ноября 1940 года и заявивший о том, что французское профсоюзное движение не умерло. Избежав ареста, Тесье стал одним из лидеров движения «Освобождение» в северной зоне. Можно предположить, что неудача, постигшая группу Корреара, побудила его действовать с бо́льшими предосторожностями. Так что опыт, полученный этим видным профсоюзным деятелем в подпольной группе, издававшей «Арк», оказался не напрасным.

Не сдаваться

Примеры газет «Вальми», «Омм либр» и «Арк», а также многие другие побуждают отказаться от однозначного и поспешного вывода о том, что репрессии заведомо обрекали движение на неудачу. Репрессивной машине, какой бы грозной и эффективной она ни была, не удалось положить конец подпольной борьбе.

То же самое, несмотря на явные, на первый взгляд, провалы, верно и в отношении деятельности агентов, засылаемых из Лондона. 15 марта 1941 года во Франции высадилась первая команда парашютистов «Свободной Франции» под руководством капитана Берже. Им было получено провести операцию «Саванна» – уничтожить пилотов люфтваффе, базировавшихся на Ваннском аэродроме. Берже, однако, сразу понял, что полученные им сведения устарели, и отказался от проведения операции. В начале апреля он с одним из своих товарищей, Жаном Форманом, возвратился в Англию на борту субмарины. Неудача? Не совсем. Британские ответственные лица посчитали, что первый опыт помог добыть ценные сведения, которые пригодились впоследствии, – в частности, убедил в необходимости подготовить на месте группу, которая должна встречать прибывающих из Англии агентов, – а информация, собранная парашютистами за две недели пребывания во Франции, оказалась весьма важной. Они подтвердили, что французы, особенно в оккупированной зоне, в массе своей сочувствуют борьбе с нацизмом, хотят взять реванш, и, по словам Берже, в скором времени возможно «создать во Франции 50-тысячную тайную армию». В Лондоне, как и во Франции, надежда побуждала не опускать руки.

Но это не все. Сопротивление не прекращалось и за стенами тюрем и лагерей. Более того, оно становилось еще сильнее, хотя проявляло себя по-иному. Оноре д’Эстьен д’Орв был заключен в тюрьму Шерш-Миди – там он узнал о рождении своего пятого ребенка. Товарищи по неволе знали его как Жан-Пьера, и его замечательное присутствие духа придавало им сил и помогало держаться. Так, он организовал праздник «Радио Шерш-Миди» – настоящую передачу, в которой участвовали заключенные. Память о д’Эстьене стала для них поддержкой в будущих испытаниях. Свидетельство Аньес Эмбер, опубликованное в 1946 году под названием «Наша война», позволяет понять взаимную солидарность узников и то влияние, которое оказали на них такие люди, как д’Эстьен д’Орв. Подпольщица никогда не видела его, но многое слышала, и на нее произвел сильное впечатление рассказ о том, как он держался, узнав о вынесенном ему смертном приговоре:

Он предчувствовал, что его скоро отправят во Френ⁴⁴. И знал, что это произойдет поспешно и без предупреждения. Тогда он весело попрощался с нами. Для каждого у него нашлось доброе слово. <…> И ни горечи, ни тени печали.

Жизнь в тюрьме, заполненной людьми, которые не совершили никакого преступления, поразила Аньес Эмбер, и поначалу она ничего не могла понять. Но вскоре осознала силу солидарности между ними, которая проявлялась и в разговорах украдкой, и в пении в полный голос.

Те, кто избежал репрессий, нередко благодаря счастливому стечению обстоятельств, продолжали борьбу и искали новые пути. Преследования неожиданным образом способствовали процессу распространения движения. Так, когда в марте 1941 года аресты обрушились на группы, связанные с Музеем человека, Жан Кассу скрылся в Тулузе, и полученный опыт помог ему стать одним из лидеров сети Берто. Арестованный 13 декабря 1941 года, он был заключен в тулузскую военную тюрьму Фюрголь, а затем в лагерь для интернированных в Сен-Сюльписе (департамент Тарн). 18 июня 1943 года Кассу вышел на свободу и продолжил борьбу. И это не единичный случай. После распада организации Коше Серж Раванель сумел объединить группы южной зоны в движение «Освобождение» и с 1943 года стал одним из лидеров Сопротивления. Эта способность к возрождению, невзирая на жестокую участь, постигшую многих подпольщиков, была основной чертой Сопротивления. Движение распространялось и ширилось, и противостоять этому оказалось невозможно. Новые бойцы возникали словно из-под земли, делились накопленным опытом и вовлекали в свою деятельность все больше людей. В неравной борьбе еще не было сказано последнее слово.

