Kitobni o'qish: «Преступление отца Амаро»

I

В первый день Пасхи в Лерии стало известно, что священник местного собора Жозе Мигейш внезапно скончался утром от удара. Это был полнокровный и сильно упитанный человек, прозванный приходским духовенством обжорою из обжор. Про его жадность к еде рассказывались самые невероятные истории. Аптекарь Карлос, ненавидевший его, говорил обыкновенно, когда тот выходил из дому после обеда, наевшись до отвалу, с красным от прилива крови лицом:

– Вон удав переваривает пищу. Скоро, наверно, лопнет.

Он и действительно лопнул в один прекрасный день, плотно поужинав рыбою. Никто не пожалел о нем, и похороны его привлекли очень мало народу. Вообще он не пользовался в приходе большим уважением, так как был крестьянином и сохранил грубые манеры и неряшливую внешность.

Дамы из его прихода не любили его. Он икал, исповедуя их, и, прослужив почти всю жизнь в деревенских приходах, не мог понять некоторых утонченных и сантиментальных привычек. Вследствие этого он лишился почти, всех своих исповедниц, которые перешли к отцу Гусмао, отличавшемуся: самым изысканным обращением.

Жозе Мигейш был мигелистом по убеждениям, и либеральные партии, их мнения и периодические издания приводили его всегда в бешенство:

– Драть надо этих негодяев, драть их! – бранился он, потрясая своим огромным красным зонтиком.

В последние годы он сделался домоседом и жил один, со старой прислугой и собакой. Единственным другом его был, настоятель Валладарес, управлявший в то время епископским приходом, по болезни епископа, удалившагося для поправления здоровья в свою виллу. Жозе Мигейш очень уважал настоятеля; это был сухой, близорукий человек с огромным носом, поклонник Овидия, любивший шуточки и ссылки на мифологию.

Настоятель называл своего друга Братом Геркулесом.

– Геркулесом за силу, а Братом за обжорство, – пояснял он.

На похоронах священника настоятель сам окропил святою водою могилу друга. И, бросая на гроб первую пригоршню земли, он сказал шопотом остальным священникам, намекая на свою привычку предлагать другу каждый день табаку из своей золотой табакерки:

– Это моя последняя щепотка ему.

Через несколько дней после похорон на площади города появилась собака, священника. Прислуга заболела и слегла в больницу. Дом заперли, а собака выла с голоду у всех дверей. Это был маленький, невероятно толстый пудель, отчасти напоминавший фигурою своего хозяина. Привыкши к рясам, он бросался к каждому встречному священнику и шел за ним с жалобным воем. Но никто не нуждался в несчастном животном; его били и прогоняли зонтиками. Бедная собака, гонимая, словно претендент на престол, выла целые ночи напролет. Однажды утром ее нашли мертвою около церкви и увезли на телеге для нечистот. Больше она уже не показывалась на площади, и священник Жозе Мигейш был окончательно забыт.

По прошествии двух месяцев в Лерии разнеслась весть, что в приход назначен другой священник. Говорили, что это очень молодой человек, только-что окончивший семинарию. Звали его Амаро Виера. Назначение его объяснялось протекцией, и местная оппозиционная газета «Областной Голос» поместила на своих страницах статью возмущенного тона о фаворитизме при дворе и о клерикальной реакции. Некоторые священники пришли в ужас от этой статьи.

– Ну, что там разговаривать! – сказал на это настоятель. – Какая там протекция! Просто у человека хорошие крестные. Мне написал об этом назначении министр юстиции Брито Коррена, Он пишет, между прочим, что новый священник – красивый мужчина. Таким образом, – добавил он с довольною улыбкою, – на смену Брату Геркулесу явится, пожалуй, Брат Аполлон.

Во всей Лерии был только один человек, знавший нового священника. Это был каноник Диас, преподававший в прежние годы в семинарии, где Амаро Виера был его учеником по классу морали. В то время, по словам Диаса, Амаро был худым и застенчивым молодым человеком.

– Я как сейчас вижу его перед собою в потертой рясе и с таким лицом, точно у него глисты. Но в общем это славный малый и очень сметливый.

Каноник Диас пользовался в Лерии большою известностью. За последнее время он очень располнел, и живот его так торчал, что выпирал рясу. Головою с проседью, мешками под глазами и толстыми губами он напоминал сладострастных монахов-обжор из старых анекдотов.

Диас жил со старухою-сестрою, сеньорою доною Жозефою Диас, и прислугою, которую тоже все знали в Лерии. Каноник слыл богачем: в окрестностях Лерии у него были земли, сдававшиеся в аренду; на его званых обедах подавалась на жаркое индейка, и вино его 1815 года пользовалось заслуженною славою. Но самым выдающимся явлением в его жизни (явлением, вызывавшим немало толков и сплетен) была его давнишняя дружба с сеньорою Августою Каминьа, которую называли обыкновенно сеньорою Жоаннера, так как она была родом из Сан-Жоана-да-Фос. Сеньора Жоаннера жила на улице Милосердия и сдавала комнаты. У неё была дочь Амелия, двадцати трех лет, хорошенькая, здоровая девушка, пользовавшаяся большим успехом у молодежи.

Каноник Диас был очень доволен назначением Амаро Виера в Лерию. Всюду – в аптеке, на улице, в ризнице собора – он расхваливал его за успехи в семинарии, за скромность и послушание. Даже голос у молодого священника был, по словам Диаса, «одна прелесть».

Наконец, однажды он с удовольствием показал прислужнику собора, подобострастному и молчаливому, человеку, письмо, полученное им от Амаро Виера.

Это было в августе. Они гуляли вечером вместе у Нового моста. Отсюда открывался широкий и красивый вид. Вверх по реке тянулись низкие холмы, покрытые темно-зелеными сосновыми рощами. У подножья их были разбросаны белые, приветливые домики, оживлявшие пейзаж. По направлению к морю, куда река несла свои воды среди двух рядов бледных ив, расстилались широкия плодородные, залитые солнцем поля. Города почти не было видно с моста. Только один угол мрачного здания иезуитского собора и часть кладбищенской стены с темными, остроконечными кипарисами открывались из за крутой горы, поросшей густою растительностью, среди которой виднелись развалины старого замка.

От моста тянулся вдоль реки Старый Бульвар. Это было тихое, тенистое место. Диас и прислужник медленно прогуливались здесь, и каноник спрашивал у прислужника совета относительно письма Амаро Виера. Дело в том, что ему пришла в голову блестящая мысль. Амаро просил его в письме приискать для него помещение в центре города, недорогое и по возможности с мебелью; а главное, чтобы хозяева были почтенные люди. «Вы, наверно, понимаете, дорогой отец-наставник – писал Амаро, – что именно мне нужно. Мне не надо роскоши; спальни и маленькой приемной вполне достаточно. Хозяева должны быть тихие, приличные люди, чтобы не было скандалов и непомерных претензий. Я вполне полагаюсь на вашу опытность и буду глубоко признателен за все ваши хлопоты и труды».

– И вот, друг мой Мендес, план мой таков: поселить его на квартире у сеньоры Жоаннеры, – закончил каноник с самодовольным видом. – Блестящая идея, неправда-ли?

– Поистине блестящая! – согласился прислужник подобострастным тоном.

– У неё свободна комната внизу, смежная с нею гостиная и еще одна комнатка, которая может служить кабинетом. Мебель прекрасная, постельное белье тоже… И дело это для сеньоры Жоаннеры выгодное. За комнаты, белье, стол и прислугу она смело может спросить шестьсот рейс¹ в день. Кроме того, приятно, что в доме будет священник.

– Видите-ли, я не знаю, хорошо-ли это будет из-за Амелии, – робко заметил прислужник. – Пойдут, пожалуй, сплетни. Девушка, ведь, молодая. Новый священник, говорят, тоже молод…

Диас остановился.

– Все это ерунда! А разве отец Иоаким не живет под одною крышею с крестницею матери? А у священника Педрозо не живут разве невестка и её сестра, девятнадцатилетняя девушка? Я не вижу в этом никакой беды. Сеньора Жоаннера сдает комнаты, как всякая квартирная хозяйка. Ведь жил же у неё один чиновник несколько месяцев.

– Да, но это не священник, – возразил Мендес.

– Тем более, тем более! – воскликнул каноник. И, остановившись, он добавил конфиденциальным тоном: – Кроме того, это дело было-бы очень удобно для меня. Мне это выгодно, друг мой.

Наступило краткое молчание. Прислужник сказал, понизив голос:

– Конечно, вы делаете много добра сеньоре Жоаннере…

– Я делаю, что могу, дорогой мой, – возразил каноник и, помолчав немного, продолжал нежным, добродушно-веселым тоном: – Она стоит этого, вполне стоит. Это воплощенная доброта. Если я не явлюсь к ней утром ровно в девять часов, она уже мне себя от беспокойства. А когда я был болен в прошлом году, она даже похудела от горя. И как она внимательна ко мне! Когда у неё режут свинью, то лучшие куски идут мне – святому отцу, как она меня называет.

И глаза его засверкали глупым довольством.

– Притом это очень красивая женщина, – сказал Мендес.

– Еще-бы! – воскликнул каноник, снова останавливаясь. – И как хорошо она сохранилась. Ведь она – не девочка, а на голове ни одного седого волоса. А кожа, какая! – И, понизив голос, он прошептал со сладострастною улыбкою, указывая на верхнюю часть груди и медленно проводя рукою по этому месту. – Это одно очарование! Притом она опрятна необычайно и так внимательна ко мне! Дня не проходит без того, чтобы она не прислала мне какого-нибудь подарочка – то вазочку желе, то тарелочку сладкого риса. Вчера она прислала мне яблочный торт, да такой вкусный, что даже сестра Жозефа сказала: «Яблоки тают во рту, точно они сварены в святой воде». Такое внимание трогает до глубины души, Мендес.

Прислужник слушал, угрюмо насупившись от зависти.

– Я прекрасно знаю, – сказал каноник, растягивая слова: – что здесь ходят про меня разные сплетни. Но это все клевета. Верно только то, что я очень привязан к этой семье. Но это началось еще при жизни мужа сеньоры Жоаннеры. Она честная женщина, вполне честная.

– Известное дело, злые языки никого не пожалеют, падре – заметил прислужник плаксивым голосом и, помолчав немного, добавил: – А в общем вам должно-быть дорого обходится эта дружба.

– И как еще! Подумайте только, с отъезда чиновника комнаты стояли пустые, и мне приходилось давать ей на хозяйство.

– Но ведь у неё, кажется, есть именьице, – заметил Мендес.

– Ну, это крошечный клочок земли, мой дорогой. Да и повинности и налоги очень велики. Потому-то я и говорю, что Амаро Виера – золотое дно. Получая с него по шестьсот рейс в день, да при моей помощи и маленьком доходе с имения от продажи овощей, она будет сводить концы с концами. Мне будет много легче тогда.

– Конечно, легче, конечно, падре, – согласился прислужник.

Они замолчали. Вечер был тихий и ясный, воздух неподвижен. На сильно обмелевшей реке блестел сухой песок; вода, сладко журча, медленно текла по мелким камням. На холмы спускался полумрак, – а красные и оранжевые облака над морем сплетались в причудливую декорацию.

– Какой славный вечер! – сказал Мендес.

Когда через несколько минут они поднимались по лестнице собора, каноник остановился и обратился к спутнику:

– Итак решено, друг Мендес, я поселю Амаро на квартире у сеньоры Жоаннеры. Это выгодно для всех.

– Очень выгодно, – почтительно согласился прислужник. – Безусловно очень выгодно.

И они вошли в собор, творя крестное знамение.

II

Через неделю разнеслась весть о том, что новый священник приезжает вечером с почтовым дилижансом. С шести часов каноник Диас и прислужник гуляли уже по площади Фонтана в ожидании Амаро.

Это было в конце августа. На длинном бульваре вдоль реки между двумя рядами старых тополей гуляли дамы в светлых платьях. С другой стороны, в бедном квартале, старухи сидели с пряжею у дверей, грязные дети играли и валялись на земле, обнажая при этом огромные животы, куры жадно рылись в уличных отбросах.

Было уже темно, когда дилижанс с зажженными фонарями съехал с моста и остановился у фонтана около гостиницы Креста. Путешественник в высокой шляпе и длинном священническом плаще, сидевший рядом с кучером, осторожно спустился со своего места, придерживаясь за железные перила, и огляделся по сторонам.

– Эй, Амаро! – окликнул его каноник, подходя ближе. – Здравствуйте, плутяга.

– Ах, отец-наставник! – ответил приезжий весело. И они обнялись в то время, как прислужник стоял в стороне, почтительно наклонившись, со шляпою в руке.

Было уже почти девять часов, совсем темно. В домах на площади все уже спало. В лавках под аркадами виднелся печальный свет керосиновых ламп, тускло освещавших сонные фигуры разговаривавших у прилавка людей. Выходившие на площадь извилистые мрачные улицы с мерцавшими кое-где фонарями казались необитаемыми.

Каноник Диас объяснял приезжему, как он устроил его. Квартиры он не нанимал: пришлось бы покупать мебель, брать прислугу и тратить много лишнего. Он предпочел занять для него комнаты в приличном комфортабельном доме; этим требованиям отвечают как нельзя более комнаты у сеньоры Жоаннеры. Они хорошо меблированы и очень чисты, из кухни не пахнет. Сеньора Жоаннера славная, богобоязненная женщина, очень экономная и предупредительная…

– А как насчет главного, отец-наставник? – Какая цена? – перебил его Амаро Виера.

– Шестьсот рейс в день. Это очень дешево. У вас будет спальня, гостиная…

– Великолепная гостиная, – почтительно вставил Мендес.

– А это далеко от собора? – спросил Амаро.

– В двух шагах. Можно ходить служить обедню в мягких туфлях. В доме есть молодая девушка, дочка сеньоры Жоаннеры, двадцати трех лет. Хорошенькая, немного капризная, но с хорошею душою… А вот и ваша улица.

Это была узкая улица с низкими, жалкими домами и тусклым фонарем в конце.

– А тут и ваш дворец! – оказал каноник, стучась в узкую дверь.

Из вестибюля шла наверх лестница со старинными чугунными перилами. Внизу и на площадке лестницы цвели кусты розмарина в деревянных кадках.

Сеньора Жоаннера ждала гостей на верху. Бледная, худая прислуга с веснушчатым лицом держала в руках керосиновую лампу, и фигура сеньоры Жоаннеры ясно выделялась на фоне выбеленной стены. Это была полная, грузная, высокого роста, женщина с очень белой кожей. Вокруг черных глаз виднелись уже морщинки. Вьющиеся волосы с красным бантом поредели над висками и у пробора, но руки и шея были красиво округлы, и платье очень опрятно.

– Вот ваш новый жилец, сеньора, – сказал Диас, поднимаясь по лестнице.

– Спасибо за честь, падре, большое спасибо. Вы, верно, очень устали с дороги. Сюда, пожалуйста. Осторожно, тут ступенечка вниз.

Она провела его в маленькую комнату с желтыми обоями. У стены стоял широкий, мягкий диван, а с другой стороны письменный стол с зеленым сукном.

– Это ваша гостиная, падре, – сказала сеньора Жоаннера. – Тут вы можете принимать гостей. А здесь, – продолжала она, открывая дверь в соседнюю комнату, – ваша спальня. Вот комод, шкаф для платья. – Она выдвинула несколько ящиков, похвалила постель, хлопнув рукою по упругим матрацам. – Здесь звонок. Требуйте прислугу всегда, когда вам угодно… Пожалуйте, вот ключики от комода… Может быть, желаете еще подушку? Одеяло только одно, но если вам угодно…

– Благодарю вас, не беспокойтесь, все прекрасно, сеньора, – ответил священник мягким, тихим голосом.

– Вы только скажите. Все, что можно, будет сейчас же исполнено.

– Ах, сударыня, – перебил ее Диас добродушным тоном. – Разве вы не понимаете, что ему прежде всего хочется поужинать теперь?

– Слушаюсь… ужин готов.

И она вышла поторопить прислугу.

Каноник тяжело опустился на диван и понюхал щепотку табаку.

– Славные комнаты, голубчик. Лучше и не найти.

– Мне всюду хорошо, отец-наставник, – сказал Амаро, надевая мягкия туфли. – В семинарии было много хуже. А в Ферао во время дождя у меня текло на постель.

Со стороны площади послышались звуки рожка. Амаро открыл окно. Ночь стояла темная. В городе было зловеще-тихо, точно под каменным сводом. Вдали у казарм били в барабан, со стен церкви Милосердия непрерывно слышался резкий крик филинов.

– Как это все печально, – сказал Амаро.

Но сеньора Жоаннера крикнула сверху, зовя их.

– Пожалуйте ужинать. Суп на столе.

– Пойдемте, пойдемте, вы, верно, на ногах еле держитесь от голода, Амаро, – сказал каноник, с трудом поднимаясь с дивана.

И, придержав Амаро за рукав рясы, он добавил:

– Вы увидите сейчас сами, какой чудный куриный бульон готовить эта дама. Хоть пальчики облизывай.

Посреди столовой, оклеенной темными обоями, стоял накрытый белою скатертью стол, с красивою посудою и стаканами, сверкавшими при ярком свете лампы под зеленым абажуром. От миски приятно пахло куриным бульоном, а на блюде дымилась жирная курица с белым, сочным рисом и репою. В стеклянном шкафу виднелся светлый фарфор. У окна стоял рояль, покрытый атласною выцветшею салфеткою. На кухне что-то жарили, и, почувствовав приятный запах, Амаро с наслаждением потер руки.

– Сюда, сюда пожалуйте. Там сквозит, – сказала сеньора Жоаннера, закрыв ставни у окон. – А вы, падре, не откушаете ли с нами, за компанию, – обратилась она к Диасу.

– Да уж разве за компанию, – весело ответил он и, сев за стол, развернул салфетку.

Сеньора Жоаннера поглядывала все время на приезжого. Он сидел с опущенною головою и молча ел, дуя на ложку. Волосы у него были черные, слегка вьющиеся, лицо смуглое, овальное, глаза большие, черные, с длинными ресницами.

Диас, не видевший его после семинарии, находил его возмужавшим и окрепшим.

– Какой вы были худенький тогда…

– Меня поправил горный воздух. – И он принялся рассказывать о своей печальной жизни в первом приходе, в маленьком горном местечке, где приходилось жить в зимнюю, суровую пору одному среди пастухов. Каноник наливал ему вино, высоко подняв бутылку, чтобы вино пенилось в стакане.

– Пейте, голубчик, пейте. Такого винца вы, небось, не пивали в семинарии.

Сеньора Жоаннера поставила на стол блюдо с печеными яблоками.

– Экая прелесть! Печеные яблоки! Этому блюду мы окажем должную честь. Наша сеньора Жоаннера – чудная хозяйка, мой друг, идеальная хозяйка.

Сеньора Жоаннера смеялась, обнажая крупные, пломбированные зубы. Она принесла графинчик с портвейном, положила с жеманным благоговением Диасу на тарелку мягкое яблоко, посыпанное мелким сахаром, и сказала, похлопывая его по плечу полною, рыхлою рукою:

– Это у нас святой, падре, поистине святой человек. Я многим обязана ему.

– Ну, ну, что об этом говорить, – возразил Диас, и на лице его появилось выражение глупого самодовольства. – Чудное вино! – добавил он, с наслаждением потягивая портвейн.

– Оно прекрасно вылежалось. Ведь оно от того года, когда Амелия родилась.

– А где она сегодня?

– Она поехала с доною Мариею в усадьбу, а оттуда к знакомым.

– Да, ведь вы знаете, эта дама – помещица. У неё настоящее графское имение… – пояснил каноник, лаская блестящим взглядом полную фигуру сеньоры Жоаннеры.

– Ну, полно, падре, какое-же это имение! Маленький клочок земли, больше ничего, – остановила она его, но, услышав мучительный кашель прислуги, которая стояла, прислонившись к стене, обратилась к ней недовольным тоном:

– Ну, ну, ступай кашлять на кухню. Здесь не место, Руса.

Девушка вышла, закрыв рот передником.

– Она, по-видимому, больна, бедная, – заметил Амаро.

– Да, она очень плоха. Это моя крестница, сирота… Я взяла ее к себе из жалости, а также потому, что моя прежняя прислуга слегла в больницу: эта бесстыжая баба связалась с солдатом.

Отец Амаро конфузливо потупил глаза и спросил, много-ли больных в городе в это лето.

– Много желудочных заболеваний от сырых фруктов, – проворчал в ответ Диас. – Наедаются арбузов и запивают их кружками воды. Ходит здесь и лихорадка.

Они заговорили, о местной лихорадке и о климатических условиях в Лерии.

– Я теперь значительно окреп сравнительно с прежним, – оказал отец Амаро. – Благодаря Господу нашему Иисусу Христу я чувствую себя вполне хорошо.

– И да сохранит вам Господь здоровье! Люди редко ценят это счастье, – заметила сеньора Жоаннера и принялась рассказывать о том, что у неё в доме живет шестидесятилетняя, разбитая параличем сестра, наполовину потерявшая рассудок. Зимою она простудилась и с тех пор, не переставая, худела и слабела.

Сеньора Жоаннера говорила спокойно, скатывая пальцами шарики из хлеба. У Диаса смыкались глаза. Все в столовой засыпало, казалось. Лампа гасла понемногу.

– Однако, пора спать, – сказал вдруг каноник, встрепенувшись. – Поздно уже.

Отец Амаро встал и прочитал с опущенными глазами послеобеденную молитву.

– Не угодно-ли захватить с собою лампу, падре? – спросила сеньора Жоаннера предупредительным тоном.

– Нет, благодарю вас; мне не нужно. Покойной ночи.

И он медленно ушел, ковыряя в зубах зубочисткою.

Сеньора Жоаннера вышла на площадку лестницы посветит ему. Но священник остановился на первой ступеньке и спросил, обернувшись:

– Завтра ведь пятница – постный день… Неправда-ли, сеньора?

– Нет, нет, – перебил его каноник: – завтра вы обедаете у меня. Я зайду за вами утром, и мы отправимся вместе к настоятелю, в собор и повсюду.

Сеньора Жаонпера поспешила успокоить священника.

– Вы не беспокойтесь о постных днях, падре. Я соблюдаю посты очень аккуратно.

– Я потому сказал, – объяснил Амаро, – что в наши времена никто не хочет соблюдать постов…

– Вы правы, падре, – согласилась она. – Но я не из таких. Я забочусь прежде всего о спасении своей души.

Раздался громкий звонок.

– Это, верно, Амелия, – сказала сеньора Жоаннера.

– Ступай, открой дверь, Руса.

Внизу хлопнули дверью, затем послышался говор и тихий смех.

Чей-то голос сказал до свиданья, и Амелия взбежала по лестнице, слегка подобрав спереди юбку. Это была красивая, здоровая, хорошо сложенная девушка высокого роста. На голову её был накинут белый шарф, а в руках она держала ветку розмарина.

– Иди, иди, дочка. Вот новый падре, он приехал сегодня вечером.

Амелия остановилась в некотором смущении, глядя наверх, где стоял Амаро, прислонившись к перилам. Она тяжело дышала и раскраснелась, поднимаясь бегом по лестнице. Её живые, черные глаза ярко блестели, и от всего её существа пахло свежестью полей.

Амаро сошел вниз, прижимаясь к перилам, чтобы пропустить девушку, и пробормотав невнятное приветствие. Каноник, тяжело выступавший сзади него, остановился посреди лестницы и преградил Амелии путь.

– Вы что гуляете до такого позднего часу, плутовка?

Она засмеялась и проскользнула мимо него наверх в то время, как он выходил, отгоняя прислугу от двери.

– Ладно, ладно, уходи, голубушка, разболеешься. Значит, завтра в восемь утра, Амаро. Будьте готовы к этому времени.

Амаро запер за собою дверь спальни. Постель была открыта, и от чистого белья приятно пахло стиранным полотном. Над изголовьем висел старинный образ Христа на кресте. Амаро открыл молитвенник, опустился на колени у кровати и перекрестился. Но он чувствовал себя таким усталым, что скоро начал зевать. И среди обычных молитв, которые он читал машинально, ему были слышны наверху над его спальнею шаги Амелии и шуршанье крахмальных юбок, которые она встряхивала, раздеваясь.

III

Амаро Виера родился в Лиссабоне в доме маркизы д'Алегрос. Отец его был лакеем маркиза, мать горничною и доверенным лицом при маркизе. У Амаро сохранился дагерротип матери. Это была здоровая женщина с густыми бровями, толстыми, чувственными губами и прекрасным цветом лица. Отец Амаро умер от удара, а мать, отличавшаяся всю жизнь завидным здоровьем, умерла через год от горловой чахотки. Амаро исполнилось тогда шесть лет. У него была сестра, жившая с раннего детства у бабушки в Коимбре, и дядя, зажиточный торговец в квартале Эстрелла. Но маркиза привязалась к Амаро, оставила его у себя в доме после смерти родителей и занялась его воспитанием.

Маркиза д'Алегрос овдовела в сорок три года и стала жить большую часть года в своем имении. Это была добрая и ленивая женщина, благоговевшая перед духовными лицами и вечно занятая церковными делами; при её доме даже была устроена часовня. Обе дочери её, воспитанные в страхе Божием и в поклонении последним модам, были ханжами и говорили с одинаковым жаром о христианском смирении и о последних модных журналах. Один журналист того времени оказал про них: – Они думают каждый день о туалетах, в которых явятся в рай.

Маркиза предназначила Амаро к духовной карьере. Его худенькая, бледная фигурка вполне соответствовала этому назначению. Он любил атмосферу церквей и часовен и лучшим удовольствием было для него сидеть среди женщин, прижавшись, к теплым юбкам, и слушать их рассказы о святых. Маркиза не пожелала отдать его в школу, опасаясь влияния скверных товарищей и духа неверия. Домашний капеллан преподавал ему латынь, а старшая дочь маркизы, дона-Луиза давала ему уроки французского языка и географии.

Амаро был очень тихим ребенком; он никогда не играл и не бегал, был очень труслив и даже спал при свете лампы рядом со старою прислугою. Женская прислуга маркизы очень портила его; его находили хорошеньким мальчиком, целовали, щекотали постоянно, и он привык вертеться среди юбок, близко соприкасаясь с женскими телами, что доставляло ему большое удовольствие. Иной раз, когда маркизы не было дома, горничные наряжали его в женское платье, забавляясь вместе, с ним. Амаро позволял им делать с собою все, что угодно. Глаза его затуманивались, на щеках появлялся нехороший румянец. Прислуга посвящала его, кроме того, во все свои сплетни и интриги. Амаро поневоле сделался лгуном и сплетником, рылся в чужих вещах, вертелся среди грязных юбок и фальшивых волос. Он был невероятно ленив и утром подолгу валялся в постели, плотно закутавшись в одеяло и обняв подушку.

Однажды в воскресенье, вернувшись утром с обедни, маркиза упала на террасе и скоропостижно скончалась. В завещании она распорядилась отдать Амаро в пятнадцать лет в семинарию, чтобы он сделался священником. Обязанности исполнить это распоряжение возлагалась на отца Лизета. Амаро было в то время тринадцать лет.

Дочери маркизы переселились по смерти матери к тетке, а Амаро отправили к его дяде-торговцу. Это был толстяк, женатый на дочери бедного чиновника, которая вышла за него, чтобы уйти из родительского дома, где ей приходилось жить в бедности. Она ненавидела мужа, его ласку, его волосатые руки и бедный квартал, где они жили. Муж, наоборот, обожал ее, осыпал дорогими подарками и называл своею герцогинею.

Амаро не встретил в доме дяди ласкового женского элемента, окружавшего его у маркизы. Тетка почти не обращала на него внимания. Она сидела целыми днями у окна, напудренная и разодетая в шелк, читая романы или театральную хронику и ожидая, когда пройдет под окном её ухаживатель. Дядя воспользовался мальчиком и поставил его за прилавок, заставляя вставать в пять часов утра. Оба ненавидели племянника, жалея каждый кусок хлеба, который он съедал у них. Амаро худел и плакал целые ночи напролет. Он знал, что должен поступить пятнадцати лет в семинарию, и ждал этого времени, как освобождения от тяжелого ига.

Никто никогда не спрашивал его о вкусах и наклонностях. Ему навязывали священническую рясу, и пассивная натура мальчика покорно принимала ее. Правда, он ничего не имел против того, чтобы сделаться священником. Он видел много отцов церкви в доме маркизы. Это были все изящные, холеные господа, обедавшие за одним столом с гидальгами и нюхавшие табак из золотых табакерок. Ему нравилась профессия, благодаря которой он мог жить среди женщин, шептаться с ними, чувствовать близко приятную теплоту их тела и получать подношения на серебряных подносах.

За год до поступления в семинарию дядя стал посылать его к учителю для усовершенствования в латинском языке и освободил от прилавка. В первый раз в жизни Амаро почувствовал себя свободным. Он ходил к учителю один, гулял по улицам, видел город, смотрел на ученье солдат, заглядывал в двери кофеен, читал афиши. Особенно привлекали его внимание женщины. Он стал мечтателен, и по ночам ему часто чудились во мраке женские фигуры или отдельные части их тела: то ножка в лакированной ботинке и белом чулке, то округлая рука в коротком рукаве. В это время перспектива быть священником перестала привлекать его, потому что он не мог жениться. Товарищи, занимавшиеся с ним вместе у учителя, успели оказать на него дурное влияние. Он стал курить потихоньку, похудел и пожелтел.

Когда он поступил в семинарию, длинные, сыроватые коридоры, тусклое освещение, черные рясы и благоговейная тишина произвели на него сперва подавляющее впечатление. Но он скоро подружился с некоторыми товарищами. Они перешли с ним на ты и допустили в свой кружок, где рассказывались анекдоты о преподавателях, взводилась всевозможная клевета на ректора, и высказывались жалобы на затворнический образ жизни в семинарии. Почти все семинаристы скучали по своей прежней вольной жизни. Двор для рекреаций с жалкими деревьями и высокими, скучными стенами казался им слишком тесным; они задыхались в узких коридорах и в зале Святого Игнатия, где они учили вечером уроки. Все скучали по дому и завидовали свободным людям, как-бы бедны и несчастны те ни были. Амаро не оставил дома никого и ничего близкого. Дядя был грубый человек, тетка сидела целый день недовольная и напудренная. Но невольно и он стал скучать по воскресным прогулкам и по ярко освещенным улицам.

Однако его пассивная натура покорилась понемногу, и он втянулся в семинарский распорядок, как послушная овца. Он старательно готовил уроки, аккуратно исполнял все духовные обязанности и достиг хороших отметок.

Ему было совершенно непонятно, как может нравиться семинарская жизнь. Некоторые из это товарищей блаженствовали, шепча с опущенною головою тексты из Священного Писания, и бледнели в экстазе, молясь в часовне. Он не понимал также тщеславных товарищей, которые жаждали получить аристократический приход или мечтали о профессиях вне церкви. Амаро не мечтал ни о какой карьере.

– Я, право, не знаю, – отвечал он на вопросы о его будущем.

Разговоры некоторых товарищей, считавших семинарию тюрьмою, сильно волновали его иногда. Эти мальчики рвались на волю и порывались даже бежать, строя планы бегства и измеряя высоту окон. Их привлекали трактиры, бильярд, женщины. Эти разговоры волновали Амаро и действовали на его воображение. Он ворочался по ночам на жесткой постели, и его сны и мечты были проникнуты горячим желанием женщины. Ему казалось иногда, что во мраке кельи сверкают глаза Искусителя. Он кропил свою постель святою водою, но не решался признаться в этих искушениях на исповеди.

И вокруг себя он чувствовал подобные же случаи возмущения природы. Усиленные занятия, посты и покаяния могли обуздать тело и привить ему машинальные привычки, но под спокойною внешностью тихо волновались страсти, как змей в гнезде. Больше всех страдали от воздержания сангвиники; когда они оставались одни, темперамент прорывался наружу: они боролись, делали гимнастику, устраивали беспорядок. У слабых и болезненных учеников семинарская атмосфера вызывала беспредельную печаль и молчаливость. У них развивались мелкие пороки: страсть к картам, к чтению романов, к курению. Это были прелести греха.

При всем этом Амаро был набожен, горячо молился, безгранично верил в некоторых святых, очень боялся Бога. Но он ненавидел затворнический режим семинарии. Ему казалось, что на воле, вне семинарских стен, он был бы добрым, чистым, глубоко верующим. Он худел и даже заболел в последний год пребывания в семинарии нервною горячкою.

В посту Св. Матфея Амаро принял, наконец, священнический сан. Вскоре после этого он получил, еще в семинарии, следующее письмо от отца Лизета:

«Дорогой мой сын и молодой коллега! Теперь, когда вы приняли священный сан, я считаю своим долгом дать вам отчет в оставленном вам наследстве, так как желаю исполнить до конца возложенную на меня нашею драгоценною маркизою обязанность. Сообщаю вам поэтому, дорогой мой сын, что сумма, оставленная вам маркизою, истрачена вся до последнего, гроша. Я пользуюсь также настоящим случаем, чтобы сообщить вам кое-что о ваших родных. Тетка ваша, по смерти дяди, продала его торговое дело и пошла по. такому постыдному пути, о котором скромность не позволяет мне распространяться. В настоящее время она живет тем, что сдает меблированные комнаты. Сестра ваша, как вы, вероятно, уже знаете, вышла замуж за богатого человека и живет в Коимбре. Хотя в браке следует ценить выше всего не богатство, а другие блага, я считаю, однако, важным для будущего, чтобы вы, мой дорогой сын, – знали об этом обстоятельстве. Продолжайте итти по пути добродетели и верьте, что наша святая профессия дает истинное счастье, когда мы понимаем, какой бальзам вливает в душу служение Богу. Затем прощайте, мой дорогой сын и молодой коллега. – Лизет.

P. S. Фамилия мужа вашей сестры – Тритозо».

Через два месяца по получении этого письма Амаро получил приход в местечке Ферао, в горах, и пробыл там от октября до весны. Это был маленький поселок, где жили одни пастухи. Амаро провел зиму в безделье, зевая у камина и прислушиваясь в завыванию ветра. Весною он написал сестре, жалуясь на бедность; та прислала ему двенадцать золотых на поездку в Лиссабон для хлопот о переводе в другой приход. Амаро немедленно отправился в путь. Свежий горный воздух благотворно подействовал на его здоровье; он окреп, загорел и стал держаться прямее.

По приезде в Лиссабон он разыскал тетку. Она сильно постарела и стала ханжею (хотя продолжала пудриться), и потому приняла Амаро с радостным благоговением.

– Как ты похорошел! Господи, как ты изменился.

Амаро отправился на следующий день к отцу Лизету, но тот находился в отъезде. Тогда Амаро вспомнил про младшую дочь маркизы дону Жоанну, вышедшую замуж за графа де-Рибамар, влиятельного человека, который занимал уже два раза пост министра внутренних дел и много работал на пользу отечества.

Амаро подал прошение о переводе в другой приход и пошел к графине де-Рибамар. Когда он явился, у подъезда, ее ждала карета.

– Её сиятельство уезжают сейчас, – сказал ему лакей в белом галстухе, ожидавший выхода своей госпожи.

В это время двери распахнулись, и на улицу вышла дама в светлом туалете. Это была высокая, худая блондинка с большим носом и в золотых очках.

– Вы не узнаете меня, графиня? – спросил Амаро, почтительно кланяясь и держа в руке шляпу. Я – Амаро.

– Амаро? – повторила она, словно припоминая, кто это. – Ах, Господи, это вы! Я не узнала… Вы теперь взрослый. И как переменились! Вы живете в Лиссабоне?

Амаро рассказал о своей жизни в Ферао и о бедности в приходе.

– Я приехал хлопотать о переводе, графиня.

Она слушала его, опираясь на светлый, шелковый зонтик. Амаро чувствовал, что от неё пахнет рисовою пудрою и чистым батистом.

– О, не беспокойтесь об этом. Мой муж замолвит за вас слово. Я берусь устроить это. Зайдите ко мне на этих же днях. Постойте-ка, когда я буду дома?.. Завтра я еду в Синтру. В воскресенье мне неудобно… Лучше всего, если вы придете утром ровно через две недели.

Она подала ему руку в шведской перчатке, побрякивая золотыми браслетами, и села в карету.

Амаро стал ждать. Время было летнее, жаркое. Утром он служил обедню в церкви Св. Домингоса, а днем лениво бродил по комнатам или валялся в халате и мягких туфлях. По вечерам он ходил иногда прогуляться, но было очень душно, и тяжело дышалось. Амаро рано возвращался домой, заваливался на кровать и курил, мечтая о приятных перспективах. В ушах его постоянно звучали слова графили: «Не беспокойтесь, мой муж замолвить, за вас слово». Он уже видел себя священником в хорошем городе, в доме с огородом; богатые дамы подносили ему сласти, и он играл видную роль в городе.

Настроение Амаро было очень хорошее и спокойное в это время. Возбуждение, вызванное строгим воздержанием в семинарии, улеглось, благодаря связи с толстою, здоровенною пастушкою, которая заменяла в Ферао звонаря. Теперь он был спокоен и уравновешен, аккуратно исполнял духовные обязанности и мечтал о выгодном приходе.

Через две недели он снова явился к графине и поднялся наверх по красному ковру. На площадке лестницы сидел на скамейке, обитой красным сукном, лакей и спал, прислонившись, к стене. Амаро простоял минуту в колебании и уже собирался уходить, – когда услышал за перегородкою громкий мужской смех. Он смахнул носовым платком пыль с сапог, оправил манжеты и вошел, весь красный от волнения, в большую залу с желтыми драпировками. Посреди комнаты стояли, разговаривая, трое мужчин. Амаро приблизился к ним, бормоча извинения.

Высокий человек с седоватыми усами и в золотых очках обернулся в изумлении. Это был граф де-Рибамар.

– Я – Амаро, – сказал священник.

– Ах, отец Амаро! – ответил граф. – Как же, я знаю! Жена рассказывала мне о вас.

И он обратился к полному, почти лысому господину в белых брюках.

– Это тот священник, о котором я говорил вам. Это министр, – пояснил он, обернувшись к Амаро.

Амаро подобострастно поклонился.

– Отец Амаро, – сказал граф де-Рибамар: – воспитывался с детства в в доме моей жены. Мать её, очень набожная женщина, сделала из него священника. Где вы служили, падре?

– В Ферао, ваше сиятельство.

– Где это, Ферао? – спросил министр.

– В Гральерских горах, – сообщил поспешно стоявший рядом господин в синем сюртуке, с прекрасными густочерными бакенбардами и блестящими, напомаженными волосами, разделенными безукоризненным пробором.

– Там ужасная жизнь, – заявил граф. – Приход бедный, развлечений никаких, климат отвратительный…

– Я уже подал прошение о переводе в другой приход, ваше сиятельство, – робко заметил Амаро.

– Хорошо, хорошо, – сказал министр. – Это можно будет устроить.

– Оно будет вполне справедливо. Более того, это необходимо. Молодые и деятельные люди очень нужны в трудных приходах, в городах. Это ясно.

– Вы правы, – сказал министр, – но подобные назначения в хорошие приходы должны служить наградою за соответственные услуги.

– Конечно, – возразил граф, – но эти услуги должны носить профессиональный характер, т. е. оказываться церкви, а не правительству.

Господин с черными бакенбардами сделал жест протеста.

– Вы не согласны с этим? – обратился к нему граф.

– Я глубоко уважаю ваше мнение, граф, но позвольте мне высказать и свое. Священники в городах оказывают большое влияние на выборы в парламент. Они очень полезны нам. Почему, например, потерпели мы поражение в Томаре? Из-за враждебного отношения к нам духовенства; это было единственною причиною.

– Но это неправильно, – перебил его граф, – священники не должны оказывать давления на выборы.

– Извините… – попробовал было перебить его собеседник.

Но граф остановил его решительным жестом.

– Духовные лица, – сказал он тоном, проникнутым глубоким сознанием собственного достоинства, – могут и даже обязаны помогать правительству, действуя, так сказать, в виде тормаза, но отнюдь не должны впутываться в интриги… Извините, мой друг, но, по моему, это недостойно христиан.

– Но я – истинный христианин, ваше сиятельство! – воскликнул господин с черными бакенбардами. – Я – также либерал, но считаю, что при выборном правительстве необходимо… одним словом, при более солидных гарантиях…

– Послушайте, – перебил его граф, – неужели же вы не понимаете, что это дискредитирует духовенство и правительство?…

Отец Амаро молча слушал спор.

– Моя жена, наверно, желает видеть вас, – обратился к нему граф и приподнял ближайшую драпировку. – Войдите пожалуйста. Это отец Амаро, Жоанна.

Священник вошел в гостиную с белыми обоями и мебелью, обитою светлым кашемиром. Приятный полусвет придавал всей обстановке нежный оттенок прозрачности. Амаро увидел в углу дивана светлые, завитые волосы и золотые очки графини. Какой-то полный молодой человек сидел перед нее на низком кресле, опираясь локтями о широко расставленные колени и раскачивая черепаховое пенснэ, словно маятник. Графиня держала на коленях собаченку и гладила ее своею худою, красивою рукою по белой, как ватта, шерсти.

– Как вы поживаете, сеньор Амаро? – Собаченка заворчала. – Тише, Брильянт… Знаете, я уже говорила о вас. Министр как раз здесь.

– Я знаю, сеньора, – ответил Амаро стоя.

– Садитесь, пожалуйста, падре.

Амаро присел на край кресла и заметил только тогда, что в гостиной была еще одна дама, которая стояла у рояля и разговаривала с молодым блондином.

– Что вы поделывали, эти дни, сеньор Амаро? – Опросила графиня. – И скажите пожалуйста, где ваша сестра?

– Она замужем и живет в Коимбре.

– Ах, вот как! – сказала графиня, вертя кольца на руках.

Наступило молчание. Амаро сидел с опущенными глазами и смущенно проводил пальцами по губам.

– Отца Лизета нет сейчас в Лиссабоне? – спросил он.

– Он во Франции. У него сестра очень плоха. Он все такой же, как раньше, очень любезен и приветлив.

– Он уже очень стар, кажется? – спросил Амаро.

– Да, конечно, но он прекрасно сохранился.

И, обращаясь к стоявшей у рояля даме, графиня спросила:

– Неправда-ли, Тереза?

Амаро взглянул тогда на эту даму, и она показалась ему не то богинею, не то королевою. Контуры её плеч и груди были великолепны, черные, слегка волнистые волосы красиво обрамляли белое лицо с властным профилем, как у Марии-Антуанетты. Шея и руки были покрыты черным газом, под которым виднелась белая кожа. Она говорила тихим голосом на непонятном для Амаро языке, и красивый блондин слушал ее, покручивая холеные усы.

– Что, в вашем приходе был набожный народ, сеньор Амаро? – спросила священника графиня.

– Очень набожный.

– Только в деревнях можно теперь найти истинную веру, – заметила она тоном искреннего сожаления и стала жаловаться на неприятную необходимость жить в городе. Ей хотелось бы жить в имении покойной матери, молиться в маленькой, старинной часовне, болтать со славными, добрыми крестьянами их деревни.

Полный молодой господин засмеялся.

– Что вы говорите, кузина, разве это так приятно!

Красивый блондин подошел к графине и попрощался с нею. Амаро пришел в восторг от его стройной фигуры и голубых глаз; заметив, что он уронил перчатку, Амаро подобострастно наклонился поднять ее. Когда он вышел, Тереза, подошедшая было к окну и выглянувшая на улицу, уселась в кресле в ленивой позе и флегматично спросила полного господина:

– Не пора-ли нам уходить, Жоан?

– Ты знаешь, что отец Амаро воспитывался вместе со мною? – спросила ее графиня.

Амаро покраснел, почувствовав, что Тереза устремила на него свои черные, влажные глаза.

– Вы живете теперь в провинции? – спросила она, позевывая.

– Да, сеньора, я недавно приехал.

– Представь себе, какая ужасная там жизнь, – сказала графиня. – У церкви испорчена крыша, постоянно все занесено снегом, приход состоит из одних пастухов. Я уже просила министра, чтобы отца Амаро перевели куда-нибудь. Попроси и ты тоже.

– А знаешь, на кого похож падре? – перебила ее Тереза.

Графиня стала пристально разглядывать Амаро, а полный господин даже надел пэненэ.

– По моему, он похож на прошлогоднего пианиста? Я не помню сейчас его имени.

– Ах, да, на Жадеита. Это верно, только волосы у него не такие.

– Еще бы. У того не было тонзуры.

Амаро покраснел до ушей. Тереза встала, подобрав роскошный шлейф, и села за рояль.

– Вы умеете играть на рояле? – спросила она, обращаясь к Амаро.

– В семинарии нас учили немного, сеньора.

Она быстро пробежала рукою по клавишам и заиграла отрывок из Риголетто. Амаро был очарован. Роскошная гостиная со светлою обстановкою, страстная игра, белая шея Терезы под черным газом, её божественные волосы, все это окружало его особенною, романическою атмосферою; ему чудилось, что он провел всю жизнь на дорогих коврах, в каретах, обитых шелком, слушая чудную музыку и наслаждаясь упоительною любовью.

Тереза кончила отрывок из Риголетто и запела старинную арию Гайдна.

– Браво, браво! – воскликнул министр, появляясь у двери и апплодируя. – Прелестно, прелестно, очаровательно.

– У меня просьба к вам, сеньор Коррена, – обратилась к нему Тереза, вставая.

Министр галантно подошел к ней.

– Чем я могу быть полезен вам, сеньора?

Граф тоже вошел в гостиную, продолжая разговор с господином с бакенбардами.

– Мы с Жоанною решили обе обратиться к вам.

– Но в чем же дело? – спросил министр, удобно усаживаясь в кресле, с довольным выражением на лице. – Это что-нибудь серьезное? Боже мой, даю вам торжественное обещание….

– Ну-ка, скажите, – перебила его Тереза, – какой из свободных сейчас приходов вы считаете лучшим?

– Ах, так вот в чем дело! – протянул министр, поняв просьбу дам и переводя взгляд на Амаро, который густо покраснел.

Господин с бакенбардами поспешил вмешаться в разговор и дать справку.

– Лучшим свободным приходом следует считать теперь Лерию, главный город области и местожительство епископа.

– Лерия? – сказала Тереза. – Там еще есть какие то развалины?

– Старый замок, сеньора.

– Лерия вполне подойдет.

– Но позвольте пожалуйста. Это ведь город и вдобавок епархиальный. Отец Амаро еще молод.

– А вы сами, сеньор Коррена, разве вы не молоды? – спросила Тереза.

Министр поклонился ей с любезной улыбкою.

– Замолви-же и ты словечко, – попросила графиня мужа.

– Мне кажется, что это излишне. Бедный Коррена побежден. Кузина Тереза назвала, его молодым.

– Но позвольте, – запротестовал министр, – ведь это вовсе не комплимент. Я, кажется, действительно не стар.

– О, несчастный! – воскликнул граф. – Припомни хорошенько, ведь в 1820 году ты участвовал в заговоре.

– Ах, ты, клеветник! То был мой отец.

Все засмеялись.

– Итак, сеньор Коррена, вопрос решен, – объявила Тереза. – Отец Амаро переводится в Лерию.

– Хорошо, хорошо, я подчиняюсь вам, – сказал министр с жестом покорности. – Но это деспотизм.

– Thank you, – ответила Тереза, протягивая ему руку.

Граф подошел к Амаро; тот встал.

– Ваше назначение решено, – сказал он. – Коррена сам переговорит с епископом. Через неделю вы получите официальное извещение о переводе. Можете быть вполне спокойны.

Амаро поклонился и подобострастно подошел к министру, стоявшему у рояля.

– Благодарю вас, ваше превосходительство…

– Я тут не причем. Это все графиня, – ответил тот, улыбаясь.

– Ваше сиятельство, благодарю вас, – обратился он к графине, низко кланяясь.

– Что вы! Поблагодарите Терезу. Она, по-видимому, хочет замолить грехи.

– Сеньора… – обратился Амаро к Терезе.

– Не забывайте меня в своих молитвах, отец Амаро, – ответила она и снова села за рояль.

Через неделю Амаро узнал официально о своем новом назначении. Проведенное им в доме графини утро неизгладимо запечатлелось в его памяти. В ушах его постоянно звучала ария из Риголетто, а воображение рисовало белые руки Терезы под черным газом. У него стучало в висках при мысли, что ему придется, может быть, исповедывать такую божественную женщину и чувствовать прикосновение её черного шелкового платья к его старой потертой рясе, в полумраке и приятной близости исповедальни.

В одно прекрасное утро он попрощался с теткою и уехал на место службы.

IV

На другой день после его приезда, в Лерии только и гогорили, что о новом священнике. Все знали уже, что он высокого роста и называет каноника Диаса отцом-настазнивом.

Ближайшие приятельницы сеньоры Жоаннеры – дона Мария и две сестры Гансозо – явились к ней с утра расспросить обо всем подробно… Было девять часов утра. Амаро ушел уже с каноником. Сеньора Жоаннета вышла навстречу гостям, сияя от удовольствия, и принялась немедленнно рассказывать им про то, как прошел вечер…

– Но пойдемте, я покажу вам его комнаты…

И она провела их в спальню священника и показала ею сундук и этажерку, которую она приготовила ему для книг.