Лето 1941 года: позиции проясняются

Пьер Жорж был молодым рабочим-металлистом и идейным коммунистом, и запрет компартии в сентябре 1939 года только укрепил его в своих убеждениях. Боевой и дисциплинированный член ЦК Коммунистической молодежи научился обращаться с оружием в 17-летнем возрасте, когда вступил в испанские интербригады. На этой полицейской фотографии, сделанной 4 декабря 1939 года, когда он был арестован вместе с женой Андреа за печать и распространение коммунистических листовок, ему всего 20 лет. Суд вынес решение об отсутствии состава преступления, но Пьер Жорж все равно был интернирован. Из заключения он бежал в июне 1940 года. Тогда он взял псевдоним Фредо, но в историю ему суждено было войти под именем полковника Фабьена. Сначала он действовал в южной зоне, а весной 1941 года перебрался в Париж, чтобы поддержать руководство Коммунистической молодежи. Он был одним из немногих активистов, на которых партия могла рассчитывать, когда летом 1941 года из Москвы поступило указание не только саботировать производство на работавших на Германию заводах, но и уничтожать офицеров вермахта. Бесстрашный Фредо решил показать пример членам своей маленькой группы, которые не решались перейти к вооруженной борьбе. 21 августа в 8 часов утра на платформе станции метро «Барбес-Рошешуар» он застрелил курсанта военно-морского училища Мозера – первого встречного в немецком мундире. Так Пьер Жорж совершил прыжок в неизвестность, который повлиял на всю историю Сопротивления.

Участники движения прекрасно осознавали, что летом 1941 года события стали развиваться быстрее. Первая годовщина поражения и подписания перемирия послужила поводом воздать должное тем, кто отказался смириться с ними, и подвести некоторые итоги. В южной зоне подпольная газета «Либерасьон» призвала своих читателей к действию, напомнив в августовском номере, что годом ранее «французское правительство, отказавшись от борьбы, согласилось на самое позорное перемирие, которое когда-либо было навязано побежденным». 18 июня 1941 года генерал де Голль заявил на волнах Би-би-си, что за год борьбы, страданий и надежд свободные французы «возродили дух сопротивления во Франции».

Пьер Жорж (1919–1944)

Компартия вступает в борьбу

Эта печальная годовщина создала ощущение, что первый этап движения подходит к концу, поскольку важнейшие события, происходившие за тысячи километров, изменили ход истории Сопротивления во Франции. Пройдя огнем и мечом Северную Африку и Балканы в феврале и апреле, 22 июня 1941 года Гитлер бросил свои войска против СССР. Перед лицом вражеской агрессии родина социализма перешла в лагерь борцов с нацистской Германией. На Би-би-си диктор «Свободной Франции» сразу же с воодушевлением заявил, что нападение на Советский Союз – «верх безумия» и в очередной раз обрекает рейх на борьбу на два фронта. Этот энтузиазм разделял в Виши полковник Бариль, возглавлявший 2-е бюро и мечтавший о реванше, – здесь явно напрашивались параллели с примером Наполеона. Однако на протяжении всего лета на бескрайних русских равнинах немецкие армии одерживали одну победу за другой, что обескураживало тех, кто не обладал несокрушимой коммунистической верой и кого не могли убедить долгосрочные стратегические прогнозы. Приходится признать, что летом 1941 года рейх казался сильным как никогда. И все же…

Все понимали, что вступление СССР в войну окажет решающее влияние на ее ход. Писатель Жан Геенно отмечал в своем дневнике, что отныне французские коммунисты обретут почву под ногами и снова смогут заявлять, что «истинная борьба нашего времени ведется между фашизмом и коммунизмом». И в самом деле, руководство Коммунистической партии в подполье решительно призвало своих активистов к борьбе против захватчиков, что сразу же расширило поле деятельности Сопротивления и вовлекло часть его бойцов – пусть совсем небольшую – в вооруженную борьбу.

Действительно, из Москвы французским коммунистам поступали настоятельные указания Коминтерна всеми средствами дезорганизовывать работу военной промышленности и транспорта, доставлявшего на восточный фронт оружие и войска. Подпольная «Юманите» транслировала эти директивы, сначала между строк, а с конца июля все более открыто. Призывы не остались втуне. Значительно усилился саботаж, в частности в департаментах Сена, Нор и Па-де-Кале, где коммунисты традиционно пользовались поддержкой: по данным оккупантов, в июне произошло 54 подобных акта, в июле – 37, в августе – 82 и в сентябре – 162. Подпольщики уже не ограничивались порчей кабелей и проводили более масштабные акции, нередко с использованием взрывчатки, что потенциально представляло для вермахта большую угрозу. Основной мишенью стали железнодорожные пути, в частности, в ночь с 17 на 18 июля в результате подрыва сошел с рельсов поезд в Эпине-сюр-Сене⁴⁵. Другой целью стала экономическая инфраструктура, шахты и опоры линий электропередачи. Больших средств для этого не требовалось. Значительную часть акций под руководством партии осуществили маленькие группы «молодежных батальонов», трудящихся-иммигрантов и Организации особого назначения. Шарль Дебарж, молодой шахтер из горнопромышленного района Па-де-Кале, одну за другой проводил дерзкие, хоть и не всегда успешные акции на железнодорожных путях и линиях электропередачи, ведущих к рудникам.

Как мы видели, 21 августа был сделан еще один решающий шаг, когда на станции парижского метро «Барбес» Пьер Жорж застрелил курсанта Мозера. Это убийство вызвало почти единодушное осуждение в стране, в том числе среди подпольщиков и даже в рядах партии, которая предпочла не брать на себя ответственность. Многие не одобряли подобных покушений на случайных людей, поскольку понимали, что за это придется платить дорогой ценой.

Как и следовало ожидать, оккупанты отреагировали жестко и незамедлительно. Они и прежде не выказывали пощады, но начало вооруженной борьбы вызвало еще большее ужесточение преследований, что нашло проявление в массовых расстрелах заложников; репрессивная машина наращивала обороты, и это вело к увеличению числа смертных приговоров. Немцы ставили целью не столько отвратить реальную угрозу, сколько устроить «превентивный террор» (Гаэль Эйсманн). 10 сентября были расстреляны три первых заложника, 16-го еще десять и двенадцать 20 сентября, после убийства второго немецкого офицера. 16 сентября Кейтель отдал приказ казнить от 50 до 100 коммунистов за гибель каждого немецкого солдата. Прежде оккупантов беспокоили главным образом голлисты. Отныне, в контексте «крестового похода против иудео-большевизма» на востоке, мишенью все чаще становились коммунисты и евреи: начиная с лета, еще до того, как следствие установило причастность членов компартии к вооруженному сопротивлению, именно среди них стали отбирать бо́льшую часть заложников.

Ожесточение Виши

Эта резкая эскалация репрессий была делом не одних только немцев. Аналогичная политика с лета 1941 года проводилась и в Виши. Весной адмирал Дарлан сделал очередной шаг к сотрудничеству с оккупантами. Он провел встречу с Гитлером в Берхтесгадене, а в конце мая подписал Парижские протоколы об оказании Германии логистического содействия в Африке и на Ближнем Востоке. В Сирии это решение привело к братоубийственным столкновениям между армией Виши и англо-голлистскими войсками, в которых последние в июле одержали верх. А во Франции тех, кто продолжал верить в тайное согласие между Петеном и де Голлем, начали одолевать сомнения. К этому добавилось падение уровня жизни и ужесточение карточного режима, сопровождавшееся головокружительным ростом цен, что способствовало подъему недовольства в обществе, которое до тех пор пребывало в замешательстве. Позиции прояснялись быстрее в оккупированной зоне, особенно на севере страны и в Бретани, по причине каждодневных столкновений с захватчиками. Но и на неоккупированной территории отчеты вишистских префектов и перлюстрация писем свидетельствовали о возрождении патриотических чувств под воздействием глубокой враждебности к захватчикам и политике коллаборационизма. В то же время в отношении французов к режиму Виши все более проявлялось недовольство, хотя оно редко выражалось напрямую. Поддержка Национальной революции и внешней политики режима начиная с весны постепенно ослабевала, и процесс этот ускорился летом, особенно после казней десятков заложников. С этого времени стал падать и престиж самого маршала Петена, в донесениях отмечалось, что люди реже упоминали о его авторитете как главы государства, уделяя больше внимания мифу о нем как о чудесном спасителе.

Однако из этого не следует заключать, что массы, относящиеся все более скептически к режиму Виши и враждебно – к оккупантам и коллаборационизму, обращались к Сопротивлению. Общественное мнение по-прежнему было настроено выжидательно: «в выжидании замыкались, находили прибежище, дистанцировались от происходящего», оно пока не переросло в «сочувствие к деятельности Сопротивления» (Пьер Лабори). Многие французы испытывали к событиям амбивалентное отношение, что позволяло примирить разочарование в политике Французского государства и эмоциональную преданность «спасителю». В целом, как отмечает Пьер Лабори, «скромное течение, которое в масштабах общественного мнения пока трудно назвать Сопротивлением… занималось миссионерством» в отсутствие «реального сочувствия среди различных слоев населения».

Хорошо осведомленный об эволюции умонастроений, все более враждебных к его политике, адмирал Дарлан с лета 1941 года предпочел прибегнуть к усилению гонений и репрессий, в частности против евреев (второй «статус евреев» был утвержден 2 июня) и франкмасонов (закон 11 августа требовал публиковать в правительственной газете «Журналь оффисьель» имена обладателей высших степеней). Репрессии против коммунистов не прекращались никогда, но значительно усилились после их первых боевых операций. Для борьбы с ними создавались специальные структуры. В августе была возрождена Особая бригада префектуры полиции. Тогда же, в августе, вишистский режим учредил при военных трибуналах (в южной зоне) и апелляционных судах (в оккупированной) «особые отделы», призванные бороться с деятельностью «коммунистов и анархистов». Следствие велось в спешке, приговоры обжалованию не подлежали и приводились в исполнение немедленно: режим намеревался жестко реагировать на изменение политики коммунистов. 27 августа пятеро судей особого отдела апелляционного суда Парижа приговорили к смерти трех человек, еврея (Авраама Тржебуцкого) и двух коммунистов (Андре Бреше и Эмиля Бастара), арестованных за мелкие правонарушения. На следующий день их гильотинировали. 7 сентября был создан Государственный трибунал с широкими полномочиями, подчиненный исполнительной власти и лишивший подсудимых всех гарантий. 24 сентября по приговору этого Трибунала погибли на гильотине трое коммунистов – Жан Катла, Жак Воог и Адольф Гюйо.