– Как все хорошо, как все удобно! – говорили старухи, медленно и благоговейно ходя по комнатам, точно в церкви.

– Какой хороший плащ! – заметила дона Жоакина Гансозо, щупая сукно висевшего на вешалке плаща. Наверно, он стоил не меньше двух золотых.

– А поглядите-ка на белье! – сказала сеньора Жоаннера, приподнимая крышку сундука.

Старухи с любопытством наклонились над сундуком.

Сеньора Жоаннера показала им еще несколько интересных вещей, принадлежавших священнику – распятие, завернутое в старую газету, альбом для фотографии, где красовался на первом месте портрет папы, благословляющего христианский мир. Приятельницы пришли в восторг.

– Это прекрасно, это чудесно! – говорили они.

И, прощаясь с сеньорою Жоаннерою, они поздравили ее с таким хорошим жильцом.

– Вы ведь придете сегодня вечером? – крикнула она им вслед.

– Обязательно. – ответила дона Мария. – Мы хотим сами посмотреть на него.

В полдень зашел Либаниньо, ханжа, вечно о чем-то хлопотавший и бегавший по Лерии с утра до вечера.

– Ну что-же, приехал новый падре? Каков он?

Сеньора Жоаннера снова принялась расхваливать Амаро и рассказывать о его внешности, набожности, белых зубах.

– Как славно, как славно! – говорил Либаниньо, проникаясь благоговейною нежностью к новому священнику. – Но мне пора дальше. Прощай, милая, прощай. Ты все полнеешь. Я прочитал за тебя «Богородицу», как ты просила.

– Ты придешь к нам вечером, Либаниньо?

– Ох, не могу, голубушка, не могу. Завтра ведь день Св. Варвары. У меня очень много дела.

Амаро отправился утром с каноником Диас к настоятелю собора и передал ему рекомендательное письмо от графа де-Рибамар.

– Я хорошо знал графа де-Рибамар в Опорто, когда был священником в церкви Св. Ильдефонса. Мы с ним хорошие приятели. Давно уже это было.

И, развалившись в старом, покойном кресле, настоятель стал с наслаждением вспоминать былые времена, рассказывая при этом анекдоты, критикуя своих бывших сослуживцев и подражая их голосу и манерам (это была его специальность). Слушатели весело смеялись. У Амаро сразу установились с обоими священниками дружеские отношения, и он вышел от настоятеля очень довольный.

Каноник Диас позвал его к себе обедать, а после обеда они отправились вместе гулять в окрестности города. Поля были залиты мягким, приятным светом, холмы на фоне голубого неба дышали тихим спокойствием. Вдали слышался звон колокольчиков-возвращавшагося домой скота. Амаро остановился у моста.

– Я думаю, что мне понравится здешняя жизнь, – сказал он.

– Несомненно, – вы увидите, как здесь хорошо, – сказал каноник.

В восемь часов они явились к сеньоре Жоаннере. Её старые приятельницы сидели уже в столовой. Амелия шила у лампы.

Дона Мария, богатая вдова, была одета по воскресному в черное шелковое платье; её белокурые волосы были скрыты под черною кружевною наколкою, а худые руки в кольцах и митенках мирно покоились на животе. Она сидела прямо и чопорно, слегка склонив голову на-бок.

– Вот новый падре, дона Мария, – сказала ей сеньора Жоаннера.

Она привстала и поклонилась.

– А это сеньоры Гансозо. Вы, вероятно, уже слышали про них.

Амаро робко поздоровался с ними. Это были две сестры. Они считались зажиточными, но сдавали комнаты. Старшая, дона Жоакина Гансозо, была худая женщина с огромною головою, маленькими, живыми глазами и вздернутым кверху носом. Она вечно всех критиковала и вся отдавалась церкви.

Сестра её, дона Анна, была совсем глуха. Она никогда, не разговаривала в обществе и сидела спокойно с опущенными глазами, сложив руки и вертя большими пальцами. О ней можно было бы легко забыть, даже, если бы она не напоминала изредка о своем присутствии глубокими вздохами. Говорили, что она пылает злополучною любовью к одному почтовому чиновнику.

Тут была и сеньора Жозефа, сестра каноника Диаса. Это было маленькое, сухое создание с морщинистою желтою кожею и резким голосом. Она постоянно находилась в состоянии раздражения; глаза её сверкали злым упрямством, лицо нервно подергивалось. Вся она, казалось, была пропитана желчью и внушала страх всему городу. Остряк доктор Годиньо называл ее «центральною станциею интриг в Лерии».

– Ну, хорошо-ли вы прогулялись, падре? – спросила она у Амаро, творя крестное знамение.

– Мы дошли почти до Марразес, – ответил за него каноник, грузно опускаясь на стул позади сеньоры Жоаннеры.

Они заговорили об окрестностях Лерии, о красивых видах. Дона Жозефа очень любила прогулку по берегу реки, дона Жоакина Гансозо предпочитала высокий холм с церковью Зачатия.

– Оттуда такой чудный вид.

– А мне нравится больше всего место под плакучими ивами у моста, – сказала Амелия, улыбаясь.

Амаро взглянул на нее тогда в первый раз. На ней было надето голубое платье, плотно облегавшее красивый бюст. Белая, округлая шея красиво выделялась над отложным воротничком. Зубы сверкали белизною между свежими, красными губами. Легкий пушок бросал нежную, прелестную тень около углов рта.

– А странно, отчего нет до сих пор отца Брито? – спросила дона Жоакина Гансозо.

– Я видел его сегодня. Он ехал верхом по дороге в Барроза, – заметил молодой человек, стоявший около буфета.

– Удивительно, как это вы заметили его, – съязвила сестра каноника.

– Почему же? – спросил молодой человек, подходя ближе к старухам.

Он был высокого роста, весь в черном. На белом, несколько утомленном лице его красиво выделялись черные усики, которые он имел привычку покусывать.

– А вы еще спрашиваете? – воскликнула дона Жозефа. – Коли вы не кланяетесь ему!

– Я-то?

– Ну, да, вы. Он сам сказал мне. – заявила она резким тоном. – О, падре, – продолжала она, обращаясь к Амаро с недоброю усмешкою: – вам придется немало потрудиться, чтобы наставить сеньора Жоана Эдуарда на путь истины.

– Но я не чувствую, что иду по дурному пути, – ответил Жоан Эдуард, смеясь. Взгляд его постоянно устремлялся на Амелию.

– Ну уж вам нечего говорить, – вставила дона Жоакина Гансозо. – Вспомните только, что вы сказали на-днях про Святую в Аррегассе. Это не откроет вам врат Царствия Небесного.

– Это еще что за новость!! – вспылила сестра каноника, резко оборачиваясь к Жоану Эдуардо. – Что вы осмелились оказать про Святую? Вы, пожалуй, не верите в её святость?

– Нет, я ручаюсь, что сеньор Жоан Эдуардо неспособен сказать подобную вещь, – важно решил каноник, развертывая красный носовой платок.

– А кто эта Святая из Аррегассы? – спросил Амаро.

– Неужели вы не слышали о ней, падре? – воскликнула дона Мария с изумлением.

– Не может быть, чтобы не слышали, – заявила дона Жозефа Диас авторитетным тоном. – Говорят, Лиссабонские газеты полны этим.

– Это действительно необычайное явление, – глубокомысленно заметил каноник.

– Это чудо, в полном смысле слова, чудо! – заметила сеньора Жоаннера.

– Да, конечно. Нечего и говорить, – согласились приятельницы.

– Но… собственно в чем же дело? – спросил Амаро с любопытством.

– А вот в чем, падре, – начала дона Жоакина Гансозо, торжественно выпрямляясь в кресле: – Святая – это одна женщина в соседнем приходе, которая лежит в постели уже двадцать лет… Она разбита параличем. Руки у неё тонки, как, мизинец. Чтобы понять, что она говорит, приходится прикладывать ухо к её губам.

– Она живет одною милостью Божиею, бедненькая, – благоговейно сказала дона Мария.

Старухи растроганно замолчали.

– Но доктора говорят, что это нервная болезнь, падре, – сказал Жоан Эдуардо, стоявший позади старух, положив руки в карманы.

Эти слова вызвали у старых богомолок взрыв негодования. Дона Мария даже перекрестилась на всякий случай.

– Пожалуйста не смейте говорить при мне подобных вещей! – закричала дона Жозефа. – Это оскорбление. Вы, видно, неверующий человек и не уважаете ничего святого. Ни за что бы не отдала я за вас свою дочь, – добавила она, переводя взгляд на Амелию.

Амелия покраснела, Жоан Эдуардо тоже.

– Я повторяю только то, что говорят врачи, – возразил он язвительно. – Кроме того, я не имею ни малейшего желания жениться на ком-нибудь из ваших родных и даже на вас лично, дона Жозефа.

Каноник громко расхохотался.

– Уходите от меня подальше. Вы – безобразник, – закричала старая ханжа в бешенстве.

– Но что же делает Святая? – спросил отец Амаро, желая восстановить мир и тишину.

– Все, что хотите, падре, – ответила дона Жоакина Гансозо. – Она знает молитвы против всех бед и призывает, милость Божию на того, кто обращается к ней за помощью. А когда она причащается, то приподнимается на постели и сидит, почти не прислонявшись к подушкам, и так закатывает глаза к небу, что даже страшно становится.

– Мой приветь почтенному собранию, – раздался в этовремя голос у двери; и в комнату вошел необычайно высокий, бледный господин с изможденным, больным лицом и почти беззубым ртом. В его тусклых впалых глазах отражалась идиотическая сантиментальность. В руках он держал гитару.

– Ну, как вы себя чувствуете сегодня? – спросили у него все.

– Плохо, – ответил он с грустью. – Все грудь болит и кашель…

– Вам бы на Мадеру надо поехать. Это единственное средство, – решила дона Жоакина Гансозо авторитетным тоном.

Он засмеялся.

– На Мадеру. Это недурно. Какая блестящая мысль! Бедный чиновник, получающий триста шестьдесят² рейс в день при жене и четырех детях, должен поехать на Мадеру.

– А как поживает Жоаннита?

– Ничего, спасибо, она здорова. – И, повернувшись к сеньоре Жоаннере, он хлопнул ее по колену.

– А как поживает наша мать-настоятельница?

Все засмеялись. Дона Жоакина Гансозо шепнула Амаро, – что этот молодой человек Артур Косеро – большой шутник и прелестно поет.

Руса подала чай.

– Пожалуйте, пожалуйте к столу, господа, – попросила сеньора Жоаннера, разливая чай.

Старухи сели пить чай, сливая его на блюдечки и потягивая маленькими глоточками. К чаю подали бутерброды. Все аккуратно разложили за коленях платки, чтобы не закапать платье.

– Не угодно ли вам печенья, падре? – предложила Амелия, подавая Амаро тарелочку со сластями. – Оно очень свежее.

– Спасибо.

– Возьмите вот эту штучку. Она с небесным кремом…..

– Ах, если с небесным, то надо взять, – сказал Амаро, весело смеясь, взял печенье кончиками пальцев и взглянул на нее.

Сеньор Артур обыкновенно услаждал общество пением после чая. Как только Руса унесла поднос, Амелия села за рояль и быстро пробежала пальцами по желтым клавишам.

– Спойте что-нибудь чувствительное, – попросила дона Жоакина Гансозо.

– Да, да, это лучше всего, – присоединились к ней остальные.

Артур прочистил горло, сплюнул и, придав лицу печальное выражение, запел, тоскливым голосом. Песня называлась Прощание; в ней говорилось о том, как двое влюбленных расстаются навсегда, в лесу, в тихий осенний вечер.

Отец Амаро стоял у окна с папиросою и смотрел на Амелию. Её тонкий, правильный профиль ярко освещался стоявшею на рояле свечею, грудь нежно вздымалась. Священник следил взглядом за её длинными ресницами, которые то поднимались… то опускались над роялем. Жоан Эдуардо стоял рядом с нею и перелистывал страницы.

– Браво, браво! – воскликнули все, когда музыка кончилась…

Наступила очередь для лото. Каждый выбрал себе карточку; дона Жозефа Диас стала побрякивать большим мешком с номерами, и глаза её загорелись алчностью.

– Здесь есть свободное место, падре, – сказала Амелия.

Амаро сел рядом с ней, слегка покраснев. Воцарилось молчание. Каноник стал сонным голосом выкликать номера. Дона Анна Гансозо спала в уголке, слегка похрапывая.

– Мне не хватает только № 21, – сказал кто-то.

– Встряхните мешок, братец, – попросила дона Жозефа каноника, с дрожью алчности в голосе.

– Вытащите-ка мне номер сорок восемь, – попросил. Артур Косеро, подпирая голову руками.

Наконец каноник выиграл.

– А что же вы не играете, сеньор Жоан Эдуардо? – спросила Амелия, ища его взором.

Молодой человек вышел из-за драпировки у окна.

– Возьмите эту карточку, играйте.

– И кстати, собирайте деньги, раз вы не сидите, – попросила сеньора Жоаннера.

Жоан Эдуардо обошел играющих с блюдечком. Подсчитав деньги, он увидел, что кто-то не положил причитающихся с каждого игрока десяти рейс.

– Я уже дал! Я уже дала! – воскликнули все взволнованно. Жоан Эдуардо был почти уверен, что виновницею недочета была сестра каноника.

Он наклонился к ней.

– Мне кажется, что вы забыли сделать свой взнос, дона Жозефа.

– Я! – воскликнула она в бешенстве. – Да я первая положила, Две монеты по пять рейс. Как вы смеете так говорить?

– Хорошо, значить, я сам забыл сделать взнос. Вот мои десять рейс. Ханжа и воровка, – добавил он сквозь зубы.

– Я хотела посмотреть, удастся-ли этому жулику провести нас. Бога, он не боится, – прошептала сестра каноника на ухо доне Марии.

– Кому не везет сегодня, так это отцу Амаро.

Священник улыбнулся. Он был рассеян и чувствовал себя усталым. Несколько раз он даже забывал отмечать у себя номера, и Амелия толкала его под локоть и заставляла исправлять ошибку.

Шла уже третья игра. Обоим им – Амелии и Амаро – не хватало только тридцать шестого номера, чтобы заполнить карточки.

Все кругом заметили это.

– Ну-ка, посмотрим, не выиграют-ли они оба одновременно, – оказала дона Мария, ласково поглядывая на них глуповатыми глазами.

Но № 36 все не выходил. Амелия боялась, как бы не выиграла дона Жоакина Гансозо, которая беспокойно ерзала на стуле, ожидая № 48. Амаро смеялся, заинтересовавшись игрою.

– Чего бы я только не дала, чтобы вышел № 36! – прошептала Амелия с загоревшимися глазами.

– А, вот и он! № 36! – сказал каноник.

– Мы выиграли, – воскликнула она торжествующим тоном и, подняв обе карточки, стала с гордостью показывать их окружающим, слегка покраснев.

– Да благословит вас Господь! – весело сказал каноник, подвигая к ним блюдечко с монетами.

– Это просто чудо, – заметила дона Мария благоговейным тоном.

Но пробило уже одиннадцать часов, и старухи стали собираться домой. Амелия села за рояль и заиграла польку. Жоан Эдуардо подошел к ней.

– Поздравляю вас, – прошептал он. – Вы выиграли вместе с отцом Амаро. Какое счастье, какой восторг!

Амелия хотела ответить что-то.

– Прощайте, – отрезал он сухо и закутался в плащ. Руса посветила гостям на лестнице. Когда все ушли, Амаро отправился в свою спальню и взял молитвенник. Но мысли его были заняты другим; перед ним вставали фигуры старух, гнилые зубы Артура, и особенно отчетливо – прелестный профиль Амалии, её прическа, маленькия ручки и нежный пушок на губах…

После сытного обеда и портвейна его мучила жажда, но в комнате не было воды. Он вспомнил, что видел в столовой кувшин со свежею ключевою водою, надел мягкия туфли, взял свечку и медленно отправился наверх. В столовой был свет, но драпировка была спущена. Амаро приподнял ее, но сейчас же отступил, вскрикнув от неожиданности. Он увидел в комнате Амелию; она уже сняла платье и расшнуровывала корсет. Она стояла у самой лампы, и пламя ярко освещало её голые руки, белую шею и прелестную грудь. Услышав возглас священника, она тоже вскрикнула и побежала к себе в комнату.

Амаро стоял неподвижно, и на лбу его выступил холодный пот. Она могла принять его невольный поступок за оскорбление. Священник ожидал услышать через драпировку слова возмущения. Но вместо этого голос Амелии спокойно спросил из-за двери её комнаты:

– Что вам угодно, падре?

– Я пришел за водою… – пробормотал он.

– Ах, эта Руса! Какая забывчивая! Извините, падре, извините. Посмотрите, в столовой на столе есть кувшин с водою. Нашли?

– Нашел, нашел.

Он медленно спустился к себе в спальню с полным стаканом. Руки его дрожали, и вода расплескалась на блюдечко и на пальцы.

Он лег, не прочитав на ночь молитв. Уже поздно ночью Амелия слышала, как он возбужденно ходил взад и вперед по своей комнате.

V

Амелия тоже никак не могла заснуть в этот вечер. На комоде медленно гасла лампа, отравляя воздух скверным запахом масла; на полу белели сброшенные нижния юбки. Глаза кошки сверкали в темноте фосфорическим зеленоватым блеском.

В соседней квартире непрерывно плакал грудной ребенок. Амелия слышала, как мать укачивает его, напевая песенку:

«Спи, малютка, спи…»

Это была бедная прачка Катерина, которую поручик Сова бросил беременную и с грудным ребенком. Она была прежде хорошенькою блондинкою, а теперь обратилась в изможденную, поблекшую женщину.

«Спи, малютка, спи…»

Амелия хорошо знала эту колыбельную песенку. Когда ей было семь лет, мать постоянно напевала ее в длинные зимния ночи маленькому, давно умершему сыночку.

Амелия прекрасно помнила это время. Они жили тогда на другой квартире. Под окном спальни росло лимонное дерево, и на его пышных ветвях мать развешивала пеленки малютки Жоана для просушки. Отца девочка никогда не знала. Он был военным и умер молодым; мать иногда вспоминала, вздыхая, о его статной, красивой фигуре в блестящей форме кавалериста.

Восьми лет Амелия начала учиться у пухлой, белой старушки, хорошо знавшей монастырскую жизнь; любимое занятие учительницы состояло в том, чтобы сидеть с шитьем у окна и рассказывать про монахинь. Амелия страстно любила слушать эти рассказы. В это время ее так привлекали церковные торжества и монастырская жизнь, что ей хотелось быть тоже «монахинею, но очень хорошенькою, под белою вуалькою».

К матери её часто приходили в гости священники. Настоятель Карвальоза, коренастый старик, задыхавшийся от астмы на лестнице и говоривший гнусавым голосом, навещал сеньору Жоаннеру ежедневно, как друг дома. Амелия называла его крестным. Возвращаясь по вечерам с урока, она всегда заставала его с матерью в гостиной за болтовнею. Он сидел удобно, расстегнув рясу, подзывал ее к себе и спрашивал уроки.

Вечером приходили еще гости – отец Валенте, каноник Крус, приятельницы матери с вечным вязаньем, и капитан Косеро, всегда приносивший с собою гитару. Но в девять часов девочку посылали спать; она видела в щелку двери свет, слышала громкие голоса; потом наступало молчание, и капитан начинал петь, – аккомпанируя себе на гитаре.

Так росла Амелия среди священников. Но некоторые из них были антипатичны ей, особенно отец Валенте, жирный, вечно мокрый от пота, с мягкими, пухлыми руками. Он часто брал ее на колени, пощипывал её румяные щечки и обдавал противным дыханием, пропитанным запахом лука и табаку. Зато она была в большой дружбе с каноником Крусом, худым, совершенно седым и очень опрятным стариком. Он входил в комнату медленно, кланялся, прижимая руку к груди, и говорил мягким голосом, слегка шепелявя.

В то время Амелия знала уже катехизис. И дома, и на уроках, ей твердили постоянно о гневе Божием, и Бог представлялся её детскому уму существом, умеющим посылать людям только страдания и смерть; она считала, что его необходимо ублажать и умиротворять постом, молитвою и преклонением перед священниками. Поэтому, если она забывала иногда помолиться с вечера, то налагала на себя на другой день покаяние из боязни, что Господь Бог пошлет ей болезнь или заставит поскользнуться на лестнице.

Лучшее время наступило для неё, когда ее стали учить музыке. В углу столовой стоял старый рояль, покрытый потрепанною зеленою салфеткою и служивший давно буфетным столиком. Амелия часто напевала, расхаживая по дому, и приятельницы посоветовали матери учить девочку музыке.

Настоятель рекомендовал хорошего учителя, бывшего органиста в соборе города Эвора. Это был очень бедный и несчастный человек; его единственная дочь, хорошенькая, молодая девушка, убежала из дому с офицером, а через два года один знакомый увидел ее в Лиссабоне на улице, разряженную и напудренную, с английским матросом. Старик-отец впал в глубокую меланхолию и в крайнюю нужду. Ему дали из жалости место в духовной консистории. Он был очень высокого роста, худ, как щепка, носил седые волосы до плеч; его усталые глаза постоянно слезились, а в доброй, попарной улыбке было что-то трогательное. В Лерии его прозвали за худобу и грустный вид Дядюшкою Аистом. Однажды Амелия тоже назвала его так, но сейчас-же закусила губы, покраснев от стыда.

Старик печально улыбнулся.

– Ничего, голубушка, ничего. Чтоже тут дурного? Дядюшка Аист… Я ведь и вправду аист одинокий.

Это было зимою. Дожди и юго-восточный ветер не прекращались, причиняя бедным людям много страданий. Дядюшка Аист приходил всегда в полдень на урок к Амелии, дрожа от холода, садился с ученицею за рояль и прятал под себя ноги, чтобы никто не увидел грязных, рваных башмаков. Особенно жаловался он на то, что стынуть руки, и он не может ни писать в канцелярии, ни играть на рояле.

Но когда сеньора Жоанера уплатила ему за первый месяц, старик явился на урок с довольным видом и в шерстяных перчатках.

– Ах, Дядюшка Аист, теперь вы не так мерзнете, – оказала ему Амелия.

– Это на ваши деньги куплено, деточка. Теперь я буду копить деньги на шерстяные чулки. Благослови вас Господь, моя дорогая, спасибо вам.

Постепенно между учителем и ученицею возникла большая дружба. Старик поверял ей свои горести, рассказывал о дочери, о службе в Эворском соборе.

Амелия не забыла о шерстяных чулках дядюшки Аиста и обратилась к настоятелю с просьбою подарить их ей. Тот дал ей две серебряных монеты, и на следующий день она поднесла учителю теплые чулки.

Однажды старик явился еще желтее и печальнее обыкновенного.

– Дядюшка Аист, – спросила вдруг девочка, – сколько вы получаете на службе в канцелярии?

– Что я моту получать, голубушка! Конечно, пустяки. Восемьдесят рейс³ в день…

– А вам хватает этого на прожитие?

– Конечно, нет. Разве можно прожить на это?

В соседней икомнат послышались шаги матери, и Амелия принялась за урок.

В этот день она так пристала к матери, что та согласилась приглашать Дядюшку Аиста к завтраку и обеду во дни урока. Постепенно между стариком и девочкою установились теплые, близкия отношения.

Амелия занималась музыкою очень старательно, находя в этом большое наслаждение. Вскоре она стала уже играть легкия пьески старых композиторов. Дона Мария удивилась однажды, что учитель не дает ей играть «Трубадура».

– Это так красиво, – сказала ониа.

Но Дядюшка Аист знал только классическую музыку – наивные и нежные арии Люлли, менуэты и незатейливые пьески старых времен.

Однажды старик застал девочку очень печальною и бледною. Она жаловалась на какое-то неопределенное недомогание. Учитель предложил уйти, чтобы не утомлять ее уроком.

– Нет, нет, не уходите. Сыграйте мне лучше что-нибудь хорошенькое.

Он сбросил плащ, сел за рояль и сыграл простую, но очень грустную мелодию.

– Какая прелесть! – сказала Амелия, когда он кончил играть. – Что это такое?

Старик объяснил, что это начало Элегии, написанной одним монахом, его приятелем.

– Это был несчастный страдалец, – добавил он.

Амелия попросила, рассказать ей про этого человека, закуталась поплотнее в платок и стала слушать.

Несчастный влюбился в молодости в монахиню; она умерла в монастыре от злополучной любви, а он постригся в монахи от горя…

– Он был красив?

– О, да, поразительно красив. И очень богат. Однажды он пришел ко мне в собор. Я сидел за органом. Послушайте, что я сочинил, – сказал он мне, сел и заиграл. Ах, деточка, какая чудная это была вещь! К сожалению, я не помню продолжения.

Амелия думала целый день об этой истории. Ночью у неё сделиался сильный жар и бред. Она видела во сне несчастного монаха в полумраке Эворского собора; его глубокие глаза сверкали на изможденном лице. Неподалеку лежала на каменном полу в монастыре бледная монахиня, надрываясь от рыданий. По длинной галлерее шли в церковь францисканские монахи… В туманной атмосфере раздавался похоронный звон колокола.

Жар спал у Амелии на следующее-же утро, и доктор Гувеа успокоил сеньору Жоаннеру простыми словами:

– Не путайтесь, сударыня, девочке просто уже пятнадцатьлет. Скоро у неё может появиться головокружение и тошнота… А потом все войдет в норму, и она будет взрослою.

Сеньора Жоаннера поняла доктора.

– У неё, по-видимому, страстная натура, – добавил опытный старик, улыбаясь и понюхивая табак.

Вскоре после итого настоятель Карвальоза скончался внезапно от удара. Это было большим несчастьем для сеньоры Жоаннеры. Она заперлась в комнате, не выходила из неё два дня, рыдая и причитая. Приятельницы пришли утешить ее в горе, и дона Жозефа Диас сумела лучше всех выразить их общую мысль:

– Перестань, голубушка, нечего убиваться. Ты всегда найдешь себе покровителя.

Это было в начале сентября. Дона Мария ехала на морские купанья в Виеру, где у неё была собственная дача, и пригласила к себе сеньору Жоаннеру с Амелией, чтобы развлечь их немного.

– Большое тебе спасибо, голубушка, – ответила бедная женщина. – Мне так тяжело здесь. Вот тут он ставил всегда зонтик, приходя… тут садился, когда я шила.

– Ну, ну, забудь это. Будешь купаться в море, гулять, кушать, и все пройдет понемногу. Ведь он уже не молод был. Слава Богу, шестьдесят лет…

– Ох, милая моя, не за возраст любишь человека, а за дружбу.

Амелии было тогда пятнадцать лет, но она успела уже обратиться в высокую, стройную девушку. Поездка в Виеру доставила ей огромное наслаждение. Она никогда не видала прежде моря и просиживала теперь часами на песчаном берегу, не отрывая глаз от голубого, залитого солнцем пространства.

По утрам она вставала рано и шла купаться. Переодевшись в кабинете на берегу во фланелевый купальный костюм, она – входила в воду, дрожа от холода и страха и с трудом подвигаясь вперед среди больших волн. Вода пенилась кругом. Амелия погружалась в воду, выскакивала, прыгала, задыхаясь и выплевывая соленую воду. Но как хорошо чувствовала она себя по выходе из воды!

По вечерам устраивались длинные прогулки на берегу моря. Амелия собирала раковины, смотрела, как рыбаки вытаскивали сети, в которых трепетали серебристые сардинки, и любовалась роскошным закатом солнца.

К доне Марии приехал в гости её дальний родственник Агостиньо, студент пятого курса, стройный, красивый, молодой человек с черными усиками и острою бородкою. Он декламировал стихи, играл на гитаре, рассказывал анекдоты, устраивал пикники и славился в Виере уменьем занимать дам.

Амелия заметила с первых же дней, что глаза Агостиньо Брито почти не отрываются от неё. Девушка краснела, и грудь её высоко вздымались от волнения.

Молодой человек нравился ей; она находила его очень милым и воспитанным.

Вскоре он стал ходить за нею по пятам… Утром на купанье, днем – на прогулке. Он сложил даже в честь неё стихи, и Амелия повторяла их вечером вполголоса, наедине.

Октябрь приходил к концу. Однажды вечером гости доны Марии собрались погулять при свете луны. Но только успели они дойти до небольшой сосновой рощи, как поднялся сильный ветер, и закапал дождь. Дамы поспешили укрыться под деревьями. Агостиньо, шедший с Амелией под руку, отвел ее в сторону и прошептал, стискивая зубы:

– Я схожу во тебе с ума, знаешь-ли ты это?

– Так я и поверю, – пробормотала она.

Агостиньо перешел тогда в серьезный тон.

– Ты слыхала, что мне придется может быть уехать завтра? После завтра у меня экзамен.

– Поезжайте, – вздохнула Амелия.

Он схватил ее без дальнейших разговоров за плечи и жадно поцеловал в губы несколько раз.

– Оставьте меня, оставьте, – закричала она, вырываясь, но скоро перестала сопротивляться и тихо застонала, как вдруг издалека послышался резкий голос доны Жоакины Гансозо:

– Идите, идите скорее. Начинается ливень.

Амелия вырвалась и побежала к матери.

Агостиньо уехал на другой день. Скоро наступило дождливое время, и Амелия вернулась с матерью и доною Мариею в Лерию.

Прошла зима.

Однажды вечером, придя в гости к сеньоре Жоаннере, дона Мария сообщила., что Агостиньо Брито женится на барышне Вимеро.

– Вот-то ловкий парень! – воскликнула дона Жоакина Гансозо. – Он берет ведь за нею не меньше тридцати миллионов⁴. Молодец, нечего сказать.

Амелия не выдержала и расплакалась на глазах у всех. Она любила Агостиньо и не могла забыть его горячих поцелуев в сосновой роще.

Вслед за этим у неё начался период болезненной набожности; она читала целыми днями молитвенник и жития святых, увешала стены своей комнаты литографированными изображениями святых, проводила долгие часы в церкви за молитвою, причащалась каждую неделю. Подруги матери находили ее «образцовою христианкою».

Оюоло этого времени каноник Диас и его сестра дона Жозефа стали часто бывать в доме у сеньоры Жоаннеры. Каноник сделался скоро «другом семьи». После завтрака он неизменно являлся со своею собачкою, как прежде настоятель с зонтиком.

– Я чувствую к нему большую симпатию, – говорила сеньора Жоаннера: – и все-таки не проходить дня, чтобы я не вспоминала о сеньоре настоятеле.

Так прошло несколько лет. Амелия очень изменилась – выросла и обратилась в красивую девушку двадцати двух лет с бархатными глазами и свежими, розовыми губками. Она смотрела теперь на свою любовь к Агостиньо, как на ребячество. Набожность сохранилась в ней, но носила теперь иной характер; она полюбила внешний блеск церкви – торжественное, праздничное богослужение, вышитые золотом одеяния, тысячи зажженных свечей, серебряные кадила, хорошее пение, орган. Собор заменял ей оперу, и вера сделалась для неё развлечением.

Ей было, двадцать три года, когда она познакомилась с Жоаном Эдуардо, секретарем нотариуса Нуниша Ферраля. Амелия пошла с матерью и доною Жозефою к нотариусу, в день праздника Тела Господня, чтобы посмотреть на парадную процессию духовенства с балкона в квартире Нуниша. Жоан Эдуардо скромно стоял тут-же, весь в черном, с серьезным видом. Амелия знала его и раньше, но обратила на него внимание впервые в этот день. Он показался ей симпатичным молодым человеком.

Вечером после чаю начались танцы. Жоан Эдуардо подошел к Амелии.

– Спасибо, я не танцую, – ответила она, – Я слишком стара для этого.

– Вы всегда так солидны и серьезны?

– Иногда я смеюсь, если есть чему, – возразила она, гладя в сторону.

– Например, надо много?

– Как, над вами? Почему-бы я стала смеяться над вами? – И она нервно завертела в руках веер.

Он помолчал немного, словно собираясь с мыслями.

– Так ты серьезно не танцуете?

– Я уже сказала вам, что нет. Почему вы спрашиваете так настойчиво?

– Потому, что я интересуюсь вами.

– Ну, полно говорить, – остановила она его жестом недоверия.

– Честное слово.

Но тут к ним подошла с грозным видом дона Жозефа, наблюдавшая за ними издалека. Жоан Эдуардо робко отошел в сторону.

Через две недели в Лерию приехала на гастроли оперная труппа. Дона Мария взяла ложу и пригласила сеньору Жоаннеру с Амелией. Девушка просидела два дня за шитьем белого кисейного платья с голубыми лентами. Жоан Эдуардо взял себе место в партер и не отрывал от неё глаз во время действия. У выхода из театра он встретил ее, раскланялся с дамами и пошел провожать их до дому. Сеньора Жоаннера и дона Мария отстали от молодежи, и Жоан Эдуардо мог свободно поговорить с Амелией.

– Как понравилось вам сопрано, сеньор?

– Правду сказать, я не слушал пения.

– Отчего-же?

– Я глядел на вас, – ответил он решительным тоном и заговорил о своей горячей любви.

Амелия была возбуждена после театра, и теплая звездная ночь тоже располагала к любви. Она тихо вздохнула.

– Вы любите меня, неправда-ли? – спросил он.

– Да, – ответила она, пожимая его руку.

Но через несколько дней, присмотревшись немного к молодому человеку, она решила, что это была «лишь мимолетная вспышка». Жоан Эдуардо был очень симпатичен, хорош собою, мог быть прекрасным мужем, но сердце её оставалось спокойным. Вскоре он стал бывать у них почти каждый вечер. Сеньора Жоаннера уважала его за честность и солидность. Но Амелия часто относилась к нему холодно и видела в его любви только развлечение для себя.

В один прекрасный день он попросил у сеньоры Жоаннеры руки дочери.

– Как хочет Амелия… Я ничего не имею против, – ответила сеньора Жоаннера.

Когда спросили Амелию, она дала уклончивый ответ:

– Может быть попозже. Пока я довольна своею судьбою.

В результате было решено подождать, пока жених получит место секретаря в губернском правлении, обещанное ему адвокатом Годиньо.

Так жила Амелия до приезда отца Амаро.

В эту ночь старые воспоминания отрывочно проносились у неё в голове. Она заснула поздно и проснулась, когда солнце стояло уже высоко. Из столовой послышался голос Русы:

– Вон падре выходит с сеньором каноником. Они идут в собор.

Амелия соскочила с кровати, подбежала в рубашке к окну, приподняла край кисейной занавески и заглянула на улицу. Утро стояло чудное, солнечное. Отец Амаро в рясе из тонкого черного сукна шел посреди улицы, весело разговаривая с каноником и сморкаясь в белый платок.

VI

Амаро почувствовал себя очень хорошо с первых-же дней своего пребывания в Лории. Сеньора Жоаннера относилась к нему с чисто материнскою заботливостью, держала в порядке его белье, угощала вкусными блюдами, не терпела в комнате «дорогого падре» ни малейшей пылинки. Амелия была с ним очень мила и несколько фамильярна, как хорошенькая родственница. Дни проходили для Амаро быстро и приятно, среди полного комфорта и женского общества. После печальной жизни в доме дяди, унылого затворничества в семинарии и суровой зимы в горной деревушке, жизнь в Лерии была дня него настоящим раем.

Утром рано он уходил каждый день в собор служить обедню, плотно закутавшись в большой плащ. В эти ранние часы было еще очень холодно, и лишь немногие богомольцы решались выйти в церковь, молясь там и сям перед маленькими алтарями.

Амаро входил в ризницу и быстро переодевался, постукивая от холода ногами по полу, в то время, как прислужник рассказывал ему «новости дня». Затем он брал чашу со св. дарами и шел с опущенными глазами в собор. Теперь он служил обедню равнодушно, безо всякого благоговения, не так, как прежде. Я привык, – говорил он. Свежий воздух возбуждал его аппетит, и он торопился служить, бормоча еле внятно молитвы и глотая слова Священного Писания. Как только служба кончалась, он поспешно прикладывался губами к алтарю, благословлял молящихся и шел домой пить чай с бутербродами. Амелия поджидала его в столовой; от её свежей кожи пахло миндальным мылом.

Около полудня Амаро снова поднимался в столовую, где сеньора Жоаннера с Амелией сидели за шитьем. – Мне стало скучно внизу одному; захотелось поболтать, – говорил он всегда. Сеньора Жоаннера сидела в нисеньком кресле у окна и шила, сдвинув очки на кончик носа; Амелия работала у стола, склонив хорошенькую головку. Её пышные волосы были расчесаны на пробор; крупные, золотые серьги бросали на белую шею легкую тень, густо-черные ресницы опускались нежно над румяными щеками. Под мягкой, смуглой кожей чувствовалась здоровая кровь. Полная груд вздымалась ровно и спокойно. Иногда девушка оставляла работу, лениво потягивалась и улыбалась.

– Как вы, однако, ленивы! – шутил Амаро. – Из вас не выйдет хорошей хозяйки.

Она смеялась. Сеньора Жоаннера рассказывала городские сплетни. Руса заходила временами в столовую за тарелкою или ложкою. Разговор сводился на то, какой будет обед. Сеньора Жоанинера перечислила блюда и спрашивала священника, любит-ли он то или другое кушанье. Амаро не привередничал в еде и ел все без разбора.

Амелия обращались с ним все фамильярнее; однажды она даже попросила его подержать моток шерсти, чтобы помочь ей мотать клубок.

– Полно, полно, не беспокойтесь, падре, – воскликнула мамаша. – Как тебе не стыдно, Амелия? Что это за неделикатность?

Но Амаро высказал полную готовность услужить девушке. – Отчего-же? Я очень рад. Приказывайте без церемонии. – И обе женщины весело рассмеялись, растроганные милою любезностью священника.

Иногда случалось, что сеньора Жоаннера уходила в комнату к больной сестре или на кухню. Амаро оставался тогда один с девушкою; они не разговаривали, но Амелия напевала что-нибудь вполголоса. Амаро зажигал сигару и слушал её пение.

– Как славно вы поете! – говорил он.

Иногда она выпрямлялись над работою, внимательно разглядывала ее и проводила длинным ногтем по рубцу. Амаро очень нравились её холеные ногти, как и вообще все её существо, походка, манеры, жесты. Никогда еще не приходилось ему жить в такой близости с женщиною. Проходя мимо её комнаты, он заглядывал всегда жадным взором в приоткрытую дверь, стискивая зубы и бледнея при виде брошенной на стул юбки или подвязки. Красота девушки заставляла его забывать, что он – священник. Иной раз он возмущался самим собою, ругал себя, старался овладеть собою, углублялся в чтение молитвенника. Но сверху слышался веселый голос Амелии или стук её ботинок… и все благия намерения священника мгновенно исчезали, а картины искушения снова начинали кружиться перед ним, словно стая назойливых птиц.

Обеденное время было всегда самым счастливым для Амаро. Руса кашляла с каждым днем сильнее и плохо служила за столом. Амелия часто вставала, чтобы достать из буфета ножик или тарелку; Амаро вскакивал со стула, желая помочь ей, но она останавливала его, кладя руку ему на плечо и прося не беспокоиться.

Амаро чувствовал себя великолепно в теплой столовой за сытным обедом. Второй стаканчик вина развязывал ему язык; он начинал шутит и говорить даже иногда, что «был-бы рад иметь такую сестрицу, как Амелия».

Наставали сумерки, и Руса приносила лампу. Блеск посуды и хрусталя приводил Амаро в еще более радостное настроение. Он называл сеньору Жоаннеру мамашею; Амелия улыбалась, опустив глаза и покусывая белыми зубками апельсинные коржи. После обеда подавали кофе, и Амаро долго сидел за чашкою, отряхая пепел сигары на край блюдечка.

В это время появлялся всегда и каноник Диас с собачкою. Он поднимался тяжелою поступью по лестнице и спрашивал из-за двери:

– Разрешается войти?

– Пожалуйте, падре, пожалуйте, – торопливо отвечала сеньора Жоаннера. – Не выкушаете-ли с нами кофейку?

Он усаживался та кресло, пыхтя и отдуваясь, получал чашку кофе и спрашивал у хозяйки, похлопывая Амаро по плечу:

– Ну, как поживает ваш мальчик?

Все весело смеялись. Каноник приносил с собою обыкновенно газету. Амелия интересовалась романами в фельетонах, сеньора Жоаннера – хроникою преступлений на романической подкладке.

– Господи, как вам не стыдно! – говорила она.

Амаро принимался рассказывать о Лиссабоне, о тамошних светских скандалах, о благородном обществе, которое он видел в доме графа де-Рибамар. Амелия заслушивалась его рассказами, опершись локтями о стол.

После обеда все ходили вместе навестить бедную тетку, разбитую параличем. Маленькая лампа тускло освещала её комнатку; несчастная старушка с крошечным, сморщенным, как яблоко, лицом лежала неподвижно, испуганно устремляя на гостей слезящиеся глаза.

– Это, тетя Гертруда, падре, – кричала ей Амелия на ухо. – Он пришел узнать о твоем здоровье.

Старуха делала над собою усилие и говорила, еле слышно:

– Ах, этот мальчик…

– Да, да, этот мальчик, – повторяли все, смеясь.

– Бедная! – говорил Амаро. – Пошли ей, Господи, легкую смерть.

Затем все возвращались в столовую. Каноник усаживался в мягкое кресло, складывал руки на животе и говорил Амелии:

– Ну-ка, сыграйте нам теперь что-нибудь, голубушка.

Она садилась за рояль и начинала петь, аккомпанируя себе.

Амаро попыхивал сигарою и предавался приятному чувству сантиментальных мечтаний.

Но по понедельникам и средам, когда Жоан Эдуардо приходил провести вечер с Амелиею и её матерью, священнику приходилось переживать тяжелые минуты. В эти дни он не выходил из комнаты до девяти часов; тогда же он поднимался в столовую к чаю, вид молодого человека, сидевшего подле Амелии, приводил его всегда в бешенство.

– Эти двое болтают целый вечер, как две сороки, – говорила ему сеньора Жоаннера.

Амаро угрюмо улыбался, не поднимая глаз над чашкою. Амелия никогда не была с ним фамильярна в присутствии Жоана Эдуардо и даже редко отрывалась от работы в эти вечера. Молодой человек молча покуривал сигару. Часто наступало неловкое молчание, и в комнате было слышно, как на улице завывает ветер.

Присутствие ухаживателя Амелии раздражало Амаро, ненавидевшего его за недостаток благочестия и за черные усики. В эти минуты он особенно сильно чувствовал всю тяжесть своего положения.

– Сыграй что-нибудь, дочка, – говорила сеньора Жоаннера.

– Я устала, мама, – вяло отвечала девушка, вздыхая и усаживаясь в кресле поудобнее.

Мать предлагала тогда поиграть в карты, чтобы оживить немного молодежь. Отец Амаро брал свою лампу и спускался вниз, чувствуя себя очень несчастным.

В эти вечера он почти ненавидел Амелию, находя ее упрямой и неприветливой. Частые визиты Жоана Эдуардо казались ему неприличными, и ему хотелось даже поговорить с сеньорою Жоаннерою о том, что «любовь такого неблагочестивого человека не может быть угодна Богу». Но, успокоившись немного, он старался позабыть об этом, решал переехать на другую квартиру и даже перевестись в другой город. Воображение рисовало ему Амелию в подвенечном наряде и Жоана Эдуардо в парадном сюртуке… они возвращались из собора после венчания… брачная постель сияла ослепительною белизною…

– Черт с ними, пусть женятся! – бормотал он сквозь зубы.

* * *

Однажды Амаро обедал в гостях у доны Марии и, вернувшись домой поздно вечером, застал дверь дома открытою; на пороге, в сторонке стояли мягкия туфли Русы.

– Какая глупая девчонка! – подумал священник. – Она, верно, пошла за водою и забыла запереть дверь.

Он вспомнил, что Амелия должна была поехать в этот день с доною Жоакиною в имение Ганстео в окрестностях города, а сеньора Жоаннера собиралась в гости к сестре каноника. Амаро запер дверь и поднялся в кухню зажечь себе лампу. На улицах было мокро после дождя; он забыл снять внизу резиновые галоши, и шаги его не были слышны в доме, проходя мимо спальни сеньоры Жоаннеры, он услышал за ситцевою занавеской чей-то кашель. Это так удивило его что он приподнял край драпировки и заглянул в приоткрытую дверь. Боже мой! Сеньора Жоаннера в одном белье зашнуровывала корсет, а каноник Диас сидел полураздетый на краю кровати и громко пыхтел.

Амаро спустился вниз, неслышно притворил за собою дверь и пошел бродить около собора. Тучи заволокли небо, и стал накрапывать мелкий дождик.

– Так вот оно что! – повторял он про себя в изумлении.

Это был невероятный скандал. Флегматичная сеньора Жоаннера и каноник Диас, бывший преподаватель Морали! Если старик, свободный от порывов юности, смог вести себя таким постыдным образом, то как жили молодые священники, в которых кипела горячая кровь! Недаром говорилось в семинарии, что, все созданы из одного «теста». Духовные лица поднимались по лестнице церковной иерархии, стояли во главе семинарии, управляли душами своих прихожан и ходили по вечерам в укромные улицы к полным, спокойным женщинам покурить дорогия сигары и пощупать пухлые, белые руки.

Соображения иного рода тоже приходили Амаро на ум. Что за особы были сеньора Жоаннера с дочерью, жившие на содержании у старого развратника? Мать была, по-видимому, недурна собою и хорошо сложена в прежния времена. Сколько любовников сменила она прежде, чем попасть в объятия слюнявого старика? Дочь была, наверно, не лучше матери; она ходила всюду одна и едва-ли была чиста и невинна с такими чудными черными глазами. Амаро представлял себе уже картину приятной возможности: толстая сеньора Жоаннера целует наверху своего пыхтящего каноника, а Амелия спускается к нему в комнату неслышными шагами, накинув платок на голые плечи… С каким наслаждением поджидал бы он ее каждый раз!

Дождь усилился, и Амаро вернулся домой. Когда он вошел в столовую, лампа была уже зажжена.

– О, как вы озябли! – сказала Амелия, пожимая его холодную руку.

Она сидела у стола за шитьем. Жоан Эдуардо играл тут же в карты с мамашею.

Амаро почувствовал себя несколько неловко. Присутствие молодого человека сразу вернуло его к действительности, и надежды, кружившиеся в его душе бурным вихрем, исчезли при виде Амелии в обществе её поклонника. Сеньора Жоаннера могла быть любовницею каноника, но Амелия с её свежими губками и длинными ресницами, несомненно, не подозревала о постыдном поведении матери. Ей, видно, хотелось устроиться своим домом, выйти замуж и отдаться, с чистою душою и телом, этому идиоту, улыбавшемуся с глупым видом над картами. Амаро ненавидел ено всею душою за черные усики и за право любить…

– Вам нездоровится, падре? – опросила Амелия, увидя, – что он заерзал на стуле.

– Нет, – ответил он сухо.

Жоан Эдуардо стал рассказывать о квартире, которую он собирался нанять, и разговор перешел на хозяйство.

– Подай мне лампу, – крикнул Амаро Русе.

Он спустился к себе в мрачном отчаянии. Зеркало на комоде отразило его фигуру, и он показался сам себе безобразным и смешным. Бритое лицо и тонзура были особенна противны в сравнении с черными усиками и пышными волосами соперника. – И чего я терзаюсь? – думал Амаро. – От может быть её мужем, дасть ей имя, домашний очаг, материнство. Я же могу только вовлечь ее в грех. Она, может быт, и расположена ко мне, несмотря на мой духовный сан, но прежде всего хочет выйти замуж. Да это и понятно.

Чувство ненависти поднялось в нем, он предпочел, чтобы она была вольного поведения, как мать; но ему стало стыдно этик мыслей.

– Однако, мне хочется, чтобы она обратилась чуть ли не в уличную девку, – подумал он. – Это недурно. Мы, священники, не смеем мечтать о приличных женщинах и должны довольствоваться продажными. Хороша наша судьба!

Он задыхался и открыл окно. Дождь прекратился, но небо не прояснилось. Тишина нарушалась лишь криками сов вдали.

О, каким хорошим мужем мог бы он быть, если бы не этот проклятый священнический сан! Он обожал бы жену и детей. Картины семейного счастья вызывали на его глазах слезы. Дура маркиза, сделавшая из него служителя церкви, погубила его навеки.

У дверей послышались шаги Жоана Эдуардо и шуршанье платья Амелии. Амаро подошел к замочной скважине, кусая губы от бешенства. Дверь захлопнулась, Амелия побежала наверх, напевая песенку, а священник лег спать, страстно желая обладать прелестною девушкою.

VII

Через несколько дней после этого отец Амаро и каноник Диас получили приглашение к обеду от аббата деревни Кортетасса. Это был веселый, добрый старичок, живший в приходе уже тридцать лет и слывший лучшим поваром в овруие. Он праздновал в этот день свои именины и пригласил, кроме каноника и Амаро, еще двух священников – отца Натарио и отца Брито. Отец Натарио был маленький, сухой человек с ястребиными глазами и прыщавым лицом, необычайно злой и раздражительный. У него была репутация прекрасного латиниста и очень логичного человека. Он жил с двумя племянницами-сиротами, постоянно говорил о своей любви и заботливости к ним, расписывал их, как образец всех добродетелей, и называл своими розочками. Отец Брито считался самым глупым и самым сильным священником в епархии. Внешностью и манерами он напоминал мужика прямо от сохи; у него была огромная голова и жесткие волосы, спускавшиеся почти до бровей. Смуглая кожа отливала на лице синевою от тщательных усилий бритвы; мелкие, прекрасные зубы сверкали белизною каждый раз, каик он заливался своим идиотским смехом.

Когда священники садились за стол, в комнату вбежал впопыхах Либаниньо с мокрою лысиною.

– Ох, голубчики мои, извините, – затараторил он визгливым тоном: – я опоздал немножечко. В церкви Пресвятой Богородицы в Эрмиде отец Нуниш служил как раз обедню по заказу. Я зашел послушать. Так уже хорошо было…

Гертруда, старая, дородная прислуга аббата, принесла миску с куриным бульоном. Либаниньо стал вертеться вокруг неё с глупыми шуточками.

– Ах, Гертрудочка, жестокая женщина, какое счастье ты могла бы дать одному человеку!

Старушка добродушно засмеялась, и её рыхлая грудь затряслась от смеха.

– Что же это за поклонник явился у меня на старости лет?

– Ах, голубушка, женщины хороши, как груши, только когда они созревают. Вот как нальются хорошенько, тут и наслаждаешься ими во-всю.

Священники захохотали и весело уселись за стол.

Обед был состряпан самим аббатом. Похвалы его искусству начались с первого же блюда.

– Замечательно вкусно, восхитительно, сеньор… Такой стряпни и в раю не найти. Удивительно, чудесно…

Добрый аббат даже краснел от удовольствия. Он был, по словам настоятеля – «божественным мастером своего дела», прочитал много книг по кулинарному искусству, постоянно изобретал новые кушанья и гордился тем, что «из его головы вышло немало вкусных вещей». Жизнь это протекала мирно и счастливо в обществе старой Гертруды, добродушной и болтливой женщины, и его единственною мечтою было страстное желание угостить как-нибудь обедом самого епископа.

– Кушайте пожалуйста, падре, – говорил он Амаро, передавая ему блюдо. – Я уже так старался… Не угодно-ли откушать греночков под соусом? Не буду хвалиться, но соус, кажется, вышел у меня недурно сегодня.

* * *

Обед был действительно приготовлен так хорошо, что, по словам каноника Диаса, Даже Святой Антоний мог соблазниться им в пустыне. Все гости сбросили плащи и сидели в. одних рясах, медленно прожевывая пищу и почти не разговаривая. Полуденное солнце весело играло на пузатых стаканах со старым вином, посуде и блюдечках со свежими оливками, а славный аббат внимательно резал на тонкие ломтики белую грудинку фаршированного каплуна, сияя от искреннего удовольствия.

Окна столовой выходили на двор. У самых подоконников, росли цветущие кусты камелий, за ними виднелось несколько яблонь на фоне голубого неба. Вдали слышался скрип нории.

Либаниньо ел за четверых, не переставая подшучивать над Гертрудою.

– Дай-ка мне блюдо с зеленью, цветочек мой прелестный. И не гляди на меня так, плутовка, ты губишь меня совсем.

– Экий болтун! – отвечала старуха весело. – Вы бы поухаживали за мною тридцать лет тому назад.

Священники давились от смеха. Две бутылки портвейна были уже выпиты, и отец Брито расстегнул рясу.

К двери, со стороны двора, подошел старый нищий, жалобно бормоча молитву. Гертруда, подала ему хлеба, и священники заговорили о том, что в окружающей местности появилось за последнее время очень много нищих и бродяг.

– Бедность большая, что уж и говорит! – говорил мягкосердечный аббат. – Голубчик Диас, скушайте еще кусочек, каплуна.

– Да, бедность здесь велика, но лень еще больше, – сухо возразил отец Натарио. – Я знаю, что во многих имениях нехватает работников; это не мешает, однако, здоровым и молодым парням бродить из деревни в деревню и просить милостыню. Все это мерзавцы и негодяи.

– Полно, полно, батюшка, – перебил его аббат. – В нашей местности действительно очень много бедноты. Я знаю семьи, где отец, мать и несколько человек детей спят на полу в повадку, как свиньи, и питаются одними овощами.

– А чем же им больше питаться, по твоему мнению? – воскликнул каноник Диас, обгладывая косточку жирного каплуна и обсасывая свои пальцы. – Не индейкой же? Как ты полагаешь? Каждый есть, как ему подобает по положению.

Аббат уселся поудобнее, поправил на животе салфетку и сказал тоном глубокого убеждения:

– Бедность угодна Господу Богу.

– Хорошо, когда находятся богатые люди, оставляющие наследство церкви на дела благочестия, – заметил отец Амаро с серьезным видом.

– Собственность должна непременно находиться в руках у церкви, – произнес Натарио авторитетным тоном.

Каноник Диас громко икнул и добавил:

– Да, ради блеска культа и укрепления веры.

– Но главная причина нужды это – страшная распущенность нравов, – сказал Натарио.

– Да, ужасная! – воскликнул аббат с отвращением. – В моем маленьком приходе в настоящее время не меньше двенадцати беременных девушек. И представьте себе, если я пробую делать им выговор, они хохочут мне прямо в глаза.

Отец Брито рассказал об одном ужасном случае в его приходе: несколько девушек семнадцати-восемнадцати лет забрались раз на сеновал и провели там ночь с целой компанией молодых парней.

– Я не знаю, что происходит в твоем приходе, Брито, – лукаво заметил Натарио, которому вино развязало язык: – но что бы там ни было, у них перед глазами живой пример. Говорят, что ты и жена мэра…

– Это ложь! – закричал Брито, краснея, как рак.

– Однако, Брито, однако, – заговорили все кругом.

– Это ложь, это ложь, – повторял он.

– Правду сказать, господа. – заметил каноник, понизив голос и лукаво подмигивая: – это очень симпатичная женщина. У Брито вкус недурен.

– Я знаю, кто распускает про меня эти слухи, – волновался Брито. – Это подлец – Кумиадский помещик. Он злится на меня за то, что тот не провел его в депутаты на последних выборах. Подождите, переломаю я ребра этому негодяю. – Глаза его налились кровью, и он повторял, потрясая кулаками: – Переломаю я ему ребра…

– Ну, полно. Нечего так волноваться, Брито, – успокоивал его Натарио.

Этот помещик в Кумиаде находился в то время в оппозиции и располагал на выборах двумя стами голосов. Священники заговорили об избирательной кампании. Все они, кроме отца Амаро, умели, как выражался Натарио, «состряпать депутата». Каждый стал рассказывать о своих подвигах на этом поприще.

Отец Натарио сообщил, что доставил на последних выборах восемьдесят голосов кандидату правительства.

– Чорт возьми! – воскликнули остальные.

– И знаете каким путем? Я устроил чудо.

– Как так?

– Я уговорился с одним миссионером, и накануне выборов в нашем приходе были получены письма с неба за подписью Пресвятой Богородицы, в которых требовалось, под угрозой наказания свыше, голосовать за правительственного кандидата. Тонко задумано, неправда-ли?

– Гениально, – согласились все.

Один Амаро был поражен этим откровением.

– Исповедь – тоже прекрасное орудие в наших руках. – продолжал Натарио. – Фут мы действуем через женщин, но зато наверняка. Из исповеди можно извлекать огромную пользу.

– Но ведь исповедь – настолько серьезный акт, что, по-моему, она не должна служить делу выборов, – сказал Амаро тоном убеждения.

У отца Натарио, сильно разгоряченного от вина и обеда, вырвались неосторожные слова.

Неужели же вы принимаете исповедь в серьез, отец Амаро?

Эти слова вызвали всеобщее изумление.

– Как? Вы спрашиваете, принимаю ли я исповедь в серьез? – закричал Амаро, уставившись на него в ужасе.

– Что вы, Натарио? Что вы, побойтесь Бога! – накинулись на него остальные.

Натарио стал выпутываться из неловкого положения.

– Постойте, выслушайте меня. Я вовсе не хочу сказать, что исповедь – ерунда. Слава Богу, я не франкмасон. Смысл моих слов тот, что исповедь есть лишь средство знать, что происходит в приходе, и направлять стадо прихожан в ту или иную сторону. И раз это служить Богу, то это хорошее орудие… Вот что, значит, я хочу сказать: что исповедь – хорошее оружие в наших руках. Понимаете ли?

– Ну, нет, Натарио, ну, нет, что вы говорите, полно! – закричали священники.

Натарио рассердился.

– Так неужели вы хотите убедить меня в том, что мы действительно облечены от Бога властью отпускать грехи? – закричал он гневно.

– Конечно, безусловно!

– Quorum remiseris peccata, remittuntur eis, – сказал каноник Диас, уплетая бобы. – Такова формула. А формула это все мой дорогой.

– Исповедь, по-моему – самое существенное в нашей деятельности, – заявил Амаро тоном ученика. – Почитайте Святого Игнатия, почитайте Святого Фому.

– Хорошо, так я попрошу вас ответить мне на один вопрос, – закричал Натарио в бешенстве. – Вот вы, например, сытно позавтракали, напились кофе, выкурили сигару и уселись после этого исповедовать кого-нибудь. Ваши мысли заняты в это время семейными или денежными делами, у вас болит голова или живот… И вы воображаете, что можете отпускать грехи, как сам Бог?

Этот довод поразил всех присутствующих.

Каноник Диас положил вилку, поднял руки кверху и воскликнул с комичною торжественностью.

– Hereticus est! Он – еретик.

– Hereticus est! Это и мое мнение, – проговорил отец Амаро.

В это время Гертруда подала на стол блюдо сладкого рису.

– Ну, ну, довольно об этом, господа, – сказал осторожный аббат, пользуясь удобным случаем переменить разговор. – Попробуйте-ка лучше моего рису. Гертрудушка, дай сюда еще графинчик портвейна.

Но Натарио не мот успокоиться и продолжал убеждать Амаро в своей правоте.

– Отпускать грехи значит являть людям милость Божию. А это присуще лишь самому Богу…

– Я могу выставит против этого два возражения, – закричал Амаро, торжественно поднимая палец.

– Ну, ну, успокойтесь-же, господа, – уговаривал их аббат искренно огорченным тоном, – откушайте-ка лучше рису. Вот и винцо 1815 года. Такое не каждый день пьешь.

Гости полюбовались сверкавшим в хрустальных рюмках портвейном и уселись поудобнее в обитых кожею креслах. Начались тосты. Первый был провозглашен за аббата. Он пробормотал несколько слов благодарности и чуть не расплакался от удовольствия.

– За Его Святейшество папу Пия IX! – закричал Либаниньо, поднимая стакан. – За несчастного мученика.

Все вышили за Пия IX, чувствуя себя глубоко растроганными, Натарио смягчился, заговорил о своих «розочках» и стал цитировать Виргилия. Амаро откинулся назад в кресле, засунул руки в карманы и уставился машинальным взором на окна, мечтая об Амелии.

Аббат предложил перейти в беседку пить кофе.

Было три часа. Все пошатывались немного и икали, весело смеясь. Один Амаро держался на ногах вполне твердо, но и тот чувствовал себя настроенным очень нежно и сантиментально.

– А теперь, господа, – предложил аббат, допив последнюю каплю кофе: – не прогуляться-ли нам в мое именьице?

– Ладно, пойдемте, для пищеварения, – пробормотал каноник, с трудом поднимаясь со стула. – Посмотрим имение аббата.

Они пошли по узкой проезжей дороге. День был ясный, и солнце приятно грело. Дорога вилась лентой между живыми изгородями, среди широких полей. Местами попадались группы оливковых деревьев; вдали, на горизонте, тянулась цепь холмов, поросших темно-зеленым сосновым лесом. Кругом стояла полная тишина. Только вдали, на большой дороге, слышался временами скрип телети. Священники шли медленно, слегка пошатываясь, перебрасывались шуточками и находили, что жизнь – очень, хорошая вещь.

Каноник взял под руку аббата; Брито шел рядом с Амаро и клялся, что он, изобьет до крови Кумиадского помещика.

– Полно, успокойтесь, Брито, не надо так волноваться из-за пустяков, – уговаривал Амаро, попыхивая сигарою.

Отец Натарио шел впереди всех, неся на руке волочившийся по пыли плащ. Ряса его была расстегнута, из-под неё виднелся грязный жилет. Ноги в дырявых чулках частенько подкашивались, заставляя священника шататься из стороны в сторону.

Внезапно все остановились. Натарио ругался, не помня себя от бешенства.

– Осел, не видишь ты, что-ли, куда прешь? Животное!

Оказалось, что он натолкнулся у поворота дороги на старика, ведшего овцу, и чуть не свалился в пьяном виде.

– Простите, падре, Бога ради, – робко взмолился старик.

– Животное, одно слово животное! – ревел Нотарио, потрясая кулаками. – Учить надо таких негодяев.

Старик бормотал слова извинения и почтительно снял шляпу. У него были совсем седые волосы. Судя по внешности, это был работник, состарившийся на тяжелой полевой работе. Он. склонился, покраснев от стыда, и прижался к изгороди, чтобы пропустить по узкой дороге веселых и подвыпивших служителей, церкви.

* * *

Амаро не пожелал итти с коллегами в усадьбу аббата. В конце деревни он распрощался с ними и повернул назад в сторону Лерии.

Дорога шла вдоль каменной ограды какой-то усадьбы. У ворот, посреди дороги, стояла бурая корова. Амаро захотелось подурачиться, и он ткнул ее зонтиком в бок. Она медленно сошла с места, и Амаро, обернувшись, увидел у ворот, к своему великому удивлению, весело смеющуюся Амелию.

– Что это вы пугаете мне скот, падре?

– Амелия! Каким чудом очутились вы здесь?

Она покраснела слегка.

– Я приехала с доною Мариею. Надо взглянуть на овощи.

Около Амелии стояла девушка, укладывавшая в большую корзину кочни капусты.

– Значит, это усадьба доны Марии?

Амаро вошел в сад. От ворот тянулась тенистая аллея из старых пробковых деревьев. В конце её виднелся белеющий на солнце дом.

– Да. А рядом наша усадьба. Но вход тоже отсюда. Ступай теперь, Жоанна.

Девушка подняла корзину на голову, попрощалась и пошла по дороге.

– Гм… гм… кажется, это недурное имение, – заметил священник.

– Пойдемте посмотрим наши владения, – сказала Амелия. – Это маленький клочок земли, но взглянуть стоит. Зайдемте только сперва поздороваться с доною Мариею.

– Хорошо, пойдемте.

Они отправились, молча, по аллее.

Земля была усеяна сухими листьями. Между старыми стволами росли кусты гортензий, печально поникших под частыми дождями. Аллея замыкалась старым, неуклюжим, одноэтажным домом.

Мимо них прошел молодой работник с ведром.

– Где барыня, Жоан? – спросила Амелия.

– Она в оливковой роще, – ответил тот вяло.

Оливковая роща находилась далеко, на другом конце усадьбы. Туда нельзя было пройти иначе, как в галошах, потому что дорога была сырая и грязная.

– Вы перепачкаете сапоги, падре, если пойдете. Лучше отправимтесь к нам. Пожалуйте сюда…

Они остановились у старой, поросшей вьющимися растениями ограды. Амелия открыла небольшую зеленую калитку, и они спустились по трем каменным ступенькам на дорожку, шедшую вдоль стены. С одной стороны её росли розовые кусты, цветущие круглый год.

Амелия останавливалась на каждом шагу, поясняя, где что будут сеять. Амаро слушал, поглядывая на нее искоса. Голос девушки казался ему в деревенской тишине еще нежнее и приятнее, щеки её разгорелись на свежем воздухе, глаза, заблестели ярче обыкновенного.

В конце дорожки начиналась их усадьба. Но калитка была заперта.

– Верно работник унес ключ с собою?

Она перегнулась через калитку и закричала громко:

– Антонио, Антонио…

Но никто не откликался на её зов.

– Он ушел должно быть в конец, – сказала она с досадою. – Но здесь по близости можно пролезть через изгородь. В детстве я никогда не пользовалась калиткою, а лазила всегда тут.

Амаро улыбался. Ему было трудно говорить. Вино аббата разгорячило его, а присутствие Амелии разжигало в нем страстное желание обладать ею.

– Вот это место, – сказала Амелия, останавливаясь. – Лезьте вперед.

– Ладно.

Он подобрал рясу, пролез в отверстие и соскочил вниз на лужайку, но поскользнулся в сырой траве и упал. Амелия захлопала в ладоши, весело смеясь.

– А теперь прощайте, падре, я пойду к доне Марии. Вам не выбраться оттуда. Калитка заперта, а через изгородь вам не пролезть обратно – слишком высоко. Теперь вы пойманы…

– Ах, вы насмешница!

Она не переставала хохотать, поддразнивая его. Священник был очень возбужден.

– Прыгайте ко мне, – сказал он хриплым голосом.

Она сделала вид, будто ей страшно.

– Прыгайте скорее.

– Ладно, – крикнула она вдруг, соскочила сверху и упала ему на грудь, вскрикнув слегка. Амаро пошатнулся, но удержал ее, крепко прижал к своей груди и быстро поцеловал в шею.

Амелия высвободилась из его объятий, задыхаясь и густо покраснев, но не убежала, а стала поправлять на себе дрожащими руками волосы и платье.

– Амелия, дорогая!.. – сказал Амаро.

Тогда она приподняла юбку и побежала вдоль изгороди. Амаро пошел за ней следом, стараясь догнать. Но когда он добрался до калитки, Амелия разговаривала с работником, принесшим ключ.

– Антонио, – сказала она, – проводите падре к воротам. Прощайте, падре.

И она убежала по мокрой траве в оливковую рощу к доне Марии. Та сидела на большом камне, наблюдая за работой поденщиц, сбивавших с деревьев оливки.

– Что с тобою, голубушка? Откуда ты прибежала? Ты, кажется, с ума спятила?

– Я просто запыхалась, – ответила она, вся раскрасневшись, и села рядом со старухой. Грудь её тяжело вздымалась, губы были полуоткрыты, глаза устремлены в одну точку. В голове вертелась одна неотвязная, радостная мысль:

– Он любит меня, он любить меня…

VIII

Отец Амаро вернулся домой в ужасном состоянии.

– Что мне делать теперь? – спрашивал он себя, и сердце его сжималось от волнения.

Надо было прежде всего уехать от сеньоры Жоаннеры на другую квартиру. Нельзя было оставаться жить под одною крышею с девушкой, после того, что случилось.

Он видел, правда, что Амелия не рассердилась на него. Может быть, она сдержала свой гнев из уважения к его сану или из внимания к нему, как к другу каноника. Но она могла, рассказать все матери или Жоану Эдуардо. Какой ужас! Это пахло большим скандалом, может быть даже переводом в деревенский приход. Что сказала бы графиня де-Рибамар?

Амаро решил переговорить с каноником Диас. При своем слабом характере он чувствовал во всех трудных случаях потребность обратиться за помощью к чужой воле. Кроме того, ему было бы трудно найти себе квартиру и прислугу без содействия каноника, знавшего Лерию, как свои пять пальцев.

Придя к Диасу, он застал его в столовой. Старик сидел у стола в покойном кресле с молитвенником на коленях и дремал. Услышав шаги Амаро, он лениво приоткрыл, глаза и пробормотал:

– Я, кажется, заснул слегка.

– Я зашел к вам по делу… – начал Амаро.

– А славным обедом угостил нас аббат, – перебил его каноник и забарабанил пальцами по молитвеннику.

– Знаете, отец-наставник, – сказал Амаро и чуть было не добавил: – со мною случилось нечто ужасное, – по удержался и сказал вместо этого: – сегодня я чувствую себя прекрасно, но последнее время мне все что-то нездоровилось…

– Вы действительно бледноваты, голубчик, – ответил каноник, пристально разглядывая его. – Примите-ка разок слабительного.

Амаро помолчал несколько времени, уставившись на слабое пламя лампы.

– Знаете, я собираюсь переменить квартиру.

Каноник поднял голову и поглядел на него та недоумении.

– Переменить квартиру? А почему?

Отец Амаро подвинул свой стул ближе к канонику и заговорил тихим голосом:

– Видите ли, мне приходит в голову, что неловко жить в доме, где есть молодая девушка…

– Что за ерунда! Вы – жилец и живете, как в гостинице. Не говорите глупостей.

– Нет, нет, отец-наставник, поверьте, что я прав…

И он вздохнул. Ему хотелось, чтобы каноник вызвал его на откровенность.

Тот поглядел на него пристально.

– Скажите откровенно – вы находите плату слишком высокой?

– Нет, – возразил Амаро нетерпеливо.

– Так в чем же дело? Должна же быть какая-нибудь причина для этого. Мне кажется, что лучше такого дома трудно найти.

– Конечно, конечно, – согласился Амаро, возбужденно шагая по комнате. – Но мне неловко оставаться. Не поможете ли вы мне найти недорогую, скромно меблированную квартирку? Вы лучше меня знаете толк в таких делах.

Каноник помолчал, медленно поглаживая подбородок.

– Гм… недорогую квартирку… – проворчал он, наконец. – Что же, надо будет подумать… Может быть, оно и, правда, лучше.

– Понимаете ли вы? – начал было Амаро, наклоняясь к канонику. – Дом сеньоры Жоаннеры…

Но в это время отворилась дверь, и в комнату вошла дона Жозефа. Начался общий разговор об обеде у аббата, о болезни полного каноника Саншиша, и в результате Амаро ушел от Диаса даже довольный, что он «не открылся ему».

Каноник остался сидеть у стола. Решение Амаро уехать от сеньоры Жоаннеры было в сущности даже приятно старику. Устроив молодого священника на квартире на улице Милосердия, он уговорился с хозяйкою, что перестанет давать ей обычную сумму, которую он аккуратно приносил ей в конце каждого месяца в течение нескольких лет. Но он скоро пожалел об этом поступке. Когда не было жильцов, сеньора Жоаннера спала одна в первом этаже, и каноник мог спокойно наслаждаться ласками своей старой подруги. С приезда же Амаро сеньора Жоаннера перешла спать наверх рядом с комнатою дочери, и каноник сразу понял все неудобство этой перемены. Приходилось выбирать время, когда Амелия обедает где-нибудь в гостях, а прислуга уходит за водою. В результате важный каноник, сделавшийся на старости лет порядочным эгоистом, был лишен правильного гигиенического удовлетворения своих потребностей и попал в положение школьника, который любит учительницу. Если бы Амаро уехал теперь, сеньора Жоаннера перешла бы снова спать вниз, и каноник получил бы возможность наслаждаться прежними удобствами. Правда, пришлось бы опять давать некоторую сумму на хозяйство, но ничего не поделать! Лучше уж давать деньги, чем терпеть неудобство.

– По крайней мере буду жить всласть, – закончил он вслух свои размышления.

– О чем это вы разговариваете сами с собой, братец? – спросила дона Жозефа, начавшая дремать в кресле рядом с ним.

– Я обдумывал, как мне обуздать плоть во время поста. – ответил он, смеясь густым басом.

* * *

Амаро был уже дома в это время и шел наверх пить чай, ожидая увидеть в столовой грозно настроенную сеньору Жоаннеру. Но он застал за чаем одну Амелию; услышав его шаги на лестнице, она быстро схватила работу и склонилась над шитьем, вся красная, как рак.

– Добрый вечер, Амелия!

– Добрый вечер, – ответила она сухо.

Её тон поразил священника.

– Амелия, – сказал он тоном мольбы, – прошу вас, простите меня. Я совсем забылся. Я сам не понимаю, что делаю. Но поверьте, я решил исправить это и попросил уже сеньора каноника найти мне другую квартиру.

Он говорил с опущенным лицом и не мог видеть, как Амелия подняла на него глаза, полные удивления и отчаяния. Но в этот момент в комнату вошла сеньора Жоаннера и закричала при виде его:

– Я уже знаю, я уже знаю все. Отец Натарио рассказал мне, каким чудным обедом вас накормили. Ну-ка, расскажите еще раз все по порядку.

Амаро пришлось подробно описать все блюда и повторить дословно все разговоры. Потом стали говорит об имении, и священник спустился к себе, не решившись сказать хозяйке, что он уезжает от неё.

На следующее утро каноник явился к Амаро рано утром. Тот сидел у окна и брился.

– Знаете, я, кажется, нашел для вас квартирку. Недалеко от меня есть домик маиора Нуниша. Его переводят в другой город.

Эта поспешность неприятно, поразила Амаро.

– Это меблированная квартира? – спросил он с огорчением в голосе.

– Да, меблированная, и с посудой, и с постельным,= бельем.

– Как же мне быть?

– Как же быть? Переехать поскорее. И я должен признать, Амаро, что вы нравы. Я тоже пришел к убеждению, что вам следует жить одному. Одевайтесь скорее и пойдемте посмотреть квартиру.

Домик находился на улице Созас. Это было старое одноэтажное здание с покривившимися полами и выбитыми стеклами в нескольких окнах. Мебель в квартире была самая допотопная. Тем не менее Амаро согласился переехать. Каноник достал ему в тот же день прислугу, бывшую кухарку адвоката Годиньо, очень набожную и тихую женщину. Она была сестрою знаменитой Дионизии, которая славилась в Лерии тем, что была прежде любовницею всех важных лиц в городе и причинила немало горя многим женам и мамашам. Теперь она уже состарилась, открыла прачешное заведение, брала вещи в заклад и занималась акушерством и сводничеством.

Каноник сообщил сеньоре Жоаннере о решении Амаро в этот же день. Она очень удивилась и назвала священника неблагодарным, но каноник успокоил ее, объяснив, почему это удобнее, и обещав снова давать ей на хозяйство.

Амаро уложил свои вещи, печально оглядывая комнаты, мягкую постель, столик с белою салфеткою, большое кресло., в котором он сидел так часто, читая молитвенник и прислушиваясь к пению Амелии наверху.

– Кончено, кончено все, – думал он с отчаянием, возмущаясь своим поспешным решением. Ему было ясно, что Амелия любила его и никому ничего не сказала. К чему же было затевать переезд на другую квартиру?

Обед прошел очень печально. Амелия жаловалась на головную боль, чтобы объяснить как-нибудь свою бледность. Каноник, встал и сказал, что проводит Амаро на новую квартиру.

Священник подошел к хозяйке.

– Благодарю вас, сеньора, я крайне признателен вам за все. Поверьте, что…

Но волнение сдавливало ему горло. Сеньора Жоаннера поднесла белый передник к глазам.

– Полно, полно, сеньора, – добродушно засмеялся каноник: – ведь падре не в Индию уезжает.

– Тяжело расставаться с друзьями, – всхлипывала сеньора Жоаннера.

Амаро попробовал было шутить, но это плохо удалось ему. Амелия была бледна, как полотно, и кусала губы от волнения.

Наконец, Амаро ушел. Жоан Русо, принесший ему чемодан на улицу Милосердия, когда он приехал в Лерию, понес его теперь на улицу Созас, подвыпивши, как и в первый раз.

* * *

Очутившись вечером один на новой, мрачной квартире, Амаро впал в черную меланхолию. Он оглядывался в комнате, и взор его с отвращением останавливался на маленькой железной кровати с жестким матрацем, на мутном зеркале, на умывальной чашке с кувшином, стоявших прямо на подоконнике, так как в комнате не было умывальника. Все кругом было пропитано сыростью и покрыто плесенью. На темной улице шел мелкий, непрерывный дождь. Боже, что за жизнь!

Его гнев обрушился тогда на Амелию. Она была виновата в том, что он лишился удобств, очутился в одиночестве, должен был платить дороже за такую гадость. Если бы у неё было сердце, она пришла бы к нему в комнату и сказала: – Отец Амаро, почему вы уезжаете? Я не сержусь, оставайтесь. – Она ведь возбудила в нем желание своими нежными взорами и чрезмерной любезностью. Так нет, она не сказала ему теперь ни слова, а предоставила уложиться и уйти.

Он поклялся не ходить больше к сеньоре Жоаннере и стал обдумывать способ унизить и наказать Амелию. Но как? Надо было укрепить свое положение в высшем набожном обществе Лерии, сойтись поближе с настоятелем собора, отвлечь от улицы Милосердия каноника и сестер Гансозо, дать понять дамам хорошего круга, что сеньора Жоаннера – проститутка, забросать мать и дочь грязью… Амаро возненавидел весь светский мир за то, что многие преимущества и наслаждения этого мира были недоступны ему. Ненависть ко всему мирскому побуждала его увлекаться мечтами о своем духовном превосходстве над людьми. Жалкий чиновник Жоан Эдуардо мог жениться на Амелии, но что представлял он собой в сравнении со священником, облеченным властью от Бога награждать людей райским счастьем или карать их муками ада? Это сознание наполняло душу Амаро гордостью. Он жалел только о том, что лучшие времена церкви прошли, и она не располагает больше кострами инквизиции, тюрьмами и палачами.

Жизнь Амаро потекла очень однообразно. На улице было холодно и сыро. Отслужив утром обедню, он возвращался домой, снимал грязные сапоги, надевал мягкия туфли и начинал скучать. В три часа ему подавали обед, и он ни разу не поднял с миски разбитую крышку без того, чтобы не вспомнить веселых обедов на улице Милосердия. Прислуга Висенсия была больше похожа на. солдата, в юбке, чем на женщину, и постоянно сморкалась в передник. Притом она была очень неопрятна и часто подавала грязную посуду. Амаро был так мрачно настроен, что не жаловался ни на что, ел всегда на-спех и сидел часто часами один, покуривая сигару и отчаянно скучая.

По вечерам ему бывало всегда особенно тяжело. Он попробовал было читать, но книги скоро надоедали ему; отвыкнув от чтения, он часто даже не понимал смысла книги. Стоять у окна и глядеть на темную ночь было тоже скучно. Он ходил по комнате, заложив руки за спину, и ложился спать, не помолившись. Ему казалось, что отказавшись от Амелии, он принес огромную жертву и мог не утруждать себя молитвою.

Каноник никогда не заходил к нему, уверяя, что «у него начинает болеть живот, как только он попадает в такой мрачный дом». Амаро дулся, страдал, но не шел ни к Диасу, ни к сеньоре Жоаннере.

* * *

Сердце Амелии начинало сильно биться каждый раз, как она слышала звонок у двери. Но на лестнице скрипели сапоги Жоана Эдуардо, или шлепали галоши старых богомолок. Она закрывала глаза в немом отчаянии, обманувшись в своих ожиданиях. Иной раз, часов в десять, когда ей становилось ясно, что Амаро не придет, рыдания сдавливали ей горло, и ей становилось так тяжело, что она уходила к себе, жалуясь на головную боль.

Первые дни после его переезда на новую квартиру дом показался ей пустым и зловеще-мрачным. Она в бешенстве прижала к груди полотенце, которым Амаро вытер руки в последний раз перед уходом, и прильнула губами к подушке на его кровати. Днем она постоянно видела перед собою его лицо, ночью он являлся ей во сне. Любовь к священнику разгоралась в ней все сильнее и сильнее, несмотря на разлуку с ним.

Однажды вечером она отправилась навестить родственницу, служившую сиделкою в больнице. Дойдя до моста, она увидала кучку народа, собравшагося вокруг растрепанной девушки в ярко-красном платье, ругавшей на чем свет стоить какого-то солдата.

– Что тут случилось? – спросила Амелия, узнав в толпе одного знакомого торговца.

– Ничего, барышня. Солдат швырнул девчонке дохлую крысу в лицо, а она подняла целый скандал. Просто гулящая девка.

Амелия вгляделась поближе в лицо скандалистки и узнала в ней свою подругу детства Жоанну Гомиш. Она сошлась со священником Абилио; его перевели в худший приход, а она уехала в Опорто, стала вести распутную жизнь, впала в нужду и, вернувшись в Лерию, поселилась около казарм.

Эта случайная встреча произвела на Амелию очень глубокое впечатление. Она тоже любила священника и плакала от разлуки с ним. Куда могла привести ее эта любовь? К судьбе Жоанны. Она живо представила себе, как, на нее будут показывать пальцами, как отец Амаро бросит ее, да еще, пожалуй, не одну, а с ребенком и без куска хлеба. Эта встреча подействовала на нее очень благотворно; она решилась воспользоваться разлукою и постараться забыть Амаро, а также поторопить свадьбу с Жоаном Эдуардо.

В течение нескольких дней Амелия делала все возможное, чтобы оживить в себе интерес к жениху, и даже принялась вышивать ему туфли, но это длилось недолго. Мысль об Амаро скоро вернулась к ней с новой силой, и образ его стал преследовать ее всюду. Что он делал? Почему он не приходил? Не любил ли уж он другую? Муки ревности стали жестоко терзать её душу. Все честные намерения исчезали понемногу в пожиравшем ее пламени. Если воспоминание о Жоанне и возвращалось к ней иногда, она отгоняла его с сердцем и признавала только безумные доводы в пользу любви к Амаро. Её единственным желанием было броситься ему на шею и целовать его… хотя-бы пришлось заплатить за это жизнью.

Одновременно с этим ей стало очень неприятно ухаживанье Жоана Эдуарда. Она находила его глупым и раздражалась каждый раз, как на лестнице слышались его шаги.

По ночам ее мучили всегда кошмарные сны, а днем она терзалась ревностью, впадала в меланхолию, раздражалась из-за каждого пустяка. Характер её сильно испортился.

– Что с тобою, Амелия? – спрашивала иногда мать.

– Мне нездоровится.

Она была, действительно, бледна и потеряла аппетит. Однажды утром у неё открылся жар, и пришлось даже остаться в постели. Мать испугалась и послала за доктором Гувеа. Старый, опытный врач осмотрел девушку и вышел из её комнаты с довольным видом, спокойно нюхая табак.

– Ну, что-же с нею, доктор? – спросила сеньора Жоаннера.

– Выдайте ее поскорее замуж, сеньора, больше ничего. Я уж не первый раз говорю вам это.

– Но как же, доктор?

– Говорю я вам, выдайте ее скорее замуж, – повторил он, прощаясь, и спустился вниз, слегка прихрамывая.

Амелия скоро поправилась к большой радости Жоана Эдуардо, который очень скорбел душою во время её болезни и глубоко сожалел о том, что не может ухаживать за нею.

* * *

В следующее воскресенье, войдя в алтарь, чтобы служить обедню, Амаро увидел в соборе Амелию с матерью. Он закрыл глаза, и руки его так задрожали, что он чуть не выронил из рук чаши со Св. Дарами. Амелия не спускала с него глаз во время службы. Когда Амаро произнес Benedicat yos, протянув вперед правую руку, вся её душа устремилась к алтарю, словно перед нею стоял сам Бог, под благословением которого склонялись головы верующих в соборе.

Когда обедня кончилась, и народ стал расходиться, пошел дождь. Амелия остановилась у выхода с матерью и несколькими дамами, выжидая, когда дождь прекратится.

– Здравствуйте. – обратился к ним Амаро, бледный, как, смерть, тоже выходя из собора.

– Мы пережидаем дождь, падре, – сказала сеньора Жоаннера, оборачиваясь. – А что это вас так давно не видать? Разве мы провинились чем-нибудь перед вами? Знаете, это даже обидно.

– Я был очень занят все время, – пробормотал священник.

– Ну, хоть бы вечерком зашли на минутку. Мне очень неприятно, что вы совсем забыли нас. И все решительно заметили это. Право, падре, это даже неблагодарно с вашей стороны.

Амаро покраснел.

– Хорошо. Я приду сегодня вечером и заглажу свою вину.

Амелия тоже покраснела и пристально разглядывала пасмурное небо, чтобы скрыт волнение. Амаро предложил дамам свой зонтик; в то время, как сеньора Жоаннера раскрывала его и тщательно подбирала шлейф шелкового платья, Амелия шепнула священнику:

– Так приходите вечером непременно. Я так тосковала без вас, чуть с ума не сошла! Пожалуйста приходите.

По дороге из собора домой Амаро с трудом удерживался от того, чтобы не побежать по улицам от радости. Он вспоминал лицо Амелии, её круглые плечи, слова: «я путь с ума не сошла». В его душе ярко вспыхнула уверенность в том, что он любим, и это сознание наполнило все его существо глубоким чувством отрады.

За обедом он почти не ел, с нетерпением поджидая вечера и ежеминутно поглядывая на часы. Перед уходом он открыл молитвенник и внимательно прочитал несколько молитв из суеверного страха, как бы Бог или Святые не рассердились на него за недостаток благочестия и не помешали его любви к Амелии.

Когда, он вошел в столовую на улице Милосердия, его встретил взрыв бурного восторга.

– Наконец-то! Мы уже думали, что вы умерли. Каким чудом вы попали сюда?

Стулья раздвинулись, священника усадили и осыпали его вопросами. Что он делал это время? Отчего он так похудел?

Амелия молчала, но лицо её горело, и влажные глаза не отрывались от Амаро, удобно сидевшего в кресле каноника, и смешившего дам рассказати о своей неопытной и неловкой прислуге Висенсии.

Жан Эдуардо стоял в стороне и перелистывал старый альбом.

IX

Так возобновились близкия отношения Амаро с Амелией и сеньорою Жоаннерою. Он обедал рано, читал молитвенник и, как только часы на соборной колокольне били семь, закутывался в плащ и спешил на улицу Милосердия. При виде освещенного окна столовой в нем вспыхивала ярким пламенем любовь, но часто к этому чувству примешивался страх, что мать встретит его с подозрением, или Амелия будет холодна с ним. Не имея уверенности, он даже входил в столовую не иначе, как с правой ноги.

На улице Милосердия собирались каждый вечер сестры Гансозо, дона Жозефа Диас и каноник, часто обедавший теперь у сеньоры Жоаннеры. Когда Амаро входил, каноник потягивался в кресле, где дремал после обеда, и спрашивал, сладко позевывая:

– Ну, как поживает наш красавчик?

Амаро садился рядом с Амелией, занятой каким-нибудь рукодельем. Выразительные взгляды, которыми они обменивались, служили немою клятвою в том, что их любовь лишь возросла с последней встречи. Начинался общий разговор. Темою служили всегда мелкие городские сплетни: что сказал настоятель, почему каноник Кампеш отпустил свою прислугу, что говорилось про жену Новаиша….

– Мало у вас всех любви к ближним, – ворчал каноник Диас, ворочаясь в кресле, икал и снова закрывал глаза.

Как только на лестнице слышались шаги Жоана Эдуардо, Амелия немедленно готовила карточный столик, и Амаро садился играть с доною Жозефою и одною из сестер Гансозо. Священник играл плохо, и Амелия садилась всегда позади его стула, чтобы «руководить» им. Иной раз он оборачивался к девушке лицом, и они оказывались так близко друг к другу, что дыхание их смешивалось.

– Этой ходить? – спрашивал он, иногда, указывая взором на карту.

– Нет, нет, постойте, дайте разобраться, – говорила она, краснея от удовольствия.

Рука её касалась плеча священника, Амаро чувствовал сильный запах о-де-колона, которым она душилась.

Жоан Эдуардо стоял по-близости, покусывая усы от бешенства. Амелии скоро надоело видеть вечно устремленный на нее взгляд, и она сказала жениху, что «неприлично так глазеть на нее весь вечер, да еще в присутствии священника».

После чаю она садилась за рояль и пела, аккомпанируя себе. В Лерии была очень модна в то время мексиканская песнь Chiquita⁵. Амаро находил ее прелестною и улыбался, обнажая белые зубы, как только Амелия начинала петь ее.

По пятницам в доме сеньоры Жоаннеры устраивались более парадные приемы. Дона Мария являлась в черном шелковом платье и шуршала им, жеманясь и важничая. Перед чаем сеньора Жоаннера уводила ее всегда к себе в спальню, где у неё была припрятана бутылочка старого вина, и приятельницы долго болтали вдвоем, сидя в низких креслах. Артур Косеро и Либаниньо тоже никогда не пропускали этих вечеров. Либаниньо дурачился и делал вид, что ухаживает за доною Мариею, старуха прикидывалась недовольною, но бросала на него медовые взгляды из-за веера. Потом он исчезал на минуту и возвращался в столовую в юбке Амелии и в наколке мамаши, разыгрывая роль барышни, безумно влюбленной в Жоана Эдуардо. Тот краснел и дулся, а старые ханжи громко смеялись. Порою приходили и Натарио с Брито. Амаро и Амелия проводили весь вечер вместе, не разлучаясь ни на минуту, красные от возбуждения.

Амаро шел домой, всегда сознавая, что любовь разгорается в нем с каждым днем сильнее. Он шел по улице медленно, перебирая в уме приятные воспоминания и доказательства её любви. Его самолюбию льстило, что выбор самой хорошенькой девушки в городе остановился на нем, несмотря на то, что он был священником, и к его страстной любви примешивалось тогда еще чувство благодарности.

Но порою в нем вспыхивало раздражение на то, что его сделали священником. Он сам и не думал отказываться от радостей жизни. Это была мысль «старой дуры», маркизы де-Алегрос. Ему навязали духовный сан против его воли.

Иногда он заходил дальше в своих обвинениях и нападал на церковь. Почему она запрещает своим служителям удовлетворять самые естественные потребности? И кто придумал такую нелепость? совет старых, еле живых епископов, выползших из своих монастырей и высохших, как мумии. Что знали они о природе и её искушениях? Если бы они посидели два-три часа рядом с Амелией, то в них, наверно, тоже зашевелилось бы желание, несмотря на всю их святость.

Амаро часто задумывался над тремя врагами человеческой души: миром, диаволом и плотью. Воображение живо рисовало ему три образа: красивую женщину, черную фигуру с горящими глазами и козлиными ногами, и мир – нечто весьма туманное и привлекательное (роскошь, хорошие лошади, чудные дворцы), воплощением чего являлся в его глазах граф де Рибамар. Но какой же вред принесли эти три врага его душе? Диавола он никогда не видал, – красивая женщина любила его и была единственным утешением в его жизни, а мир, т. е. граф де Рибамар, покровительствовал ему, устроил место в хорошем приходе и трогательно пожимал ему руку при встрече. И как же избежать искушений мира и плоти? Уйти в пустыню к диким животным, как святые в прежния времена? Но в семинарии его учили, что он принадлежит к воинствующей церкви. Значит, аскетизм был грехом, позорным бегством от службы святому делу. Как же разобраться в этой путанице?

* * *

Жоан Эдуардо заметил симпатию Амелии к священнику с первых же дней. Но зная благочестивый дух семьи, он приписывал внимание девушки к Амаро её уважению к рясам и к высокому сану исповедника.

Однако, это объяснение не помешало ему инстинктивно возненавидеть Амаро. Он и раньше никогда не любил священников, считая их «опасными врагами цивилизации и свободы», развратниками, интриганами, мечтающими восстановить мрачный времена средних веков. У него была своя, особая вера: он не любил богослужения, постов и молитв, но преклонялся перед поэтическим образом революционера-Христа, друга бедных людей, и перед «духом Божиим, наполняющим всю вселенную». Только полюбив Амелию, он начал ходить в церковь, чтобы угодить сеньоре Жоаннере.

Ему хотелось поспешить со свадьбою, чтобы отстранить Амелию от общества священников и старых богомолок, иначе он рисковал получить жену, которая проводить целые часы в ооборе и ходит на исповедь к священникам, «выведывающими у своих прихожанок тайны алькова».

Жоан Эдуардо был очень неприятно поражен новым появлением Амаро на улице Милосердия, но каково было его огорчение, когда он заметил, что Амелия обращается со священником нежно-фамильярно, оживляется в его присутствии, слушает его с восхищением, садится всегда рядом с ним! Однажды утром он явился к ней и, воспользовавшись минутою, когда сеньора Жоаннера была занята на кухне, обратился к девушке без всяких обиняков:

– Знаете, Амелия, мне страшно неприятно ваше отношение к отцу Амаро.

Девушка подняла на него испуганный взор.

– Мое отношение к отцу Амаро? Это еще что за новость? Как же мне относиться к нему? Он – друг дома и жил у нас…

– Это все так, но…

– Хорошо, если вам это неприятно, то я буду держатьси подальше от него.

Жоан Эдуардо успокоился и решил, что между Амелией и священником «ничего нет». Она просто преклонялась перед духовным саном из ханжества.

Амелия решила тогда скрывать свои чувства. Она всегда считала Жоана Эдуардо недалеким человеком; если даже он заметил её отношение к священнику, то что думали проницательные сестры Гансозо и сплетница дона Жозефа Диас! Поэтому, заслышав на лестнице шаги Амаро, она стала напускать на себя самый равнодушный вид. Но стоило ему заговорить с нею ласковым голосом или взглянуть своими черными, красивыми глазами, как её холодность таяла, словно тонкий слой снега под теплыми лучами солнца. Иной раз она даже забывала о присутствии Жоана Эдуардо и удивленно оборачивалась, услышав вдруг его грустный голос где-нибудь в углу.

Приятельницы матери относились к её «склонности к священнику» с немым и ласковым одобрением, и Амелия прекрасно замечала это. Каноник называл Амаро хорошеньким мальчиком, а старухи всегда так восторгались им, что создавали благоприятную атмосферу для развития её любви к нему. Дона Мария даже говорила иногда девушке:

– Погляди-ка на него. Он поистине делает честь духовенству. Другого такого не найти.

Что же касается Жоана Эдуардо, то решительно все находили его «никчемным» человеком. Амелия перестала скрывать свое равнодушие к нему, и туфли, которые она начала вышивать, исчезли из её рабочей корзинки. Жоан Эдуардо пришел к твердой уверенности, что между Амелией и Амаро что-то есть, и к его горю прибавился страх за честь любимой девушки.

Однажды вечером он подождал ее у выхода из собора и прямо приступил к делу:

– Мне надо поговорить с вами, Амелия… Так нельзя жить дальше… Я не могу… Вы влюблены в отца Амаро…

Она побледнела и закусила губу.

– Вы оскорбляете меня, сеньор. – И она сделала движение, чтобы пройти мимо него.

Он удержал ее за рукав пальто.

– Послушайте, Амелия, я не желаю оскорблять вас, но вы не понимаете, что делаете… Я так настрадался… – и голос его задрожал от волнения.

– Вы ошибаетесь, – пробормотала она.

– Поклянитесь мне тогда, что между вами и отцом Амаро нет ничего дурного.

– Клянусь вам, что между нами нет ничего. Но прошу вас помнить также, что я не желаю слышать подобных глупостей. Иначе я все расскажу маме, и она запретить вам бывать у нас.

– Амелия!..

– Довольно. Тут нельзя разговаривать. Вон дона Мишаэла уже смотрит на нас.

Дона Мишаэла была старая сплетница, жившая против собора. Она приподняла кисейную занавеску у окна и прижалась лицом к стеклу, уставившись с жадным любопытством на молодого человека и девушку. Они разошлись при виде её, и старуха с сожалением опустила занавеску.

Амелия улучила в тот же вечер удобную минутку и шепнула Амаро:

– Мы должны быть осторожнее. Не глядите постоянно на меня и не садитесь так близко. Некоторые уже заметили это.

Амаро передвинул свое кресло поближе к доне Марии; но, несмотря на просьбу Амелии, глаза его постоянно устремлялись на нее с немою тревогою. После чаю он воспользовался минутою, когда все гости шумно подвигали свои стулья к карточному столу, и быстро спросил:

– Кто заметил?

– Никто. Просто мне самой страшно. Надо быть осторожнее.

Они перестали с этих пор бросать друг на друга пламенные взоры, садиться рядом за столом и секретничать; но тем приятнее было им сознавать, что под внешнею холодностью скрывается страстная любовь. Амелии доставляло глубокое наслаждение слушать болтовню Амаро с дамами в то время, как она сидела в сторонке, невинно склонив глаза над вышиваньем туфель для Жоана Эдуардо, предусмотрительно положенных снова в рабочую корзинку.

Но, несмотря на это, молодой человек не успокоился вполне. Ему было тяжело видеть священника в доме Амелии каждый вечер в кругу старых идиоток, обожавших его. В Амелии он был уверен теперь, но ему было ясно, что священник жаждет обладать ею. Ему страстно хотелось вырвать ее из этого дома, но это зависело от получения места секретаря губернского управления, а это дело очень затягивалось. Он уходил, поэтому, всегда с улицы Милосердия, терзаясь ревностью и ругая мысленно духовенство. С этого времени у него завелась привычка гулять по ночам, когда он возвращался домой от Амелии, и заходить либо в ресторан поиграть на бильярде, либо в редакцию Областного Голоса.

X

Редактор Областного Голоса Агостиньо Пиньеро приходился ему родственником и был известен в Лерии под прозвищем Рахитика за свою маленькую чахоточную фигурку и огромный горб на спине. Он был невероятно неопрятен, и его желтое, женственное лицо с косыми глазами ясно говорило о гадких пороках. В Лерии знали, что он занимался прежде разными нечистыми делами; про него так часто говорили: «если бы он не был рахитиком, ему давно переломали бы все кости», что он увидел в своем горбе защиту от нападок и сделался невероятным нахалом.