Эта эскалация государственных репрессий была направлена не только против противников режима и тех, кого он объявил «козлами отпущения», но и против части его сторонников. Когда правительство стало на путь откровенного сотрудничества с оккупантами, те, кто еще считал возможным сочетать ненависть к Германии с поддержкой дела «национального возрождения» под эгидой маршала, оказались в затруднительном положении. Дарлан не желал терпеть ни отдельных лиц, ни групп, которые, полагая, будто на них возложена определенная миссия, «объявляют себя верными служителями маршала», но действуют без ведома правительства. Так адмирал стремился утвердить не только авторитет государства, но и свою личную власть. Он жаловался Петену на то, что ему плохо повинуются, обличал «беспорядок в умах» среди правящей верхушки и требовал положить этому конец. Маршал отреагировал, произнеся 12 августа речь, в которой заявил об изменении своей позиции. Отныне он выступал уже не благодушным патриархом, а грозным авторитарным вождем:

Французы, мне предстоит сказать вам важные вещи. Уже несколько недель я чувствую, как во многих районах Франции поднимается дурное поветрие. <…> Слишком часто обращались к моему покровительству, даже вопреки воле властей, чтобы оправдать якобы спасительные затеи, которые на деле представляли собой лишь призывы к нарушению дисциплины.

Два дня спустя от военных и судей потребовали принести клятву верности маршалу лично, наравне с членами правительства и высокопоставленными сановниками, на которых такая обязанность возлагалась еще с января.

Но Дарлан взялся за дело, не дожидаясь выступления Петена. 11 августа он возглавил Министерство национальной обороны и взял под непосредственный контроль армейские разведывательные службы, которым приказал прекратить все контакты с британцами и голлистами. 21 июня по его распоряжению был арестован генерал Коше, а в мае и затем повторно 18 июля – Жорж Лустано-Лако (Наварра), основатель разведывательной сети «Альянс», которая поддерживала все более тесные связи с Англией. Полковника Груссара, одного из руководителей секретных служб, взяли под стражу 15 июля, по возвращении из поездки в Лондон, которую он, однако, совершил с согласия некоторых правительственных чиновников.

Пример генерала Коше наглядно показывает, как репрессии повлияли на воззрения «вишистов-реваншистов» (Джоанна Барас). Недовольный эволюцией внешней политики Виши, которую позволял себе завуалированно критиковать, генерал утратил безоговорочное доверие к Петену и больше не воспринимал всякое его слово как приказ. Вишистские спецслужбы немедленно доложили об этом Дарлану, который счел, что деятельность Коше становится опасной для правительства, и заключил его в тюрьму в Валь-ле-Бене. Коше с негодованием осознал, что отныне оказался вне закона. В той же тюрьме утратил последние иллюзии насчет маршала и Груссар. Разумеется, нарастающие репрессии не обязательно толкали людей к Сопротивлению. Но, продемонстрировав, что реваншисты в Виши пришлись не ко двору, преследования способствовали прояснению их позиций: те, кто, подобно Коше или Груссару, решил продолжать свою деятельность, на собственном опыте узнали, что законные власти теперь не только порицают, но и преследуют за нее. А потому она вполне вписывается в рамки Сопротивления.

Несмотря на огромные трудности и неудачи, летом 1941 года подпольщики добились и определенных успехов, внушавших надежды. На самом деле эти несколько месяцев оказались решающими: развивалась нелегальная пресса, подпольные организации налаживали связи не только друг с другом, но и с Лондоном.

Новое поколение нелегальных газет

Подпольная пресса возникла задолго до лета 1941 года. Мы уже рассказывали о таких изданиях, как «Пантагрюэль», «Вальми» и «Резистанс» в оккупированной зоне. Но к этому первому поколению добавилось – или сменило его – второе: летом, после многомесячной подготовки, появились новые газеты, которым суждена была более долгая жизнь. Так, «Дефанс де ла Франс», издававшаяся в оккупированной зоне, с гордостью указывала под заголовком: «Газета, основанная 14 июля 1941 года». Ее первый номер хоть и был датирован 15 августа, однако выходил дважды: ротапринтный выпуск появился в середине июля, а второй, отпечатанный в типографии, – в середине августа.

В июне появилась «Франс континю». Полиция пребывала в затруднении, называть ли ее «листовкой» или «листком». Но это был именно листок, иными словами, подпольная газета на четырех страницах. Ее издатель, дипломат Поль Пети, в 1940 году уже выпустил несколько листовок. Теперь же он заручился содействием парижского типографа Роже Лескаре и наладил выпуск настоящей газеты. Первый номер планировалось издать еще в феврале, но он увидел свет только в июне. Затем вышло еще одиннадцать номеров, почти все статьи в которых были написаны самим дипломатом. Значение газеты состояло в том, что в ней нашло отражение растущее недовольство французов оккупацией, коллаборационизмом, режимом Виши и маршалом Петеном. «Всякий честный человек должен осознать, – писал Поль Пети в первом номере, – что по отношению к предателям неповиновение является его самой священной обязанностью». И еще одно важное значение «Франс континю»: она стала плодом сотрудничества самых разных людей и тем самым открыла перед ними новые перспективы. В своей типографии в Латинском квартале Роже Лескаре с лета 1941 года выпускал также газету «Пантагрюэль» своего друга Раймона Дейсса, а Раймон Бюргар, основатель и главный редактор подпольного листка «Вальми», писал статьи для издания Поля Пети. «Франс континю» стала не первой подпольной газетой, выходившей под оккупацией, но выпуск подобных изданий говорил о том, что, несмотря на отдельные неудачи, Сопротивление не только продолжается, но и набирает силу.