Областной Голос был основан несколькими людьми, считавшимися в Лерии оппозицией губернатору и правительству вообще. Адвокат Годиньо был главою этой группы и нашел в Агостиньо именно такого человека, какой был нужен ему, т. е. беспринципного мошенника, владевшего стилем и облекавшего в литературную форму клевету, сплетни и грязные намеки, с которыми члены группы являлись в редакцию. Агостиньо получал за свой труд пятнадцать тысяч рейс⁶ в месяц и квартиру в помещении редакции. На его обязанности лежало составление передовой статьи, местная хроника и корреспонденция из Лиссабона, а молодой журналист Пруденсио писал фельетоны под заглавием «Толки и слухи в Лерии». Пруденсио был очень честный и порядочный человек и питал глубокое отвращение к Агостиньо, но жажда литературной славы была так сильна в нем, что он соглашался работать вместе с этим негодяем.

Жоан Эдуардо прекрасно понимал, что Агостиньо – «неприличный человек», и не рискнул бы никогда показаться днем на улице в его обществе. Но вечером он охотно ходил в редакцию поболтать с Агостиньо, выкурить парочку сигар и послушать его рассказы о Лиссабоне, где тот работал в двух редакциях, в маленьком театре, в ломбарде и в других местах. Конечно, эти ночные посещения сохранялись им в глубокой тайне.

Глава оппозиции, адвокат Годиньо, относился всегда враждебно к духовенству; он страдал печенью, и церковь постоянно напоминала ему о смерти. Поэтому он особенно ненавидел «попов» за то, что от них как бы пахло кладбищем. По его наущению, Агостиньо писал самые грязные пасквили на духовенство.

Явившись однажды вечером в редакцию, Жоан Эдуардо застал Агостиньо заканчивающим статью на излюбленную тему. Он был очень доволен своею работою и в восторге прочитал гостю последние строки своего произведения:

«Вы не желаете войны? Так мы согласны выступить против вас, высоко подняв знамя общественной свободы и крича не только перед лицом Лерии, но пред лицом всей Европы: Сыны XIX века! Беритесь за оружие, сражайтесь за прогресс!»

– Что, недурно? Согнем их в бараний рог!

Жоан Эдуардо помолчал немного и выразил вслух свои чувства, вполне гармонировавшие со звучною прозою Агостиньо:

– Духовенство старается вернуть нас к страшным временам обскурантизма.

Литературный стиль молодого человека поразил редактора. Он взглянул на него и спросил:

– Почему бы тебе не написать тоже чего-нибудь?

Тот улыбнулся.

– Я охотно написал бы статейку про попов. Этот народ хорошо известен мне, и я мог-бы написать кое-что интересное.

Агостиньо пристал к нему, чтобы он немедленно принялся за дело. Адвокат Годиньо повторил ему еще накануне: – Расписывайте в мрачных красках все, что пахнет попами. Если найдете что-нибудь скандальное, не жалейте красок; если не найдете ничего, изобретайте.

И Агостиньо добавил, обращаясь к Жоану Эдуардо:

– Стилем, пожалуйста, не стесняйся, я тебе разделаю его.

– Там увидим, – пробормотал тот.

С этих пор Агостиньо спрашивал приятеля при каждой встрече:

– А что же твоя статья, голубчик? Неси ее скорее.

Он возлагал особые надежды на нее, так как знал, что Жоан Эдуардо встречается часто с «поповским отродьем» у сеньоры Жоаннеры и может быть в курсе разных грязных историй, неизвестных остальному миру.

Но Жоан Эдуардо никак не мог решиться; он боялся, как бы не узнали, что он – автор статьи.

– Полно, батенька, – успокаивал его Агостиньо. – Она пойдет, как статья от редакции. Все будут думать, что я написал ее. Какого чорта ты боишься?

В следующий вечер Жоан Эдуардо заметил, что отец Амаро сунул Амелии тайком записочку в руку. Этого было достаточно, чтобы он явился на другой день в редакцию с пятью мелко исписанными листами бумаги.

Статья была озаглавлена «Современные Фарисеи» и содержала, после краткого изложения обстоятельств, приведших к распятию Христа, ряд бешеных нападок на каноника Диаса, отца Брито, отца Амаро и отца Натарио. Их имена не были приведены, но личности были обрисованы так ярко, что ни у кого не могло оставаться сомнений относительно их.

– Когда она выйдет? – спросил Жоан Эдуардо.

Агостиньо подумал.

– Она несколько сильно написана. Всех можно узнать безошибочно. Но погоди, я устрою это.

У него хватило осторожности показать статью сеньору Годиньо. Тот нашел, что она чересчур ядовита. Дело в том, что между адвокатом Годиньо и церковью не было открытой борьбы, а только натянутые отношения. Адвокат вполне признавал необходимость религии для народа, а жена его, красавица дона Кандида, отличалась глубоким благочестием и даже поговаривала, что нападки газеты на духовенство были ей очень неприятны. Годиньо не желал поэтому возбуждать против себя ярой ненависти священников, предвидя, что любовь к семейному очагу и долгу христианина скоро принудят его к примирению, «хотя против его убеждений, но…»

В результате он сухо ответил Агостиньо:

– Это не может пойти, как статья от редакции. Пустите ее в «местную жизнь».

И Агостиньо сообщил автору, что его статья пойдет в отделе «Местная жизнь» и будет подписана Либерал. Только Жоан Эдуардо заканчивал ее словами: «Берегите своих дочерей, мамаши!» а Агостиньо предпочел заменить это заключение словами: «Берегитесь, черные рясы!»

* * *

В ближайшее воскресенье произведение Жоана Эдуардо появилось в Областном Голосе за подписью Либерал.

Отслужив в воскресенье обедню в соборе, отец Амаро вернулся домой, и сел писать Амелии письмо. Ему надоело ограничиваться ласковыми взорами и рукопожатиями, и он решил изложить свои чувства в пространном письме, чтобы выяснить отношения. После обеда он переписал письмо синими чернилами, аккуратно сложил его, спрятал в карман и отправился на улицу Милосердия. Поднимаясь по лестнице, он услышал резкий, возбужденный голос Натарио.

– Есть уже кто-нибудь из гостей? – спросил Амаро у Русы.

– Да, несколько человек.

Он быстро поднялся по лестнице и, остановившись у дверей столовой, крикнул со шляпою в руке:

– Нижайший поклон всем присутствующим, а дамам в особенности.

Натарио вскочил со стула и спросил его резким тоном:

– Ну, что вы скажете об этом?

– О чем? – спросил Амаро, изумленно обводя глазами собравшихся. – Что случилось?

– Да разве вы не читали, падре, – Областного-то Голоса? – посыпались возгласы.

Он ответил, что никогда и не видал этой газеты.

– Это безобразие, это ужасное нахальство! – закричали дамы.

Натарио стоял, заложив руки в карманы и глядя на Амаро с насмешливой улыбкой.

– Ах, вы не читали? – процедил он сквозь зубы. – Что же вы делали?

Амаро увидел, что Амелия очень бледна, и глаза у неё заплаканы. Он испугался. Каноник тяжело поднялся с кресла.

– Голубчик, нас здорово пробрали в газете.

– Не может быть! – воскликнул Амаро.

– О, и как еще!

Каноник принес с собою номер газеты. Его попросили прочитать вслух.

Сеньора Жоаннера подбавила огня в лампе. Диас сел за стол, разложил газету, тщательно поправил очки на носу и начал читать вялым, однообразным голосом.

Начало было неинтересно. Оно состояло из упреков Либерала фарисеям по поводу казни Христа. – «За что вы убили его? Отвечайте!» – А фарисеи отвечали: – «Мы убили его за то, что он воплощал свободу, эмансипацию, зарю новой эры». Либерал описывал в общих чертах ночь на Голгофе и переходил очень ловко от Иерусалима к Лерии. – «Вы думаете, читатели, что фарисеи умерли? Как вы ошибаетесь! Они живы, и мы знаем их. Лерия полна фарисеев, и мы представим их сейчас нашим читателям»…

– Теперь пойдет самое интересное, – сказал каноник, оглядывай присутствующих поверх очков.

Действительно, «интересная» часть началась. Это была серия портретов священников в грубой форме. Первым был изображен отец Брито. «Тучный, как бык, трясется он на своей пегой кобыле»…

– Господи, даже масть кобылы не забыли! – пробормотала возмущенным тоном дона Мария.

– «…он глуп, как пробка, и не знает даже латыни», – продолжал каноник.

Отец Амаро в изумлении издавал какие-то неопределенные звуки, а отец Брито, красный, как рак, ерзал на стуле, медленно потирая колени.

– «…Этот дюжий детина», – продолжал каноник с невозмутимым спокойствием: – «не чужд, однако, чувства нежной любви и избрал себе в Дульсинеи законную супругу своего мэра»…

Отец Брито не выдержал.

– Я ему все кости переломаю! – воскликнул он, приподнимаясь и тяжело падая обратно на кресло.

– Перестаньте, успокойтесь, – сказал Натарио.

– Чего тут успокаиваться! Я переломаю ему все ребра.

– Но как же вы сделаете это, когда вы не знаете, кто этот либерал?

– Какой там либерал? Я изобью адвоката Годиньо. Он ведь издатель газеты. Переломаю я ему все кости!

Голос его звучал хрипло, и он бешено стучал кулаком по столу. Ему напомнили, что каждый христианин обязан прощать наносимые ему обиды. Сеньора Жоаннера вспомнила масляным голосом о пощечине, на которую Иисус Христос ответил полным смирением. Отец Брито должен был брать пример с Христа.

– При чем тут Христос? – закричал Брито, не помня себя от бешенства.

Это богохульство привело в ужас всех присутствующих.

– Полно, отец Брито, что вы говорите! – воскликнула, сестра каноника, отодвигаясь от него. Даже Амелия возмутилась, а отец Амаро произнес с весом:

– Брито, вы совсем забылись.

– Что же мне делать, если меня забрасывают грязью?

– Послушайте, никто не забрасывает вас грязью, – строго возразил Амаро и продолжал тоном педагога: – Я только напомню вам, что в подобных случаях богохульства уважаемый отец Скамелли советует немедленно исповедаться во грехах и питаться в течение двух дней только хлебом и водою.

Отец Брито проворчал что-то невнятное.

– Ну, ладно, – решил Натарио, – отец Брито совершил крупное прегрешение, но следует испросить прощение у Бога; милосердие Божие неистощимо.

Все растроганно замолчали; только дона Мария прошептала, что «в ней не осталось ни капли крови». Каноник поправил снова очки на носу и невозмутимо продолжал чтение.

– «…Вы знаете еще одного священника. У него ястребиные глаза…»

Взоры всех устремились на Натарио.

– «…Не доверяйте ему. Если представится случай предать вас, когда это выгодно ему, он ни минуты не будет колебаться. Он интриган и ядовитая змея, но в то же время охотно занимается садоводством и культивирует в своем саду две розочки».

– Я должен объяснить вам это, – оказал Натарио, бледный, как полотно, вставая со своего места. – Вы знаете, что я называю в разговоре своих племянниц розочками. Конечно, это шутка. Но я узнаю завтра же, кто написал этот пасквиль. Вот увидите, – закончил он с злобной улыбкой.

Каноник продолжал чтение. Теперь пришел его черед.

– «…Каноник, пузатый обжора, выгнанный из прихода в Ореме, бывший преподаватель морали в семинарии, а в настоящее время насадитель безнравственности в Лерии…»

– Это подло! – воскликнул Амаро возбужденно.

Каноник положил газету и обратился к нему обычным флегматичным тоном:

– Вы думаете, что это задевает меня? Ничуть! Пусть себе лают.

– Что вы, братец! – перебила его дона Жозефа. – Разве можно относиться равнодушно к таким вещам?

– Послушайте, сестрица, никто не спрашивает вашего мнения, – возразил каноник слегка раздраженным тоном.

– Я и не жду, чтобы у меня спросили мнения, – закричала она, крестясь. – Я высказываю его, когда хочу и как хочу. Если вы не знаете стыда, так мне стыдно за вас.

– Полно, полно, – заговорили все, усюжоивая ее.

– Придержите язык, сестрица, а не то вывалятся изо рта фальшивые зубы, – сказал каноник, складывая очки.

– Нахал!..

Она хотела добавить еще что-то, но волнение сдавило ей горло, и она застонала. Дона Жоакина Гансозо и сеньора Жоаннера увели ее вниз, умоляя успокоиться.

– Ничего, ничего, пройдет, – проворчал каноник. – Это у неё бывает.

Амелия бросила печальный взгляд на отца. Амаро и тоже ушла вниз с доною Мариею и глухою Гансозо. Священники остались одни.

– Теперь ваш черед, – сказал каноник, обращаясь к Амаро, прочистил горло, подвинул лампу поближе и продолжал: – «но опаснее всех молодые священники, получающие приход по протекции столичных графов. Они поселяются в приличных, семьях, где есть молодые, неопытные девушки, и, пользуясь своим духовным саном, зажигают невинные души пламенем преступной любви».

– Негодяй! – пробормотал Амаро, побледнев.

– «…Скажите, – служитель Христа, – куда ты хочешь увлечь чистую девушку? На путь греха и порока? Что ты делаешь в этой почтенной семье? Зачем ты кружишься вокруг своей жертвы, как ястреб вокруг невинной голубки? Ты нашептываешь ей слова соблазна и сбиваешь с честного пути. Ты обрекаешь на горе и отчаяние работящего, молодого человека, собирающагося предложить ей свою руку и сердце. И для чего все это? Для того, чтобы удовлетворить порывы твоей преступной похоти!..»

– Мерзавец! – пробормотал сквозь зубы отец Амаро.

– «Но берегись, развратный служитель Бога! Общественное мнение просвещенной Лерии уже видят твои безобразия. И мы, сыны труда, готовы вступить с тобою и с твоими сообщниками в борьбу, вывести вас на чистую воду и заклеймить вопиющее бесстыдство. Берегитесь, черные рясы!».

– Здорово! – закончил каноник, складывая газету.

Глаза Амаро были затуманены злостью; он медленно провел платком по лбу и сказал дрожащим голосом:

– Я даже не знаю, что сказать, господа. Видит Бог, все это ложь и клевета.

– Подлая клевета… – поддержали остальные.

– По моему, мы должны обратиться к властям, – посоветовал Амаро.

– Я тоже считаю, что мы должны обратиться к правителю канцелярии, – согласился Натарио.

– Этакий негодяй! – заревел Брито. – Надо обязательно пойти к властям. Я готов переломать ему все ребра, выпить всю кровь его!

Каноник поглаживал подбородок в раздумьи.

– Лучше всего будет, если вы пойдете к правителю канцелярии, Натарио, – решил он. – Вы умеете говорить и красноречиво и логично.

– Если вы желаете, господа, то я пойду, – ответил Натарио, поклонившись. – Не бойтесь, я сумею расписать властям всю картину клеветы и безобразия.

Но на лестнице послышался голос доны Жоакины Гансозо, и каноник немедленно предупредил коллег, чтобы они не слишком распространялись перед дамами О: случившемся.

Как только Амелия вошла в столовую, Амаро встал и попрощался под предлогом головной боли.

– Как он бледен! – заметила сеньора Жоаннера сострадательным тоном.

– Не беда, возразил каноник. – Сегодня бледен, а завтра порозовеет. И теперь я вам скажу вот что: эта статья полна гнуснейшей клеветы. Я не знаю, кто написал ее и зачем, но несомненно, что он – дурак и мерзавец. Мы достаточно поговорили об этом и знаем, что предпринять. А потому давайте пить чай, и довольно об этом.

* * *

Правитель канцелярии, сеньор Гувеа Ледесма, бывший журналист, замещал губернатора во время его отсутствия.

Это был еще молодой холостяк, пользовавшийся репутациею талантливого человека. Он окончил университет в Коимбре и спустил затем в Лиссабоне небольшое состояние на ужинах со всякими Лолами, Кармен и литераторами сомнительной репутации. В тридцать лет он был беден, насыщен ртутью и пользовался в Лиссабоне известностью, во-первых, как автор двух десятков романтических фельетонов в газете «Цивилизация», во-вторых, как постоянный посетитель кафе и домов терпимости, где его знали под милою кличкою Биби. Решив тогда, что он достаточно знает жизнь, Биби отпустил себе бороду, стал бывать на заседаниях в парламенте, и с этого началась его административная карьера. Республика, которую он яро отстаивал в Коимбре, стала для него теперь нелепою химерою, а сам Биби сделался столпом существующего порядка.

Он ненавидел Лерию и говорил на вечерах у депутата Новаиша, что «устал от жизни». В городе ходили слухи, что жена депутата сходит по нем с ума, и, действительно, Биби написал одному приятелю в столицу: «Пока еще я не могу похвалиться победами; только эта дуреха, жена Новаиша, втюрилась в меня».

Он вставал обыкновенно поздно и сидел в это утро за чаем, в халате, с завистью читая в газете отчет о первом представлении в Сан-Карлосе⁷, когда лакей доложил, что его желает видеть какой-то священник.

– Священник? Так попроси его скорее сюда. – И он самодовольно пробормотал: – Государство не должно заставлять Церковь ждать.

Отец Натарио вошел с серьезным, сдержанным видом. Правитель канцелярии вскочил со стула и протянул ему обе руки.

– Присядьте, падре. Не угодно ли чайку? Какая сегодня чудная погода, неправда ли? Я как раз думал о вас, т. е. о духовенстве вообще… В сегодняшней газете помещена большая статья о паломничестве к Лурдской Богоматери. Какой прекрасный пример! Сколько тысяч народу и из какого чудного общества! Так приятно видеть, что вера возрождается в людях… Но не угодно ли чашечку чайку? О, это чудный бальзам!

– Нет, спасибо, я уже пил.

– Ах, вы не поняли меня. Я говорю бальзам не про чай, а про веру. Ха… ха… ха…

Он засмеялся, желая быть приятным Натарио, так как держался принципа: «кто желает заниматься политикою, тот должен жить в ладу с попами».

– Я пришел поговорить с вами относительно статьи в Областном Голосе, – начал Натарио.

– Как же, я читал, – перебил его правитель канцелярии. – Какой грязный пасквиль!

– А что вы предполагаете предпринять, сеньор?

Сеньор, Гувеа Ледесма в изумлении откинулся на спинку стула.

– Как, что предпринять?

– Власти обязаны защищать государственную религию и особенно её служителей, – возразил Натарио, отчеканивая слова. – Имейте в виду, сеньор, я пришел к вам не от имени духовенства, а как частное лицо, и желаю знать, допустить ли господин правитель канцелярии, чтобы уважаемые служители Церкви подвергались подобным оскорблениям.

– Конечно, мне очень жаль, что газета…

Натарио перебил его и возмущенно перекрестился.

– Эту газету давно следовало закрыть, господин правитель канцелярии.

– Закрыть газету? Что вы говорите, падре! Вы, кажется, хотите вернуться к временам обскурантизма?.. Не забывайте, что свобода печати – священный принцип. Нельзя даже привлекать газету к ответственности за то, что она помещает на своих страницах две-три глупости про духовенство. Иначе нам пришлось бы привлекать к суду почти всю периодическую печать в Португалии. Куда девались бы тогда свобода мысли, тридцать лет прогресса и все принципы правового государства? Мы желаем света, как можно больше света!

Натарио откашлялся слегка.

– Отлично, – сказал он: – но в таком случае, если власти попросят у нас помощи во время выборов, мы попросту ответим, что ничего не дожем сделать, раз они не желают вступаться за нас.

– Так неужели же вы думаете, падре, что мы изменим делу культуры и цивилизации ради нескольких голосов, получаемых при посредстве священников?

И прежний Биби принял гордую осанку и изрек с важностью:

– Мы – дети свободы и не предадим свою мать.

– Но ведь адвокат Годиньо, издатель газеты, состоит в оппозиции, – заметил Натарио. – Щадя газету, вы покровительствуете ему.

Правитель канцелярии улыбнулся.

– Дорогой падре, вы, видно, не посвящены в тайны политики. Между адвокатом Годиньо и правительством нет ни борьбы, ни вражды, а только натянутые отношения. Это очень умный человек. Он ценит по достоинству политику правительства, а правительство ценит его.

И, проникшись глубиною государственных тайн, он добавил:

– Это тонкая политика, дорогой мой.

Натарио встал.

– Итак значит…

– Это немыслимо, – сказал правитель канцелярии. – Поверьте, падре, как частное лицо, я возмущен этой статьей, но, как представитель власти, я должен уважать свободу мысли. Можете передать всему здешнему духовенству, что у католической церкви, несомненно, нет второго такого преданного сына, как я. Но я – приверженец либеральной религии, гармонирующей с прогрессом и наукой, и считаю, что в виду высших политических соображений, нельзя привлекать к ответственности адвоката Годиньо.

– Прощайте, сеньор, – сказал Натарио, кланяясь.

– Ваш покорный слуга. Мне очень жаль, что вы не выпили чашечку чаю. Осторожно, здесь ступенька.

Натарио поспешил в собор, бормоча себе под нос ругательства. Амаро ждал его, гуляя взад и вперед по террасе у собора. У него были круги под глазами, и лицо его побледнело.

– Ну, что же? – спросил он, быстро идя навстречу отцу Натарио.

– Ничего!

Амаро закусил губы. И в то время, как Натарио возбужденно передавал ему свой разговор с правителем канцелярии, лицо Амаро делалось все мрачнее, и он в бешенстве выбивал зонтиком траву, росшую в щелях между плитами террасы.

– При посредстве властей ничего не поделать, – закончил Натарио. – Но теперь я возьмусь за это дело лично и не успокоюсь, пока не узнаю имя Либерала и не сотру этого негодяя с лица земли.

XI

Жоан Эдуардо торжествовал. Его статья наделала много шуму, и Агостиньо сообщил ему, что, по мнению постоянных посетителей аптеки на главной площади. «либерал превосходно знал попов и хорошо излагал свои мысли». Адвокат Годиньо встретил его на улице, остановился и сказал:

– Ну, ваша статья вызвала много толков. Здорово вы пишете! Особенно хорошо отделали вы отца Брито. Я и не знал… Говорят, что жена мэра недурна собою…

– А вы разве не знали этого, сеньор?

– Нет, не знал и с удовольствием прочитал. Какой вы молодец! Я сказал только Агостиньо, чтобы он поместил вашу статью в отделе «Местной жизни». Видите ли, мне не хотелось бы обострять своих отношений с духовенством… И жена моя очень щепетильна на этот счет… Это понятно; она – женщина, а женщины должны быть набожны. Но в душе я был в восторге. Особенно понравился мне портрет Брито. Этот негодяй наделал мне много неприятностей на последних выборах… Ах, да, я и забыл. Ваше дело устраивается. В этом месяце вы получите место в губернском управлении.

– О, неужели, сеньор!

– Что же, вы вполне заслужили это.

Жоан Эдуардо попрощался с Годиньо и побежал к сеньоре Жоаннере. Она сидела у окна за шитьем. Амелии не было дома.

– Знаете, сеньора, – закричал он еще у двери: – я говорил сейчас с адвокатом Годиньо. Он сказал, что я получу в этом месяце место в губернском управлении.

Сеньора Жоаннера сняла очки и опустила руки на колени.

– Да неужели?

– Правда, правда…

Он радостно потирал руки и смеялся от возбуждения.

– Я так счастлив! Если Амелия согласна теперь, то я…

– Ах, мой дорогой, у меня точно гора с плеч свалилась, – сказала сеньора Жоаннера со вздохом облегчения. – Я даже спать не могла от волнения последние дни.

Жоан Эдуардо понял, что она заговорит сейчас об его статье, положил шляпу на стул и спросил, как ни в чем не бывало:

– Почему же?

– Да из-за этих мерзостей в Областном Голосе. Что вы скажете про такую клевету? Я даже постарела за несколько дней. Особенно огорчила меня статья из-за вас. Вы могли поверить этим гадостям, расстроить свадьбу, и сколько было бы тогда неприятностей! А я могу поручиться, как мать и как порядочная женщина, что между Амелией и отцом Амаро нет ровно ничего. Она просто очень доверчива, а падре всегда мил и приветлив.

– Конечно, я не сомневаюсь, – сказал молодой человек, покусывая усы.

– И знаете, она искренно любит вас, – добавила мамаша, кладя ему руку на плечо.

Сердце его радостно забилось.

– А я-то! Если бы вы знали, как я люблю ее! И статья эта ничуть не беспокоит меня.

Сеньора Жоаннера вытерла глаза белым передником.

– Как я рада! Я всегда говорила, что вы лучше всех молодых людей в Лерии.

Он встал в шутливо-торжественную позу и произнес самым официальным тоном:

– Сеньора, честь имею просить у вас руки дочери…

Она засмеялась, и Жоан Эдуардо поцеловал ее в голову, как нежный сын.

– Так поговорите пожалуйста с Амелией, когда она вернется, – сказал он, уходя. – Я зайду завтра за ответом и надеюсь, что все решится к общему благополучию.

Как только Амелия вернулась вечером из имения, мать сказала ей:

– Жоан Эдуардо был здесь.

– Зачем он приходил? – спросила девушка, краснея.

– Как зачем? Он рассказывал, что в городе много говорят о статье в Областном Голосе и прекрасно понимают, что неопытная девушка – это ты. Бедному Жоану было очень тяжело, но он не решался из деликатности поговорить с тобою.

– Но что же мне делать, мама? – воскликнула Амелия, я глаза её наполнились слезами.

– Поступай, как хочешь. Я прекрасно понимаю, что все это клевета. Но ты знаешь, как беспощадны злые языки. Я могу только сказать, что Жоан Эдуардо не поверил газете, любить тебя по-прежнему и торопит со свадьбою. На твоем месте я заставила бы всех сплетников замолчать тем, что вышла бы поскорее замуж за него. Я прекрасно знаю, что ты не влюблена в него, но это придет потом. Жоан – славный малый и получает теперь место…

– Как, он получает место?

– Ну да, он зашел оказать мне об этом. Адвокат Годиньо обещал дать ему место в этом же месяце. Конечно, поступай, как хочешь… Но не забудь, что я стара и моту умереть со дня на день.

Амелия ничего не ответила, но мысли закружились в её голове бурным вихрем.

* * *

Она жила с воскресенья в ужасном состоянии, прекрасно понимая, что неопытная девушка это она, Амелия. Ее мучило, что любовь её к Амаро попала в газеты и разносилась сплетниками по всему городу. Неужели заслужила она такое тяжелое наказание за несколько рукопожатий и нежных взглядов?

Мать не говорила с нею открыто, а сказала только, что не стоит беспокоиться, раз совесть у неё чиста. Но Амелия видела по её печальному лицу и тяжким вздохам, что по городу ходит много сплетен, передаваемых сеньоре Жаоннере её приятельницами. Любовь к священнику, казавшаяся девушке до сих пор вполне естественною, представлялась ей теперь чем-то чудовищным. Тем не менее она с тревогою поджидала каждый вечер прихода Амаро. Но он не являлся, и это наполняло её душу отчаянием. В среду, вечером, она не выдержала и спросила, покраснев над рукоделием:

– А что отец Амаро совсем пропал?

Каноник, дремавший в кресле, откашлялся и проворчал:

– У него много дела эти дни… Не ждите его скоро.

Амелия сильно побледнела. У неё явилась уверенность, что священник испугался сплетен и старается держаться подальше от неё, чтобы спасти свою репутацию. Она провела тяжелую ночь. Её любовь к священнику разгоралась еще ярче от всех препятствий, и в то же время она возненавидела его за трусость. Он испугался гласности и не решался даже притти повидать ее, забывая, что её репутация тоже пострадала в этой истории. А ведь он увлек ее своими нежными словами и любезностями! Негодяй! И в её душе вспыхнуло желание отомстить ему.

Тут только заметила она впервые, что Жоан Эдуардо тоже перестал бывать у них после газетного скандала. – Он тоже отвернулся от меня, – подумала она с горечью. В сущности, она была равнодушна к ухаживанию молодого человека, но ей было досадно, что его отсутствие лишает ее возможности возбуждать ревность Амаро и приводить его в бешенство.

Узнав от матери, что Жоан Эдуардо получает место и попросил её руки, Амелия с наслаждением подумала об отчаянии священника, когда он услышит оглашение в соборе её брака. Практический совет сеньоры Жоаннеры тоже возымел свое действие. Место в губернском управлении давало 25.000 рейс⁸ в месяц; выйдя замуж, она сразу делалась почтенной дамой и, в случае смерти матери, могла жить вполне прилично на жалованье мужа и на доходы с имения.

– Что вы скажете об этом, мамаша? – спросила она вдруг. Ей было ясно самой, что замужество является наилучшим исходом из создавшагося положения, но, по слабости характера, она не могла решиться без приказания извне.

– Я вышла бы замуж на твоем месте, – ответила сеньора Жоаннера.

– Конечно, так лучше, – прошептала Амелия. – Но мне было бы неприятно входить в объяснения с Жоаном Эдуардо. Не написать ли ему письмо?

– Конечно, напиши. Руса снесет его завтра. Да напиши полюбезнее.

Амелия долго просидела в столовой, трудясь над черновиком. В конце-концов письмо было готово:

«Сеньор Жоан Эдуардо,

мама передала мне ваш разговор с нею. Я неоднократно имела случай убедиться в искренности вашей любви и согласна на ваше предложение. Мои же чувства вам известны. Ждем вас завтра к чаю, чтобы поговорит обо всех формальностях и о приданом. Мама очень довольна этим браком, и я надеюсь, что все сложится к общему благополучию с помощью Божией. Привет от мамы.

Любящая вас

Амелия Каминьа».

Руса отнесла жениху письмо, и Амелия с матерью просидели все утро у окна, разговаривая о предстоящей свадьбе. Амелии не хотелось расставаться с матерью, и они решили, что молодые поселятся в первом этаже, а сеньора Жоаннера – во втором. Каноник, наверно, помог бы сделать приданое; медовый месяц можно было провести на даче у доны Марии. Амелия даже раскраснелась от приятного разговора, а мать радовалась, глядя на нее с блаженной улыбкой.

Около четырех часов сеньора Жоаннера ушла вниз и оставила Амелию одну «объясняться с женихом». Действительно, скоро раздался звонок внизу. Жоан Эдуардо явился надушенный, в черных перчатках, очень взволнованный. В столовой не было еще огня. Он положил плащ на стул и подошел к ней, потирая руки.

– Я получил ваше письмо, Амелия.

– Я послала его пораньше, чтобы оно застало вас дома, – оказала девушка, и щеки её запылали.

Они замолчали. Он нежно взял ее за руки.

– Так вы согласны?

– Да, – прошептала Амелия.

– И как можно скорее, неправда ли?

– Да.

Он вздохнул от счастья и обнял ее.

– Мама говорит, что мы могли бы жить вместе, – сказала девушка, стараясь казаться спокойною.

– Конечно, – ответил он, прижал ее внезапно к своей груди и крепко поцеловал в губы. Она вскрикнула слегка, но не сопротивлялась.

На лестнице послышались шаги матери. Амелия быстро подошла к буфету зажечь лампу. Сеньора Жоаннера остановилась у двери и сказала матерински-добродушным тоном:

– Что же вы сидите тут в темноте, дети?

* * *

Амаро узнал о свадьбе Амелии от каноника. Тот встретил его однажды утром в соборе и сообщил ему эту новость.

– Я очень рад, – добавил старик. – И девушка довольна, и для матери это облегчение.

– Конечно, конечно, – пробормотал Амаро, побледнев.

Каноник откашлялся.

– Теперь все в порядке, и вы можете снова ходить туда. Что было, то прошло.

– Да, да, понятно, – проворчал Амаро, быстро запахнулся в плащ и ушел из собора.

После того ужасного воскресенья он жил два дня, точно в кошмаре, поджидая отца Салданьа, который явится и скажет медовым голосом: «сеньор настоятель просит вас пожаловать к нему». Амаро обдумывал уже заранее ответы и хитрые, льстивые объяснения настоятелю. Но по прошествии нескольких дней он убедился в том, что на всю эту историю «решено смотреть сквозь пальцы», и, успокоившись немного, снова вернулся к мысли о своей злополучной любви. Страх сделал его осторожным. и он решил не ходить некоторое время на улицу Милосердия. чтобы дать буре улечься. Через две-три недели он мог снова появиться там, – но держаться с девушкою холодно и добиться, через одну из старых богомолок, чтобы она стала исповедываться у него вместо отца Сильверио. На исповеди они прекрасно могли уговориться на счет тайных свиданий, и никто не узнал бы об их любви. Амаро предвкушал уже настоящее удовольствие, как вдруг его точно громом поразило – девушка сделалась невестой!

После первых порывов отчаяния, он стал обдумывать положение и решил, что все устраивается к лучшему. Эта любовь могла привести только к скандалу и к несчастью. С её замужеством он возвращался к своему делу, она – к правильной семейной жизни. Конечно, вполне счастливым он не мог быть без неё, и будущая жизнь представлялась ему скучной и однообразной.

Узнав о замужестве Амелии, он не выдержал и пошел на улицу Милосердия. Сеньора Женни едва сидела внизу в гостиной с каноником Диас.

– Ах, падре, наконец-то! – воскликнула она при виде его. – Я только чгго вспомнила о вас. Что это вы не показываетесь, когда у нас такая радость в доме?

– Да, как же, я слыхал, – смущенно пробормотал Амаро.

– Надеюсь, что Господь пошлет им счастье. Только бы было поменьше детей! Теперь все дорожает, – весело сказал каноник.

Амаро улыбнулся, прислушиваясь к звукам рояля. Амелия играла наверху вальс, а Жоан Эдуардо стоял рядом и перелистывал ноты.

– Кто пришел, Руса? – спросила девушка, услышав шаги прислуги на лестнице.

– Отец Амаро.

Лицо Амелии густо покраснело, и сердце её забилось так сильно, что пальцы остановились на клавишах.

– Никто не просил его являться, – проворчал Жоан Эдуардо сквозь зубы.

Амелия закусила губы. Жених стал сразу противен ей, и она решила сохранить любовь к Амаро во что бы то ни стало. Ей хотелось даже, чтобы жених догадался по её лицу, какие муки она переживает.

– Будьте добры, отодвиньтесь немного, – сказала она с раздражением. – Вы так навалились на меня, что я не могу играть.

Амаро дрожал всем телом, поднимаясь по лестнице. Когда он вошел в столовую, ярко освещенная фигура Амелии у рояля показалась ему такою красивою, как никогда. Он пожал руку и ей, и жениху, и сказал, не глядя на них:

– Поздравляю… поздравляю…

Каноник тяжело опустился в кресло, жалуясь на усталость и требуя поскорее чаю. Амаро подошел к нему. Его холодность глубоко оскорбляла Амелию; она была уверена, что он старается отдалиться от неё из трусости, и это так возмущало ее, что она. принялась нежно шептаться с женихом, посмеиваясь и делая вид, что у них секреты. Они попробовали даже играть в четыре руки; она ущипнула его, он вскрикнул. Сеньора Жоаннера сияла, каноник дремал к кресле, а отец Амаро перелистывал старый альбом, как Жоан Эдуардо в прежния времена.

Громкий звонок заставил их всех встрепенуться; через минуту явилась Руса и сказала, что пришел отец Натарио, но не желает подниматься в столовую, а просить сеньора каноника сойти к нему вниз.

– Нашел время являться! – проворчал каноник, с трудом поднимаясь с кресла.

Амелия закрыла рояль, а сеньора Жоаннера положила вязанье и пошла на цыпочках на площадку лестницы послушать, о чем говорят каноник с отцом Натарио. На улице завывал сильный ветер.

Снизу раздался голос Диаса:

– Эй, Амаро.

– Что, отец-наставник?

– Подите-ка сюда и скажите сеньоре Жоаннере, чтобы она тоже сошла к нам.

Та испугалась и поспешила вниз. Амаро решил, что отцу Натарио удалось узнать имя Либерала.

В маленькой гостиной, плохо освещенной крошечною лампою, было очень холодно. Диас сидел в углу дивана, нюхая табак; Натарио возбужденно ходил по комнате.

– Здравствуйте, сеньора, – крикнул он при виде её. – А вот и Амаро. Я принес много новостей. Мне не хотелось подниматься к вам из-за Жоана Эдуардо. Ему незачем знать это. Так вот: ко мне заходил отец Салданьа и сказал кое-что интересное.

Отец Салданьа был доверенным лицом настоятеля собора. Амаро испугался.

– Это касается нас? – спросил он взволнованным тоном.

Натарио торжественно поднял руку.

– Во-первых, отец Брито переводится в деревенский приход около Алкобасы, чорт знает в какую глушь…

– Неужели? – воскликнула сеньора Жоаннера.

– Это все дело рук Либерала. Наш почтенный настоятель очень долго обдумывал его статью в Областном Голосе, но зато и придумал кое-что хорошее. Бедный Брито вне себя от бешенства.

– И все это из-за сплетен про жену мэра… – пробормотала сеньора Жоаннера-.

– Пожалуйста, забудьте об этом, – строго остановил ее каноник. – Нечего повторять глупые сплетни. Продолжайте, отец Натарио.

– Во-вторых, настоятель твердо решил, как говорить Салданьа, «преобразовать нравы местного духовенства». Ему особенно не нравится постоянное общение священников с дамами, и он желает знать, кто именно соблазняет хорошеньких девушек. Одним словом, по точному выражению отца настоятеля, он решил «очистить Авгиевы конюшни». А в переводе на португальский язык это значить, что все будет перевернуто вверх дном.

Наступило тяжелое молчание. Каноник заговорил первый.

– Надо надеяться, однако, что все обойдется, в конце концов. А вы, сеньора, не печальтесь пожалуйста и прикажите лучше подать чай.

– Я сказал отцу Салданьа… – начал было Натарио, но каноник перебил его:

– Отец Салданьа глуп. Пойдемте-ка наверх пить чай. И, пожалуйста, молчание перед молодежью.

Чай прошел очень печально. Каноник сидел, нахмурившись и часто пыхтел. Хозяйка почти не говорила. Натарио ходил по столовой большими шагами.

– Ну, а когда же свадьба? – спросил он вдруг, останавливаясь перед Амелией и Жоаном Эдуардо, которые пили чай у рояля.

– Теперь скоро, – ответила девушка, улыбаясь.

Амаро встал и сказал, что ему пора уходить.

– Мне тоже пора, – сказал каноник. – Покойной ночи, господа. Идемте, Амаро.

Амаро молча пожал руку Амелии и спустился с каноником и Натарио. Диас зашел в гостиную за зонтиком, позвал к себе двух остальных и закрыл за ними дверь.

– Знаете, господа, – сказал он: – мне не хотелось пугать бедную сегьору Жоаннеру, но эти меры настоятеля и сплетни в городе – чертовски скверная штука!

– Надо быть осторожнее впредь, – посоветовал Натарио, понижая голос.

– Это очень и очень серьезно, – согласился Амаро угрюмым тоном.

– Мне-то лично все равно, – сказал каноник: – но надо поддерживать престиж нашего класса.

– А если появится еще статья, то, несомненно, нам всем придется очень плохо, – проворчал Натарио.

– Да, бедный. Брито уже отправлен в глушь, – добавил Амаро.

Сверху послышался веселый смех жениха.

– Ишь, как они веселятся там, – злобно проворчал Амаро.

Священники направились к выходу. Когда Натарио открывал дверь, порыв ветра ударил ему в лицо мелким дождем. Зонтик был только у каноника. Он открыл его и предложил спутникам итти рядом. Сверху, из освещенной столовой, слышались веселые звуки пения под аккомпанимент рояля. Каноник пыхтел, с трудом удерживая в руках зонтик под напором ветра. Натарио шел, плотно закутавшись в плащ и стиснув зубы в бешенстве, а Амаро бессильно отпустил голову, чувствуя себя глубоко подавленным. И мелкий, пронизывающий дождь безжалостно хлестал трех священников, сжавшихся под одним зонтиком и шлепавших по лужам в темную ночь.

XII

Через несколько дней постоянные посетители аптеки с изумлением увидели отца Натарио мирно беседующим на площади с адвокатом Годиньо. Податной инспектор, пользовавшийся большим авторитетом в вопросах иностранной политики, внимательно поглядел на них через стеклянную дверь аптеки и заявил глубокомысленным тоном, что «его менее удивило бы если бы Виктор-Эмануил пошел гулять под руку с папой Пием IX».

Но хирург возразил на это, что его ничуть не удивляет подобная дружба. По его мнению, из последней статьи в Областном Голом, написанной, судя по стилю и специальной эрудиции, адвокатом Годиньо, ясно вытекало, что группа оппозиции желает пойти навстречу духовенству. Заключительные слова статьи были особенно выразительны: «мы отнюдь не желаем мешать служителям церкви в исполнении их божественных обязанностей».

– Я не знаю, заключен ли мир, – заметил один полный господин, по фамилии Пимента: – но переговоры о нем несомненно уже начаты. Вчера рано утром я видел собственными глазами, как отец Натарио вышел из редакции Областного Голоса.

– Что вы говорите, сеньор Пимента? Верно ли вы видели?

Тот уже собирался обидеться, но податной инспектор поддержал его:

– Нет, господа, сеньор Пимента прав. Я сам видел на-днях, как этот негодяй Агостиньо согнулся в три погибели при встрече с отцом Натарио. Нет никакого сомнения, что Натарио затеял какую-то грязную историю. Он постоянно шныряет теперь по площади и подружился с отцом Сильверио. Они появляются очень часто вместе на улице… А у Сильверио исповедуется жена адвоката Годиньо. Наверно, Натарио завел какие-нибудь сношения с группой оппозиции…

Недавняя дружба двух священников – Сильверио и Натарио – возбуждала много толков в городе. Пять лет тому назад между ниими произошла ссора в ризнице собора, и Натарио бросился с зонтиком на противника, но каноник Сарненто удержал его за рясу. С тех пор они долго не разговаривали, к великому огорчению Сильверио, добродушного толстяка, являвшагося, по словам его прихожанок, «воплощением любви и снисходительности к людям». Но Натарио был желчен и злопамятен. Когда-же настоятелем собора был назначен Валладарес, он призвал их к себе, красноречиво объяснил, что «необходимо сохранять мир в церкви», и подтолкнул Натарио в объятия Сильверио. Тот прижал его к своей широкой груди и к жирному животу и растроганно пробормотал:

– Все мы – братья, все мы – братья.

Тем не менее Натарио не перестал злиться на противника и еле кланялся ему на улице. Каково-же было всеобщее изумление, когда Натарио зашел к Сильверио, вскоре после статьи в Областном Голосе, под предлогом, что «его застал на улице сильный дождь!» Толстый добряк был в восторге и высказал коллеге свое искреннее удовольствие по поводу того, что видит его у себя.

Примирение оказалось настолько полным, что можно было часто видеть теперь на улице маленькую, но сухую фигурку оживленно жестикулировавшего Натарио. рядом с тучною массою флегматичного Сильверио.

Однажды утром служащие полицейского участка, находившагося против собора, с удовольствием увидели, как священники оживленно разговаривают о чем-то, гуляя взад и вперед по прилегающей к собору террасе. Натарио был сильно возбужден и, по-видимому, старался убедить в чем-то Сильверио. Он останавливался перед ним, энергично жестикулируя, хватал за руку, тащил к краю террасы, снова останавливался и широко разводил руками, словно желая показать, что все кругом – они сами, собор, город, весь мир – обречены на погибель. Сильверио слушал внимательно, и глаза его были широко открыты от изумления. Они снова стали ходить по террасе. Но Натарио ежеминутно останавливался, тыкая длинным пальцем в толстый живот Сильверио и топая ногами в бешенстве. Вдруг он опустил руки в бессилии и замолчал. Сильверио сказал тогда несколько слов, прижав руку к груди. Натарио просиял, радостно крикнул что-то, трепля коллегу по плечу, и священники вошли в собор, весело смеясь.

– Экие негодяи! – сказал писарь Боржиш, ненавидевший духовенство.

– Это они толкуют по поводу газеты, – ответил ему другой служащий. – Натарио не успокоится, пока не узнает, кто написал статью против духовенства. А через Сильверио это легче всего устроить, потому что у него исповедуется всегда жена адвоката Годиньо.

– Канальи! – проворчал Боржиш презрительно и снова принялся за работу, согнувшись над бумагою. Он писал приказ о пересылке в другой город заключенного, который сидел между двумя солдатами, тут-же в комнате, с измученным, впалым лицом и с кандалами на руках.

* * *

Через несколько дней в соборе служили панихиду у гроба богатого помещика Мораиша, которому вдова устроила очень пышные похороны. После службы Амаро снимал облачение в ризнице, при свете одинокой свечки, как вдруг дверь скрипнула, и послышался возбужденный голос Натарио:

– Амаро, вы здесь?

– Что случилось?

Отец Натарио закрыл дверь и воскликнул, потрясая руками:

– Знаете новость? Это Жоан Эдуардо!

– Что?

– Либерал оказался Жоаном Эдуардо. Это он написал пасквиль про нас.

– Не может быть! – изумленно воскликнул Амаро.

– Я видел своими глазами написанный им черновик. Пять листов бумаги!

Амаро глядел на Натарио, выпучив глаза.

– Немалых трудов стоило мне узнать это! Подумайте, целых пять листов. И он собирается писать еще. Хорош сеньор, нечего сказать! Это наш-то приятель Жоан Эдуардо!

– Как-же вы узнали это, Натарио?

Тот склонил голову на-бок и пожал плечами.

– Знаете, коллега… в таких случаях надо молчать, – возразил он многозначительным тоном. – Вы понимаете меня, неправдами? Sigillus magnus.

Он заходил большими шагами по ризнице, говоря резким, торжествующим тоном:

– Но все это – еще пустяки. Сеньор Жоан Эдуардо – закоренелый негодяй. Он – близкий друг Агостиньо и просиживает у него в редакции очень часто чуть не до утра. Там у них устраиваются попойки с бабами. Он не был у исповеди уже шесть лет и хвастается тем, что не верит в Бога. Нас всех он честил канальями и мерзавцами. И притом он – республиканец по убеждениям. Одним словом, это настоящее чудовище, дорогой мой.

– А что-же нам делать теперь? – спросил Амаро дрожащим голосом.

– Что делать? – воскликнул Натарио. – Стереть этого негодяя с лица земли.

Амаро провел носовым платком по сухим губам.

– Это безобразие, – пробормотал он. – И бедная девушка погибнет, выйдя за него замуж. Он отъявленный мерзавец.

Священники пристально поглядели друг на друга. Натарио вынул из кармана табакерку, взял щепотку и сказал с холодною улыбкою, не спуская глаз с собеседника:

– А не расстроить-ли нам эту свадьбу?

– Вы полагаете? – с жадностью спросил Амаро.

– Дорогой коллега, это вопрос совести. Я смотрю на это, как на священную обязанность. Мы не можем допустить, чтобы бедная девушка вышла замуж за негодяя, франкмасона, атеиста…

– Конечно, конечно, – пробормотал Амаро.

– Это удачно, неправда-ли? – спросил Натарио и с наслаждением понюхал табак.

Но в ризницу вошел прислужник. Пора было запирать собор.

– Погодите минуточку, сеньор Доминтос.

Прислужник ушел запирать двери, выходившие во двор. Священники склонились поближе друг к другу и заговорили шопотом.

– Вы должны взяться за сеньору Жоаннеру, – сказал Натарио. – Впрочем, нет, пусть лучше Диас поговорит с нею. Он вернее нас добьется цели. А вы поговорите только с девушкою и скажите ей, чтобы перестала принимать этого подлеца. Можете добавить, что он живет с продажной бабою.

– Послушайте, – возразил Амаро, отступая на шаг: – может быть, это и неправда.

– Все равно. Он способен на все. Кроме того, это поможет нам отвратить от него девченку.

Они вышли из ризницы и отправились вслед за прислужником, гремевшим связкою огромных ключей. Посреди собора стоял на возвышении гроб помещика Мораиша под большим бархатным покровом. У изголовья на крышке гроба лежал венок из иммортелей.

Отец Натарио остановился и взял Амаро за рукав.

– А ведь я приготовил нашему приятелю еще один сюрприз, – сказал он с радостью в голосе.

– Какой?

– Мы лишим его средств к существованию. Он должен получить место секретаря в губернском управлении, неправда-ли? Так мы расстроим это дело. А кроме того, Нуниш Феррад – знаете, нотариус, у которого он служит теперь, выгонит его из своей конторы. Пуст пишет тогда пасквили на нас.

Амаро не одобрил таких злостных намерений.

– Прости Господи, Натарио, но это значить ведь погубить человека.

– Я не могу успокоиться, пока не увижу, что он протягивает руку на улице, никак не могу, – возразил тот.

– О, Натарио, это ведь безжалостно, не по-христиански. Такие поступки неугодны Богу.

– Пожалуйста не беспокойтесь об этом, мой друг. Безбожники не заслуживают сострадания. Инквизиция карала их огнем, а мы караем их голодом. Кто служит святому делу, тому все разрешается. Пусть оставят нас в покое.

Они приближались к выходу. Натарио обернулся и, увидав гроб, указал на него зонтиком.

– Кто там лежит?

– Помещик Мрраиш, – ответил Амаро.

– Ах, такой толстый, прыщавый?

– Да.

– Знаю. Настоящее животное!

Они помолчали немного.

– Значит, панихида служилась по нем, – продолжал Натарио. – А я был так занять своим делом, что и не обратил на него внимания. Вдова осталась. с большими средствами. Говорят, что она очень щедра… Кажется, Сильверио исповедует ее всегда? У этого бегемота, исповедуются все богатые прихожанки Лерии.

Они вышли из собора. На площади Натарио опять остановился – Значит, мы условились: Диас поговорит с сеньорою Жоаннерою, а вы с девушкою. Я же беру на себя хлопоты о губернском управлении и о Нунише Феррале. Это значит, сразу убить двух зайцев:! разбить его сердце и оставить без гроша. Но до-свиданья, девочки ждут меня к ужину. У бедняжки Розы – насморк. Она слаба здоровьем, и это очень беспокоит меня. Я даже спать не могу, когда ей нездоровится. Что поделать! Сердце – не камень. До-свиданья, Амаро.

– До-свиданья, Натарио.

И священники расстались. Часы на соборной колокольне пробили девять.

Амаро вернулся доимой в возбужденном, но радостном состоянии. Перед ним расстилалась приятная перспектива. Он зашагал взад и вперед по комнате, стараясь проникнуться сознанием священного долга.

В качестве христианина, священника и друга дома он был обязан пойти к Амелии и объяснить ей спокойно и беспристрастно, что за личность этот Жоан Эдуардо, за которого она собиралась замуж. Этот человек оклеветал друзей дома – ученых священников, занимающих видное положение, – опозорил ее, невинную девушку, безобразно проводил ночи в обществе негодяя Агостиньо, хвастался своим неверием, не был уже шесть лет у исповеди. Не могла же она выйти замуж за такого человека. Он не позволил бы ей ни молиться, ни поститься, ни исповедаться, заставил бы её душу погрязнуть во грехе. Нет, Амелия не должна была ни в каком случае выходить замуж за него.

Сердце Амаро сильно билось от радостного чувства надежды. Он мог взяться теперь за девушку, снова завладеть её душою… Статья в Областном Голосе была забыта, настоятель успокоился. Амаро мог беспрепятственно ходить на улицу Милосердия, по-прежнему проводить там вечера, видеть девушку, наставлять ее на путь истины…

И видит Бог, он делал это не из злого чувства и не для того, чтобы разбить брак девушки. Случайно, правда, его интересы совпадали с долгом священника, но если-бы Амелия была безобразна, глупа и косоглаза, он все-таки отправился бы на улицу Милосердия и сорвал бы маску притворства с клеветника и атеиста Жоана Эдуардо.

Эти рассуждения успокоили Амаро, и он лег спать с чистой душой.

* * *

В следующий вечер, подходя к дому сеньоры Жоаннеры, Жоан Эдуардо был очень удивлен при виде священника со Св. Дарами, показавшагося на углу улицы, со стороны собора.

Процессия направлялась к дому его невесты. Под балдахином блестело золотое облачение отца Амаро; впереди шел мальчик с колокольчиком. В темной ночи разливался непрерывный звон большего колокола.

Жоан Эдуардо побежал в испуге к дому невесты и узнал, что священник идет соборовать перед смертью разбитую параличом тетку Амелии.

На лестнице дома стояла на стуле керосиновая лампа. Священник вошел в дом, а балдахин остался у двери. Жоан Эдуардо последовал за Амаро в сильном возбуждении; его пугала мысль, что из-за смерти тетки и из-за траура придется отложить свадьбу на неопределенное время. Присутствие Амаро и его видная роль в данный момент были тоже неприятны молодому человеку, и он спросил с досадою и волнением у попавшейся ему в гостиной Русы:

– Как-же это случилось?

– После обеда ей стало совсем плохо. Доктор пришел и сказал, что она кончается. Тогда барыня, послала за священником.

Жоан Эдуардо счел своим долгом присутствовать «на церемонии». Комната старухи находилась рядом с кухнею и выглядела зловеще-мрачною в этот момент. Голова больной безжизненно покоилась на подушке, и её бледное, восковое лицо почти не отличалось от белой наволочки. Глаза были сильно расширены и бессмысленно глядели вперед, одна рука медленно и непрерывно натягивала кверху одеяло.

Сеньора Жоаннера и Амелия молились, стоя на коленях у кровати. Дона Мария, зашедшая к ним случайно на обратном пути из имения, в испуге остановилась, бормоча молитвы. Жоан Эдуардо бесшумно опустился на колени рядом с нею.

Отец Амаро наклонился к самому уху умирающей, прося ее исповедаться во грехах. Но видя, что она не понимает его слов, он быстро прочитал Misereatur и, бормоча обычные формулы, помазал ей св. елеем глаза, грудь, губы и руки. Затем он опустился на колени и застыл неподвижно, склонив глаза над молитвенником.

Жоан Эдуардо вышел на цыпочках в столовую и сел около рояля. Теперь, очевидно, Амелия долго не будет играть… Ему стало очень грустно. Неожиданная смерть старухи нарушила его планы и приятные мечты.

В столовую вошли дона Мария и Амелия с заплаканными глазами.

– Ах, хорошо, что вы еще здесь, сеньор Жоан Эдуардо, – сказала старуха взволнованным тоном. – Окажите мне услугу, проводите меня домой. Я вся дрожу от испуга и волнения. Это вышло так неожиданно… Господь простить мне, но я не могу видеть умирающих… Бедняжка умирает, как птичка… Грехов у неё нет… Ты уж извини меня, голубушка, но я не могу оставаться. Ох, какие страсти! Знаете, для меня даже лучше, что она умирает… Ах, Господи, как мне нехорошо!

Амелии пришлось увести старуху вниз, в спальню сеньоры Жоаннеры, и даже налить ей рюмочку старого вина для подкрепления.

– Амелия, голубушка, – сказал Жоан Эдуардо: – если я нужен здесь для чего-нибудь, пожалуйста…

– Нет, спасибо. Бедняжка доживает последние минуты.

– Не забудь поставить ей две свечки у изтоловья, милая, – сказала дона Мария, уходя. – Это очень помогает в агонии. До свиданья. Ох, батюшки, как тяжело!

– У дверей стоял балдахин и около него люди с зажженными свечами. При виде их старуха схватила Жоана Эдуардо под руку и прижалась к нему в испуге, а может быть, и в порыве нежности, после рюмочки старого вина.

* * *

Амаро обещал вернуться поздно вечером, чтобы не оставлять дам одних «в тяжелую минуту». Каноник явился, когда процессия со Св. Дарами возвратилась в собор, и, узнав о любезном внимании отца Амаро, заявил, что он воспользуется этим и пойдет домой отдыхать.

– Подобные волнения подрывают мне здоровье, сеньора, – сказал он. – А вы ведь наверно не желаете, чтобы я разболелся?

– Боже упаси, – сеньор каноник! – воскликнула она, хныча.

– Ну, так прощайте. И не огорчайтесь пожалуйста. Так лучше для всех. До свидания; что-то нездоровится мне сегодня…

Сеньора Жоаннара тоже чувствовала себя неважно. После первого потрясения у неё началась мигрень, и, когда Амаро вернулся около одиннадцати часов вечера, Амелия открыла ему дверь и сказала, поднимаясь в столовую:

– Вы уж извините, падре, но у мамы началась мигрень, и она легла отдохнуть… Кажется, она даже заснула…

– Пусть спит, не беспокойте ее.

Они вошли в комнату умирающей. Голова её была повернута к стене, из полуоткрытых губ вырывался слабый, почти непрерывный стон. Толстая свечка тускло освещала комнату. У кровати сидела с запуганным видом Руса и читала молитвы по приказанию сеньоры Жоаннеры.

– Доктор сказал, что она сама не почувствует, как умрет, – прошептала Амелия. – Она будет стонать, стонать и вдруг замолкнет.

– Да будет воля Господня! – пробормотал Амаро.

Они вернулись в столовую. В доме стояла полнейшая тишина. На улице завывал ветер. Амаро в смущении подошел к окну, Амелия прислонилась к буфету. Они давно уже не оставались наедине.

– Дождь, – видно, не прекратится всю ночь, – сказал священник.

– Да, и как холодно! – ответила она, закутываясь в платок. – Сколько страху натерпелись мы сегодня!

– Вы никогда не видали умирающих?

– Никогда.

Они замолчали. Он продолжал неподвижно стоять у окна, она – у буфета, – с опущенными глазами.

– В кухне топится плита. Не лучше-ли пойти туда, в тепло? – спросила Амелия.

– Конечно, пойдемте.

Амелия взяла с собою керосиновую лампу; они перешли в кухню и сели на низких стульях у плиты. Амелия видела, как Амаро молча пожирает ее глазами. Он собирался, очевидно, говорить. Руки её задрожали; она не решалась пошевелиться или поднять взор, но жаждала его слов, какие-бы они ни были – нежные или неприятные.

Он заговорил, наконец, и очень серьезным тоном:

– Амелия, я не ожидал, что мы останемся сегодня наедине. Это вышло случайно. Но, видно, такова воля Божия. Ваше отношение ко мне сильно изменилось за последнее время.

Она быстро подняла голову, покраснела, и губы её задрожали.

– Вы прекрасно знаете, почему я изменилась, – сказала она, чуть не плача.

– Знаю. Если бы не эта подлая клевета в газете, ничего бы не случилось, и наши отношения остались бы прежними. Я желаю поговорить с вами именно об этом.

Он подвинул стул ближе и продолжал очень спокойно и мягко:

– Вы помните, наверно, статью с низкою клеветою на всех близких вам людей? Помните, неправда-ли? А знаете, кто написал ее?

– Кто? – спросила Амелия с удивлением.

– Сеньор Жоан Эдуардо! – возразил священник, скрестив руки на груди и пристально глядя на нее.

– Не может быть.

Она встала со стула, но Амаро заставил ее снова сесть.

– Выслушайте меня. Он написал эти гадости. Я узнал все вчера. Натарио видел черновик, написанный его рукою; он навел справки и разузнал все – конечно, хорошим путем… Видно, Богу было угодно, чтобы истина была обнаружена. Слушайте теперь. Вы не знаете этого человека. – И Амаро передал ей шопотом все, что слышал о Жоане Эдуардо от Натарио – об это оргиях с Агостиньо, нападках на духовенство, атеизме….

– Спросите-ка его, когда он исповедывался последний раз. Пусть покажет вам свидетельства об исповеди за эти шесть лет!

– Господи, Боже мой! – прошептала, девушка, бессильно опустив руки на колени.

– Я счел своим долгом поставить вас в известность, как друг дома, священник, христианин… Как мне ни тяжело, но я вынужден сказать: «Человек, за которого вы собираетесь замуж, обманул ваше доверие. Он явился к вам в дом под видом честного труженика, а на самом деле это…»

И Амаро встал, словно в порыве неудержимого возмущения.

– Амелия, этот человек написал подлую ложь в газете. Из-за него бедный Брито переведен в глушь. Он назвал меня соблазнителем, сеньора каноника – развратником, бросил тень на отношения вашей мамаши с каноником, обвинил вас в том, что вы поддаетесь гадкому соблазну! Скажите на милость, желаете вы быть женою такого человека?

Она не ответила, неподвижно уставившись на свет лампы. По щекам её медленно покатились две слезы.

Амаро сердито прошел два-три раза по кухне и, вернувшись к ней, снова заговорил дружеским тоном.

– Но предположим даже, что он не писал ничего в газете и не оскорблял вашей мамаши, сеньора каноника и других… Все-таки он – безбожник. Подумайте, какая судьба ждет вас в случае, если вы выйдете за него замуж. Либо пришлось бы подчиниться его требованиям, отойти от церкви, порвать с матерью и всеми близкими, к ужасу всех порядочных людей, либо встать против него и обратить свой дом в настоящий ад. Из-за каждой мелочи у вас возникали-бы споры: из-за поста по пятницам, из-за посещения церкви в торжественные дни… Отец Натарио говорит, что Жоан Эдуардо сидел как-то недавно с Агостиньо в ресторане и заявил громогласно: «Не следует крестить детей в раннем возрасте. Пусть каждый выбирает себе, какую хочет, религию. Нельзя заставлять людей быть христианами, когда они еще ничего не понимают». Что вы скажете на это? Я говорю вам все это, как друг… Лучше умереть, чем связать себя с таким негодяем… Это значит прогневать Бога.

– Боже мой, Боже мой! – прошептала Амелия, в отчаянии сжимая руками голову.

Амаро подвинулся к ней совсем близко.

– Притом подобные люди не могут быть хорошими мужьями. Кто не верить в Бога, тот не может быть хорошим человеком. Как только уляжется вспышка любви, он сделается раздражительным, злым, начнет снова ходить к Аностиньо и к женщинам… Подумайте, какие страдания ожидают вас. Неверующие люди не признают никаких порядочных принципов: они лгут, крадут, клевещут на других… Посудите сами: этот безобразник встречается здесь с сеньором каноником, пожимает ему руку и в то же время пишет в газете, что он развратник. Совесть замучила-бы вас в предсмертный час, если бы вы стали это женою…

– Ради Христа, довольно, замолчите, – перебила его Амелия, заливаясь слезами.

– Не плачьте, – оказал Амаро, нежно взяв ее за руку. – Откройтесь мне. Не все еще погублено. Оглашения брака в церкви еще не было. Скажите ему попросту, что вы не желаете выходить замуж, знаете все, ненавидите его…

Он медленно гладил руку Амелии и вдруг спросил резким, страстным голосом:

– Вы равнодушны к нему, неправда-ли?

– Да, – прошептала она, склонив голову на грудь.

– Наконец-то! – воскликнул он возбужденно. – А скажите, вы любите другого?

Она ничего не ответила. Грудь её часто вздымалась от волнения, глаза были сильно расширены.

– Вы любите другого? Скажите, скажите!

Он обнял ее за плечи и привлек к себе. Амелия не сопротивлялась. Она молча подняла на него затуманенные от слез глаза и протянула дрожащие губы, вся бледная и бессильная.

Амаро прижал ее крепче к себе, и губы их слились в долгий, бесконечный поцелуй.

– Барышня, барышня! – раздался из соседней комнаты испуганный голос Русы.

Амаро оторвался от девушки и побежал к умирающей. Амелия так дрожала всем телом, что прислонилась на минуту к двери кухни, прижав руку к сердцу. Оправившись немного, она пошла разбудить мать.

Когда они вернулись вдвоем в комнату старухи, Амаро стоял на коленях у кровати и молился. Женщины тоже опустились на колени. Все тело умирающей вздрагивало от тяжелого, прерывистого дыхания. Стоны делались все более и более хриплыми и скоро затихли. Все окружающие встали. Старуха лежала неподвижно. Зрачки её потемнели и закатились. Она была мертва.

Отец Амаро увел Амелию с матерью в столовую. Сеньора Жоаннера разрыдалась, вспоминая времена, когда покойная сестра была молода и здорова. Амелия подошла, к окну и стала глядеть на темную ночь.

Внизу раздался звонок. Амаро спустился открыть дверь со свечкою в руке. Это был Жоан Эдуардо. Увидя священника в такой необычный час, он остановился у открытой двери, неприятно пораженный, и с трудом пробормотал:

– Я зашел узнать, нет-ли чего нового…

– Бедная сеньора только-что скончалась.

– Ах, вот как!

Они пристально потлядели друг на друга.

– Может быть, я могу быть полезен чем-нибудь? – спросил Жоан Эдуардо.

– Нет, спасибо. Дамы ложатся отдыхать сейчас.

Молодой человек побледнел от злости, глядя, как Амаро разыгрывает роль хозяина. Он постоял немного в нерешительности, во видя, что священник накрывает свечу от ветра, сухо попрощался и ушел.

Отец Амаро поднялся наверх, попрощался с Амелией и сеньорою Жоаанерою, ложившимися спать вместе в одной комнате, вернулся к покойнице и, усевшись в кресло, принялся читать молитвенник.

Позже, когда все в доме затихло, он отправился в столовую, достал из буфета бутылку портвейна и сел курить, потягивая вино. На улице под окном послышались чьи-то быстрые, нетерпеливые шаги. Ночь была темная, и священник не мог разглядеть лица полунощника. Это был Жоан Эдуардо, в бешенстве бродивший около дома.

XIII

На другой день утром дона Жозефа Диас только-что вернулась с ранней обедни, как прислуга, мывшая лестницу, крикнула ей снизу:

– Сеньора, падре Амаро пришел.

Священник заходил к канонику очень редко, и в доме Жозефе сильно разгорелось любопытство по поводу его неожиданного прихода.

– Попросите его подняться прямо наверх, – крикнула она поспешно. – Он, ведь, свой человек.

Она стояла в столовой у стола, укладывая на блюдо мармелад овоето изготовления. На носу её были надеты синие очки, голова была повязана черным платком. Она поспешила на площадку лестницы, шлепая мягкими туфлями и стараясь придать лицу любезное выражение ради милого гостя.

– Добро пожаловать, – крикнула они издали. – А я уж успела побывать в церкви. Какая благодать послушать отца Висенте! Присядьте, пожалуйста. Только не сюда, здесь дует. Так наша бедная больная умерла. Расскажите все по порядку, падре…

Священнику пришлось подробно описать агонию несчастной и горе сеньоры Жоаннеры.

– Знаете, между нами будь сказано, это большое облегчение для сеньоры Жоаннеры, – сказал священник и сразу перешел к другой теме: – А что вы скажете про сеньора Жоана Эдуардо? Вы, ведь, знаете уже? Это он написал пасквиль в газете.

– Ох, уж и не говорите мне про него! – воскликнула старуха, сжимая руками голову. – Я чуть не заболела, узнав это.

– А кто вам сказал?

– Отец Натарио – спасибо ему – зашел вчера и рассказал мне все. Ах, какой негодяй! Совсем погибшая душа!

– А знаете ли вы, что он дружит с Агостиньо, пьянствует с ним вместе в редакции до поздней ночи, бранит христианство, сидя в ресторане…

– Ох, уж и не говорите, падре. Вчера, когда отец Натарио рассказывал мне все, я даже подумала, не грешно ли выслушивать все эти мерзости. Спасибо отцу Натарио, что он зашел сейчас же рассказать мне все подробности. Какой любезный человек! И знаете, мне все казалось, что этот Жоан Эдуардо – негодяй. Только я не желала никогда говорить об этом; вы сами знаете, как я не люблю вмешиваться в чужия дела. Но подозрение не покидало меня. Он ходил в церковь и постился, а мне всегда казалось, что он обманывает Амелию с матерью. Так все и вышло. – Глаза её засверкали вдруг злобной радостью. – И знаете, свадьба расстроилась.

Отец Амаро откинулся в кресле и произнес с весом:

– Согласитесь, сеньора, возможно-ли, чтобы девушка с хорошими принципами вышла замуж за франкмасона, который не был у исповеди шесть лет?

– Еще-бы, падре! Пусть лучше умрет, чем выйдет замуж за этого подлеца. Надо сказать ей все…

Отец Амаро торопливо подвинул свое кресло поближе к собеседнице.

– Я зашел поговорить с вами именно об этом. Правда, я сам говорил вчера с девушкою… Но вы понимаете, у них в доме было такое горе – бедная тетушка только-что скончалась, – и я не мог очень настаивать, а только, напомнил ей, как христианке и воспитанной девушке, что она должна порвать с женихом.

– А что она ответила на это?

Отец Амаро сделал недовольное лицо.

– Она не ответила ни да, ни нет, а только заплакала… Правда, все в доме были расстроены неожиданною смертью… Мы все знаем, что она не влюблена в жениха, но замуж ей, конечно, хочется. Понятно, она боится, что останется одна после смерти матери. Но как ни как, по моему, будет лучше всего, если вы поговорите с нею. Вы – её крестная мать и близкий человек в доме.

– Отлично, падре, я сделаю это. О, не беспокойтесь, я уж отпою ей все.

– Амелия очень нуждается в человеке, который умел-бы строго руководить ею. Она исповедуется у отца Сильверио, но, надо сказать правду, он не годится ей в руководители. Посудите сами, он исповедует по заповедям… Ясное дело, что девушка не крадет, не убивает, не желает жены ближнего своего! Подобная исповедь не приносит ей никакой пользы. Ей нужен строгий, суровый исповедник, который приказывал-бы: «делай так без возражений». Она слабохарактерна и не может думать и действовать самостоятельно. Духовник должен командовать ею с палкою в руке. Пусть боится и слушается его беспрекословно…

– Вот, падре, вы превосходно подошли-бы к этой роли…

Амаро скромно улыбнулся.

– Возможно. Я постарался-бы влиять на нее как можно лучше. Она – хорошая девушка и достойна милости Божией. Но вы понимаете, что я не могу сказать ей: «Приходите ко мне исповедываться». Мне неловко говорить ей это.

– Я скажу за вас, падре. Будьте покойны, я берусь сказать ей это.

– Спасибо, это очень любезно с вашей стороны. Вы поможете мне спасти её душу. А когда вы думаете поговорить с нею?

Дона Жозефа считала грехом откладывать такое важное дело и решила поговорить с Амелиею в этот-же вечер.

– Сегодня вам не удастся, сеньора. Во-первых, это неудобно сейчас-же после похорон, во-вторых, Жоан Эдуардо, наверно, будет там вечером.

– Что вы говорите, падре! Не станем-же мы – мои близкие и я – проводить вечер вместе с этим еретиком!

– Иначе нельзя. Он считается пока членом семьи. Конечно, и вы, дона Жозефа, и дона Мария, и сестры Гансозо – очень добродетельные особы, но нельзя гордиться своею добродетелью. Смирение угодно Богу, и мы должны встречаться иногда с дурными людьми. Лучшее служение Богу состоит в том, чтобы быть кроткими и смиренными.

Дона Жозефа слушала его с глупою, восторженною улыбкою.

– Ах, падре, вас только послушать, так сделаешься хорошим человеком.

Амаро поклонился.

– Господь Бог в своем бесконечном милосердии внушает мне иногда разумные мысли. Но я не желаю задерживать вас дольше, сеньора. Итак решено…. вы поговорите с Амелией завтра и приведете мне ее в собор на исповедь в субботу в восемь утра… И, пожалуйста, будьте с нею построже, сеньора.

– Не извольте беспокоиться, падре. А что-же вы не откушаете моего мармелада?

– Спасибо. Я попробую с удовольствием, – ответил Амаро и с достоинством откусил кусочек мармелада.

– Это из айвы. Кажется, хорошо вышло; лучше, чем у Гансозо…

– Так до-свиданья, дона Жозефа. Ах, да, а что говорит сеньор каноник о Жоане Эдуардо?

В это время кто-то бешено дернул звонок у входной двери.

– Это, вероятно, братец, – сказала дона Жозефа. – Видно, он сердится на что-то.

Каноник, действительно, вернулся из своего маленького имения в диком бешенстве, ругая арендатора, местного мэра, правительство и людскую испорченность вообще. У него украли немного луку с грядки, и он изливал свой гнев, ежеминутно упоминая имя врага рода человеческого.

– Полно, братец, это, ведь, грешно! – успокаивала дона Жозефа.

– Ладно, оставь свои глупые страхи на великий пост. Я говорю: черти они все! И еще раз повторяю: черти! И арендатору я сказал, чтобы стрелял, как только увидит воров на огороде.

– Это возмутительный недостаток уважения к чужой собственности, – сказал Амаро.

– Ничего-то не уважает этот люд! – воскликнул каноник. – Надо было видеть мой лук… так слюнки и текли. Это настоящее святотатство, ужасное святотатство!

Кража лука у него, каноника, казалась ему таким-же безбожным поступком, как ограбление собора.

– Бога не боятся эти люди, веры у них нет, – заметила дона Жозефа.

– Причем тут вера? – возразил каноник в негодовании. – Полиции у нас мало, вот что. Но надо итти. Сегодня, ведь, хоронят старуху, неправда-ли, Амаро? Ступай, сестра, пришли мне сюда мягкия туфли.

Амаро снова заговорил о том, что заботило его больше всего в эти дни.

– А мы как раз говорили с доною Жозефою о Жоане Эдуардо и его статье, в газете.

– Вот тоже негодяй! – воскликнул каноник. – Господи, как много мерзавцев на свете. – И он скрестил руки на груди, выпучив глаза, словно видел перед собою целый легион чудовищ, посягающих на добрую репутацию порядочных людей, на честь семейств, принципы церкви и лук каноников.

Прощаясь с ним, Амаро еще раз повторил наставления доне Жозефе, пришедшей проводить его до двери:

– Значит, сегодня оставьте Амелию в покое, а завтра поговорите с нею и приведите ее в конце недели ко мне в собор. А вы, сеньор каноник, потолкуйте с сеньорою Жоаннерою.

– Хорошо, хорошо, все будет сделано.

– Аминь, – сказал Амаро.

В этот вечер, действительно, доне Жозефе «не удалось ничего сделать». На улице Милосердия собрались после похорон друзья дома. Лампа с темно-зеленым абажуром тускло освещала маленькую гостиную. кеньора Жоаннера и Амелия в глубоком трауре печально сидели в середине на диване, а старые приятельницы, тоже в черном, расположились кругом на стульях застыв в неподвижности, с похоронным выражением на лице. Изредка слышался чей-нибудь вздох или шептанье.

Руса была тоже в трауре и входила несколько раз, принося чай и поднос со сластями. Абажур приподнимался; старухи подносили платки к глазам, вздыхали и угощались пирожным.

Жоан Эдуардо сидел в углу рядом с глухою сеньорою Гансозо, спавшею с открытым ртом. Взор его тщетно устремлялся весь вечер на Амелию, которая сидела, не двигаясь, опустив голову и перебирая в руках батистовый платок. Отец Амаро и каноник Диас пришли в девять часов. Амаро подошел к сеньоре Жоаннере и сказал серьезным тоном:

– Сеньора, вас постигло тяжелое горе. Но утешайтесь мыслью о том, что ваша дорогая сестрица лицезреет теперь Иисуса Христа.

Среди окружающих послышались рыдания. В комнате не было свободных стульев, и священники сели по краям дивана, рядом с плачущею Амелиею и её матерью. Их считали теперь членами семьи, и дона Мария шепнула даже на ухо доне Жоакине Гансозо:

– Как приятно видеть их всех четверых вместе!

Собрание длилось до десяти часов. Всем было скучно и неприятно. Тишина нарушалась только непрерывным кашлем Жоана Эдуардо, простудившагося на-днях. По мнению доны Жозефы Диас, «он кашлял только, чтобы делать всем неприятность и подрывать уважение к покойникам».

* * *

В субботу в восемь часов утра дона Жозефа Диас вошла с Амелиею в собор. День был пасмурный, и в церкви стоял полумрак. Лицо Амелии было мертвенно-бледно под черною кружевною косынкою. Девушка опустилась на колени перед алтарем Скорбящей Божией Матери и замерла неподвижно, склонив голову над молитвенником. Дона Жозефа преклонила на минуту колени перед главным алтарем и медленно отворила дверь в ризницу. Отец Амаро гулял там взад и вперед, заложив руки за спину.

– Ну, что-же? – опросил он при виде старухи, и в глазах его вспыхнуло беспокойство.

– Она здесь, – ответила та торжествующим голосом. – Я зашла за нею сама и поговорила строго, без церемоний. Теперь очередь за вами.

– Спасибо, спасибо, дона Жозефа, – сказал священник, крепко пожимая ей обе руки. – Господь вознаградит вас за это.

Он нервно огляделся кругом, запер за собою дверь в ризницу и спустился в церковь. Амелия все еще стояла на коленях, выделяясь черным, неподвижным пятном на фоне белой колонны.

– Поди сюда, – шепнула ей крестная.

Девушка медленно встала, вся красная от волнения, и поправила дрожащими руками косынку на голове.

– Я оставляю ее вам, падре, и пойду к Ампаро, жене аптекаря, – сказала старуха. – На обратном пути я зайду за нею. Ступай, голубушка, ступай, и да просветить Господь Бог твой разум…

Она вышла с этими словами, крестясь на пути перед всеми алтарями.

Аптекарь Карлос нанимал у каноника Диаса помещение и запаздывал иногда со взносом платы. Поэтому он очень любезно расшаркался перед доною Жозефою, как только та вошла в аптеку, и проводил ее наверх в гостиную, где Ампаро шила у окна.

– Не беспокойтесь, пожалуйста, сеньор Карлос, – сказала старуха. – Напрасно вы бросаете аптеку. Я оставила крестницу в соборе и зашла к вам на минуточку отдохнуть.

– Пожалуйста, пожалуйста, очень рады… А как поживает сеньор каноник?

– Ничего, боли не возобновлялись, но недавно было головокружение.

– Это часто бывает в начале весны, – сказал Карлос с важным видом. – Я тоже чувствую себя неважно последнее время. С такими полнокровными людьми, как мы с сеньором каноником, это нередко случается весною. Но извините, я слышу, что мой помощник разговаривает с кем-то в аптеке… Я вернусь через минутку. Нижайший поклон сеньору канонику. Передайте ему, чтобы принимал побольше магнезии.

Дона Жозефа уселась рядом с Ампаро у окна и стала сплетничать с нею. Разговор скоро перешел на Жоана Эдуардо. Ампаро ничего не знала, и старуха получила огромное удовольствие, рассказав ей всю историю с газетной статьей в мельчайших подробностях. С особенным удовольствием остановилась она на личности молодого человека, на его безбожии и диких оргиях… Считая, как христианка, своим долгом доканать атеиста, она даже намекнула на то, что некоторые кражи, недавно совершенные в Лерии, были «делом рук Жоана Эдуардо».

Ампаро заявила, что она подавлена и ошеломлена этим неслыханным безобразием. Значит, свадьба с Амелией…

– Это отошло в область преданий, – торжествующе объявила старуха. – Ему откажут от дому. Этот негодяй должен еще радоваться, что не попал на скамью подсудимых… Этим он обязан мне, и братцу и отцу Амаро. Иначе он сидел бы теперь в кандалах!

– Но Амелия, по-видимому, любила его.

Дона Жозефа пришла в негодование. Амелия была очень умна и порядочна; узнав всю правду, она первая сказала, что ненавидит негодяя и не сделается его женою. И дона Жозефа понизила голос, рассказывая по секрету, что «Жоан Эдуардо живет с какою-то мерзавкою около казарм».

– Отец Натарио сам говорил мне это. А вы знаете, что он не способен ни на какую ложь. С его стороны было очень любезно зайти ко мне сейчас-же, как только он узнал все. Ему хотелось услышать мое мнение.

Но Карлос снова пришел снизу. В аптеке не было посетителей, и он воспользовался свободною минутою, чтобы поболтать с дамами.

– Вы уже слыхали про пасквиль в газете и про Жоана Эдуардо? – спросила дона Жозефа.

Аптекарь вытаращил глаза от удивления. Что могло быть общего между подлою статьею и таким приличным молодым человеком?

– Приличным!?. – завизжала дона Жозефа. – Да это он написал пасквиль, сеньор Карлос!

Карлос закусил губы от изумления. Дона Жозефа в восторге повторила всю историю с «подлым безобразием».

– Что вы скажете на это, сеньор Карлос?

Аптекарь высказал свое мнение самым авторитетным тоном:

– Я могу только сказать, что это позор для Лерии, и все порядочные люди, несомненно, согласятся со мною. Я говорил уже, читая статью: общество основано на религии, и подрывать ее – значит разрушать основы здания. Весьма печально, что в нашем городе тоже появились сторонники республики и материализма, старающиеся разрушить весь существующий порядок. Они требуют себе права беспрепятственно являться ко мне в дом и брать себе все, что я нажил в поте лица… Авторитетов они не признают никаких и готовы, кажется, наплевать на Св. Дары…

Дона Жозефа слегка вскрикнула от ужаса.

– Знаете, я – тоже либерального направления, но из этого не следует, что я – фанатик. Конечно, нельзя сказать про каждого священника, что он – святой человек. Например, мне всегда был антипатичен отец Мигейшь, и я говорил ему в лицо, что он удав. Но все-таки ряса священника должна пользоваться уважением. И, повторяю, эта газетная статья – позор для Лерии, и подобные атеисты и республиканцы не заслуживают никакого снисхождения.

Но часы на соборной колокольне медленно пробили одиннадцать, и дона Жозефа поспешила в собор за Амелией, очевидно, ожидавшей ее уже давно. Когда она вошла в церковь, Амелия еще не кончила исповеди. Старуха кашлянула умышленно громко, опустилась на колени и, закрыв лицо руками, углубилась в молитву Пресвятой Богородице. В церкви стояла полнейшая тишина. Дона Жозефа обернулась и заглянула сквозь пальцы в исповедальню: Амелия по-прежнему стояла на коленях, сдвинув косынку на лицо. Старуха снова, принялась молиться. По ближайшему окну барабанил мелкий дождь. Наконец в исповедальне послышалось шуршанье платья, и дона Жозефа увидела перед собою Амелию с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами.

– Вы давно ждете меня, крестная?

– Нет, недавно. А ты готова?

Она встала, перекрестилась и вышла с девушкою из собора. Дождь не прекращался, но сеньор Артур Косеро, проходивший случайно по площади, проводил их под своим зонтиком до дому.

XIV

Жоан Эдуардо только что собрался итти вечером на улицу Милосердия и забрал под мышку несколько свертков обоев, чтобы предоставить Амелии выбор, когда к нему явилась Руса.

– Что тебе надо, Руса?

– Барыня с барышней не будут вечером дома. И вот нам письмо от барышни.

Сердце его болезненно сжалось, и он изумленно поглядел вслед удалявшейся Русе. На столе стояла лампа. Он подошел поближе и прочитал письмо:

«Сеньор Жоан Эдуардо,

Я согласилась на предложение быть вашею женою в уверенности, что вы – порядочный человек и сделаете меня счастливою. Но теперь мы узнали, что вы – автор ужасной статьи в Областном Голосе, полной клеветы на близких мне людей и оскорблений для меня лично. Вы – настолько дурной человек, что я не моту быть спокойна за свое счастье в будущем, и поэтому прошу вас считать, что все кончено между нами. Надеюсь также, что у вас хватит такта не являться больше к нам в дом и не подходить к матери или ко мне на улице. Сообщаю вам все это по приказанию мамаши.

Амелия Каминья».

Жоан Эдуардо уставился, как идиот, на стену перед собою и остался стоять со свертками обоев под мышкой. Руки его сильно дрожали. Он еще раз прочитал письмо и опять уставился на стену. Ему казалось, что вся жизнь остановилась вокруг него. В голове мелькали воспоминания о приятных вечерах на улице Милосердия, и мысль о том, что Амелия потеряна для него навсегда, кольнула его сердце, словно холодный кинжал. Он в ужасе сжал виски руками. Что делать, что делать? Написать ей, обратиться в суд, уехать в Бразилию, узнать, каким образом открылось, что он – автор статьи? Последняя мысль была наиболее осуществима в данный момент, и он побежал в редакцию Областного Голоса.

Агостиньо валялся на диване, с наслаждением читая Лиссабонские газеты. Увидя Жоана Эдуардо в сильном возбуждении, он испугался.

– Что случилось?

– То, что ты погубил меня, негодяй.

И он злобно упрекнул горбуна в том, что тот предал его.

Агостиньо медленно приподнялся с дивана.

– Послушай, успокойся прежде всего. Даю тебе честное слово, что я никому не говорил ни слова о тебе.

– Но кто же сделал это тогда? – спросил Жоан Эдуардо.

Тот пожал плечами.

– Я знаю только, что священники рыскали по всему городу, вынюхивая имя автора. Натарио заходил сюда как-то утром подать публикацию для вдовы, обратившейся к общественной помощи, но об этой статье он даже не заговаривал. Адвокат Годиньо знает, что ты написал ее. Ступай, поговори с ним. Но что же они сделали тебе?

– Они убили меня, – ответил Жоан Эдуардо зловещим голосом.

Он постоял минутку, разбитый и подавленный, и пошел бродить по улицам. В висках у него стучало, грудь ныла от боли. Несмотря на сильный ветер, ему казалось, что кругом царить полнейшая тишина. Он вернулся к собору, когда било одиннадцать часов, и, сам того не сознавая, очутился на улице Милосердия, тлядя на освещенное окно столовой. В спальне Амелии тоже появился свет; она ложилась, очевидно… В нем вспыхнуло бешеное желание обладать красивою девушкою, прильнуть к её устам… Он побежал домой, бросился на постель, разрыдался и, наплакавшись вдоволь, заснул крепким сном.

* * *

На другой день рано утром Амелия шла из дому на площадь, как вдруг из-за угла улицы вышел Жоан Эдуардо.

– Мне надо поговорить с вами, Амелия.

Она отступила в испуге и ответила дрожащим голосом:

– Нам не о чем разговаривать.

Но он остановился перед ней в решительной позе, и глаза его засверкали диким огнем.

– Я желаю сказать вам… Статью в газете написал я, это верно. Но вы истерзали меня ревностью… А дурным человеком я не был никогда, это клевета…

– Отец Амаро знает вас достаточно. Будьте добры пропустить меня…

Услышав имя священника, Жоан Эдуардо побледнел от злости.

– Ах, значить это он! Негодяй! Хорошо, посмотрим. Не послушайте…

– Будьте добры пропустить меня, – сказала она в раздражением в голосе и так громко, что какой-то прохожий остановился и удивленно поглядел на них.

Жоан Эдуардо отступил на шаг и приподнял шляпу, а Амелия быстро вошла в ближайшую лавку.

* * *

Отчаяние заставило его вспомнить об адвокате Годиньо. Он служил у него прежде секретарем, поступил по его рекомендации в контору нотариуса Нуниша и ждал теперь от него же места в губернском управлении. Адвокат играл в его жизни роль доброго провидения. Кроме того, после появления злополучной, статьи в Областном Голосе, Жоан Эдуардо считал себя членом редакции и сторонником оппозиции. Теперь, когда духовенство начало против него кампанию, он естественно решил искать покровительства у главы оппозиции, адвоката Годиньо.

Когда он явился, тот сидел в своем роскошном кабинете, развалившись в покойном кресле и с наслаждением покуривая сигару.

– Что скажете, мой друг? – спросил он величественно.

– Я пришел по семейным делам, сеньор.

И он подробно рассказал всю историю, начиная с появления статьи в газете и кончая последнею встречею с Амелией. Подлый священник разбил его жизнь, и он пришел к адвокату за советом. Правда, он не получил университетского образования, но все-таки был твердо уверен в том, что существуют законы, карающие священника, который втирается в доверие порядочной семьи, соблазняет невинную девушку и заставляет ее, путем разных интриг, порвать с женихом.

Адвокат нахмурился.

– Какие тут могут быть законы? – спросил он, покачивая ногою. – Вы хотите подать на священника жалобу? Но на каком основании? Разве он побил вас, или украл у вас часы, или выбранил вас в печати? Нет. Так чего же вы хотите?

– Но он оклеветал меня перед невестою самым гнусным образом, сеньор! Я никогда не делал ничего дурного.

– У вас есть свидетели?

– Нет.

– Так что же вы можете предпринять?

Сеньор Годиньо оперся локтями о стол и заявил, что не может ничего сделать для него, как адвокат. Суд не разбирает подобных вопросов, т. е. нравственных драм, разыгрывающихся в семьях… А как частный человек, он тоже ничего не может сделать, так как не знает ни отца Амаро, ни Амелию с матерью. Конечно, ему очень жаль молодого человека, но не надо было влюбляться в глупую ханжу…

Жоан Эдуардо перебил его.

– Она не виновата, сеньор. Виноват тут негодяй-священник и все прочия канальи – соборный причт.

Сеньор Годиньо строго поднял руку и посоветовал молодому человеку не употреблять подобных выражений. Гадкая роль священника не была доказана. Возможно, что он влиял на девушку только, как опытный духовник. И вообще не следовало говорить вещей, подрывающих престиж духовенства, без которого невозможно обойтись в благоустроенном обществе. Это может привести только к анархии.

Жоан Эдуардо стоял неподвижно у стола, и лицо его приняло глубоко разочарованное выражение. Это рассердило адвоката, и он сказал сухо, подвигая к себе какую-то толстую книгу:

– Итак, чего-же вы хотите еще от меня? Вы видите, что я не могу помочь вам.

– Я думал, что вы дадите мне хороший советь, – возразил Жоан Эдуардо в отчаянии. – Все это произошло от того, что я напасал статью. Ведь, мы условились о том, чтобы хранить мою подпись в тайне. Агостиньо никому ничего не сказал, а кроме него только вы, сеньор, были посвящены в эту тайну.

Адвокат даже привскочил от негодования на своем важном кресле.

– Вы, кажется, желаете сказать, что я разболтал ваш секреть? Я никому ничего не говорил… т. е. только сказал своей жене, потому что в дружной семье не должно быть секретов между супругами. Она спросила, я и сказал. Но предположим даже, что я сам разболтал это. В таком случае либо ваша статья полна гнусной клеветы, и тогда я должен привлечь вас к ответственности за осквернение честной газеты, либо это истина, и тогда вы поступаете позорно, стыдясь открыто признавать то, что написали потихоньку.

На глазах несчастного навернулись слезы. Годиньо смягчился.

– Хорошо, не будем ссориться из-за этого. Мне искренно жаль вас, на вы не должны падать духом. В Лерии немало хорошеньких девушек со здравыми взглядами, не подчиненных, влиянию попов. Утешьтесь и учитесь сдерживать себя. Несдержанность может очень повредить вам в общественной деятельности.

Жоан Эдуардо вышел из комнаты в негодовании, мысленно называя адвоката «предателем».

– Подобные вещи случаются только со мною, потому что я беден, не имею права голоса на выборах, не бываю на вечерах у Новаиша, не жертвую на клуб…. О, как скверно устроен свет! Боже, если-бы у меня были деньги!

У него явилось бешеное желание отомстить священникам, богатым людям и религии, оправдывающей их поступки. Он вернулся решительными шагами назад и спросил, приоткрывая дверь:

– Не разрешите-ли мне, по крайней мере, сеньор, описать все это в газете? Я продернул-бы хорошенько эту шайку мошенников…

Эта дерзость возмутила адвоката. Он строго выпрямился в. кресле и внушительно скрестил руки на груди.

– Вы совсем забываетесь, сеньор Жоан Эдуардо! Если я верно понимаю, то вы желаете обратить идейную газету в бульварный пасквильный листок. Пожалуйста, бросьте эти надежды. Я не стану подрывать принципов религии, или повторять глупостей Ренана, или нападать на основные государственные законы, или оскорблять короля… Вы, верно, пьяны!

– О, что вы говорите, сеньор!

– Вы пьяны. Но берегитесь, вы стали на скользкий путь. Еще шаг, и вы потеряете уважение ко всякому авторитету, к закону и ко всему святому. Отсюда недалеко и до преступления… Пожалуйста, не закатывайте глаз… До преступления, говорю я. У меня двадцатилетняя судебная практика. Возьмите себя в руки, одумайтесь! Сколько вам лет?

– Двадцать шесть.

– В вашем возрасте непростительно держаться подобного образа мыслей. И, пожалуйста, не вздумайте писать пасквиль в какой-нибудь другой газете. Я вижу по лазам, что вы собираетесь сделать это… Но вам-же хуже будет. Лучше не делайте этого.

Он принял величественную позу и важно продолжал:

– Чего вы желаете добиться своим материализмом и атеизмом? Если-бы вам удалось разрушить религию наших предков, что бы вы предложили взамен её? Объясните, пожалуйста.

Смущение Жоана Эдуардо (у которого не было ничего в запасе для замены религии (предков) позволило адвокату продолжать нападение:

– Видите, вы ничем не можете заменить религию. Вся ваша болтовня – сплошная ерунда. И пока я жив, святая вера и общественный порядок будут пользоваться уважением, по крайней мере, в Лерии. Пусть вся Европа подвергнется опустошению огнем и мечом, но в Лерии никто не посмеет поднять голову. Здесь я стою на страже и клянусь, что раздавлю каждого, кто посягнет на общественный порядок и религию.

Жоан Эдуардо слушал, эти угрозы, понурив голову и ничего не понимая. Какое отношение имела его статья к социальным катастрофам и религиозным революциям? Строгость адвоката действовала на него подавляюще. Он мог потерять его расположение и место секретаря в губернском управлении, а поэтому постарался смягчить его гнев.

– Но, ведь, вы сами видите, сеньор…

Годиньо остановил его величественным жестом.

– Да, я прекрасно вижу, что жажда мести влечет вас на дурной путь. Надеюсь, мои советы удержат вас от гадких поступков. Прощайте теперь. И закройте за собою дверь. Слышите, закройте дверь за собою.

Жоан Эдуардо ушел совсем подавленный. Что мот сделать такой бедный, мелкий чиновник, как он, против отца Амаро, за которого стояло горою все духовенство – настоятель, местный причт, епископы, папа, – сплоченный солидарный класс, производивший на него впечатление грозной, несокрушимой цитадели? Это они все заставили Амелию принять жестокое решение, написать ему отказ, обойтись с ним резко. Он был жертвою интриг священников и старых богомолок. Если-бы ему удалось вырвать девушку из этой подлой породы, она снова обратилась бы в милое, любящее существо и краснела-бы, видя, как он проходит под её окном. Она несомненно любила его… Но ей сказали, что он автор мерзкой статьи, безбожник, развратник, и бедная девушка, напуганная бандою попов и старых ведьм, уступила в бессилии. Может быть, она и действительно думала, что он – дурной человек. И на свете не было законов, карающих людей за подобную клевету! Даже в печати нельзя было наделать шуму, раз Годиньо не позволял ему писать в Областном Голосе. Это было поистине ужасно.

Какой-то крестьянин с желтым, как лимон, лицом и подвязанною рукою остановил Жоана Эдуардо и спросил, где живет доктор Гувеа.

– В первой улице налево, зеленый подъезд у фонаря, – ответил тот, и в душе его вспыхнула вдруг надежда: доктор мог спасти его. Они были большими друзьями; Гувеа выдечил его три года тому назад от воспаления легких, говорил ему ты и очень одобрял брак с Амелией. Его очень уважали и боялись на улице Милосердия. Он лечил всех приятельниц сеньоры Жоаннеры, и они покорно следовали его советам, несмотря на то, что возмущались его безбожием. Кроме₍того, доктор Гувеа вообще ненавидел «поповское отродье», и эта подлая интрига должна была глубоко возмутить его. Жоан Эдуардо представлял уже себе, как он явится на улицу Милосердия вместе с доктором, тот сделает строгое внушение сеньоре Жоаннере, сорвет маску с Амаро, пристыдит старух, – и счастье снова вернется к нему, и на этот раз навсегда.

– Господин доктор дома? – спросил он почти радостным голосом у прислуги, развешивавшей белье в саду.

– У него прием, сеньор Жоан. Зайдите, пожалуйста.

В базарные дни к доктору приходило всегда очень много больных из деревни. Но в этот час (когда деревенские кумовья и соседи собираются в кабаках) в приемной ждали только старик, женщина с ребенком и человек с подвязанной рукой.

Жоан Эдуардо вошел и сел в уголке.

Прошло уже двенадцать часов, и женщина стала жаловаться на то, что приходится долго ждать приема. Она приехала из дальней деревни, оставила на рынке сестру, а доктор разговаривал целый час с какими-то двумя дамами. Ребенок плакал ежеминутно, она укачивала его. Наступало молчание. Старик спускал чулок и с удовольствием разглядывал завязанную грязною тряпкою язву на ноге. Человек с больной рукой зевал во весь рот, и это придавало его желтому лицу еще более скучающее выражение.

Наконец, дамы вышли из приемной. Женщина с ребенком схватила свою корзину и поспешно ушла к доктору в кабинет. Старик немедленно пересел на её место у двери и сказал довольным тоном:

– Ну, теперь и нам скоро.

– А вам надо долго говорить с доктором? – спросил Жоан Эдуардо.

– Нет, сеньор, только получить рецепт.

И он подробно рассказал историю своей язвы. Ему упало на ногу бревно; он не обратил внимания на такой пустяк., но рана стала болеть, и теперь он еле ходил.

– А у вас что-нибудь серьезное, сеньор? – спросил он.

– Я здоров, – ответил Жоан Эдуардо. – У нас с доктором другие дела.

Оба больных поглядели на него с завистью.

Вскоре пришла очередь старика, дотом человека с больной рукой. Жоан Эдуардо ходил нервными шагами по комнате. Ему казалось теперь очень неудобным притти и просить у доктора защиты. По какому праву обращался он к нему? Не лучше-ли пожаловаться сперва на боль в груди или расстройство желудка и перейти потом, как бы случайно, к рассказу о своих горестях?

Но дверь открылась. Доктор стоял перед ним с длинной, седоватой бородою, ниспадавшей на черную, бархатную куртку, и в шляпе без полей, натягивая перчатки.

– Ах, это ты, приятель. Здравствуй. Что нового на улице Милосердия?

Жоан Эдуардо покраснел.

– Мне хотелось бы поговорить с вами наедине, сеньор.