В неоккупированной зоне на смену «бюллетеням», издаваемым Анри Френе, пришла настоящая газета «Птитз эль де Франс», сначала печатавшаяся на машинке, а затем типографским способом. В августе вместо нее стала выходить «Верите» (Правда). Маленькая группа Эммануэля д’Астье после провала масштабной акции, организованной «Последней колонной» в феврале, также решила издавать газету и отныне сосредоточила на этом все усилия. Первый номер «Либерасьон» датирован июлем 1941 года. За ним в августе последовал второй и в сентябре – октябре третий. Издание газеты принесло известность маленькой группе и знаменовало собой избрание новой стратегии. «Либерасьон» сыграла решающую роль в возникновении, а затем в развитии движения, стоявшего на четких позициях. Не только название издания, но и его подзаголовок, «Руководящий орган сил французского освобождения», подчеркивал, несмотря на толику блефа, стремление вовлечь читателей в свою деятельность:

«Эта газета, – говорилось в начале первого номера, – будет говорить вам правду, которую наше правительство по приказу немцев вынуждено скрывать от вас. Газета укажет вам задачи, возложенные на тех французов, кто не отрекся. А значит, это не просто листок бумаги, а поступок».

Мы видели, до какой степени в первый год после поражения Франции подавленность, изоляция, осторожность и страх удерживали людей от того, чтобы открыться другим. С этой точки зрения издание газеты вызвало глубокие перемены: оно укрепляло уверенность членов первых ячеек, делало их смелее и побуждало выйти за пределы своего узкого круга. Такая открытость вовне проявлялась в стремлении привлекать новых людей, вступать в контакты с другими группами и с теми, чьи голоса протеста звучали на волнах Би-би-си.

Новые горизонты

Даже если точную хронологию установить невозможно, именно к лету 1941 года следует отнести первые контакты между основными группами Сопротивления в неоккупированной зоне. Анри Френе по своей инициативе связался с Франсуа де Мантоном, основателем движения «Свобода», а к середине июля последнему стало известно о существовании Эммануэля д’Астье и «Освобождения». Вскоре все трое встретились. Д’Астье вспоминал, что «первое совещание руководителей трех групп» состоялось в августе или сентябре. На нем было принято решение создать «федерацию групп Сопротивления» с общими центральными органами и «программой-минимум пропаганды и деятельности». Уже 9 августа агент польской разведки сообщал, что организации Сопротивления в неоккупированной зоне установили между собой связь и планируют объединение – залог «последовательной и эффективной деятельности». Однако он уточнял, что «каждое движение желало бы сохранить определенную независимость в том, что касается политических доктрин, и в этой области объединение должно основываться только на программе-минимум, включающей несколько основных пунктов, с которыми согласны все».

В тот же период Эммануэль д’Астье установил полезные контакты с Комитетом социалистического действия (КСД) в лице Даниэля Майера. До войны журналист газеты «Попюлер» (Народная)⁴⁶, близкий к Леону Блюму, Майер в марте 1941 года решил объединить своих товарищей-социалистов в южной зоне, чтобы возродить партию в подполье. Д’Астье также нашел общий язык с профсоюзами через Леона Жуо, бессменного генерального секретаря ВКТ с 1909 года и живую легенду рабочего движения, которого вишистский режим поместил под домашний арест.

По мере роста организованности внутри страны перед подпольщиками открывались новые горизонты, и не только на территории Франции. Впоследствии участники этой эпопеи по обе стороны Ла-Манша порой критически вспоминали о своих товарищах за проливом. Каждого заботили прежде всего собственные трудности, и людям непросто было понять чужие проблемы. А потому они охотно порицали других за бездействие, безразличие и некомпетентность. Слишком быстро оказались позабыты надежды, которые сулило установление связи между ними в 1941 году. Но нужно признать, что наладить ее было непросто, что вызвало разочарование и взаимное непонимание, которое сохранялось долгое время.

Во Франции подпольщики искренне хотели связаться с Лондоном. Уже весной 1941 года руководители группы «Свобода» отправили в Британию документы через польские службы, желая продемонстрировать свою серьезность и стремление наладить прямые контакты. В августе те же поляки сообщали, что семь организаций, которые они обнаружили во Франции, в том числе «Свобода», выражают «единодушное желание… установить связь непосредственно с эмиссаром СФС».

В Лондоне идея установления контактов с Францией уже с лета 1940 года неотступно занимала умы тех, кто работал на Би-би-си и в секретных службах. Пасси полагал тогда, будто его организации предстоит координировать действия отдельных людей доброй воли во Франции, чтобы «создать подпольные очаги сопротивления». Лишь через несколько месяцев он осознал, что те, кто стремился активно бороться с оккупантами, не стали дожидаться его указаний и организовались сами, а теперь надеялись получать из Лондона задания и оружие. В феврале 1941 года Пасси уверял британцев, что в оккупированной зоне действуют многочисленные группы, занимающиеся «ненасильственным сопротивлением, саботажем и созданием революционной обстановки». Его служба на расстоянии наблюдала за появлением и развитием новых организаций, в частности «Свободы», заслуги которой подчеркивали в конце августа Жан Форман и Жоэль Ле-Так, два агента, возвратившиеся в Лондон после успешной диверсии на электростанции в Пессаке под Бордо, которую они устроили в июне.

Эмиссары, сумевшие установить первые контакты, выступали за то, чтобы упрочить их и наладить долговременное сотрудничество. В начале сентября «Свободе» удалось отправить своего представителя в Барселону: Самюэль Столяр связался с юристом Рене Кассеном, одним из основателей «Свободной Франции», чтобы проинформировать его о ситуации и попросить поддержки у СФС или британцев. «Нам срочно нужно оружие и взрывчатка, а также радиопередатчики», – подчеркивал Столяр. Но Интеллидженс сервис не посчитала нужным переправить его в Лондон, и он возвратился во Францию, не добившись конкретных результатов. Другим эмиссарам повезло больше. Так, в июле через Танжер и Лиссабон в Лондон прибыл капитан Семидеи (Серве), 50-летний промышленник из Парижа. Он представился посланцем двух подпольных организаций из Северной Африки и уверял, что подобные им действуют «по всей Франции». Он признал также, что ему первому из своих товарищей удалось добраться до Лондона, несколько предыдущих попыток потерпело провал. И попросил срочно направить «агентов-голлистов во Францию и Северную Африку», чтобы быстрее наладить связь. В августе сержант Жан-Пьер Рейнак, внучатый племянник Альфреда Дрейфуса, в конце июля покинувший Марокко, приехал в Нью-Йорк, где вступил в СФС. В своем отчете он писал:

Во Франции есть немало людей, которые на деле хотят бороться с Германией, и ими создано несколько объединений. <…> Однако эти организации действуют словно в безвоздушном пространстве, поскольку, с одной стороны, у них нет никаких контактов с де Голлем, а с другой – никаких возможностей установить их. <…> Необходимо организовать постоянный подпольный пункт поддержки связи и регулярный обмен эмиссарами между силами де Голля и Францией. <…> Сегодня подпольные организации переживают все бо́льшие трудности, и отсутствие взаимодействия с де Голлем вызывает глубокую досаду. Создается впечатление, будто де Голлю не интересно то, что происходит во Франции.

В том же контексте можно рассматривать и поездку Жана Мулена в Лондон через Лиссабон 9 сентября 1941 года. Однако, в отличие от других, этот человек имел немалый политический опыт. Он был не просто префектом, которого вишистский режим сместил в ноябре 1940 года, но и бывшим начальником аппарата Пьера Кота, министра авиации в правительстве Народного фронта. Прежде чем покинуть Францию, Мулен тщательно изучил подполье, прежде всего в неоккупированной зоне. И лично встретился с некоторыми его влиятельными участниками, в частности с Анри Френе, Франсуа де Мантоном и лидерами группы «Освобождение». По прибытии в Лондон Мулен составил подробный доклад, в котором показал политический и боевой потенциал трех основных организаций южной зоны. Кроме того, Жан Мулен, упреждая события, представился их эмиссаром и попросил организовать его возвращение во Францию для того, чтобы как можно быстрее установить прочные связи между «Свободной Францией» и движениями Сопротивления.

Первые миссии

На самом деле голлистскую РС не требовалось убеждать в необходимости этого. В июне – июле 1941 года она заключила соглашение с Управлением специальных операций (УСО), секретной службой, созданной Черчиллем специально для того, чтобы установить контакты с теми людьми на континенте, кто готов был бороться с оккупантами. С тех пор обе службы постарались наладить каналы связи с подпольными группами, чтобы устраивать диверсии и готовить более широкомасштабную операцию в момент будущей высадки во Франции. Эти чисто военные проекты вызвали большой энтузиазм. Их начали проводить в жизнь тем же летом, но первые результаты оказались весьма скромными. Было решено, что с каждой группой вступят в контакт два агента РС с радиопередатчиком, которые будут передавать ей указания и сообщать в Лондон по радио о ее возможностях и потребностях. Во Францию направилось несколько миссий: миссия «Торчер» (Анри Лаби и Жан-Луи Картиньи) в начале июля была десантирована под Каном, чтобы обеспечить связь с неким зажиточным фермером, который дал понять, что возглавляет активную организацию Сопротивления; миссия «Дэстард» (Раймон Лаверде и Андре Алленма) высадилась два месяца спустя в районе Монтро (департамент Луаре), чтобы организовать саботаж вместе с бывшими членами Рабоче-крестьянской социалистической партии парижского региона; миссию «Бартер» (Роже Доннадьё и Этьен Лоран) 10 сентября забросили в район Бордо в целью вступить в контакт с местной организацией Сопротивления. Неудача этих миссий, с которыми РС вскоре утратила связь, не обескуражила ее, и в сентябре она стала готовить новые, организованные по тому же принципу. Однако перед ними уже ставились более амбициозные задачи: Форману и Ле-Таку предстояло возобновить контакты с группами, которые они выявили во время своего первого пребывания во Франции, причем Ле-Таку было поручено работать в Бретани, а Форману – связаться прежде всего со «Свободой», а затем с другими организациями в обеих зонах.