Доктор провел его в свой знаменитый кабинет, получивший в Лерии прозвище «кельи алхимика». Книги валялись в беспорядке по всей комнате, на стене висело несколько стрел дикарей и два чучела цапель; общий вид комнаты был мрачный и неприветливый.

Доктор вынул из кармана часы.

– Без четверти два! Говори скорее.

На лице молодого человека отразилось замешательство; он не знал, как изложить все свои торести в сжатой форме.

– Ладно, рассказывай, как можешь, – сказал доктор Гувеа. – Я понимаю, что очень трудно говорить сжато и ясно. В нем же дело?

Жоан Эдуардо рассказал прерывающимся голосом свою скорбную историю, особенно напирая на низкую роль отца Амаро и на невинность Амелии.

Доктор слушал его, медленно поглаживая бороду.

– Я понимаю, в чем дело, – сказал он, когда Жоан Эдуардо кончил: – ты и священник, вы оба любите девушку. Он опытнее и энергичнее тебя, и она досталась ему. Это закон природы. Более сильный подавляет и оттесняет более слабого; самка и добыча достаются первому.

Жоан Эдуардо принял эти слова за насмешку.

– Вам смешно, сеньор, – сказал он взволнованно: – а у меня сердце разрывается на части.

– Послушай, голубчик, – добродушно возразил старик: – я философствую, а вовсе не смеюсь над тобою. Но скажи, чего же ты хочешь от меня?

– Я уверен, что вы можете уговорить девушку…

Доктор улыбнулся.

– Я могу прописать ей то или иное лекарство, но не могу приказать, чтобы она взяла себе того или иного мужчину. Разве я могу явиться к ней и сказать: «Будьте добры предпочесть Жоана Эдуардо священнику?» Или явиться к подлецу-священнику, которого я никогда в жизни не видал, и объявить: «Не смейте соблазнять девушку!»

– Но меня оклеветали, господин доктор, меня расписали ей, как очень дурного человека, отъявленного негодяя…

– Нет, тебя не оклеветали. С точки зрения священника и старух, играющих в лото на улице Милосердия, ты и есть негодяй. Человек, ругающий в печати аббатов, каноников и прочих лиц, служащих для общения людей с Богом и для спасения души, – подлец и мерзавец в их глазах. На тебя никто не клеветал, ты ошибаешься…

– Но как же, сеньор?..

– Послушай. Если девушка отказывает тебе, подчиняясь требованиям того или иного священника, то она поступает лишь, как хорошая католичка. Вся жизнь правоверного католика – это мысли, чувства, слова, распределение времени днем и ночью, семейные связи и знакомства – все это регулируется духовными властями (аббатом, каноником или епископом) и одобряется или осуждается духовником. Католик не принадлежит себе; священник думает, чувствует, желает, решает за него. Его единственное право и единственная обязанность состоят в том, чтобы слепо подчиняться такому руководителю. Если требования священника противоречат его образу мыслей, он должен думать, что его мысли неправильны; если эти требования идут в разрез с влечением его сердца, он обязан считать, что его любовь греховна. В виду всего этого, если священник сказал девушке, что она не должна выходить замуж за тебя и даже разговаривать, с тобою, она поступает, подчиняясь ему, лишь как хорошая католичка, следующая указаниям своего наставника. Извини за проповедь, но это так и есть.

– Хорошо, – сказал Жоан Эдуардо: – я понял бы все это, если бы был действительно дурным человеком. Но я занимаюсь честным трудом, не хожу по трактирам, не пьянствую, не играю в карты, провожу вечера либо на улице Милосердия, либо у нотариуса за вечерними занятиями.

– Дорогой мой, ты можешь быт самым добродетельным человеком в общественном смысле, но, по религии наших предков, все не-католические добродетели вредны и бесполезны. Я не спорю, что трудолюбие, честность, чистота души, правдивость – великия достоинства; но для церкви они не идут в счет. Если ты самый добродетельный человек, но не ходишь в церковь, не постишься, не снимаешь шляпы перед священником, то ты попросту негодяй. Католическая мораль не совпадает с моралью естественною и социальною. Хочешь, я докажу это примером? По католической доктрине, я считаюсь одним из последних мерзавцев в городе, а мой сосед Пешото, забивший жену до смерти и проделывающий теперь то-же самое с десятилетнею дочкою, слывет среди духовенства за прекрасного человека, потому что исполняет все церковные обязанности и играет на органе во время обедни. Так вот как обстоит дело, мой друг. И как это ни странно, а миллионы порядочных людей считают, что так и надо, и правительство тратит огромные деньги на поддержание существующего порядка, заставляя нас уважать его. Я вот говорю тебе все это, а сам плачу ежегодно порядочную сумму на то, чтобы это безобразие продолжалось в прежнем виде. Мои деньги идут на церковь, которая считает меня разбойником в жизни, а после смерти приготовила мне на том свете первоклассный ад. Ну, мы, кажется, поговорили достаточно. Чего тебе еще?

Жоан Эдуардо был очень подавлен.

– Так вы ничего не можете сделать для меня? – спросил ен в отчаянии.

– Я могу вылечить тебя еще раз от воспаления легких. Ты болен? Нет? Так чего-же тебе еще?

Жоан Эдуардо вздохнул.

– Я – жертва, сеньор.

– Очень жаль. Жертв не должно быть на свете; разве только в самых исключительных случаях, – сказал доктор, поправляя шляпу на голове.

– Но, ведь, самое важное то, что этот подлец-священник, стремится лишь завладеть девушкою! – воскликнул Жоан Эдуардо, искавший поддержки доктора с отчаянием утопающего. – Если-бы она была уродом, он не стал бы разбирать, безбожник я или нет. Он жаждет только обладать девушкою.

Доктор пожал плечами.

– Это естественно, – сказал он, взявшись за ручку двери. – У него такие-же органы для любви к женщине, как и у тебя, и у всякого другого мужчины. А как духовник, он облечен еще властью от Бога. Очевидно, он пользуется своим влиянием для удовлетворения желаний, прикрывая свое поведение служением Богу. Это вполне естественно.

– Канальи! – пробормотал Жоан Эдуардо, видя, что последняя надежда ускользает от него. – Я всегда ненавидел попов. Ох, если-бы можно было стереть это поганое отродье с лица земли!

– Ты говоришь глупости, – возразил доктор, покорно стоя у двери. – Рассуди сам: ты веришь в Бога, в того, который управляет миром с неба и считается источником всякой истины и справедливости?

– Да, верю, – в изумлении ответил молодой человек.

– И в первородный грех?

– Тоже…

– И в будущую жизнь, в спасение души и так далее?

– Да, я воспитан в этой вере.

– Зачем-же ты хочешь тогда стереть духовенство с лица земли? Наоборот, тебе должно казаться, что у нас слишком мало попов. Я вижу, что ты – человек либерального направления, но в пределах конституции… Кто верит в Бога, в первобытный грех и в будущую жизнь, тот нуждается в священниках для объяснения учения о Боге, для помощи в очищении от первородного греха, для приготовления места в раю. Тебе тоже нужны священники. С твоей стороны даже нелогично ругать их в печати.

– Но вы, сеньор, ведь, не нуждаетесь в священниках в этом мире? – пробормотал Жоан Эдуардо в изумлении.

– Нет, ни здесь, ни на том свете. Я не нуждаюсь в священниках, потому что не нуждаюсь и в небесном Боге. Мой Бог живет во мне самом и управляет моими поступками и мыслями. Это моя Совесть… Ты, кажется, не понимаешь этого… Я развиваю перед тобою странные мысли, неправда-ли? Но уже три часа, мне пора итти. Не извиняйся, пожалуйста, не в чем. И пошли улицу Милосердия к чорту!..

Жоан Эдуардо перебил его с жаром.

– Вам хорошо говорить, сеньор, но я-то терзаюсь любовью.

– О, любовь – великое дело! – возразил доктор. – Хорошо направленная любовь может всколыхнуть целый мир и привести к моральной революции. Но дело в том, что любовью часто называют нечто совсем иное и заменяют в обыденном языке сердцем другой орган, чисто из приличия. Это-то сердце и заинтересовано в большинстве любовных вопросов. А в таких случаях огорчение длится недолго. Ну, прощай, желаю тебе утешиться поскорее.

XV

Жоан Эдуардо шел по улице, свертывая сигару. Он чувствовал себя очень возбужденным и усталым после тяжелой ночи и разговоров с адвокатом Годиньо и доктором Гувеа.

– Теперь все пропало, – думал он: – я ничего не моту исправить. Приходится покориться.

Душа его была истерзана страданиями, надеждами и гневом, и ему хотелось только одного: уйти куда-нибудь далеко от адвокатов, женщин и священников и заснуть крепким сном на несколько месяцев. Но было уже три часа, и он ускорил шаги, торопясь в контору к Нунишу и ожидая выговора за опоздание. Да, печальна была его жизнь!

Но, завернув за угол, он увидел у трактира Озорио молодого человека в светлом костюме, с черными, как смоль, усами на бледном лице.

– Ах, Жоан Эдуардо! Здравствуй, дружище.

Это был Густаво, наборщик из типографии Областного Голоса, только что вернувшийся из Лиссабона. Агостиньо считал его «человеком очень умным, но с чертовскими идеями в голове». он писал иногда статьи об иностранной политике, проклиная в высокопарном стиле Наполеона III, и прочих угнетателей народа и оплакивая рабское состояние Польши и нужду пролетариата. Симпатии между ним и Жоаном Эдуардо возникла вследствие их разговоров о религии, в которых выяснилась их одинаковая ненависть к духовенству и преклонение перед личностью Христа. Революция в Испании так воодушевила Густаво, что он решил примкнуть к Интернационалу и поехать в Лиссабон, чтобы пожить в крупном рабочем центре. Ему удалось найти в столице работу и хороших товарищей, но на его попечении была старая, больная мать, и он поневоле вернулся в Лерию, где было дешевле жить вместе. Кроме того, время выборов в парламент приближалось, и Областной Голос так процветал, что увеличил заработную плату своим трем наборщикам.

– И вот я опять работаю у рахитика…

Он шел обедать и пригласил Жоана Эдуардо с собою. – Мир не погибнет, если ты пропустишь службу один раз!

Жоан Эдуардо вспомнил, что не ел уже целые сутки, и охотно согласился зайти в трактир и отвести душу с товарищем, особенно с таким, который тоже ненавидел попов.

– Отлично, – сказал он с жаром. – Вот приятная встреча! Жизнь – такая подлая штука, что стоило-бы отправиться на тот свет, если бы не хорошие друзья!

Слова скромного и мирного юноши глубоко поразили наборщика.

– Почему ты так говоришь? Разве твои дела плохи? Ты, может быть, поссорился с этим животным Нунишом?

– Нет, просто тоска напала – сплин.

– Сплин – английская штука; оставь ее в покое. Пойдем лучше, выпьем и закусим.

Он взял приятеля за руку и вошел с ним в трактир.

– Здравствуйте, дядя Озорио. Нижайший вам поклон.

Хозяин трактира, дядя Озорио, полный и довольный жизнью человек с хитрым, одутловатым лицом, стоял у прилавка с засученными рукавами и поздравил Густаво с возвращением в Лерию.

Тот остановился перед прилавком и отпустил шутку, приведшую его в восторг в Лиссабоне:

– Дядя Озорио, дайте нам королевской печенки и поджаренных поповских почек.

Трактирщик не остался в долгу и ответил спокойно, проведя тряпкою по прилавку:

– У нас нет этого кушанья. Это столичное угощенье.

– Какие вы отсталые люди! В Лиссабоне я ел эти блюда к завтраку каждый день. Ну, ладно, давайте нам бычьей печенки с картофелем, да повкуснее.

– Будьте покойны, постараюсь.

Молодые люди уселись за столиком между двумя деревянными перегородками, с ситцевою занавескою впереди. Трактирщик высоко ценил образованность и простоту Густаво и подал ему сам графинчик красного вина и маслины.

– Ну, что делается в столиц, сеньор Густаво? – спросил он, вытирая стаканы мятым передником.

Наборщик сделал серьезное лицо, провел рукою по волосам и произнес несколько загадочных фраз:

– Страшно!.. В политике полное бесстыдство… Рабочий класс начинает шевелиться, но пока не хватает единства… Надо посмотреть, как пойдут дела в Испании… Там ожидается кое-что хорошее. Все зависят от Испании.

Но дядя Озорио сколотил немного денег, купил себе маленькое имение и боялся всяких волнений и беспорядков. Страна нуждалась прежде всего в спокойствии, по его мнению… Особенно неприятно было влияние испанцев… Известное дело, от Испании нельзя ожидать ничего хорошего!

– Люди всех народностей – братья! – воскликнул Густаво. – когда надо низвергнуть Бурбонов, проучить камарилью или дворян, то не должно существовать ни португальцев, ни испанцев. Все люди – братья, дядя Озорио!

– Ну, так пейте за их здоровье, пейте побольше. Для моих дел это даже лучше, – спокойно ответил трактирщик, и его полная фигура медленно укатилась за занавеску.

– Бегемот! – проворчал наборщик, возмущаясь его равнодушием к братству народов. Впрочем, чего можно ожидать от землевладельца и агента правительства на выборах!

Он запел Марсельезу, налил вина в стаканы и спросил Жоана Эдаурдо, когда его свадьба. Тот покраснел и ответил уклончиво:

– Еще ничего не решено. У нас вышла маленькая ссора.

– Ерунда! – выпалил наборщик, пожимая плечами в знак презрения к любовным огорчениям.

– Ерунда? Ну, не знаю, – возразил Жоан Эдуардо. – Мне это доставило много неприятностей.

И он замолчал, закусив губы и стараясь подавить волнение.

Но наборщик находил все истории с бабами нелепыми. Теперь было не время для любви. Человек из народа, рабочий, который бегал за юбкою, был бесполезный человек. Надо было работать для освобождения народа, для введения республики в Португалии.

Жоан Эдуардо слушал собеседника и вспоминал время, когда тот был влюблен в булочницу Юлию и вздыхал на всю типографию.

– Не тебе бы говорить! – оказал он поэтому. – Ты не лучше других. Болтать вздор ты мастер, а когда приходит твой черед, ты – такой же, как другие.

Наборщик обиделся, считая себя выше дамских юбок.

– Ты очень ошибаешься, – проворчал он сердито и молча принялся уплетать печенку.

Жоану Эдуардо стало жалко приятеля.

– Послушай, Густаво, надо-же говорить разумно: человек может держаться своих принципов, работать для определенной цели и обзавестись семьей, несмотря на все это.

– Никогда! – воскликнул наборщик с живостью. – Раз женился, так пропал для дела. Женатые люди заботятся только о наживе, делаются неповоротливы, няньчат ребят… Это пропащие люди. А бабы ничего не понимают в политике и боятся, как бы мужья не впутались в какое-нибудь дело и не попали на замечание у полиции. Женись только – и будешь связан по рукам и по ногам. Дайте-ка еще маслин, дядюшка Озорио.

Толстый живот Озорио снова появился между перегородками.

– О чем это разговариваете вы здесь, сеньоры? Послушать вас, так кажется, будто группа оппозиции говорить в уездном совете.

– Посудите сами, дядя Озорио, – сказал Густаво, развалившись на скамейке. – Можете-ли вы переменит свои политические убеждения в угоду жене?

Трактирщик погладил бороду.

– Правду сказать, сеньор Густаво, – ответил он лукаво: – женщины умнее нас. Кто слушается их в политике или в делах торговых, тому всегда везет. Я советуюсь с женою во всем решительно вот уже двадцать лет и, право, могу только поблагодарить судьбу.

Густаво привскочил на скамье.

– У вас продажная душа! – крикнул он в бешенстве.

Но дядя Озорио знал, что это одно из любимых выражений наборщика, и не только не обиделся, а даже ответил шуточкою:

– Душа у меня, положим, не продажная, а прочим товаром я торгую, это верно. Но знаете, сеньор Густаво, женитесь, только и тогда посмотрим.

– А я вам вот что скажу: когда у нас будет революция, я явлюсь сюда с оружием в руке и заставлю вас предстать перед военным судом, капиталист вы этакий!

– А пока революции нет, пейте себе спокойно, да побольше, – сказал дядюшка Озорио флегматично и укатил свой живот к прилавку.

– Бегемот! – снова проворчал наборщик и, возвращаясь, к прежней теме, стал рассказывать об одном передовом человеке, который постился по пятницам и ходил в церковь с молитвенником ради семейного спокойствия.

– То же самое будет и с тобою… Я еще увижу тебя в религиозной процессии со свечкой в руке. Всякая философия и атеизм ничего не стоят в теплой компании за бильярдом, но проводить их в жизнь, когда ты женат на хорошенькой, набожной женщине, дело вовсе нелегкое.

Жоан Эдуардо покраснел от негодования. Подобное обвинение возмутило-бы его даже в счастливые времена, когда он считал свой брак с Амелией решенным. Но теперь это была особенно неприятно.

– Ты не знаешь того, что случилось со мною, Густаво, – сказал он. – Если-бы ты знал, то не говорил-бы так.

И он рассказал наборщику историю со своею статьею в Областном Голосе, умолчав, однако, о том, что поступок его был вызван чувством ревности и представив свое выступление в печати чисто принципиальным делом.

– И заметь, – закончил он свое повествование: – я собирался в то время жениться на набожной девушке из дома, где бывает, кажется больше священников, чем в ризнице собора.

– И ты подписал статью своим именем? – спросил Густаво испуганно.

– Нет, сеньор Годиньо не позволил, – ответил Жоан Эдуардо, слегка покраснев.

– Что-же, ты здорово пробрал попов?

– Да, с перцем.

Наборщик наполнил стаканы красным вином и выпил за здоровье друга.

– Чорт возьми, я хочу прочитать это и послать в Лиссабон. Какое-же впечатление произвела твоя статья?

– Целый скандал.

– А попы что?

– Взъелись, конечно.

– Но как-же они узнали, что это ты?

Жоан Эдуардо пожал плечами.

– Агостиньо несомненно хранил тайну. Я подозреваю жену адвоката Годиньо; она узнала от мужа и сказала, вероятно, на исповеди своему духовнику, отцу Сильверио.

– Ах, этому жирному, толстому?

– Да.

– Знаю. Животное, – проворчал наборщик сердито и поглядел на Жоана Эдуардо с уважением, увидя в нем неожиданно защитника свободы мысли.

– Пей, дружище, пей, – сказал он, наливая ему вина, как-будто тот нуждался в особом подкреплении после своего геройского поступка. – И расскажи, как все случилось. Что сказали тебе на улице Милосердия?

Участие наборщика глубоко тронуло Жоана Эдуардо, и он выложил всю историю одним духом, показав приятелю даже письмо Амелии, написанное ею, очевидно, в адском страхе, под давлением взбесившихся попов.

– Видишь, какая я жертва, Густаво.

Наборщик глядел на него с восхищением. Жоан Эдуардо был теперь в его глазах жертвою преследований, и он втайне завидовал ему. Поведение священников глубоко возмущало его. Канальи! Из чувства мести к человеку либеральных воззрений, они затеяли против него поход и отняли невесту! И забыв свои насмешки над семьей и браком, Густаво стал метать гром и молнию против духовенства, разрушавшего всегда этот общественный, прекрасный институт божественного происхождения.

– Надо придумать способ отомстить им, да пострашнее, приятель! Надо проучить их.

Жоан Эдуардо и сам жаждал мести, но не знал, как исполнить это.

– Как? Да поместить громкую статью в Областном Голосе!

Жоан Эдуардо повторил другу слова, адвоката Годиньо. Областной Голос был закрыт отныне для господ вольнодумцев.

– Черти проклятые! – заревел наборщик. – Но погоди, у меня блестящая идея. Надо издать брошюру страниц в двадцать в высоком стиле (это я беру на себя) и расписать в ней всю истину про духовенство.

Жоан Эдуардо пришел в восторг и, растроганный живым участием Густаво, выложил всю подкладку своей печальной истории, т. е. любовь отца Амаро к девушке и его стремление завладеть ею. Враг, негодяй, палач был ни кто иной, как священник!

Наборщик схватился на голову в ужасе. Этот случай казался ему таким ужасным, что он отказывался верить. Но Жоан Эдуардо привел несколько доказательств в подкрепление своих слов; Густаво, бывший уже навеселе от нескольких стаканов красного вина, ударил кулаками по столу и закричал хриплым голосом:

– Долой религию!

Чей-то насмешливый голос пробормотал за перегородкою:

– Да здравствует Пий IX!

Густаво встал, чтобы пойти проучить нахала, но Жоан Эдуардо удержал его. Наборщик сел снова, оперся локтями о стол, и они стали обсуждать брошюрку шопотом, подвинувшись поближе друг к другу и поставив графин с вином между собою. Дело казалось им совсем простым: они могли написать брошюру вместе, а наборщик брался напечатать ее бесплатно, работая по вечерам. Все затруднение было в бумаге. Где взять ее? Она стоила девять или десять тысяч рейс⁹, а такой крупной суммы не было ни у них, ни у приятелей, которые одолжили бы им эти деньги из сочувствия.

– Попроси у Нуниша вперед в счет жалованья, – посоветовал Густаво.

Жоан Эдуардо печально почесал затылок. Нуниш дружил с настоятелем собора и пришел бы в бешенство, прочитав брошюру. А если бы он узнал, что автор – его собственный секретарь и напечатал свое произведение на полученные из конторы деньги, он несомненно выставил бы немедленно вольнодумца со службы.

– Этак я останусь не только без невесты, но и без куска хлеба, – сказал Жоан Эдуардо.

Соображения друга заставили наборщика подумать и о владельце типографии, адвокате Годиньо. После примирения с постоянными посетителями улицы Милосердия он публично занял положение столпа церкви и защитника религии.

– Чорт возьми, это может действительно обойтись нам очень дорого, – сказал Густаво.

– Да, приходится отказаться от этого плана, – согласился Жоан Эдуардо, и оба крепко выругались. Им было досадно потерять такой удобный случай пробрать попов с песком. Эти вечные препятствия и затруднения бедных людей – недостаток денег и зависимость от хозяина возбудили в них чувство негодования против общественного порядка.

– Нет, положительно революция необходима, – объявил наборщик. – Надо перевернуть все вверх дном. – И он изобразил широким жестом, как все будет разрушено – церкви, дворцы, банки, казармы и имущество людей, подобных Годиньо. – Дайте-ка еще вина, дядя Озорио.

Но трактирщик не явился на зов. Густаво застучал было ручкою ножа о стол, но, не дождавшись никого, отправился к прилавку «распороть живот этой продажной душе».

Трактирщик стоял с сияющим лицом и почтительно разговаривал с бароном де-Вианклара, обходившим трактиры перед выборами, чтобы побеседовать с хозяевами по-душам. Барон был поистине великолепен в трактирной обстановке, с очками в золотой оправе и в лакированных ботинках, покашливая от едкого запаха уксуса и от винных испарений. При виде его Густаво скромно вернулся к своему столу.

– Он разговаривает там с бароном, – прошептал он почтительно.

Но видя, что Жоан Эдуардо сидит совсем подавленный, опустив голову на рри, наборщик попросил его не падать духом. Чорт возьми! По крайней мере, он избавился от брака с ханжой, нечего горевать.

– Тосподи, и подумать только, что я не могу отомстить этому негодяю! – перебил его Жоан Эдуардо, отталкивая от себя тарелку.

– Не огорчайся, недалеко время мести, – сказал Густаво в утешение другу и стал рассказывать ему шопотом о том, что «готовилось в Лиссабоне». Там был уже основан республиканский клуб… Кроме того, рабочий класс шевелился понемногу. Его самого приглашали вступить в одну из групп Интернационала, которую приезжий из Мадрида испанец должен был основать в Лиссабоне. Правда, Густаво никогда не видал этого испанца, так как ему приходилось скрываться от полиции… Дело не состоялось, кроме того, по недостатку средств. Но в столице говорили, что скоро все наладится вновь, потому что нашелся человек, обещавший пожертвовать сто тысяч рейс. Войско тоже было посвящено в эти дела; он сам видал на одном собрании полного, господина, про которого говорили, что он – майор… Он, действительно, выглядел, как майор. Одним словом, ввиду всех этих обстоятельств, Густаво был твердо уверен в том, что через несколько месяцев все полетит к чорту – правительство, король, дворяне, капиталисты, епископы и все прочия чудовища.

– Тогда мы будем господами, голубчик, и засадим в тюрьму и Годиньо, и Нуйиша, и всю остальную свору. Я примусь особенно охотно за Годиньо… Попам тоже наложим по заслугам. И народ вздохнет тогда, наконец!

– Да, но до тех пор еще далеко, – вздохнул Жоан Эдуардо, с горечью думая о том, что революция придет слишком поздно, чтобы вернуть ему Амелию.

Из-за занавески появился дядя Озорио с графином красного вина.

– Наконец-то вы явились, важный фидалго, – насмешливо встретил еиго наборщик.

– Я не принадлежу к этому класису, но барон все-таки очень любезен со мною, – возразил трактирщик, у которого живот, казалось, стал еще больше от удовольствия.

– Он любезен с вами за какие-то полдюжины голосов.

– Нет, не поддюжины, а восемнадцать и, – может быть, даже девятнадцать. Но не прикажете-ли еще чего-нибудь, господа? Нет? Ну, очень жаль. Пейте, пейте на здоровье.

И он ушел к прилавку, оставив двух друзей перед полным графином за обсуждением грядущей революции, которая дала-бы возможность одному из них вернуть себе Амелию, а другому – проучить хозяина Годиньо.

Было уже пять часов, когда они встали, наконец, из-за стола. Дядя Озорио сразу заметил из-за прилавка, что они навеселе, особенно Жоан Эдуардо с раскрасневшимся лицом и шляпой на затылке. – Должно быть, пьяница, – подумал трактирщик. Густаво, наоборот, сиял после выпитых трех литров и бросил на прилавок широким жестом две серебряных монеты.

– На, получи, бочка ненасытная!

– Жаль, что только две, сеньор Густаво.

– Ах, ты, грабитель! Ты вообраижаешь, что народ должен набивать твой толстый живот своими трудовыми деньгами? Погоди, в день великой расправы сам Биби придет проткнуть твой чемодан… А Биби, это – я… Неправда-ди, Жоан? Скажи, что Биби это – я…

Но Жоан Эдуардо не слушал его, глядя подозрительно на одного пьяного, сидевшего в углу перед пустым графином, с трубкою во рту, и не сводившего глаз с двух приятелей. Он молча смотрел некоторое время, затем поднялся с трудом, подошел, громко икая, к наборщику и, остановившись перед ним, протянул дрожащую руку; чтобы поздороваться.

Густаво поглядел на него свысока.

– Чего вам нужно? Я уверен, что это вы крикнули не давно: «Да здравствует Пий IX!» Продажная душа! Убирайтесь-ка лучше по-добру, по-здорову.

Пьяный сердито заворчал и протянул руку Жоано Эдуардо.

– Пошел вон, животное! – резко сказал тот.

– Я по дружбе, все по дружбе, – забормотал пьяный, не отступая и обдавая Жоана Эдуардо вонючим дыханием. Тот сердито оттолкнул его к прилавку вместо ответа.

– Не смейте пускать руки в ход! – строго крикнул дядя Озорио. – Это еще что за нахальство?

– Пусть не пристает ко мне, – проворчал молодой человек. – Я и вас так же угощу, если…

– Смотрите, я вышвырну вас на улицу, если вы не умеете держать себя, – возразил дядя Озорио серьезным тоном.

– Только попробуйте, только попробуйте, – зарычал молодой человек, наступая на него к кулаками. – Повторите-ка еще раз, что вы вышвырнете меня на. улицу. Вы, видно, совсем забылись!

Дядя Озорио ничего не отвечал и только выставил на показ огромные, мускулистые руки, внушавшие уважение всем посетителям его заведения. Но Густаво встал с решительным видом между спорящими и заявил, что надо быть джентльменами. Между порядочными людьми могут быть шуточки и разговоры, но никаких споров и дурных слов.

– Я отвечаю за него, дядя Озорио. Он – воспитанный человек. У него много неприятностей за последнее время, и лишний стакан вина тоже сделал свое дело. Но он хороший человек. Извините, дядя Озорио…. Я отвечаю за него.

Он заставил друга пожать руку дяде Озорио. Трактирщик заявил, что он вовсе не желал оскорблять молодого человека. Наборщик заказал три графина белого вина для подкрепления мира, Жоан Эдуардо не захотел оставаться в долгу и угостил друга и трактирщика коньяком. Все трое чокались, пили и говорили друг другу комплименты в то время, как пьяный сидел в своем углу забытый, склонив голову на руки в идиотском раздумьи.

В трактир вошли два солдата. Густаво вспомнил тогда, что пора итти в типографию. Иначе они не расставались бы целый день, даже всю жизнь… Ничего не поделать, каждый человек обязан работать, – это необходимо.

Они ушли, наконец, еще раз пожав руку дяде Озорио. Густаво поклялся товарищу в братской дружбе, заставил его принять кисет и исчез за поворотом улицы.

Жоан Эдуардо отправился один на улицу Милосердия. Дойдя до дома сеньоры Жоаянеры, он тщательно потушил сигару о собственную подошву и дернул изо висей мочи за шнурок звонка.

Руса сбежала сверху.

– Где Амелия? Я желаю поговорить с нею.

– Барышня ушла к барыней, – ответила Руса, испуганная видом молодого человека.

– Вы лжете, дрянь этакая! – закричал он.

Дееушка в страхе попятилась назад и с шумом захлопнула дверь перед его носом.

Жоан Эдуардо перешел к противоположной стене и остановился там, скрестив руки и глядя на дом сеньоры Жоаннеры. Окна были заперты, кисейные занавески спущены; на перилах балкона сушились два носовых платка каноника.

Он снова подошел к двери и бешено дернул звонок. Но никто не явился, и он ушел в негодовании в сторону собора. Площадь перед собором была пуста; только у аптеки Карлоса сидел на ступеньке мальчик, держа за повод осла, нагруженного травою. Жоан Эдуардо собирался уже итти дальше на бульвар, – как вдруг на террасе собора, со стороны ризницы, показались отец Сильверио и Амаро. Они шли медленно, разговаривая о чем-то. На колокольне пробило четверть, и Сильверио вынул свои часы, чтобы сверить время. Затем оба священника лукаво взглянули на окно полицейского управления, где виднелась в полумраке фигура комиссара с биноклем, устремленным на дом портного Теллша, у которого была красивая жена. Священники весело засмеялись над известным всему городу увлечением комиссара и опустились по лестнице на площадь.

Амаро заметил Жоана Эдуардо только, когда был уже внизу. Он обернулся, по-видимому, желая войти в собор и избежать встречи, но входная дверь была заперта, и он пошел вперед с опущенными глазами рядом с толстяком Сильверио. Жоан Эдуардо бросился вперед, не говоря ни слова, и ударил Амаро изо всей силы кулаком по плечу.

Священник испуганно поднял кверху зонтик, а Сильверио стал звать на помощь, пятясь назад. Из полицейского управления выбежал какой-то человек и схватил Жоана Эдуардо за горло.

– Вы арестованы! – закричал он. – Вы арестованы.

– Помогите, помогите! – кричал Сильверио издали.

Несколько окон распахнулось поспешно. Амларо, жена аптекаря, показалась на балконе в нижней юбке. Карлос выскочил из аптеки в мягких туфлях, полицейский комиссар, высунулся из окна, размахивая биноклем.

В конце-жонцов писарь полицейского управления Домингош явился на площадь и увел в участок Жоана Эдуардо, который был очень бледен и совсем не сопротивлялся.

Карлос поспешил увести отца Амаро в аптеку, дал ему выпить воды, крикнул жене, чтобы приготовила постель, и предложил батюшке осмотреть больное плечо.

– Спасибо, пройдет и так, – сказал Амаро, весь бледный от испуга, – это пустяки. Довольно двух глотков воды.

Но Ампаро полагала, что портвейн полезнее в подобных случаях, и побежала за ним наверх, опрокидывая попадавшихся ей на пути малышей и объясняя на пути прислуге, что на отца Амаро было сделано покушение.

У дверей аптеки столпился народ, заглядывая внутрь. Один из каменщиков, работавших в соседнем доме, утверждал, что священника «пырнули ножом», и какая-то старуха стала ломиться вперед, желая видеть кровь. Наконец, по просьбе Амаро, опасавшагося скандала, Карлос вышел на площадь и торжественно потребовал, чтобы толпа разошлась. Отец Амаро чувствовал себя уже лучше. Его не ранили, а только ударили слегка. Он, Карлос, отвечал за драгоценное здоровье священника.

Затем Карлос посоветовал обоим священникам подняться наверх в гостиную, чтобы «не возбуждать любопытства народа». Ампаро появилась в это время с двумя рюмочками портвейна для Амаро и Сильверио, который тоже был взволнован и сидел на диване бледный и подавленный.

– Мне пятьдесят пять лет, – сказал он, высосав последнюю каплю портвейна: – но я впервые попал в такую историю.

Отец Амаро уже несколько успокоился и решил даже пошутить над коллегой:

– Вы приняли это слишком трагически, мой дорогой. И не рассказывайте, пожалуйста, что это случается с вами впервые. Всем известно, что вы подрались с Натарио.

– Да, конечно, – воскликнул Сильверио: – но то было между священниками.

Ампаро налила им еще по рюмочке и высказала желание узнать «все подробности происшествия».

– Никаких подробностей нет, сеньора. Мы шли с коллегой и разговаривали, а этот негодяй подошел ко мне и ударил внезапно по плечу.

– Но за что-же? За что? – воскликнула добрая женщина, всплеснув руками.

Карлос высказал свое мнение. Он говорил еще на-дняхь, что идиотский материализм и атеизм приводят молодежь к самым дурным и вредным эксцессам… И его слова оправдались на сегодняшнем примере.

– Да, к несчастью, это так, – вздохнул отец Сильверио.

Но Ампаро была равнодушна к философским причинам преступления и горела желанием узнать, что происходит в полицейском управлении, что сказал Жоан Эдуардо, заковали ли его в кандалы… Карлос вызвался пойти разузнать все немедленно. Он считал своим долгом, как человек науки, просветить правосудие относительно последствий удара в нежную область ключицы (еще слава Богу, что дело обошлось без перелома и без опухоли), а главное, открыть властям, что покушение было вызвано не личною местью. Что мог сделать священник собора секретарю нотариуса Нуниша? Нет, это был целый заговор атеистов и республиканцев против служителей Христа.

– Верно, верно, – согласились оба священника с серьезным видом.

– Я пойду докажу это сеньору комиссару.

Он был так одушевлен пылом консерватора, что собрался итти в полицейское управление в мягких туфлях и рабочем костюме. Но Амяаро догнала его в коридоре.

– Послушай, голубчик, одень хоть сюртук. Сеньор комиссар – ведь, должностное лицо.

Она сама помогла ему надеть сюртук в то время, как Карлос обсуждал свою будущую речь в полицейском управлении, которая должна была наделать много шуму в городе.

– Я докажу им строго логично, что вся эта история – результат заговора рационалистов. Можешь быть уверена, Ампаро, что все это результат заговора рационалистов, – повторял он, застегивая сюртук.

– Заметь, будут-ли там говорить об Амелии или о сеньоре Жоаннере…

– Хорошо, замечу. Но дело не в них. Это политический процесс.

Он торжественно прошел по площади, уверенный, что соседи говорят, глядя на него в окна. – Вон Карлос идет давать свидетельские показания, – открывая дверь, он приостановился на минуту, чтобы не выказать поспешности и не ударить лицом в грязь. Жоан Эдуардо сидел на краю скамейки с раскрасневшимся лицом, уставившись в пол идиотским взором. Артур Косеро, служивший в полицейском управлении и смущенный присутствием знакомого сеньоры Жоаннеры в таком месте, уткнул нос в огромную книгу, сняв с неё газету от предыдущего дня. Писарь Домингош деятельно писал что-то карандашом. Карлос решил, что он составляет протокол, а по этому пора давать показания…

– Господа, можно видеть сеньора комиссара?

Но из соседней комнаты послышался как-раз голос его превосходительства.

– Сеньор Домингош!

Тот вскочил со стула и сдвинул очки с носа – Что прикажете, сеньор комиссар?

– Есть у вас спички?

Домингош стал поспешно рыться у себя в карманах, в ящике стола, в бумагах.

– Может быть, у кого-нибудь из вас найдется коробка спичек?

Все стали деятельно шарить по столам, но спички не находились…

– Сеньор Карлос, нет ли у вас?

– Нет, сеньор Домингош. Я крайне сожалею.

В дверях появился сам комиссар с биноклем в руках.

– Что, ни у кого нет спичек? Как это странно! Здесь никогда ни у кого нет спичек? Подумайте, полицейское управление и без спичек! Что-же вы делаете с ними, господа? Пошлите немедленно за полдюжиной коробок!

Служащие сконфуженно переглянулись между собою, пристыженные таким беспорядком. Карлос воспользовался присутствием сеньора комиссара, чтобы привлечь к себе его внимание.

– Сеньор комиссар, я пришел сюда, так сказать, по доброй воле…

– Скажите, пожалуйста, сеньор Карлос, – перебил его представитель власти: – священники еще у вас в аптеке?

– Да, отец Амаро и отец Сильверио остались с моей супругой отдохнуть от перенесенного волнения…

– Будьте добры передать им, что их присутствие необходимо здесь…

– Хорошо, я сейчас исполню ваше приказание.

– Скажите, чтобы поторопились… Теперь уже половина шестого, и мы хотим уходить поскорее. Сегодня было столько неприятностей. Обыкновенно полицейское управление закрывается в три часа.

И, повернувшись на каблуках, его превосходительство вернулся к окну в своем кабинете, откуда он разглядывал ежедневно с одиннадцати до трех красавицу-жену портного Теллша.

Карлос уже направился к двери, как его остановил вдруг голос Домингоша.

– Голубчик Карлос, – и в смущенной улыбке писаря отразилась трогательная мольба: – уж вы извините меня, но захватите, пожалуйста, с собою коробочку спичек.

В это время в дверях показался отец Амаро, а за ним огромная фигура Сильверио.

– Мне хотелось бы поговорить с сеньором комиссаром наедине, – сказал Амаро.

Все служащие встали. Жоан Эдуардо тоже поднялся со скамьи, мертвенно-бледный. Амаро прошел через комнату мелкими, мягкими шагами, а добряк Сильверио описал из осторожности большой полукруг перед виновником преступления. Комиссар любезно поспешил принять посетителей, и дверь кабинета плотно затворилась.

– Ну, видно, снюхаются, – проворчал опытный Домингош, подмигивая сослуживцам.

Карлос присел на стул. Он был очень недоволен. Стоило являться сюда с твердым намерением просветить власти об опасности, грозившей Лерии, всей провинции и обществу, когда его оставляли сидеть здесь на одной скамейке с преступником и вовсе не интересовались его мнением! Ему даже не предложили кресла! Недаром говорили в городе про комиссара, что он идиот.

Но дверь кабинета отворилась.

– Сеньор Домингош, будьте добры притти к нам, – сказал его превосходительство.

Писарь прошел к нему, и дверь снова затворилась. Эта закрытая дверь приводила Карлоса в негодование. Он обещал жене откровенно высказать свое мнение комиссару, а вместо этого должен был сидеть здесь с низшими служащими! Но его негодование еще возросло, когда Артур Косеро фамильярно подошел к преступнику и принялся утешать его.

– Ах, Жоан, и мальчишка-же ты! Но увидишь, все обойдется.

Жоан печально пожал плечами. Он сидел неподвижно на скамейке уже целых полчаса, не поднимая глаз с пола и чувствуя такую пустоту в голове, точно из неё вынули все мозги. Опьянение, возбуждавшее в нем дикое желание отомстить священнику, исчезло почти сразу. Он чувствовал только сильную усталость во всем теле и сидел бессильно, думая о том, что ему придется попасть в тюрьму, спать на соломе и никогда больше не видеть Амелии…

Домингош вышел из кабинета его превосходительства и запер за собою дверь с торжествующим видом.

– Что я вам говорил? Снюхались, конечно. Все устроилось.

И он обратился к Жоану Эдуардо:

– Повезло-же вам! Поздравляю, поздравляю.

Карлос решил мысленно, что это невероятный скандал, и собирался уйти в негодовании, когда сеньор комиссар появился вдруг на пороге своего кабинета. Все снова поднялись.

Его превосходительство сделал два шага в комнате и произнес с весом, отчеканивая слова и устремив строгий взор на преступника.

– Отец Амаро, искренно добрый и сострадательный служитель церкви, пришел просить меня не давать хода этому делу. Он справедливо не желает, чтобы его имя трепалось по судам… Кроме того, религия требует, как он говорит… чтобы люди прощали обиды. Он признает, что ваш поступок отвратителен, но вам не удалось привести свое намерение в исполнение… При этом вы были пьяны, сеньор.

Глаза всех устремились на Жоана Эдуардо, который густо покраснел. Ему было бы, кажется, легче выслушать приговор о тюремном заключении.

– Одним словом, по соображениям высшего порядка, я беру ваше освобождение на свою ответственность. Но будьте осторожны. Мы будем следить за вами. А теперь ступайте с Богом.

Его превосходительство удалился в свой кабинет. Жоан Эдуиардо продолжал стоять, как вкопанный.

– Можно уходить? – пробормотал он.

– Хоть в Китай! Идите, куда желаете! – воскликнул Домингош, ненавидевший духовенство и довольный таким окончанием дела.

Жоан Эдуардо взглянул на служащих и на нахмурившагося Карлоса, схватил вдруг шляпу и выбежал из комнаты.

– Слава Богу, меньше работы, – сказал Домингош, потирая руки от удовольствия.

Все стали поспешно собирать бумаги и распихивать их наскоро по ящикам. Было уже очень поздно. А Карлос все еще ждал у окна, мрачно глядя на площадь.

Священники вышли, наконец, из кабинета в сопровождении комиссара, снова обратившагося, по окончании служебного долга, в светского человека. Он высказал им свое искреннее удовольствие по поводу благополучного исхода дела и любезно расшаркался перед обоими…

Возвращаясь, однако, в кабинет, он остановился у стола Домингоша и сказал, снова напустив на себя важность:

– Все обошлось благополучно. Довольно уж нападок на духовенство в газетах… Надо было потушить эту историю, иначе виновный мог сказать, что действовал из ревности, так как священник смущает покой девушки… А ведь видно, что он просто пьяница и негодный человек!

В сердце Карлоса кипели гнев и возмущение. Комиссар давал объяснения Домингошу, а он стоял у окна всеми забытый. Но нет, его превосходительство прошел в кабинет и таинственно поманил его пальцем к себе.

Наконец-то! Карлос бросился вперед, сияя от удовольствия и сразу примирившись с представителем власти.

– Я собирался зайти к вам в аптеку, – прошептал комиссар, передавая ему сложенную бумажку: – чтобы заказать это лекарство. Доктор Гувеа прописал мне его… Но раз уж вы сами явились сюда…

– Я пришел дать показания…

– Это дело кончено! – с живостью перебил аптекаря его превосходительство. – пожалуйста, не забудьте, пришлите мне лекарство на дом не позже шести. Я должен непременно принять его на ночь. До-свиданья. Так не забудьте, пожалуйста.

– Не забуду, не беспокойтесь, – сухо ответил Карлос.

Он был вне себя от бешенства, – возвращаясь в аптеку, и твердо решил послать ругательное письмо в редакцию местной газеты. Дома Ампаро накинулась на него с расспросами:

– Ну, что там было? Преступника отпустили, по-видимому? Что он сказал? Как все обошлось?

Карлос пристально поглядел, на нее, и глаза его засверкали гневом.

– Я не виноват, но материализм восторжествовал. Они поплатятся еще за это!

– А ты что сказал?

Ампаро и помощник так впились в аптекаря глазами, что Карлос решил спасти свой хозяйский авторитет и супружеское превосходство, а поэтому ответил кратко:

– Я твердо высказал свое мнение.

– А что сказал на это комиссар?

Карлос вспомнил тут о полученном от комиссара рецепте, взглянул на него, и негодование связало ему язык, – вот к какому результату привел его важный разговор с представителем власти!

– Что это такое? – спросила Ампаро с жадным любопытством.

Что такое? Карлос был так взбешен, что не пощадил доброго имени его превосходительства и выдал профессиональную тайну:

– Это лекарство для сеньора, комиссара. Возьмите рецепт, сеньор Августо.

Ампаро, имевшая некоторое понятие о фармакологии, знала о благотворном влиянии ртути в некоторых случаях, и лицо её сделалось таким-же красным, как пунцовый бант в её прическе.

* * *

В этот вечер в городе только и говорили что о «покушении на жизнь отца Амаро». Некоторые осуждали комиссара за то, что он оставил дело без последствий, и группа оппозиции говорила, что правительство ведет страну к гибели, держа у себя на службе таких бездеятельных чиновников. Что же касается отца Амаро, то его поведение выбывало всеобщий восторг. Он поступил, как святой человек. Настоятель собора призвал его вечером к себе и встретил словами: «Здравствуйте, мой пасхальный агнец!»

Когда-же Амаро явился от настоятеля к сеньоре Жоаннере, его приняли, как святого, вырвавшагося из когтей диких животных в древнем цирке. Амелия не скрывала своего волнения и крепко пожала священнику обе руки со слезами на глазах. Пострадавшего усадили в кресло каноника, как в торжественные дни. Дона Мария потребовала даже, чтобы ему подложили подушку под больное плечо. Затем его заставили рассказать всю историю подробно с того момента, как он увидал преступника на площади с палкою в руке… Ужасные подробности привели дам в негодование. Жоан Эдуардо казался им преступником хуже Пилата. Отец Амаро должен был прикончить его на месте. О, он был святой человек, раз простил такому негодяю.

– Я поступил так, как мне подсказало сердце, – сказал Амаро, скромно потупив глаза – Иисус Христос велел подставлять левую щеку, когда бьют по правой…

Каноник громко прочистил горло.

– Ну, я не такого мнения, – заметил он. – Если меня ударят по правой щеке… Конечно, раз Иисус Христос велел, то я подставлю левую щеку; это приказание свыше. Но, исполнив долг священнослужителя, я разобью морду негодяю!

– Ох, какое это чудовище! – воскликнула дона Жозефа Диас, вспомнив, что кулак Жоана Эдуардо опустился на святое плечо отца Амаро. – Я желаю от всей души, чтобы он попал на каторгу. Меня он никогда не мог провести. Я всегда находила, что у него лицо убийцы – он просто выпил лишнее сегодня, – робко произнесла сеньора Жоаннера.

Её слова вызвали взрыв негодования. Для такого негодяя не могло быть извинений. Он совершил святотатство. И негодование сменилось искренним восторгом, когда явился Артур Косеро и сообщил последнюю новость, прокричав ее еще из-за двери: нотариус Нуниш послал за Жоаном Эдуардо и сказал ему (подлинные слова): «Я не терплю у себя на службе негодяев и безбожников. Убирайтесь вон!»

Сеньора Жоаннера искренно пожалела несчастного:

– Бедный, он остался без куска хлеба…

– Пусть пьет! Он это умеет, – закричала дона Мария.

Все засмеялись. Только Амелия побледнела над шитьем при мысли, что Жоану Эдуардо придется, может быть, голодать.

– Ну, знаете, по моему, тут нет ничего смешного, – сказала сеньора Жоаннера. – Подумайте: у несчастного, может быть, не будет гроша на кусок хлеба. Это же ужасно. Уж вы извините меня, отец Амаро…

Но Амаро тоже не желал, чтобы несчастный впал в нужду. Он всегда прощал обиды, и, если бы Жоан Эдуардо явился к его двери просить милостыню, он дал бы ему две-три серебряных монеты (больше он не мог дать, потому что был небогат), но три-четыре дал бы от чистого сердца.

Святая кротость Амаро привела старых фанатичек в глубокое восхищение, и они уставились на него с глупым обожанием. Но в это время явился сияющий Натарио. Он весело поздоровался со всеми и спросил торжествующим тоном:

– Вы уже знаете? Негодяя выгнали отовсюду, как собаку. Нуниш выставил его из своей конторы, а адвокат Годиньо только что сказал мне, что не позволит ему и показать нос в губернское управление. Доканали его, наконец! Порядочные люди могут вздохнуть теперь свободно!

– И всем этим мы обязаны вам, отец Натарио, – воскликнула дона Жозефа Диас.

Все согласились с нею. Отец Натарио открыл подлость Жоана Эдуардо, благодаря своей ловкости и упорству, спасши таким образом Амелию, Лерию и общество.

– И что бы ни затеял этот подлец, он всюду встретит меня на своем пути. Пока он останется в Лерии, я не упущу его из вида, – закончил Натарио.

Его злое лицо сияло торжеством. Он удобно развалился в кресле, наслаждаясь заслуженным отдыхом после трудной победы, и обратился к Амелии:

– Теперь все кончено. Поздравляю вас с освобождением от такого негодяя.

Старухи поддержали его и стали хвалить Амелию (что они, впрочем, неоднократно делали и раньше с тех пор, как она порвала с негодяем).