УСО работало не только вместе с голлистской РС, чем занимался ее отдел RF, но и осуществляло собственные проекты силами отдела F. Весной и летом ему удалось внедрить своих агентов во Францию, в первую очередь в неоккупированной зоне. Первым из них стал французский инженер Жорж Беге, который в ночь с 5 на 6 мая высадился с парашютом вместе с рацией в 30 км от Шатору. Ему дали координаты Макса Имана, депутата от департамента Эндр, который стал его главным связным. До конца лета во Францию было десантировано еще два десятка агентов. Одной из их явочных квартир служило жилище Вирджинии Холл в Лионе. Эта 35-летняя американская журналистка, которая неплохо знала французский, немецкий и итальянский языки, обосновалась там в качестве корреспондентки газеты «Нью-Йорк пост». Агенты начали вербовать местных жителей. Радиосвязь с Лондоном была нестабильной, однако вскоре отдел F добился некоторых обнадеживающих успехов: в ночь с 12 на 13 июня Пьер де Вомекур, отправленный во Францию месяцем ранее, получил первую поставку оружия из Англии: два контейнера были сброшены с парашютом в имении его брата Филиппа под Лиможем. В ночь с 4 на 5 сентября Беге организовал первое тайное приземление британского самолета, который высадил агента Джерри Морела и забрал в Англию Жака де Гелиса, одного из руководителей отдела F, прибывшего месяцем ранее с целью рекогносцировки.

Для «Свободной Франции» связи с родиной не ограничивались военной сферой, которой занималась РС. Другие службы стремились установить политические контакты, но эти планы либо рассматривались как второстепенные, либо оказывались нереалистичными из-за нехватки средств. Генри Хок, которому было поручено работать со «Свободной Францией», выступал за налаживание регулярных отношений с организациями Сопротивления в среде рабочих. С этой целью весной он привлек к работе Ивона Моранда́. Этот 27-летний активист христианских профсоюзов был одним из немногих его товарищей, присоединившихся к «Свободной Франции», что открывало перед ним широкие перспективы. Он предложил отправить его на родину, чтобы организовать там сеть подпольных ячеек, призванных «пропагандировать борьбу за свободу». Но столкнулся с прохладным отношением со стороны военных и Политического управления движения: профсоюзы прочно ассоциировались у них с III Республикой, от которой они предпочли бы отмежеваться. Все лето Моранда с нетерпением ждал возвращения во Францию, но его желание осуществилось лишь в ноябре 1941 года.

Политическое управление было образовано в декабре 1940 года с целью создать в стране «организацию „Свободной Франции“, объединяющую прежние или новые политические, общественные, религиозные, экономические, профессиональные, интеллектуальные ассоциации», однако долгое время ему не удавалось осуществить свои планы. Сведения, добытые РС, как будто указывали на то, что возникшие во Франции группы Сопротивления отвергают всякие формы политической деятельности. Это побудило обоих руководителей Политического управления, Гастона Палевского и сменившего его в марте Мориса Дежана, отказаться от опоры на уже действующие во Франции группы и попытаться создать с нуля иерархически выстроенную организацию, которая имела бы делегатов в каждом кантоне и сосредоточилась бы на пропагандистской работе. На практике Управление занималось в основном ведением агитации по радио и распространением листовок. Британские службы не оказывали ему технической поддержки, как РС, однако де Голль запретил обеим службам работать совместно, стремясь провести различие между политической и военной деятельностью. Летом, когда генерал уехал из Англии, это препятствие как будто удалось преодолеть: Серве, прибывший в Лондон в июле, при поддержке Пасси и несмотря на противодействие Хока, добился, чтобы ему поручили Службу деятельности во Франции, которая подчинялась главе генерального штаба и начальнику Политического управления и призвана была координировать работу в стране в сотрудничестве с РС. Серве сразу же взялся за дело, однако генерал де Голль, возвратившийся в сентябре в Англию, положил этому конец, настояв на четком распределении сфер деятельности. Фактически же Политическое управление вновь лишилось возможности работать во Франции – вплоть до июня 1942 года.

Хотя Сопротивление весь первый год своего существования оставалось довольно скромным по своим масштабам, летом 1941 года оно переживало заметный подъем. Конечно, оно оставалось уязвимым перед лицом множества угроз, и следует признать, что такая ситуация сохранялась до самого конца. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и изоляцию движения, однако растущее разочарование общественного мнения в режиме Виши пусть и не привело пока к более широкой поддержке Сопротивления, все же подтолкнуло многих к борьбе. В то же время движение добилось успехов, побуждавших смотреть в будущее с надеждой: развитие подпольной прессы означало преодоление важного этапа в деле организации и открывало возможности для привлечения новых активистов; контакты между различными группами говорили о стремлении заявить о себе в масштабах всей страны; наконец, несмотря на все трудности, возникла тенденция к объединению усилий групп внутри страны и «Свободной Франции» – те, кто стремился продолжать борьбу, рассматривали инициативы, возникавшие в Лондоне и во Франции, как две ипостаси общего сопротивления врагу.

В поисках легитимности (осень 1941-го – осень 1942-го)

Движение организуется

Своим солидным оформлением этот 11-й номер газеты «Комба» (Борьба), вышедший в июне 1942 года, разительно отличается от размноженных на ротаторе листков, которые распространялись годом ранее. Посвятив всю первую страницу заявлению генерала де Голля, подпольное издание продемонстрировало, что перед ним за полгода открылись гораздо более широкие перспективы. Технический и политический прогресс был налицо. Но еще предстояло совершенствоваться, о чем говорит досадная опечатка в дате издания… А в целом подпольные листки так и не перешли от ремесленного производства (оставаясь рукописными, машинописными, отпечатанными на ротаторе) к промышленному (типографской технике). И те и другие продолжали сосуществовать, и доля кустарных публикаций до самого конца оставалась немалой.