– Одним словом, это святая Амелия, – сказал каноник, которому надоела болтовня старух. – Мне кажется, что мы достаточно поговорили о негодяе. Нельзя ли получить теперь чаю?

Амелия сидела молча и быстро шила, бросая изредка беспокойный взгляд на Амаро. Она думала о Жоане Эдуардо, об угрозах Натарио, и представляла себе несчастного с исхудавшим, изголодавшимся лицом, без крова и без пристанища. Когда старухи усаживались пить чай, она улучила минуту и шепнула отцу Амаро:

– Меня страшно беспокоит мысль, что бедняга будет нуждаться… Я прекрасно знаю, что он – гадкий человек, но все-таки очень жалко его.

– Милая моя, все это глупости, – сказал отец Амаро добродушно, с христианским милосердием в голосе. – Никто не умирает с голода в Португалии. Жоан Эдуардо молод, здоров, неглуп и несомненно устроится так или иначе. Не думайте об этом. Он, наверно, уедет из Лерии, и мы больше не услышим о нем. Я простил ему, и Господь Бог не оставит его.

Эти великодушные слова, сказанные тихо и ласково, успокоили Амелию вполне. После чаю она осталась сидеть рядом со священником. Ею овладело бесконечно радостное чувство; все, что беспокоило и пугало ее раньше – жених, свадьба, обязанности – исчезло, наконец, из её жизни. Жених уезжал из Лерии, а отец Амаро оставался и любил ее без памяти. Их ноги соприкасались несколько раз под столом во время игры в лото, и они просидели до поздней ночи рядом, обуреваемые оба одним и тем же страстным желанием.

Когда старухи одевались уже, чтобы уходить, из столовой послышался вдруг строгий голос Натарио:

– Кто это оставляет валяться здесь такую книгу?

Все обернулись, в изумлении глядя на большую книгу в переплете, на которую Натарио указывал зонтиком, словно на предмет отвращения.

– Это же переплетенный журнал Панорама, – сказала Амелия, удивляясь замечанию священника.

– Я и сам вижу, что это Панорама, – возразил Натарио резко. – Но я вижу еще кое-что. – Он открыл том и прочел надпись на первой странице: – Эта книга принадлежит мне, Жоану Эдуардо Барбоза. Разве вы не понимаете этого? Что же, дело очень просто! Вы же должны знать, что этот человек, раз он поднял руку на священника, тем самым обрек себя на отлучение от церкви, а вместе с тем подверглись проклятию и все принадлежащие ему вещи.

Все женщины инстинктивно попятились от стола, задрожав от ужаса при мысли о проклятии и отлучении от церкви, представлявшихся им в виде страшных катастроф, ниспосылаемых Мстительным Богом. Они остановились полукругом около Натарио, который стоял в плаще. Скрестив руки на груди, и наслаждался впечатлением, произведенным его словами.

Сеньора Жоаннера решилась заговорить первая.

– Неужели вы сказали это серьезно, отец Натарио?

Натарио возмутился.

– Как же не серьезно? Это мне нравится! Вы думаете, что я стану шутить по вопросу об отлучении от церкви, сеньора? Спросите-ка у сеньора каноника, шучу ли я!

Глаза всех устремились на каноника, пользовавшагося репутацией светоча богословской науки. Он напустил на себя вид опытного педагога и объявил авторитетным тоном, что Натарио совершенно прав. Человек, поднявший руку на священника, считается отлученным от церкви.

– Но мы не можем же терпеть здесь присутствие вещей, принадлежащих человеку, отлученному от церкви! – воскликнула дона Жозефа Диас. – Нельзя-же подвергать свою душу риску быть проклятой.

– Надо уничтожить эти вещи! – воскликнула дона Мария. – В огонь их скорее, в огонь!

Дона Жоакина Гансозо отвела Амелию к окну и спросила, нет ли у неё еще вещей, принадлежащих негодяю. Амелия призналась, что у неё есть где-то (она сама не помнила – где) носовой платок, старая перчатка и соломенный, плетеный портсигар Жоана Эдуардо.

– Надо сжечь все это скорее! – закричала взволнованным голосом дона Жоакина.

Столовая огласилась возбужденными возгласами старух, охваченных порывом фанатизма. Дона Жозефа Диас и дона Мария с инквизиторским пылом говорили об уничтожении вещей огнем, произнося это слово с особенным удовольствием. Амелия и дона Жоакина рылись в ящиках, в белье, в лентах и в перчатках, нервно отыскивая «отлученные от церкви вещи», а сеньора. Жоаннера молчала и испуганно терпела дух ауто-да-фе, ворвавшийся неожиданно в её тихую квартирку.

– Пусть знают, что неуважение к рясе не проходит даром, – прошептал Натарио на ухо отцу Амаро.

Священник молча кивнул головою в ответь, радуясь гневу старых богомолок, в котором отражалась их любовь к нему.

Но дона Жозефа Диас начала терять терпение, схватила Панораму кончиком своей шали, чтобы не прикасаться к гадкой вещи, и закричала Амелии и доне Гансозо, яростно продолжавшим розыски в спальне:

– Ну, что, нашли наконец?

– Нашли, нашли!

И дона Жоакина торжествующе принесла в столовую портсигар, рваную перчатку и батистовый платок.

Дамы помчались в кухню с дикими криками, и даже кроткая сеньора Жоаннера последовала за ними, как хорошая хозяйка, чтобы помочь раздуть огонь. Три священника остались одни, переглянулись… и расхохотались.

– В этих бабах, верно, черти сидят, – философски решил каноник.

– Нет, отец-наставник, – возразил Натарио, сразу делаясь серьезным. – Я смеюсь, потому что вся эта история действительно производит впечатление балагана. Но чувства и побуждения у них безусловно хорошие и служат доказательством искренней преданности священному сану и ужаса перед атеизмом… Чувство безусловно прекрасное!

– Да, чувство это, прекрасное, – согласился Амаро также серьезно.

Каноник встал.

– И знаете, если бы сам виновник попался им в руки, они с удовольствием сожгли бы и его. Я вовсе не шучу, у моей сестры вполне хватило бы духу на это. Она – настоящий Тарквемада в юбке…

– О, да, совершенно верно, – согласился Натарио.

– А я не откажу себе в удовольствии взглянуть на аутода-фе, – сказал каноник. – Мне хочется видеть это собственными глазами.

Три священника подошли тогда к двери кухни. Женщины стояли у плиты, освещенные ярким светом пламени; Руса опустилась на колени и раздувала огонь изо всей мочи. Переплет Панорамы был разрезан кухонным ножом, и черные, обгоревшие листы бумаги извивались на языках пламени, разбрасывая кругом искры. Только кожаная перчатка упорно не поддавалась огню. Тщетно совали ее щипцами дальше в огонь; она чернела, коробилась, но не горела, и её упорство возбуждало искренний ужас старух.

– Она, верно, с правой руки, которою он совершил преступление! – говорила в бешенстве дона Мария.

– Дуй на нее, Руса, дуй сильнее, – весело советовал каноник, стоя у двери и наслаждаясь зрелищем.

– Будьте добры не смеяться над серьезными делами, братец, – закричала дона Жозефа.

– О, сестрица, вы воображаете, кажется, что знаете лучше меня, священника, как сжечь вещи еретика? Какое самомнение! Дуй, Руса, дуй хорошенько!

Дона Жоакина Гансозо и дона Мария последовали совету каноника, встали на корточки и принялись помогать Русе. Остальные глядели с безмолвной улыбкой и блестящим, злорадным взором на угодное Господу Богу уничтожение гадких вещей. Огонь разгорался с веселым треском; и в конце концов на горячей золе не осталось ни следа от Панорамы, перчатки, платка и портсигара безбожника.

А сам безбожник Жоан Эдуардо сидел в это время в своей комнате и рыдал, думая об Амелии и о своей неопределенной будущности и спрашивая себя, за что ему приходится страдать так сильно, когда он не делал никому зла, работал изо всех сил и обожал Амелию.

XVI

В следующее воскресенье в соборе была торжественная обедня, и сеньора Жоаннера с Амелией пошли за доною Мариею, которая не любила выходить одна в праздничные или базарные дни из боязни, что ее обокрадут или посягнут на её честь.

На улицах было уже много народу. Женщины шли в церковь с серьезными лицами, разряженные по-праздничному; под арками на площади мужчины разговаривали и курили дорогия сигары, наслаждаясь воскресным отдыхом.

Хорошенькое личико Амелии привлекало всеобщее внимание, и обе они с матерью ускорили шаги, но их остановил вдруг Либаниньо в черных перчатках и с гвоздикой в петлице. Он не видал их еще после безобразного «приключения на площади собора» и рассыпался в соболезнованиях. – Ах, милые мои. какое несчастье! Вот негодяй-то! У меня было столько дела в эти дни, что я выбрал минутку только в это утро, чтобы забежать к отцу Амаро. Тот принял меня превосходно. Я захотел непременно видеть больное место и моту засвидетельствовать, слава Богу, что на плече не осталось ни следа от удара… И еслибы вы могли видеть, какая у отца Амаро нежная, белая кожа! Совсем, как у архангела…

– Но знаете, голубушки, я застал его в большом огорчении.

Обе женщины испугались. – Отчего, Либаниньо?

– Его прислуга Висенсия заболела и легла в больницу. Наш бедный святой остался без прислуги. Подумайте только! Сегоднч не беда, он обедает у каноника, но что будет завтра? Правда, к нему уже пришла сестра Висенсии Дионизия, но вы, ведь, сами знаете, какая у неё репутация. Хуже неё, кажется, нет женщины во всей Лерии.

Амелия и сеньора Жоаннера согласились, что Дионизия совсем, не подходит отцу Амаро.

– А знаешь, милая моя Жоаннера, что подошло-бы ему лучше всего? – сказал Либаниньо. – Я уже говорил ему об этом сегодня утром. Лучше всего переехать обратно к тебе. Вы обе заботитесь о нем, держите в порядке его вещи, знаете его вкусы. Он не ответил мне ни да, ни нет, но по лицу было видно, что ему страсть как хочется этого. Ты-бы поговорила с ним, голубушка!

Амелия покраснела до корня волос, а сеньора Жоаннера ответила уклончиво:

– Мне неловко говорить… Я очень щепетильна в подобных вопросах; ты и сам, верно, понимаешь это.

– Да, конечно, но отец Амаро – святой человек, а такого приятно иметь в доме, – возразил Либаниньо с жаром. – Я уверен, что это было-бы угоднр Господу Богу. А пока прощайте, мои дорогия, мне пора. Не опоздайте в собор, обедня скоро начинается.

Женщины молча отправились дальше. Ни одна не решилась заговорить первая о неожиданном плане возвращения к ним священника. Только дергая звонок у двери доны Марии, сеньора Жоаннера сказала:

– Да, отец Амаро не может ни в коем случае остаться в квартире вдвоем с Дионизией.

– Еще-бы! Даже страшно подумать об этом!

Дона Мария сказала то же самое, когда ей рассказали про болезнь Висенсии и переселение к отцу Амаро Дионизия. Сеньор Жоаннера передала приятельнице разговор с Либаниньо. Дона Мария решила немедленно, что этот план был внушен ему самим Господом Богом. Отцу Амаро отнюдь не следовало уезжать из дома сеньоры Жоаннеры. Действительно, как только он уехал, Господь отнял свою милость от жителей дома. Неприятности посыпались одна за другою: статья в газете, смерть больной, разбитой параличем тетушки, злополучная свадьба (разстроившаяся чуть-ли не в последнюю минуту), скандал на площади Собора… Можно было подумать, что над домом висит проклятие! Кроме того, предоставить такому святому человеку, как отец Амаро, жить в обществе скверной прислуги, значит брать на душу тяжелый грех.

– Ему нигде не может быть так хорошо, как у тебя в доме, дорогая… А для тебя это великая честь. Если-бы я не была одинока, я непременно предложила-бы ему поселиться у меня. Здесь-то хорошо, это верно! Моя гостиная прекрасно подошла-бы ему, неправда-ли?

И её глаза сияли от удовольствия при виде всех окружающих драгоценностей.

Гостиная, действительно, представляла целый магазин безделок религиозного характера. На двух этажерках из черного дерева высились на цоколях фигуры Божией Матери в голубом шелку, курчавого младенца Иисуса с толстым животом, Святого Антония, Святого Севастиана и многих других. Дона Мария особено гордилась экзотическими святынями, которых ей изготовляли в соседнем городке. Столики и этажерки утопали под образками, четками, пожелтевшими кружевами от духовных облачений, сердцами из красного стекла и освященными пальмовыми листьями. Стены были увешаны изображениями Божией Матери во всех видах.

– Неправда-ли, ему было-бы хорошо здесь? – спросила добрая женщина, с сияющим от удовольствия взором. – Тут у него, так сказать, небо под рукою!

Амелия и сеньора Жоаннера согласились с нею. Дона Мария была богата и могла устраивать свой дом, как хорошая христианка.

– Да, да, я истратила на свою гостиную несколько сот тысяч¹⁰ рейс. Недешево обошлась мне эта комната.

Но было уже поздно, и женщины отправились втроем в собор, чтобы успеть занять места у главного алтаря.

На площади они увидали, дону Жозефу Диас, которая чуть не бежала, боясь опоздать к обедне; накидка её съехала на бок, перо на шляпе сломалось и бессильно висело. Она волновалась все утро из-за прислуги! Надо было приготовить все к обеду… Ох, она-была так возбуждена, что даже обедня, кажется, не могла успокоить ее…

– У нас обедает сегодня отец Амаро. Вы, ведь, знаете, у него заболела прислуга. Ах, я и забыла: братец просил, чтобы ты тоже пришла к обеду, Амелия. Он сказал: пусть будут две дамы и два кавалера.

Амелия радостно засмеялась.

– А ты, сеньора Жоаннера, приходи за нею вечером. Ох, Господи, я так быстро оделась, что, кажется, юбка сейчас упадет!

Когда четыре женщины вошли, собор был уже полон народу. Служба была очень торжественная, и, несмотря на то, что это не полагалось по ритуалу, в соборе играл оркестр из скрипок, виолончели и флейты. Алтарь был разукрашен по-праздничному и сиял белизною. В вазах возвышались огромные букеты цветов и ветвей; пламя двадцати больших свечей поднималось до самой дарохранительницы.

Амелия слушала обедню в каком-то оцепенении, не спуская глаз с отца Амаро. Каноник недаром говорил, что Амаро служил обедню, как великий артист. С каким достоинством и благородством склонялся он перед диаконами! С каким благоговением простирался он перед алтарем, чувствуя себя презренным рабом пред лицом Бога и его небесного двора! Но особенно хорош был он, благословляя народ; он медленно проводил рукою по алтарю, словно собирая с него милосердие Христа, и простирал ее над морем склонявшихся голов. В такие минуты Амелия особенно любила его, вспоминая, как пожимала потихоньку эти святые руки под столом во время игры в лото. А голос, которым он называл ее голубушка и дорогая, произносил теперь святые слова и казался ей нежнее и приятнее пения скрипок и звуков органа.

Лицо её озарилось счастливою улыбкою, и она не отрывала глаз от тонкого профиля, красивой головы и золотых одеяний Амаро. Ей вспомнилось, как она увидела его первый раз на улице Милосердия с сигарой во рту. Какой роман начался у них с того дня! Она перебрала в уме прыжок через изгородь в имении, сцену смерти тетки, поцелуй в кухне… Господи, как кончится все это? У неё являлось желание молиться; она перелистывала молитвенник, но в голове её всплывали слова Либаниньо: «у отца Амаро такая белая кожа, как у архангела»… Она сгорала от безумного желания, но решала, что это искушение диавола, и старалась отогнать его, устремляя взор на алтарь, где отец Амаро кадил фимиам… Нежная дымка поднималась, словно знамение с неба, окутывая алтарь белою пеленою, и священник являлся в глазах Амелии преобразившимся, божественным существом… О, как обожала она его в такие минуты!

Церковь дрожала от громких звуков органа, хоре пел полным голосом, а наверху, перед оркестром капельмейстер отчаянно размахивал вместо палочки свертком нот, в пылу музыкального возбуждения.

* * *

Амелия вышла из церкви очень бледная и усталая.

За обедом у каноника дона Жозефа сколько раз принималась бранить ее за то, что она не открывает рта. Амелия действительно молчала, но её нога под столом не переставала тереться и прижиматься к ноге Амаро. Было уже темно, и на столе стояли зажженные свечи. Каноник открыл бутылочку вина – правда, не 1815 года, но все-таки 1847-го. Амаро произнес тост за здоровье дорогой и уважаемой хозяйки, к великому удовольствию доны Жозефы, которая выглядела чудовищем в своем зеленом платье. Ей было очень жаль, что обед не удался в этот день… Гертруда стала готовить спустя рукава и чуть не пережарила утку…

– Ах, что вы, сеньора! Утка была восхитительна! – успокоил ее отец Амаро.

– Это очень любезно с вашей стороны, падре. Хорошо, что я во время присмотрела за уткой. Не скушаете-ли еще ложечку лапши?

– Нет, спасибо, довольно, сеньора.

– Ну, так еще стаканчик моего вина 1847 года, – сказал каноник.

Он медленно отпил сам большой глоток, вздохнул с наслаждением и уселся в кресле поудобнее.

– Хорошее винцо! Для такого, стоит жить.

Лицо его покраснело уже, и грузная фигура казалась еще полнее в толстом фланелевом халате.

– Хорошее винцо! – повторил он. – Такого вам не пришлось, небось, отведать сегодня за обеднею!

– Полно, братец, не говорите таких вещей, – остановила дона Жозефа, возмущаясь его безбожием.

Но тот только презрительно пожал плечами в ответ.

– Приберегите свою щепетильность к обедне, сестрица. – Вы вечно хотите решать вопросы, которых не понимаете! Знайте-же, что вопрос о качестве вина за обедней крайне важен. Вино должно быть обязательно хорошего качества…

– Да, это необходимо ради святости службы, – добавил Амаро серьезно, лаская коленом ногу Амелии под столом.

Каноник с наслаждением отпил изрядную порцию вина из стакана. На него напала болтливость в этот вечер, и, икнув несколько раз, он снова обратился к доне Жозефе, поражая ее своею ученостью:

– А скажите-ка, пожалуйста, сестрица, раз вы такая ученая: вино за обедней должно быть белое или красное?

Дона Жозефа полагала, что красное, так как оно напоминало цветом кровь Иисуса Христа.

– А вы что скажете? – проговорил басом каноник, обращаясь к Амелии.

Та отказалась отвечать, смеясь. Ола, ведь, не прислужник и не может знать…

– А вы, падре?

Амаро тоже засмеялся. Если было неправильно употреблять красное вино, то, значит, надо было подавать белое…

– А почему?

Амаро слыхал, что так делается в Риме.

– А почему? – спросил опять каноник ворчливым тоном.

Амаро не знал.

– Потому что Иисус Христос взял белое вино, когда благословил его впервые. И причина этого крайне проста. В Иудее тех времен не существовало красного вина. Пожалуйста, дайте мне еще лапши, сестрица.

Разговор о вине и чистоте церковных чаш напомнил Амаро о неряшливости прислужника Бенто. Одеваясь утром в ризнице, он сделал ему строгий выговор за скверную стирку церковных облачений. Сперва их отдавали стирать какой-то Антонии, жившей вне брака с каменщиком и недостойной даже прикасаться к святым вещам. А потом их стала брать в стирку какая-то другая женщина, но она гладила так скверно, что позорно было одевать их в церкви.

– Ах, падре, присылайте-же их мне, – с живостью сказала дона Жозефа: – Я дам своей прачке; она – прекрасная женщина и стирает превосходно. А для меня это даже великая честь! Я сама буду гладить. Можно освятить утюг…

Но громкий звонок перебил их разговор:

– Это сеньора Жоаннера, – оказала дона Жозефа.

Гертруда принесла в столовую пальто и шаль.

– Это вам прислали из дому, барышня. Сеньора просила очень кланяться и передать, что не может придти сама – ей нездоровится.

– Господи, как же я пойду одна вечером? – сказала Амелия с беспокойством.

Каноник добродушно похлопал ее по руке.

– В крайнем случае, ваш покормый слуга проводить вас до дому. Можете быть покойны: ваша добродетель не пострадает… ваша добродетель не пострадает…

– Не стыдно ли вам говорить подобные вещи, братец? – закричала на него старуха.

– Полно, сестрица. Из уст святых людей исходят только святые слова.

– Верно, верно, – подхватил отец Амаро с искренним одобрением. – Из уст святых людей исходят только святые слова. За ваше здоровье, сеньор каноник.

– Спасибо. За ваше тоже.

И они чокнулись, лукаво улыбаясь.

Но Амелия была напугана неожиданною вестью.

– Что это может быть с мамой! – сказала она.

– Что может быть? Просто, поленилась придти, – ответил каноник, смеясь.

– Не беспокойся, голубушка, – сказала дона Жозефа. – Я сама провожу тебя домой. Мы даже все пойдем вместе.

– Одним словом, устроится пелая процессия, – проворчал каноник, чистя себе грушу, но вдруг опустил нож и провел рукою по животу:

– Знаете, я тоже чувствую себя что-то неважно…

– Что с вами? Что о?

– Боли начались. Но ничего, теперь уже прошло.

Дона Жозефа испуганно попросила брата не есть груши. Последний раз у: него начались боли именно от фруктов.

Но каноник не послушался и откусил кусок груши.

– Ничего, ничего, прошло, – проворчал он.

– Это от симпатии к вашей мамаше, – прошептал Амаро на ухо Амелии.

Каноник отодвинулся вдруг от стола и скрючился весь на-бок.

– Ох, как больно! Иисусе Христе! Ох, чорт возьми, ох, проклятие! Умираю, умираю.

Все всполошились. Дона Жозефа провела его под руку в спальню, крикнув прислуге, чтобы сбегала за доктором. Амелия поспешила в кухню нагреть фланель для живота больного. Но фланели нигде не находилось. Гертруда растерянно натыкалась на мебель, ища свой платок, чтобы бежать за врачом.

– Ступайте же без платка, глупая! – крикнул Амаро.

Девушка убежала. Каноник кричал и стонал от боли.

Амаро серьезно испугался и пошел к нему в комнату. Дона Жозефа стояла на коленях перед изображением Скорбящей Божией Матери и шептала молитвы в отчаянии, а бедный отец-наставник лежал на животе поперек кровати и кусал подушку от боли.

– Но теперь не время молиться, сеньора, – строго сказал отец Амаро. – Надо помочь больному чем-нибудь. Что вы делаете, обыкновенно, в подобных случаях?

– Ах, падре, что тут делать? Ничего не помогает, – захныкала старуха. – Эти боли приходят у него неожиданно и длятся несколько минут. Тут ничего и не успеешь сделать! Иногда ему помогает линовый чай. Но, к несчастью, сегодня нет дома и этого. Ах, Господи!

Амаро побежал домой за липовым чаем и скоро вернулся в сопровождении Дионизии, которая пришла предложить своя услуги.

Но канонику сделалось, к счастью, много лучше сразу.

– Спасибо, спасибо, падре, – сказала дона Жозефа. – Прекрасный чай. Как вы добры! Он, наверно, уснет теперь; это бывает у него всегда после приступа боли. А я посижу у его кровати, уж вы меня извините… Этот раз было хуже обыкновенного… А все от фруктов прокл… – Она в ужасе удержалась от скверного слова. – Все от плодов Господних. На то Его святая воля… Так вы не обидитесь на меня, неправда-ли?

Амелия осталась в столовой одна с отцом Амаро. В глазах обоих сейчас-же вспыхнуло желание броситься друг другу в объятия, но дверь была открыта, и в соседней комнате слышались шаги старухи. Отец Амаро заговорил тогда громко:

– Бедный отец-наставник! Как он настрадался!

– Это случается с ним каждые три месяца, – ответила Амелия. – Мама говорила мне еще третьего дня: я боюсь, как-бы у сеньора каноника не появились опять боли на-днях…

Священник вздохнул.

– Бедный я! Обо мне никто так не думает, – прошептал он.

Амелия поглядела на него долгим, нежным взором.

– Зачем вы говорите так?

Они чуть было не пожали друг другу руки через стол; но дона Жозефа вошла в столовую, закутанная в шаль. Каноник уснул, а она была так утомлена, что еле держалась на ногах. Ох, уж эти потрясения! Она поставила две свечи Святому Иоакиму и дала обет Божией Матери, уже второй за этот год…

– Небо всегда услышит молитвы искренно верующих людей, сеньора, – сказал льстивым голосом Амаро.

Большие стенные часы гулко пробили восемь. Амелия снова высказала беспокойство по поводу здоровья матери. Кроме того, становилось очень поздно.

– Да, и дождь начался, когда я ходил домой, – сказал Амаро.

Амелия испуганно заглянула в окно. Троттуар перед домом был, действительно, совсем мокрый, и небо было пасмурно.

Дона Жозефа высказала сожаление, что не может проводить Амелию сама. Гертруда ушла за доктором и еще не вернулась. Очевидно, доктора не было дома, и она бегала по городу, розыскивая его.

Священник предложил тогда, чтобы Амелию проводила Дионизия, пришедшая с ним вместе и дожидавшаяся на кухне. До дому сеньоры Жоаннеры было два шага. Он сам мот дойти с ними до площади. Но надо было поторопиться, потому что дождь становился все сильнее.

Дона Жозефа принесла зонтик для Амелии и неоднократно повторила, чтобы она рассказала все матери.

– Скажи ей, – крикнула она еще вслед девушке с площадки лестницы: – что мы сделали все, что могли, но боль прошла очень быстро и сама.

– Хорошо, скажу. Прощайте.

На улице шел сильный дождь. Амелия предложила переждать его, но священник схватил ее за руку и заторопил.

– Не стоит ждать. Все равно не скоро перейдет.

Они отправились по пустынной улице оба под одним зонтиком; Дионизия скромно шла рядом, закутавшись с головою в платок. Все окна были темны. Вода шумела в водостоках.

– Божие, какая ночь! – прошептала Амелия. – Я боюсь, как-бы мое платье не испортилось под дождем.

Они шли теперь по улице Созас.

– Это не дождь, а целый ливень, – сказал Амаро. – Не лучше-ли нам зайти во двор моего дома и переждать минуту?

– Нет, нет, – взмолилась Амелия испуганно.

– Глупости, – возразил Амаро нетерпеливо. – Ваше платье испортится от дождя. Зайдемте на минутку. Вон с той стороны небо уже светлеет. Дождь пройдет скоро. Полно, глупости. Мамаша, наверно, рассердилась-бы – и вполне справедливо – если бы вы промокли.

– Нет, нет, я не хочу.

Но Амаро остановился, быстро открыл дверь и втолкнул Амелию в подворотню.

– Пустяки, через минуту перестанет.

Они остались стоять в темной подворотне, глядя на потоки воды, блестевшей при свете фонаря против дома. Амелия находилась в каком-то странном оцепенении. Мрак и тишина пугали ее, но она испытывала наслаждение, стоя в темноте рядом с Амаро. Ее инстинктивно влекло к нему, и она то прижималась к его плечу, то беспокойно отступала, пугаясь его взволнованного, порывистого дыхания. Позади них лестница вела наверх в комнату Амаро, и Амелии страстно хотелось пойти посмотреть его обстановку. Ее очень смущало присутствие молча стоявшей у двери Дионизии, и, несмотря на это, она ежеминутно поглядывала на нее искоса, боясь, как-бы та не исчезла во мраке.

Амаро стал постукивать ногами по земле и потирать руки от холода.

– Мы еще простудимся здесь, – оказал он. – Земля совсем холодная. Не лучше ли подождать наверху в столовой?

– Нет, нет! – возразила она.

– Глупости! Мамаша, наверно, рассердится на вас. Ступай, Дионизия, зажги лампу в столовой.

Та мигом помчалась по лестнице, шагая через ступеньку.

Амаро схватил Амелию за руку.

– Почему ты не хочешь? – прошептал он. – Чего ты боишься? Пережди только дождь. Слышишь?..

Амелия не отвечала, но дыхание её стало глубоким и прерывистым. Амаро ласково провел рукою по её плечу, по груди и прижал ее к себе. Девушка задрожала всем телом и безвольно пошла за ним следом по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

– Войди сюда, в спальню, – прошептал он ей на ухо и побежал на кухню, где Дионизия зажигала лампу.

– Дионизия, голубушка, ты понимаешь… Я хочу исповедать барышню. Это очень серьезный случай. Вернись через полчаса. На, возьми. – И он сунул ей в руку три серебряных монеты.

Дионизия спустилась вниз на цыпочках и заперлась в кладовой.

Амаро вернулся в спальню, неся лампу. Амелия стояла ненодвижно посреди комнаты, мертвенно-бледная. Священник запер за собою дверь и молча направился к девушке, стиснув зубы и пыхтя, как бык.

* * *

Через полчаса на лестнице послышался кашель Дионизии. Амелия немедленно вышла из спальни, закутавшись с головой в платок. Когда открыли дверь со двора, по улице проходили двое пьяных, громко распевая песни. Амелия быстро отступила назад, в темноту. Дионизия выглянула через минуту на улицу.

– Можно итти, милая барышня, путь свободен, – сказала она, видя, что никого нет больше.

Амелия закуталась еще плотнее и направилась быстрыми шагами на улицу Милосердия. Дождь перестал, на небе выглянули звезды, и суровый холод предвещал северный ветер и хорошую погоду.

XVII

Взглянув утром на часы и видя, что приближается час обедни, Амаро весело соскочил с постели. Он накинул на плечи старое пальто, служившее ему халатом, и вспомнил то утро в Ферао, когда он проснулся в ужасном состоянии, согрешив накануне, впервые после посвящения в духовный сан, на соломе в конюшне с крестьянкой Жоанной. У него не хватило духу служить в то утро обедню с тяжелым грехом на душе; он считал себя опозоренным, отвратительным человеком, заслужившим ад своим гадким поступком. О, это было во времена его невинности и чрезмерной щепетильности! Теперь он прозрел и видел, что аббаты, каноники и кардиналы грешили не на соломе в конюшне, а в удобных альковах, с ужином под рукою. И церкви не рушились, и никому не посылалась кара с неба.

Отца Амаро беспокоило теперь вовсе не это, а Дионизия, ходившая b кашлявшая на кухне. Он не решался попросить теплой воды для бритья, не желая видеть перед собой физиономии этой бабы, невольно узнавшей его тайну. В её умении молчать он не имел основания сомневаться, так как подобные дела составляли её профессию, и нескольких золотых было бы вполне достаточно, чтобы обеспечить себе её молчание. Но священника тяготило сознание того, что сожительница чуть-ли не всех перебывавших в Лерии представителей гражданской и военной власти знает о его слабости, о страстной любви, зажигавшей его тело под рясою. Ему было бы менее неприятно, если бы свидетелем его любовного порыва накануне был отец Натарио или Сильверио. По крайней мере, такое дело не вышло бы из круга священников.

– Ничего не поделать! Дам ей золотой и заставлю молчать, – решил Амаро.

Кто-то осторожно постучался в дверь спальни.

– Войдите! – крикнул Амаро, быстро наклоняясь над письменным столом, словно он был очень занять своими бумагами.

Дионизия вошла, поставила кувшин с водою на умывальник, откашлялась и заговорила, стоя позади Амаро:

– Знаете, падре, так дольше нельзя делать. Прохожие видели вчера, как барышня вышла от вас. Это очень серьезно, голубчик мой… Для общего спокойствия необходимо соблюдать глубокую тайну!

Нет, он не мог принуждать ее к чему-нибудь, брать верх над нею! Она сама втиралась в его интимные дела и в доверие, хотелось ему этого или нет. Самые слова её, произнесенные тихим шопотом, обнаруживали профессиональную осторожность и убедили отца Амаро в крупных выгодах её сообщничества.

Он обернулся к ней, густо покраснев.

– Разве ее видели вчера?

– Да, видели. Это были двое пьяных, но может случиться, что увидят и другие.

– Это верно.

– А подумайте только, как это было бы неприятно! При вашем-то положении, да и для самой барышни… Надо делать подобные дела тайком… Даже стены не должны знать. Я требую крайней осторожности, когда помогаю кому-нибудь.

Амаро решился тогда сразу принять помощь Дионизии, порылся в ящике и подал ей золотую монету.

– Да благословит вас Господь, голубчик, – прошептала она.

– А как вы полагаете, что делать теперь, Дионизия? – спросил он, откидываясь в кресле и ожидая хорошего совета.

– По моему, вам было бы удобнее всего, видеться с барышней в доме звонаря, – ответила она просто, без малейшего лукавства или таинственности.

– В доме звонаря?!

Она спокойно объяснила ему все выгоды этого места для свиданий. Одна из комнат около ризницы выходила на маленький внутренний дворик, где был недавно выстроен большой сарай. У самого сарая находился черный ход квартиры звонаря… Отцу Амаро стоило только выйти из ризницы и пройти через двор в кухню звонаря дяди Эшгельаша.

– А она как-же попадет туда?

– Она будет ходить с другой стороны, с главного двора. Там никогда нет, ни души, точно в монастыре. А если даже кто-нибудь увидит барышню, то подумает, что она идет к звонарю… Конечно, это только общий план, а подробности надо еще обдумать…

– Конечно, я понимаю, это только набросок, – ответил Амаро, задумчиво ходя по комнате.

– Я хорошо знаю это место, падре, и поверьте, для духовного лица нельзя придумать ничего удобнее дома дяди Эшгельаша.

Амаро остановился перед нею, фамильярно смеясь.

– Скажите-ка, Дионизия, вы, верно не первый раз рекомендуете этот дом для свиданий?

Но Дионизия ответила отрицательно. Она даже не знала звонаря лично. Эта мысль пришла ей в голову ночью, когда она ворочалась на постели от бессонницы; утром, чуть свет, она вскочила с кровати и сбегала посмотреть место. По её мнению, трудно было найти что-нибудь более подходящее.

Она кашлянула, бесшумно подошла к двери и обернулась еще раз дать последний советь:

– Все зависит теперь от того, как вы условитесь со звонарем.

* * *

Этот вопрос заботил теперь отца Амаро больше всего.

Дядя Эшгельаш считался среди соборного причта угрюмым человеком. Он лишился одной ноги, упав раз с лестницы при подъеме на колокольню, и ходил на костылях. Некоторые священники полагали даже, что он не должен служить в церкви с таким недостатком, и когда Амаро получил назначение в Лерию, хромому пришлось обратиться к покровительству сеньоры Жоаннеры и Амелии, чтобы сохранить за собою веревку колокола, как он выражался. Дядя Эшгельаш, вдовец, жил один с пятнадцатилетней дочерью, с детства разбитой параличом. «Диавол не терпит здоровых ног в нашей семье», говорил обыкновенно звонарь. Несчастье сделало его угрюмым и молчаливым; в городе говорили, что дочь Антония (отец называл ее Тото) изводила его ужасными капризами, плачем и криком. Доктор Гувеа называл ее истеричкою, но люди здравомыслящие были уверены в том, что Тото одержима бесом. Ее окропили как-то раз святою водою, но безрезультатно. По правде сказать, никто в городе не знал, в чем проявляется одержимость больной. Доне Марии кто-то сказал, что Тото воет волком, а дона Жоакина Гансозо уверяла, что она раздирает себе тело ногтями. Когда спрашивали отца о здоровья дочери, он только отвечал сухо:

– Ничего.

Звонарь проводил обыкновенно все свободное время с дочерью, уходя лишь изредка в аптеку за лекарством или в кондитерскую за пирожными. Во всем этом уголке во внутреннем дворе, сарае, у высокой ограды, поросшей вьющимися растениями, и в домике звонаря в глубине – царила день и ночь полнейшая тишина. Дядя Эшгельаш неизменно сидел у плиты с трубкою во рту, печально сплевывая в сторону.

Каждое утро он почтительно и благоговейно слушал обедню, которую служил Амаро. Одеваясь в это утро в ризнице и услышав стук костылей на каменных плитах дворика, Амаро принялся обдумывать свой план. Нельзя было попросить у дяди Эшгельаша его домик иначе, как для религиозных целей.?. А какая цель метла быть лучше, чем приготовление, вдали от мирской суеты, нежной души к святой монастырской жизни?

Когда звонарь вошел в ризницу, Амаро поздоровался с ним очень приветливо и сказал, что он прекрасно выглядит. Во время службы, оборачиваясь к молящимся, он неизменно смотрел на звонаря, словно служил обедню для него одного, и закончил точно так-же, медленно повернувшись в сторону дяди Эшгельаша и как бы изливая на него одного все милосердие Божие.

– А теперь, дядя Эшгельаш, – сказал священник шопотом, войдя в ризницу, – ступайте, подождите меня во дворе. Нам надо поговорить.

И он скоро вышел к нему с серьезным лицом, произведя этим сильное впечатление на звонаря.

– Наденьте шляпу, полно, полно, дядя Эшгельаш. Мне надо поговорить с вами об одном серьезном деле… попросить у вас услуги…

– Пожалуйста, падре… Чем могу служить?

– Строго говоря, это не услуга, а обязанность с вашей стороны. Когда речь идет о делах, угодных Богу, каждый человек обязан помогать по мере своих сил. Видите-ли, одна молодая девушка хочет поступить в монастырь. Я так доверяю вам, что даже назову её имя. Это Амелия, дочь сеньоры Жоаннеры.

– Неужели, падре?

– У неё, безусловно, есть призвание к монастырской жизни. Здесь виден перст Божий. Это замечательный случай.

И он рассказал звонарю пространную историю. Девушка разочаровалась в жизни, разойдясь с женихом. Но мать была стара, нуждалась в её помощи для ведения хозяйства и считала желание девушки простым капризом. Но Амаро твердо знал, что это не каприз, а истинное призвание. К несчастью, его положение, как священника, было очень трудно и щекотливо. Безбожные газеты (а, к сожалению, они были в большинстве; только и знали, что кричать против влияния духовенства. Светские власти были еще безбожнее, чем газеты, и чинили всякия препятствия духовенству. Законы были прямо ужасны. Если-бы узнали, что он собирается готовить девушку к поступлению в монастырь, его, несомненно, посадили бы в тюрьму. Между тем ему непременно надо было часто видеть девушку, чтобы испытать ее и узнать, к чему у неё больше склонности: к одиночеству-ли, или к уходу за больными, или к вечному поклонению Христу, или к преподаванию. Одним словом, надо было изучить её душу вдоль и поперек.

– Но где-же мне делать это? – воскликнул он, широко разводя руками и как бы негодуя на невозможность исполнить святой долг. – В доме матери это немыслимо; там уже относятся ко мне с подозрением. В соборе, это то же самое, что на улице. У меня на дому неудобно; девушка, ведь, молода…

– Конечно, конечно.

– И вот, дядя Эшгельаш, я вспомнил о вашем доме и надеюсь, что вы не откажете мне…

– О, падре, мой дом, обстановка, я сам – все к вашим услугам.

– Видите-ли, вы спасете душу девушки, а это угодно Господу Богу…

– И для меня это большое счастье, падре, огромное счастье! Я только боюсь, что мой дом недостаточно удобен.

– Полно, – улыбнулся священник, великодушно отказываясь от всех земных благ. – Нам довольно двух стульев и стола для того, чтобы положить молитвенник.

– Зато в смысле спокойного положения лучше моего дома вам не найти, – сказал звонарь. – Мы с дочкой живем, как отшельники в пустыне. Когда вы будете приходить, я, конечно, же буду оставаться дома. В кухне вам неудобно сидеть, потому что она рядом с комнатою бедной Тото, но моя спальня наверху, – в вашем распоряжении.

Отец Амаро ударил себя рукою по лбу. Он совсем забыл о больной дочери звонаря.

– Это портит все дело, дядя Эшгельаш! – воскликнул он.

Но звонарь стал с живостью успокаивать его. Он глубоко заинтересовался обращением девушки в невесты Христовы и желал, чтобы душа её приготовлялась к спасению не иначе, как под его кровлей. Тото не могла помешать своим присутствием; она не вставала с постели. Священник мог входить в дом через кухню, Амелия – со стороны главного двора; они поднимаются наверх и запираются в спальне…

– А что делает Тото целый день? – спросил отец Амаро, все еще колеблясь.

– Она лежит, бедняжка, целый день… то играет в куклы с увлечением, то угрюмо молчит с утра до вечера, уставившись в стену. Иногда на нее нападает болтливость, тогда она говорит без умолку, смеется…

– Ей следовало-бы заняться чем-нибудь, например, читать, – сказал отец Амаро, стараясь выказать участие к чужому горю.

Звонарь вздохнул. Девочка не умела читать. Она даже не желала учиться. Он не раз говорил ей: – Если бы ты умела читать, тебе жилось бы легче. – Но она упорно отказывалась. О, если бы отец Амаро был так добр и постарался убедить ее в необходимости учиться!..

Но священник не слушал звонаря, углубившись в свои мысли. Лицо его озарилось радостною улыбкою. Он нашел простое и ясное объяснение для посещения Амелией дома звонаря: научить больную девочку читать, воспитывать ее, открыть её душе красоты священных книг, обучить ее молитвам.

– Отлично, дядя Эшгельаш, – воскликнул Амаро, потирая руки от удовольствия. Так решено, – душа Амелии приготовится к святой жизни в вашем доме. Но я попрошу вас, – и голос его зазвучал в высшей степени серьезно: – хранить по этому вопросу строжайшую тайну.

– О, что вы, падре! – ответил звонарь, даже обидевшись слегка.

– Хорошо, я полагаюсь на вас, – сказал Амаро и пошел прямо в ризницу писать Амелии записку о том, что «устроил все», и они могут теперь «наслаждаться божественным счастьем». Он предупреждал девушку также, что предлогом для посещения ею дома звонаря будет служить обучение больной Тото, о чем он поговорить в этот-же вечер с мамашей. «В этом есть доля правды, – писал он, – потому-что религиозное просвещение души несчастной, несомненно, угодно Богу. Таким образом, мой ангел, мы сразу убьем двух зайцев!».

Вернувшись домой, он радостно сел завтракать, довольный собою и всеми прелестями жизни. Ревность, сомнения, мучительное желание, физическая неудовлетворенность – все, что терзало его в течение нескольких месяцев, исчезло сразу. Он достиг, наконец, счастья! За завтраком он углубился в приятные мысли, перебирая в памяти все подробности вчерашнего божественного получаса и упиваясь сознанием успеха, подобно тому, как крестьянин оглядывает с наслаждением приобретенную землю, на которую он смотрел с завистью в течение долгих деть. Правда, он был священником… но, ведь, поведение духовного лица – если только оно приводит в негодование верующих – нисколько не подрывает величия, пользы, действительности религии. Святые дары сохраняют свою силу вполне, так как действуют достоинством и заслугами не священника, а Иисуса Христа. Души верующих ничего не теряют от недостойного поведения духовного лица, а если священник еще раскается в предсмертный час, то врата неба даже остаются открытыми для него. Одним словом, все кончается к общему благополучию… И, рассуждая таким образом, отец Амаро с наслаждением потягивал свой кофе.

В конце завтрака Дионизия пришла из кухни и весело спросила, поговорил-ли он с дядей Эшгельаш.

– Поговорил, но только в общих чертах, – ответить Амаро уклончиво. – Пока еще ничего не решено.

– Ах, вот как! – произнесла она и вернулась в кухню, решив, что священник лжет, как еретик. Эта история была неприятна ей… Она не любила иметь дело с духовными лицами. Они вознаграждали за труды плохо и относились всегда подозрительно. Услышав, что Амаро уходить, она даже выбежала на лестницу сказать, что ей нужно вернуться к себе домой, и потому, когда отец Амаро найдет другую прислугу…

– Дона Жозефа Диас подыскивает мне девушку. Я надеюсь, что завтра уже будет кто-нибудь. Но вы наведайтесь все-таки завтра. Мы, ведь, теперь друзья.

– Пожалуйста, когда нужно, только крикните мне в окно через двор, – ответила она сверху. – Я всегда готова служить вам и знаю немного толк во всем, даже в выкидышах и в родах. В этом отношении я могу даже сказать…

Но священник не слушал её. Он в бешенстве захлопнул за собою дверь и ушел, возмущаясь грубым предложением подобных услуг…

В один из ближайших дней отец Амаро поговорил в доме сеньоры Жоаннеры о дочери звонаря.

* * *

Накануне он передал тайком свою записку Амелии; и в этот вечер, воспользовавшись минутою, когда в комнате шел громкий разтовор, он подошел к Амелии, лениво перебиравшей пальцами клавиши, и прошептал, склоняясь к свече, чтобы зажечь ситару:

– Читали?

– Превосходно!

Амаро вернулся немедленно к группе дам, где дона Жоакина Гансозо рассказывала о вычитанной в газете катастрофе, происшедшей в Англии. Угольная шахта обрушилась, похоронив заживо сто двадцать рабочих. Старухи пришли в ужас; дона Мария призналась, что все эти шахты и иностранные машины внушают ей адский страх. Она была один раз на фабрике в Алкобасе и вынесла оттуда впечатление настоящего ада. Господь Бог, наверно, смотрел косо на подобные изобретения и новшества.

– Это как с железными дорогами, – сказала дона Жозефа. – Я уверена, что это внушение диавола. Серьезно, тут нет ничего смешного. Эти свистки, завыванье, пламя, дым, шум, треск! У-у… какой ужас!

Отец Амаро засмеялся и стал весело уверять дону Жозефу, что железные дороги представляют самый удобный и быстрый способ передвижения.

– Во всяком случае, – добавил он более серьезно: – нельзя отрицать, что в современной науке много дьявольского. Поэтому-то наша Святая Церковь и благословляет паровозы, чтобы демон не мог воспользоваться ими для своих целей.

Дона Мария попросила объяснить, каким образом враг рода человеческато пользуется железными дорогами для своих целей. Отец Амаро с готовностью исполнил её просьбу. У диавола было много способов для этого, по большею частью он поступал следующим образом: устраивал крушение, так, чтобы пассажиры погибли; а так как души их не были приготовлены к смерти, то демон, трах! тут-же и овладевал ими.

– Ишь, какой негодяй! – проворчал каноник, втайне восхищаясь ловкостью врага рода человеческого.

Но дона Мария стала томно обмахиваться веером, и лицо её озарилось блаженною улыбкою.

– Да, мои милые, – сказала она, торжественно оглядывая приятельниц: – с нами-то, слава Богу, не может случиться ничего подобного. Мы всегда настороже против диавола!

Это было верно, и все старухи засияли от приятной уверенности, что они ежеминутно готовы войти в Царство Небесное и перехитрить лукавого Искусителя.

Отец Амаро решил, что надо ловить удобный момент, откашлялся и заговорил тоном проповедника, положив обе руки на стол:

– Надо, действительно, всегда быть настороже, чтобы неотдать душу диаволу. Еще сегодня я думал об этом по поводу одного очень печального случая, и притом, у самого собора… Это дочь звонаря.

Дамы придвинулись близко к священнику, впившись в него глазами и с любопытством ожидая услышать какую-нибудь пикантную историю про проделки сатаны. Священник продолжал говорить торжественным голосом среди глубокой тишины:

– …И несчастная девочка лежит день-деньской прикованная к кровати. Читать она не умеет, к молитве и размышлению не приучена. Это в полном смысле беззащитная душа, как говорит Святой Климент. Что-же следует из этого? Диавол, который без устали ищет себе добычи и не пропускает ни одного удобного случая, устраивается в таких местах, как в своем доме. Отсюда и происходят те печальные явления, о которых рассказывал мне дядя Эштельаш: девочка кричит без причины, беснуется, изводит несчастного отца…

– И это еще в двух шагах от церкви Господней! – воскликнула дона Мария, возмущаясь нахальством сатаны.

– Вы совершенно правы, дона Мария, – поспешно согласился с нею Амаро. – Это страшное безобразие. Но что-же делать? Девочка не умеет читать, не знает молитв; никто не наставляет ее и не ограждает от врага.

Дамы печально переглянулись. Их искренно огорчало тяжелое состояние несчастной души – особенно потому, что оно, по-видимому, печалило милого отца Амаро.

– Может-быть, вы скажете, сеньоры, что речь идет только о дочери звонаря. Но, ведь, у неё такая-же душа, как у нас всех.

– Все имеют право на милость Божию, – сказал каноник серьезным тоном, признавая равенство классов там, где шло дело не о материальных благах, а только о небесной награде.

– Для Бога нет ни богатых, ни бедных, – вздохнула сеньора Жоаннера. – Бедные люди даже угоднее Богу; их ждет Царствие Небесное.

– Нет, извините, богатые люди угоднее Богу, чем бедные, – остановил ее каноник, протягивая руку и поправляя такое неверное понимание божественного закона. – Вы плохо понимаете слова Господни, сеньора. Блаженны нищие, – значить, что бедные должны довольствоваться своею участью, не желать себе благ богатых людей и не стремиться к завладению чужим богатством. Иначе они перестают быт блаженными. И знайте твердо, сеньора: эти канальи и негодяи, утверждающие, что рабочие и низшие классы должны жить лучше, чем живут, действуют безусловно против воли Церкви и Господа Бога и заслуживают только кнута! еретики окаянные! Уф!