Газета «Комба», № 11, июнь 1942 г.

В период между летом 1941-го и осенью 1942 года, на фоне мирового конфликта, ход которого изменился после вступления в войну СССР, а затем, в декабре 1941 года, США, Сопротивление вышло из состояния неопределенности. В школьных учебниках говорится, что именно тогда оно создало свои структуры. Это верно, но не вполне. Действительно, его организация стала более продуманной и четкой. Но при этом в Сопротивлении, из-за условий борьбы и его собственного характера, всегда присутствовала толика импровизации.

По обе стороны демаркационной линии

На второй год существования движения условия подпольной борьбы в обеих зонах, оккупированной и неоккупированной, оставались различными и их по-прежнему многое разделяло. В северной зоне свирепствовали беспощадные репрессии; суды, нередко организованные оккупантами, следовали один за другим и завершались многочисленными смертными приговорами: десять на процессе Музея человека в феврале 1942 года, семь на суде над коммунистами в Бурбонском дворце в марте⁴⁷ и двадцать пять на процессе в Доме химии в апреле⁴⁸. В южной зоне репрессии были не столь жестоки, и в начале 1942 года Френе даже напрямую вел с вишистским министром внутренних дел Пьером Пюшё переговоры об освобождении членов своей группы, арестованных в январе⁴⁹. Отличие было столь разительным, что южная зона сделалась прибежищем для тех, кто «спалился» в северной. Так, Жак д’Андюрен, 26-летний активист коммунистической Организации особого назначения, то есть маленькой команды, которая первой стала совершать покушения на немецких солдат в оккупированной зоне, осенью 1941 года перебрался на юг, спасаясь от полицейских преследований. Там он встретил Пьера и Анни Эрве, также бежавших с севера, которые направили его к д’Астье. Д’Андюрен занялся распространением газеты «Либерасьон». Схожий путь проделал Жак Робер, член «Братства Богоматери». Из Лондона, где в апреле 1942 года вступил в СФС, он был 3 июня заброшен с парашютом в департамент Сона-и-Луара. Лондонская РС, переименованная в Центральное бюро разведки и операций (ЦБРО), видя трудности, с которыми столкнулось «Братство Богоматери», поручило Жаку Роберу спасти сохранившиеся региональные отделения организации и создать в южной зоне их новый центр. На деле это задание привело к образованию отдельной разведывательной сети, мощной, но действовавшей в основном на юге и получившей название «Фратрия». Весьма примечательно, что большинство агентов УСО, засланных во Францию, собрались в южной зоне, хотя должны были работать под оккупацией.

Участники Сопротивления в обеих зонах склонялись к тому, чтобы действовать независимо друг от друга. Активисты из оккупированной зоны сознавали, что их сопротивление более активно, менее политизировано и сопряжено с бо́льшим риском. Жак Леконт-Буане, 34-летний служащий парижского муниципалитета, активно налаживавший связи, откровенно высказал эту мысль после войны, описывая свои чувства по возвращении из южной зоны в сентябре 1942 года:

У меня накопилось немало обид и создалось впечатление, что Лион и Париж разделяет не только демаркационная линия, но и нравственная пропасть, заполнить которую будет непросто. <…> Все здесь легко. <…> Все им по плечу! <…> Решительно, мне следовало возвратиться: я воспринимал в штыки самые безобидные слова; в этой ужасной южной зоне я чувствовал себя не в своей тарелке и со злорадством представлял себе тот день, когда она в свой черед узнает тяжелую поступь оккупантов.

Становится понятно, почему попытки наладить мосты заканчивались ничем.

Мы видели, что Анри Френе удалось распространить свое движение на оккупированную зону благодаря товарищу, капитану Роберу Гедону. В сентябре 1941 года этот последний связался с Жаком Леконтом-Буане. Образованный ими филиал, объединивший несколько различных групп, был разгромлен в феврале 1942 года из-за предательства двойного агента, работавшего на абвер, Анри Девиллера. Сотрудник службы распространения издательства «Ашет», получивший аусвайс для перехода демаркационной линии, Девиллер благодаря столь редкой свободе передвижения занял в организации важное положение. После постигшего группу тяжелого удара Леконт-Буане решил разорвать все связи с движением Френе. Секретариат северного филиала уцелел, и от него отпочковались две многообещающие группы: движение «Борцы Сопротивления», сведения о котором ограничиваются началом 1943 года, и разведывательная сеть, получившая название «Манипула».

С той же невозможностью наладить связь между собой столкнулись движения «Освобождение» в северной и южной зонах. В декабре 1941 года в Лионе состоялось несколько встреч, посвященных обсуждению этой проблемы. Активисты собирались в доме Люси и Раймона Самюэль, позднее известных под фамилией Обрак. В мае у молодой семьи родился малыш, что делало эту пару, добропорядочную во всех отношениях – он инженер, она учительница в старшей школе, – хорошим прикрытием. В январе – феврале 1942 года дискуссия завершилась формальным заявлением о выпуске обоими движениями общей газеты. На деле этого не произошло. Вплоть до оккупации немцами всей территории Франции⁵⁰ ситуация в обеих зонах оставалась слишком различной, чтобы единство действий могло иметь место и смысл. Существовали две отдельные подпольные вселенные.