И он отвалился на спинку кресла, устав от такой длинной речи. Отец Амаро сидел молча у стола, медленно почесывая голову и собираясь изложить свой план в виде неожиданного божественного вдохновения и предложить, чтобы Амелия навещала больную девочку и воспитывала ее в духе религии. Но ему было трудно начать, и он сидел в нерешимости, почесывая затылок и даже раскаиваясь в том, что заговорил о Тото.

– А знаете, падре, – предложила дона Жоакина Гансозо: – не послать-ли бедняжке книгу с картинками – Жития Святых? Это было-бы очень хорошо. У тебя, кажется, есть такая книга, Амелия?

– Нет, – возразила та, не поднимая головы над шитьем.

Амаро взглянул на девушку; он почти забыл о ней. Она сидела с другой стороны стола, подрубляя пыльную тряпку. Длинные, черные ресницы бросали тень на её смуглые, розовые щеки; платье красиво облегало пышный бюст, вздымавшийся от ровного дыхания. Белая грудь девушки прельщала Амаро больше всего; он представлял себе ее полной, атласной, белоснежной. Правда, Амелия уже отдалась ему, но тогда она была одета, и его жадные руки нащупали только холодный шелк. В доме же звонаря все эти прелести должны были достаться ему беспрепятственно, и он мог прильнуть губами к её чудному телу. И притом это ничуть не мешало им спасать душу бедной Тото. Колебания его сразу прекратились.

– Нет, господа, – сказал им громко: – девочка не научится ничему из книг. Знаете, что приходит мне в голову? Один из нас, наиболее свободный от занятий и обязанностей, должен научить больную словам Господним и воспитать её душу. – И он добавил с улыбкою:

– По моему мнению, из всех нас наименее занятой человек – Амелия.

Эти слова вызвали всеобщее удивление. Глаза старух зажглись благоговейным возбуждением при мысли о милосердной миссии, исходившей из этого самого дома. Дона Жоакина Гансозо объявила с живостью, что она завидует Амелии, и возмутилась, когда та расхохоталась вдруг без причины.

– Ты думаешь, я не могла-бы исполнять эту, обязанность с таким-же благоговением, как ты? Вот ты уже гордишься своим добрым делом. Смотри, этим умаляются твои заслуги!

Но Амелия продолжала заливаться нервным смехом, откинувшись на спинку стула и стараясь подавить невольную веселость.

Маленькие глазки доны Жоакины заискрились гневом.

– Это неприлично, наконец! – закричала она. Но ее успокоили, а Амелию заставили поклясться на Евангелии, что она смеялась только от нервного возбуждения.

– В сущности, она справедливо гордится, – сказала дона Мария. – Это великая честь для всего дома. Если кто-нибудь узнает…

Но Амаро строго перебил ее:

– Никто не должен знать этого, дона Мария. Добрые дела перестают быть угодными Багу, если человек гордится и чванится ими!

Дона Мария смущенно потупила глаза от стыда, и все единогласно решили, что Амелия будет ходить раза два в неделю к разбитой параличом девочке, чтобы читать ей Жития Святых, учить молитвам и наставлять на путь истины.

– Одним словом, – закончила дона Мария, обращаясь к Амелии: – я могу сказать тебе только одно: тебе повезло, как никому из нас.

Руса вошла с подносом среди всеобщего смеха, вызванного «глупостью доны Марии», как сказала покрасневшая Амелия. И таким образом она и отец Амаро получили возможность видеться беспрепятственно, во славу Божию и на зло врагу рода человеческого.

* * *

Они встречались каждую неделю один или два раза. Отец Амаро предупреждал накануне дядю Эшгельаша о своем приходе, и тот оставлял дверь дома еле притворенной, подметал аккуратно весь дом и готовил свою комнату – к приходу дорогих гостей. Амелия вставала рано в такие дни; ей всегда надо было починить или подгладить что-нибудь в своем туалете. Мать очень удивлялась её небывалому кокетству, но Амелия объясняла всегда, что должна «приучить Того к чистоте и аккуратности». Одевшись, она садилась ждать одиннадцати часов, с лихорадочным румянцем на щеках, рассеянно отвечая на вопросы матери и не сводя глаз с часов. Наконец, старые часы глухо скрипели, били одиннадцать, и Амелия уходила, на-скоро поцеловав мать и заглянув мимоходом в зеркало.

Она шла всегда осторожно, боясь, что ее заметят. Если по дороге встречался бедняк, она непременно подавала ему милостыню, чтобы задобрить Господа Бога – друга нищих и бродяг. Особенно пугала ее площадь перед собором, где Ампаро, жена аптекаря, сидела с шитьем у окна, точно на наблюдательном посту. Амелия закутывалась плотнее в накидку, опускала зонтик ниже и проходила через собор в дом звонаря. Если Амаро не было еще, она шла прямо в кухню, не заглядывая к Тото, и останавливалась у окна, не сводя глаз с двери ризницы.

Амаро являлся, наконец. Это было в начале марта; ласточки уже прилетели и весело чирикали в окружающей тишине. Священник галантно срывал иногда цветочек для Амелии; она стучала по стеклу от нетерпения. Он шел скорее и останавливался у двери, пожимая ей руку и пожирая ее глазами. Затем они отправлялись к Тото и угощали ее пирожным, которое приносил священик.

Кровать больной девочки стояла в комнате рядом с кухней, и худенькое тельце несчастного, чахоточного существа совсем исчезало в сеннике под сбитым одеялом. С тех пор, как отец Амаро стал бывать в доме звонаря, у девочки явилась странная мания «казаться человеком», как говорил дядя Эшгельаш. Она одевала белую кофточку, помадила волосы и не расставалась с маленьким зеркалом и гребенкой, спрятанными под подушкой.

Амелия присаживалась на минутку у кровати, спрашивая азбуку и заставляя девочку назвать ту или другую букву. Затем Тото должна была повторить молитву, которой учила ее Амелия. Священник ждал на пороге, засунув руки в карманы и чувствуя себя неловко под любопытным взором девочки; она не спускала с него блестящих глаз, оглядывая éro фигуру с изумлением и живейшим интересом. Он не чувствовал теперь сострадания к бедной Тото, находил ее дикою и упрямою, ненавидел самый дом звонаря. Амелии было также тяжело просидеть несколько минут подле больной, но она боялась прогневать Господа Бога. Тото ненавидела ее, по-видимому, отвечала резко, а иногда сердито молчала, отвернувшись к стене. Однажды Она даже разорвала азбуку. Если-же Амелия хотела поправить ей шаль на плечах или одеяло, она вся съеживалась от злости.

Амаро терял, наконец, терпение и делал Амелии знак. Она немедленно подавала больной иллюстрированные Жития Святых.

– Посмотри теперь картинки… Прощай, я пойду наверх с отцом Амаро помолиться Богу, чтобы Он послал тебе здоровья. Не разорви только книжку, это грешно.

И они поднимались наверх в то время, как больная с жадностью вытягивала шею и следила за ними мысленно, прислушиваясь к скрину ступенек; её лихорадочно-блестящие глаза затуманивались слезами бешенства. Спальня звонаря наверху была очень нисенькая комнатка без обоев, с потолком из почерневших досок, прямо покрытых черепицами. Амаро смеялся каждый раз над приготовлениями, которые делал дядя Эштельаш к их приходу – у стола, перед Евангелием и стаканом с водою, стояло рядом два стула…

– Это для нашей беседы, чтобы я внушил тебе обязанности монахини, – говорил он, закатываясь веселым смехом.

– Ну, так внушай, – шептала она, становясь перед священником с распростертыми объятиями, и страстная улыбка обнажала её белые, блестящие зубы.

Он осыпал горячими поцелуями её шею и волосы, кусал иногда ухо; она вскрикивала, и оба молча прислушивались, не беспокоится ли больная внизу. Амаро запирал ставни и дверь. Девушка медленно раздевалась и, когда юбки падали на пол к её ногам, стояла минуту неподвижно, вся белая в окружающем мраке. Священник готовился тем временем, громко пыхтя. Она быстро творила крестное знамение и ложилась в постель.

Но ей можно было оставаться только до двенадцати часов. Когда они не слышали боя часов с соборной колокольни, Амелия все-таки знала время по пению петуха по соседству.

– Мне пора, голубчик, – говорила она утомленным голосом.

Они лежали еще несколько минут молча, тесно прижавшись друг к друту. В щели между балками потолка проникали там и сям лучи света; иной раз кошка мягко переступала по крыше, расшатывая черепицы.

– Ох, пора, – говорила Амелия.

Священник удерживал ее, целуя без конца в прелестное ушко.

– Лизун! – шептала она. – Отпусти меня.

Она быстро одевалась в темной комнате, открывала ставни, обнимала на прощанье лежавшего на постели Амаро и нарочно двигала с шумом стульями и столом, чтобы возвестить больной об окончании религиозной беседы.

Амаро не переставал целовать ее; она убегала тогда, хлопнув дверью, и отец Амаро спускался вслед за нею, проходил быстрыми шагами по кухне, не глядя на Тото, и исчезал за дверью ризницы.

Амелия заходила еще на минутку к больной спросить, понравились-ли ей картинки. Но девочка либо лежала, закутавшись с головой в одеяло и крепко уцепившись за него, либо сидела на кровати и разглядывала Амелию с порочным любопытством. Ноздри её расширялись; она обнюхивала ее; та отступала в беспокойстве, краснела, говорила, что пора итти, забирала Жития Святых и уходила, проклиная лукавое создание.

На площади собора она видела каждый раз Ампаро у окна над аптечкой и решила однажды, что следует из осторожности рассказать ей по секрету о благочестивых уроках Тото. После этого Ампаро окликала ее при каждой встрече, свешиваясь над перилами балкона:

– Ну, как-же поживает Тото?

– Ничего.

– Она уже выучилась читать?

– Разбирает по складам.

– А молитву Богородице?

– Знает.

– Ах, ты – святой человек, голубушка!

Амелия скромно опускала глаза. Карлос тоже был посвящен в её тайну и подходил к двери, чтобы высказать свои искреннее одобрение и симпатию.

– Вы – настоящий апостол, – говорил он. – Это великое дело. Ступайте, святая женщина, кланяйтесь мамаше.

И он возвращался в аптеку и затоваривал с помощником:

– Вот, поглядите, сеньор Аугусто. Вместо того, чтобы проводить время в разных глупостях, с кавалерами, как другие девушки, она делается ангелом-хранителем и проводит лучшее время своей жизни у постели девочки, разбитой параличом. Посудите сами: разве философия, материализм и прочия свинские учения могут внушать людям подобные поступки? Никогда! Только религия способна на это!

XVIII

Это была самая счастливая пора в жизни Амаро.

– Господь Бог очень милостив ко мне, – думал он иной раз вечером перед сном, перебирая в уме, по свойственной священникам привычке, все, что произошло с ним за день. Действительно, жизнь его протекала тихо и спокойно, доставляя ему много наслаждений. По службе все шло вполне благополучно. Дона Жозефа Диас достала ему очень дешево прекрасную кухарку, по имени Схоластика. На улице Милосердия у него была целая свита покорных почитательниц. Раз или два в неделю он проводил час блаженства в домике дяди Эшгельаша. И к довершению полного счастья погода стояла такая чудесная, что стали, распускаться розы.

Но приятнее всего было то, что ни старухи, ни священники, ни кто-либо из посторонних не подозревали о его свиданиях с Амелией. Старухи спрашивали иногда у девушки, как поживает больная. Амелия отвечала, что Тото очень изменилась и начинает понимать Закон Божий; тогда они скромно меняли разговор. В виду неограниченной веры в её добродетель, Амелия предложила однажды отцу Амаро сказать приятельницам, что он приходит иногда посмотреть, как она занимается с Тото.

– Тогда, по крайней мере, если кто-нибудь увидит, как ты входишь в дом дяди Эшгельаша, это не возбудит никаких подозрений.

– По-моему, это лишнее, – возразил он. – Господь Бог милостив к нам, не будем-же вмешиваться в Его планы желания. Он дальновиднее нас.

Амелия согласилась с ним, по обыкновению. С первой-же встречи в доме звонаря она отдалась ему телом и душой; её малейшие мысли, малейшие чувства принадлежали священнику. Это произошло в ней не постепенно, а сразу, с тото момента, как сильные руки отца Амаро сомкнулись вокрут неё. Казалось, что он вытянул из неё своими поцелуями всю душу, и она обратилась в безвольное, зависимое от него существо. Да она и не скрывала этого. Наоборот, ей нравилось унижаться, отдаваться ему, чувствовать себя его рабою.

Амаро наслаждался своею властью в полной мере; она вознаграждала его за тяжелое прошлое, полное зависимости, – в доме дяди, в семинарии, в гостиной графа де-Рибамар… Должности священника тоже постоянно требовала от него покорности; он подчинялся епископу, духовному совету, канонам, уставу церкви, не разрешавшим ему ни малейшего проявления собственной воли, хотя бы в отношениях с прислужником. И вот он видел у своих ног это тело, эту душу, это живое существо, которым он управлял деспотично. Если профессия требовала, чтобы он восхвалял Бога и курил Ему фимиам целыми днями, то сам он был теперь Богом для создания, боявшагося его и проявлявшего по отношению к нему полную покорность. В глазах Амелии он был красивее и лучше – графов и герцогов. Однажды она даже сказала ему, задумавшись на минутку:

– Ты мог-бы, наверно, сделаться папой.

– Конечно, папы пекутся из такого теста, как я, – ответил он серьезно.

Она поверила ему вполне, боясь только, как бы высокий сан и почести не отдалили его от неё. Страстная любовь, охватившая все её существо, сделала ее глупой и бесчувственной ко всему, что не имело отношения к предмету её обожания. Впрочем, Амаро и не позволял ей интересоваться чем-нибудь или кем-нибудь, кроме него, запрещая даже чтение романов и стихов. Однажды, когда она заговорила с оживлением о бале в одной знатной семье Лерии, Амаро оскорбился, точно она изменила ему, и стал осыпать ее ужасными упреками в доме дяди Эшгельаша.

– Смотри, не увлекайся тщеславием, дочь сатаны. Иначе я убью тебя, берегись! – воскликнул он, схватив девушку за руку и впившись в нее горящими глазами.

Иной раз ему казалось, что Амелии должен надоесть современем человек, не удовлетворяющий её женского самолюбия и одетый всегда в черную рясу, с бритым лицом и тонзурой на голове. Он считал, что цветные галстухи, закрученные усы, лихая осанка и блестящая форма обладают большой притягательной силой для женщин. Результатом этого была глубокая ненависть ко всему светскому, что могло устранить его влияние на Амелию. Он запрещал ей, под разными предлогами, всякое общение со знакомыми, убедил мать в невозможности пускать ее одну по улицам и постоянно рассказывал всякие ужасы про молодых людей Лерии. Она спрашивала в изумлении, откуда он знает все это.

– Я не могу сказать тебе, – отвечал он сдержанно, давая понять, что ему зажимает рот тайна исповеди.

В то-же время он постоянно твердил ей о величии духовенства, напыщенно излагая перед нею свою религиозную ученость и превознося роль священника. У Египтян – великого народа древних времен – только духовное лицо могло быть королем. В Персии, в Эфиопии, простой священник имел право свергнуть с престола, царя и отдагь корону другому. Чья власть равнялась власти священника? Ничья, даже на небе. Священник стоял выше ангелов и серафимов, потому что они были лишены божественного права прощать грехи!

Амелия слушала эти рассуждения и бросалась Амаро в объятия, отдаваясь душой и телом тому, кто был выше всех архангелов.

Божественная власть священника и его близость к Боту заставляли ее верить в то, что любовь духовного лица привлечет к ней интерес и милость Божию, которые рассеют все сомнения привратника Святого Петра после её смерти… А на могиле её вырастут самопроизвольно белые розы, как божественное доказательство девственной чистоты, сохранившейся в неприкосновенности в святых объятиях священника…

Эта мысль о могиле в белых розах делала ее иногда задумчивой; перед её глазами развертывались картины мистического счастья. Она капризно надувала губки и говорила, что хочет умереть.

Амаро весело смеялся.

– Тебе как раз пристало говорить о смерти, когда ты выглядишь такой здоровой.

Амелия, действительно, пополнела за последнее время. Красота её пышно расцвела, выражение беспокойства и неудовлетворенности исчезло с её лица. Губы были всегда влажны и румяны, глаза улыбались в счастливой истоме. Вся фигура дышала обаянием зрелости. Она стала лениться, дома постоянно откладывала работу и сидела, подчас долгое время уставившись в одну точку, с немою улыбкою на устах… И все, казалось, засыпало вокруг неё… Она видела перед собою только комнату звонаря, постель и священника в одном белье.

В восемь часов отец Амаро являлся ежедневно на улицу Милосердия вместе с каноником. Но эти вечерния встречи были теперь неприятны и тяжелы и Амаро и Амелии. Амаро требовал от девушки большой осторожности, и она делала даже больше, чем с неё спрашивали – никогда не садилась рядом с ним за чаем и даже не угощала пирожным. Ее раздражало присутствие старух, их резкие, крикливые голоса, постоянная игра в лото; все на свете казалось ей невыносимым, кроме свиданий с Амаро наедине… Как вознаграждали они себя зато в доме звонаря! Лицо Амелии преображалось под ласками Амаро, из груди вырывался глухой стон… Затем наступало полное бессилие. Свящеыник пугался иногда и приподнимался на локте в беспокойстве.

– Тебе нездоровится?

Она широко раскрывала изумленные глаза, словно пробуждаясь от глубокого сна, и была ослепительно красива, скрестив голые руки на обнаженной груди и отрицательно качая усталой головою.

XIX

Но одно неожиданное обстоятельство скоро испортило им прелесть свиданий в доме звонаря. Это было отношение к ним Тото.

Девочка выказывала теперь глубокое отвращение к Амелии. Стоило той подойти к постели, как она закрывалась одеялом с головою и приходила в настоящее бешенство от одного звука её голоса. Амелия испуганно уходила, воображая, что вселившийся в Тото диавол чувствует запах фимиама, продушившего её платье в соборе, и корчится от ужаса в теле девочки.

Амаро попробовал было сделать Тото выговор за черную неблагодарность к Амелии, которая приходила учить ее общению с Богом, но с больною сделалась истерика; потом вдруг она вытянулась неподвижно, закатив глаза в потолок, и на губах её появилась белая пена. Амаро и Амелия очень испугались. Священник окропил постель святой водой и произнес на всякий случай заклинания против злого духа. Девушка решила тогда «оставить дикое животное в покое» и перестала учить ее азбуке и молитвам, объявив отцу Амаро, что свидание с ним не доставляет ей никакого удовольствия «после такого ужасного зрелища».

С этих пор она стала подниматься прямо наверх, не разговаривая с Тото. Но вышло еще хуже. Когда она проходила от двери на лестницу, Тото высовывалась с постели, ухватившись за край сенника, и старалась проследить за нею взглядом, приходя в отчаяние от своей неподвижности. И Амелия слышала злобный смех или протяжное завыванье, леденившее ей душу.

Это отравляло девушке жизнь; у неё явилась мысль, что Бог послал умышленно, в место свиданий со священником, жестокого демона, в укор ей. Амаро успокаивал ее, говоря, что папа римский объявил недавно грехом верить в одержимых бесом людей.

– Но к чему-же существуют тогда заклинания и молитвы для таких случаев?

– Это перешло к нам от прежних времен. Теперь все переменится. Наука берет свое.

Амелия догадывалась о том, что Амаро обманывал ее, и Тото по-прежнему отравляла ей счастье. Священник нашел тогда способ избавиться от «проклятой девчонки»: они могли оба входить в дом из ризницы и, пройдя через кухню, подниматься прямо наверх. Кровать Тото была поставлена таким образом, что девочка не могла видеть, как они проходили на цыпочках мимо её комнаты. Этот план был тем более удобен, что в час свиданий – около половины двенадцатого – ризница бывала всегда пуста.

Но, как осторожно ни поднимались они по лестнице, затаив дыхание, а старые половицы скрипели под их ногами, и голос Тото кричал снизу хрипло и резко.

– Убирайтесь, собаки! Убирайтесь вон!

У Амаро являлось бешеное желание задушить больную, а Амелия дрожала, вся бледнея. Негодное создание продолжало тем временем кричать из своей комнаты:

– Там собаки! Там собаки!

Амелия опускалась на постель, без малого лишаясь сознания, и клялась что не вернется больше в этот проклятый дом.

– Но какого чорта тебе нужно? – говорил священник в бешенстве. – Где же нам видеться тогда? Может быть, валяться да скамейках в ризнице?

– Но что я сделала ей? Что я сделала? – повторяла Амелия, ломая руки в отчаянии.

– Ничего, конечно. Она просто сумасшедшая. Но ее не исправить.

Девушка не отвечала. Но дома, когда приближался час свиданий, она начинала дрожать при мысли о том, что снова услышит голос больной, звучавший постоянно в её ушах. Она спрашивала себя, не совершает ли непоправимого греха, любя Амаро, и уверения священника в полном прощении Господа Бога не утешали ее уже, как прежде. Она прекрасно видела, что Амаро бледнеет и дрожит от ужаса, слыша завывания Тото.

В минуты тяжелых сомнений Амелия опускалась на колени и долго молилась Пресвятой Богородице, прося осветить её разум и сообщить, не есть ли отношение девочки страшное предупреждение свыше. Но Божия Матерь не отвечала ей, и молитва не давала успокоения. Амелия отчаивалась, ломала руки, обещала себе не ходить больше в дом звонаря. Но когда наступал день свиданий, мысль об Амаро и его страстных поцелуях зажигала ее таким огнем, что у неё не хватало сил противостоять искушению. Она одевалась, давая себе мысленно клятву, что это последний раз, и, когда часы били одиннадцать, уходила, сгорая от желания броситься в объятия священнику.

Она не останавливалась в соборе и не молилась из страха перед святыми, а шла прямо в ризницу под крылышко к Амаро; тот видел, как она бледна и расстроена, и старался развеселить и успокоить ее, обещая подыскать другое место для свиданий и показывая иногда для развлечения церковную утварь и облачения. Фамильярность, с которой он прикасался к священным вещам, должна была возвысить в её глазах его авторитет и доказать, что он сохранил прежнее значение в небесных сферах.

Однажды утром он показал Амелии плащ для статуи Богородицы, полученный собором в виде подношения от одной богатой ханжи. Амелии очень понравился плащ. Он был из голубого атласа, и изображал ясное небо с вышитыми звездами, а в середине пылало золотое сердце, окруженное розами. Амаро развернул его у окна, и звезды засверкали под лучами солнца.

– Красивая вещь, неправда-ли? Несколько сот тысяч рейс… Вчера мы примеряли его на статуе… сидит прекрасно, как по ней шит. Только, пожалуй, немножко длинен… – сравнив на глаз высокий рост Амелии с приземистой фигурой Богородицы, он добавил: – Тебе он, наверно, пришелся-бы как раз. Посмотрим-ка…

Она попятилась назад в испуге.

– Нет, нет, это грешно.

– Глупости! – возразил он, подходя с развернутым плащом и показывая подкладку из белоснежного атласа. – Он еще непосвящен… значить, точно платье от портнихи.

– Нет, нет, – повторяла она слабым голосом, а глаза её уже засверкали желанием.

Амаро, рассердился. Она знала, должно быть, лучше священника, что грешно и что нет.

– Не упрямься, примерь.

Он накинул ей плащ на плечи, застегнул на груди серебряную пряжку и отступил назад полюбоваться его. Амелия стояла неподвижно с улыбкою благоговейной радости на губах.

– Как ты красива, моя дорогая!

Она подошла осторожно к зеркалу и взглянула на себя в голубом шелку, усеянном блестящими звездами, словно роскошное небо; и ей показалось, что сама она – святая на пьедестале или – еще выше – на небе…

Амаро не мог наглядеться на нее…

– Ненаглядная моя! Ты еще красивее Богородицы.

Амелия поглядела в зеркало внимательнее. Она была, действительно, очень хороша собою… Конечно, не так, как Божия Матерь, но все-таки её смуглое лицо с розовыми губками и блестящими глазами, несомненно, заставило-бы с алтаря сильно забиться сердца верующих.

Амаро подошел к ней сзади, прижал к своей груди, откинул её голову назад, и губы их слились в долгий, немой поцелуй. Амелия закрыла глаза в блаженстве. Губы священника не отрывались от её уст, высасывая из неё всю душу. Дыхание её становилось все чаще, ноги подкашивались, и она упала священнику на плечо со стоном наслаждения.

Но через минуту она выпрямилась вдруг, широко раскрыв глаза, словно пробудилась от глубокого сна, и лицо её покрылось густою краскою стыда.

– О, Амаро, какой ужас! Это грешно.

– Глупости! – возразил об.

Но Амелия поспешно снимала с себя плащ, в искреннем огорчении.

– Помоги мне снять, помоги! – кричала она, как-будто шелк жег её тело.

Лицо Амаро тоже приняло озабоченное выражение. Пожалуй, и действительно, не следовало шутить со священными вещами.

– Да, ведь, плащ еще не освящен. Ты не должна смущаться.

Он тщательно сложил его, завернул в белую тряпку и сложил обратно в ящик, не говоря ни слова. Амелия смотрела на него, точно окаменелая, и только губы её шевелились, шепча молитву.

Когда-же он сказал, что пора итти в дом звонаря, Амелия отступила в ужасе, словно ее манил к себе злой дух.

– Нет, сегодня не надо! – воскликнула она тоном горячей мольбы.

Амаро стал настаивать. – Ты прекрасно знала, что не грешно одевать плащ, раз он не освящен… Нельзя-же быть такой щепетильной и глупой! Чорт возьми! Полчаса в доме звонаря ничего не изменят…

Она подходила к двери, ничего не отвечая.

– Так ты не желаешь?

Она обернулась и повторила тоном мольбы:

– Нет, сегодня не надо!

Амаро пожал плечами, а Амелия быстро прошла через собор с опущенными глазами, словно на нее могли обрушиться с угрозами статуи разъяренных святых.

* * *

Услышав на следующее утро тяжелое дыхание каноника на лестнице, сеньора Жоаннера вышла навстречу и заперлась с ним вместе в гостиной.

Ей надо было рассказать другу о своих горестях. Амелия проснулась в это утро, крича, что Божия Матерь топчет ее ногами, Тото поджигает сзади, а пламя ада поднимается выше соборной колокольни! Мать застала ее бегающей в одной рубашке по комнате; можно было подумать, что она – сумасшедшая. Затем она упала в истерике. Весь дом был поднят на ноги. Теперь бедняжка лежала в постели и не желала принимать пищи.

– Гм… кошмар, – проворчал каноник. – Верно, от несварения желудка.

– Ах, нет, сеньор каноник, уверяю вас, что это не от того, – воскликнула сеньора Жоаннера, подавленная своим горем. – Все происходит от того, что она навещает эту несчастную дочь звонаря.

И она излила свою душу перед другом, выложив все огорчения, которые накопились в ней за последнее время. Она не желала ничего говорить до сих пор, понимая, что Амелия делает доброе дело. Но с того самого времени, как начались уроки с Тото, в девушке произошла сильная перемена. То она была весела без причины, то впадала в черную меланхолию. По ночам она бродила по дому до позднего часу, открывая окна… Мать боялась иногда даже за её здоровье. По возвращении из дома звонаря она была всегда бледна, как смерть, и чуть не падала от усталости… Одним словом, в городе говорили, что Тото одержима злым духом, и сеньора Жоаннера полагала, что не следует пускать девушку в дом звонаря, пока не будет уверенности, что общение с больной не губит её душу и здоровье. И вот надо было, чтобы какой-нибудь опытный и положительный человек сходил посмотреть на Тото!..

– Значит, вы желаете, чтобы я навестил больную и разузнал, в чем дело, – сказал каноник, слушавший с закрытыми глазами жалобную тираду своей подруги.

– Это было-бы большим облегчением для меня, голубчик.

Нежное обращение, приберегаемое сеньорою Жоаннерою всегда для интимных минуть, растрогало каноника. Он ласково потрепал свою старушку по полной шее и обещал добродушно исполнить её просьбу.

– Завтра как раз удобно – Тото будет одна, – попросила сеньора Жоаннера.

Но каноник предпочитал видеть девушек вместе, чтобы посмотреть, как они ладят между собою, и какое влияние оказывает на Амелию злой дух.

– Я сделаю это только для вас… Мне достаточно и своих огорчений, чтобы заниматься добровольно еще делами сатаны.

Сеньора Жоаннера поблагодарила его звонким поцелуем.

– Ах, сирена, сирена! – пробормотал каноник философским тоном.

Это поручение было очень неприятно ему; оно нарушало его привычки и заставляло терять целое утро. Кроме того, он терпеть не мот больных и вообще всего, что напоминало о смерти. Тем не менее он исполнил обещание и отправился в аптеку Карлоса на площади в ближайший-же день, когда его предупредили о том, что Амелия идет к Тото. Усевшись удобно в аптеке, он стал поглядывать то в газету, то на дверь, поджидая Амелию. Карлоса не было дома, а помощник сидел за столиком, углубившись в книгу. Площадь быта залита теплыми лучами апрельского солнца. Амелия что-то замешкалась, и глаза каноника стали уже смыкаться в полуденной тишине, как вдруг в аптеку вошел какой-то священник.

– О, аббат Феррао, какими судьбами попали вы в город? – воскликнул каноник Диас, очнувшись от дремоты.

– Я ненадолго, совсем ненадолго, коллега, – ответил тот, осторожно кладя на стул две толстых книги, перевязанных веревкою, и приветливо снимая шляпу перед помощником аптекаря.

Это был совсем седой старик, старше семидесяти лет, но очень бодрый и здоровый; его маленькие, живые глаза сияли веселостью, и зубы прекрасно сокращались, благодаря железному здоровью. И только огромный нос безобразил его.

Аббат осведомился спокойным, добродушным тоном, не болен ли Диас, что зашел в аптеку.

– Нет, я жду здесь. Надо исполнить одно очень щекотливое поручение…

– Ах, вот как! – оказал старик скромно и, подав аптекарю рецепт, стал рассказывать канонику новости из своего прихода. Он жил в местечке Пояиш, где у каноника было имение. Аббат очень удивился утром, проезжая мимо дома Диаса и увидя, что маляры красят фасад. Разве коллега собирается провести лето в своем имении?

Но каноник ответил, что и не думал перебираться туда. Просто рабочие ремонтировали внутренность дома, и он велел заодно выкрасить заново фасад, выглядевший скандально. Дом стоял у самой дороги, где постоянно проезжал местный помещик, болтун и атеист, воображавший, что кроме его виллы нет ни одного приличного дома во всем округе. Пусть же подавится от злости! – Неправда-ли, коллега?

Аббату очень не нравился дух тщеславия в канонике, и чувство христианского милосердия не позволило ему вступить в спор, и он поспешно ответил:

– Конечно, конечно. Чистота и аккуратность первое дело.

Аптекарь ушел в лабораторию. Диас воспользовался его отсутствием и прошептал на ухо аббату:

– Знаете, какое у меня поручение? Я должен навестить девушку, одержимую злым духом!

– Ах, вот как! – ответил аббат, и лицо его сразу сделалось серьезным.

– Пойдемте со мною. Это совсем близко.

Но аббат вежливо отклонил предложение по недостатку времени. Каноник стал настаивать. – Только на минуточку. Это очень интересный случай.

Аббат признался тогда коллеге, что не любил подобных вещей, потому что они вызывали в нем всегда сомнения и недоверие.

– Но, ведь, бывают-же чудеса! – возразил каноник. Он и сам не вполне верил в одержимость людей злым духом, но сомнение аббата относительно сверхъестественного явления было ему тем не менее неприятно.

– Конечно, бывают чудеса, – сказал аббат, – но заметьте, что подобные вещи случаются только с женщинами. Они так лукавы, что сам Соломон не мог справиться с ними, и часто так нервны, что даже доктора сплошь и рядом не понимают их напастей. Приходилось ли вам слышать хоть раз о том, чтобы Божия Матерь являлась, например, какому-нибудь, солидному нотариусу? Или слыхали ли вы о каком-нибудь почтенном судье, одержимом злым духом? Наверно, нет. А это наводит на раздумье. Я держусь того мнения, что все это женское лукавство, или болезненное состояние, или игра воображения. Разве вы не согласны с этим? Я отношусь к подобным случаям всегда очень сдержанно.

Но каноник, карауливший Амелию у двери, замахал вдруг зонтиком при виде её. Она проходила по площади и остановилась, услышав его зов, хотя задержка была очень неприятна ей, потому что отец Амаро, наверно, уже ждал в доме звонаря.

– Значит, по-вашему, аббат, – сказал каноник, открывая зонтик, – когда дело пахнет чудом…

– Я попросту чую какой-нибудь скандал.

Диас поглядел на него с уважением уже с троттуара.

– Вы, Феррао, пожалуй, мудрее самого Соломона.

Он приготовил для Амелии целую историю, в оправдание своего визита к больной. Но во время разговора с аббатом эта история бесследно вылетела из его головы, как вылетало вообще все, что он пытался сохранить в своей памяти. Поэтому он просто сказал Амелии:

– Я тоже хочу навестить Тото сегодня. Мы можем пойти вместе.

Амелия была как громом поражена. Амаро, наверно, уже ждал ее в доме звонаря. Но Божия Матерь всех Скорбящих, к которой она обратилась с горячею молитвою, вывела ее из затруднения, и каноник был очень изумлен, услышав вдруг её веселый голос и смех:

– Отлично, сегодня, значит, приемный день у Тото. Отец Амаро сказал, что он, может быть, тоже зайдет навестить ее.

– Ах, и он тоже? Отлично, отлично. Мы устроим целый консилиум.

Амелия принялась весело болтать о девочке. Сеньор каноник увидит сам… это странное создание. Она не хотела рассказывать дома, но Тото не взлюбила ее, говорила гадкия слова, не желала учить молитв, не слушалась…

– Какой тут скверный воздух! – проворчал каноник, входя в дом.

– Что поделать! Девочка – настоящая свинья и не желает привыкать к чистоте. Отец – тоже неопрятный человек. Но пожалуйте сюда, сеньор каноник, – сказала Амелия, открывая дверь в комнату Тото.

Девочка полусидела на кровати, и глаза её загорелись любопытством при виде незнакомого человека.

– Здравствуй, Тото. Как поживаешь? – произнес Диас, останавливаясь у двери.

– Ну, поздоровайся вежливо с сеньором каноником, – сказала Амелия, принимаясь поправлять ей одеяло и подушки с необычайною заботливостью. – Скажи, как ты себя чувствуешь. Не будь-же букой.

Но Тото упорно молчала, пристально разглядывая полного, седого священника, совсем непохожого на отца Амаро. И глаза её, блестевшие с каждым днем лихорадочнее по мере того, как вваливались её щеки, переходили, по обыкновению, с мужчины на Амелию и обратно, словно она хотела знать, зачем привела девушка сюда этого жирного старика, и пойдет ли она с ним тоже наверх.

Амелия задрожала, от страха. Если бы Амаро вошел сейчас в комнату, Тото, пожалуй, закричала-бы, в присутствии каноника, называя ее и Амаро собаками. Она ушла скорее из комнаты под предлогом прибрать немного кухню и стала караулить у окна, чтобы сделать отцу Амаро знак, как только он появится.

Каноник только что собрался начать свои наблюдения и спросить Тото, сколько лиц у Святой Троицы, как девочка втянула голову и спросила чуть слышным голосом:

– А где другой?

Каноник не понял.

– Скажи громче. Про кого ты спрашиваешь?

– Про того, кто приходит всегда с нею.

Каноник наклонился ближе, и глаза его засверкали любопытством.

– А кто приходит с нею?

– Такой хорошенький! От уходит с ней наверх и щиплет ее…

Но Амелия вошла в этот момент; больная замолчала, закрыла глаза, опустила голову на подушку, и дыхание её стало ровным, словно она испытывала внезапное облегчение от страданий. Каноник сидел неподвижно, не спуская с неё взволнованного взгляда.

– Ну, что-же, сеньор каноник, какое впечатление произвела на вас моя ученица.? – спросила Амелия.

– Ничего, хорошо, – ответил он, не глядя на нее. – Прекрасно. До-свиданья пока.

Он ушел, бормоча, что его ждут, и отправился прямо в аптеку.

– Стакан воды! – воскликнул он, опускаясь в. изнеможении на кресло.

Карлос уже был в аптеке и заботливо спросил, вполне ли он здоров.

– Да, только очень устал, – ответил Диас, взял газету со стола и углубился в чтение. Карлос пробовал заговаривать о политике, об опасности, угрожавшей обществу со стороны революционеров, о местном самоуправлении, но все было тщетно. Святой отец ворчал в ответ односложно и сердито.

На колокольне пробило час дня, когда каноник, все время поглядывавший в окно одним глазом, увидел, как Амелия прошла по площади домой. Он отложил газету и, ни слова не говоря, отправился тяжелою поступью в дом звонаря. Тото вздрогнула от страха, увидя снова перед собою полную фигуру старика, но каноник засмеялся, назвал ее душечкой, обещал дать денег на пирожное и даже сел у кровати, ласково разговаривая:

– А теперь поболтаем, моя милочка. Это больная ножка, да? Бедненькая! Надо поправиться… Я помолюсь за тебя Богу, можешь положиться на меня.

Девочка то краснела, то бледнела, беспокойно оглядываясь по сторонам. Ее волновало присутствие мужчины, сидевшего так близко, что она чувствовала на себе его дыхание.

– Послушай-ка, – сказал он, наклоняясь еще ближе, – скажи, кто этот другой человек? Кто приходит с Амелией?

Она ответила, быстро, говоря подряд, без передышки.

– Это такой красивый, они приходят вместе, поднимаются наверх, запираются, делают, как собаки!

Глаза каноника чуть не вылезли из орбит.

– Но кто-же это? Как его зовут? Что тебе говорил отец?

– Это священник, отец Амаро! – ответила она нетерпеливо.

– И они уходят наверх, да? А ты что слышишь? Скажи все, деточка!

Больная рассказала все – как оба приходили, заглядывали к ней на минуту, жались друг к другу, отправлялись наверх и запирались там на целый час.

Но в канонике разгорелось порочное любопытство, и он стал расспрашивать о подробностях.

– А что ты слышишь тогда, Тото? Как кровать скрипит, да?

Она кивнула головою утвердительно, вся бледная, стиснув зубы.

– А ты видела, милочка, как они целовались и обнимались? Скажи все, я дам тебе на пирожное.

Девочка не разжимала губ, и лицо её приняло дикое выражение.

– Ты ненавидишь ее, неправда-ли?

Та бешено кивнула головою.

– И видела, как они щиплют друг друга?

– Они делают, как собаки! – процедила Тото свозь зубы.

Каноник выпрямился, запыхтел и крепко почесал тонзуру.

– Хорошо, – сказал он, вставая. – Прощай, деточка. Закройся хорошенько, а то простудишься.

Он вышел из комнаты и воскликнул, захлопнув за собою дверь.

– Какая подлость! Я убью его! Я не пожалею себя!

Он остановился на минуту, не зная, куда итти, и отправился на квартиру к Амаро, вне себя от бешенства. Однако, на площади он передумал, повернул обратно в собор и открыл дверь в ризницу в тот самый момент, как Амаро выходил из неё, тщательно натягивая черные перчатки.

Расстроенный вид каноника ошеломил его.

– Что с вами, отец-наставник?

– Что? – закричал тот громко. – Вы – отъявленный подлец, вот что!

И он замолчал, задыхаясь от гнева.

– Что вы хотите сказать этим, отец-наставник?

Каноник перевел дух.

– Какой тут отец-наставник? Вы развратили девушку. Это небывалая подлость и мерзость!

Отец Амаро пожал плечами, как будто не принимая слов каноника в серьез.

– Какую девушку? Вы, верно, шутите, сеньор? – И он даже улыбнулся, стараясь не потерять самообладания, хотя губы его побледнели и задрожали.

– Я знаю все, – закричал каноник. – Тото выдала мне вашу тайну. Я сейчас прямо от неё. Вы запираетесь с девушкой наверху на целые часы. Внизу слышно, как скрипит кровать. Это же безобразие!

Амаро понял, что его накрыли, и решил защищаться отчаянно, как загнанное и затравленное животное.

– А скажите мне, пожалуйста: какое вам дело до этого?

Каноник вспылил.

– Как так какое дело? Да как смеете вы говорить мне это? Я сейчас отправлюсь рассказать старшему викарию!

Отец Амаро, мертвенно-бледный, направился к нему, сжав кулаки.

– Ах, вы негодяй!

– Это что такое! – крикнул каноник, поднимая зонтик. – Вы, никак, хотите драться?

Отец Амаро сдержался, провел рукою по вспотевшему лбу и заговорил, умышленно отчеканивая слова:

– Послушайте, сеньор каноник. Я видел вас однажды в постели с сеньорой Жоантерой.

– Вы лжете, – замычал Диас.

– Нет, видел, видел своими глазами, – повторил тот в бешенстве. – Однажды вечером я вернулся домой… вы были без рясы, а она привстала и застегивала корсет. Вы еще опросили: «Кто там?» Я видел вас, как сейчас вижу. Скажите про меня только слово, и я прокричу, что вы живете уже десять лет с сеньорой Жоанверой, под носом у всего духовенства. Помните же это твердо!

Каноник замолчал под потоком слов Амаро, точно оглушенный бык, и только пробормотал слабым, угрюмым голосом:

– Однако, и подло же вы поступаете со мною!

Амаро понял, что ему обеспечено полное молчание со стороны каноника, и заговорил спокойно и добродушно:

– Почему же подло? Объясните, пожалуйста. У нас обоих рыльце в пушку, это верно. И притом я не подкупал Тото и не расспрашивал никого про вас. Это случилось само собою, когда я вошел в дом незаметно для вас… И не говорите мне, пожалуйста, о безнравственности моего поведения. Это просто смешно. Мораль хороша только для школы и для проповеди. В жизни каждый из нас устраивается, как может. Вы, отец-наставник. – не молоды и подобрали себе пожилую женщину, я устроился с девушкою. Это печально, ею что поделать? Природа берет свое. Все мы – люди. Единственное, что мы можем делать в подобных случаях, это молчать ради профессиональной чести.

Каноник слушал, покачивая головою в знак немого согласия; он грузно опустился на кресло, отдыхая от бесполезной вспышки гнева, и поднял глаза на Амиаро.

– Но как же вы можете постулат так, в самом начале карьеры?

– А вы, отец-наставник, как же поступаете так в конце карьеры?

Оба засмеялись, и каждый заявил, что берет назад свои оскорбительные слова. Затем они пожали друг другу руки и принялись разговаривать спокойно.

Каноника особенно взбесило то, что Амаро устроился с дочерью сеньоры Жоаннеры. Если бы это была другая, он даже одобрил бы поступок Амаро. Но Амелия!.. Если бы бедная мать узнала, она, наверное, умерла бы с горя.

– Но зачем же ей знать? – воскликнул Амаро. – Это должно остаться между нами, отец-наставник. Я даже не скажу Амелии того, что произошло сегодня между нами. Все останется по-прежнему. Пожалуйста, будьте осторожны и не проболтайтесь сеньоре Жоаннере.

Каноник положил руку на сердце и дал честное слово благородного человека и духовного лица, что эта тайна навсегда погребена в его душе.

Но на колокольне пробило три часа. Каноника ждали дома с обедом. Прощаясь с Амаро, он потрепал его по плечу и лукаво подмигнул:

– Однако, вы ловкий парень, мой милый.

– Что поделать? Началось с пустяков, а потом…

– Знаете, – сказал каноник нравоучительным тоном, – это, ведь, лучшее, что есть на свете.

– Верно, отец-наставник, верно. Это лучшее, что есть на свете.

* * *

С этого дня Амаро мог наслаждаться полным спокойствием. До сих пор его волновала иногда мысль о том, что он заплатил неблагодарностью за доверие и внимание, оказанное ему на улице Милосердия. Но молчаливое одобрение каноника избавило его и от этих угрызений повести. В сущности, ведь, каноник был главою семьи, а сеньора Жоаннера лишь его сожительница. Амаро стал даже называть иногда Диаса в шутку дорогим тестем.

К его счастью прибавилось еще одно приятное обстоятельство: Тото заболела вдруг. На следующий день после прихода каноника у неё хлынула кровь горлом, и доктор сказал прямо, что у неё скоротечная чахотка, и через несколько недель её не станет.

Свидания в доме звонаря проходили теперь спокойно и безмятежно. Амелия и Амаро входили без стеснения, хлопали дверьми, говорили громко, зная, что Тото лежит в бессилии под мокрыми от постоянной испарины простынями. Впрочем, Амелия читала каждый вечер молитву Божией Матери за больную девочку и иногда даже, раздеваясь в спальне звонаря, спрашивала Амаро с печальной миной:

– Ох, голубчик, не грешно ли, что мы наслаждаемся здесь, а бедная девочка борется со смертью там внизу?

Амаро пожимал плечами. Что же поделать, раз на то воля Божия?

И Амелия развязывала юбки, покоряясь воле Божией и в этом.

За последнее время она бывала часто какая-то странная, и это очень не нравилось Амаро. Иногда она приходила нервная и расстроенная, рассказывала какой-нибудь сон, мучивший ее всю ночь и предрекавший, по её мнению, наказание за грехи.

– Ты очень огорчился бы, если бы я умерла? – спрашивала она б таких случаях. Амаро сердился. Не безобразие ли это? Свидание длится всего какой-нибудь час, а она отравляет его нервничаньем!

– Ты не понимаешь этого, – отвечала она, – а у меня сердце сжимается от мрачнато предчувствия.

Иной раз ей становилось ни с того, ни с сего так страшно, что она кричала и чуть не падала в обморок. Мать приходила тогда спать в её комнату, потому что она боялась кошмаров и страшных видений.

– Правду говорит доктор Гувеа, что ее надо выдать замуж поскорее, – говорила сеньора Жоаннера канонику.

– А зачем? – ворчал он в ответ. – Чего ей не достает? По моему, ей прекрасно живется и так.

Диас считал вполне искренно, что Амелия «купается в счастье». В те дни, когда она бывала у Тото, старик внимательно разглядывал ее тяжелыми, масляными глазами, а, встречая ее одну на лестнице, любовно трепал по румяной щечке. По его требованию, Амелия стала чаще приходить к нему в дом, и в то время, как она оживленно болтала с доною Жозефою, каноник непрерывно вертелся около неё с видом старого петуха. Амелия часто говаривала с матерью о добром отношении сеньора каноника, и обе были уверены, что он оставит ей хорошее наследство.

– Да, ловкий вы парень! – повторял он часто отцу Амаро, когда они оставались вдвоем. – Подцепили себе лакомый кусочек.

Амаро принимал гордый вид.

– О. да, отец-наставник, это, действительно, лакомый кусочек!

Похвалы коллег красоте Амелии особенно льстили самолюбию священника. Все завидовали ему в том, что девушка исповедуется у него. Поэтому он постоянно требовал, чтобы она приходила в церковь принаряженная.

Но у Амелии прошел период полной покорности священнику. Она пробудилась почти вполне от дремотного состояния физического и духовного отупения, в которое она впала, после того, как отдалась Амаро. Сознание греха делалось все яснее в её голове, и во мраке рабского, куриного ума появился слабый просвет. Она понимала теперь, что сделалась сожительницей священника, и эта мысль представлялась ей ужасной во всей своей наготе. Ее заботила не потеря чести и девственности, – она была готова пожертвовать и большим ради Амаро; то, что пугало ее, было не осуждение людей, а месть Божия – утрата райского блаженства, или, что еще хуже, муки, которые Господь мог послать ей при жизни, например, потеря здоровья или благосостояния. У неё явилась уверенность, что Матерь Божия возненавидела ее, и Амелия тщетно пыталась умилостивить ее смиренной молитвой, чувствуя, что Пресвятая Дева отвернулась от неё с презрением. Как быть? Амелия охотно отказалась бы от связи с отцом Амаро, но у неё не хватало смелости порвать с ним, так как она боялась его гнева не меньше мести Божией. Что бы она сделала, если бы против неё пошли и отец Амаро, и Божия Матерь? Кроме того, она любила священника и забывала в его объятиях все свои страхи. Чувственное желание придавало ей бешеную смелость, точно крепкое вино, и ола страстно прижималась к Амаро, бросая мысленно резкий вызов небу. Но мучения возобновлялись позже, когда она оставалась одна в своей комнате. Эта борьба так терзала ее, что она побледнела и даже немного постарела, что было очень неприятно отцу Амаро.

– Но что с тобою? – спрашивал он, когда она принимала это поцелуи холодно и равнодушно.

– Я плохо спала ночь… Нервы расстроены.

– Проклятые нервы! – ворчал Амаро нетерпеливо.

Она часто ставила ему теперь странные вопросы, приводившие его прямо в отчаяние. Служил ли он обедню с благоговением? Читал ли вечером молитвенник? Не пропустил ли какую-нибудь молитву?

– Знаешь, что? – отвечал он в бешенстве. – Ты, видно, воображаешь, что я – еще семинарист, а ты – отец-воспитатель! Не будь дурой.

– Надо жить в ладу с Господом Богом, – бормотала Амелия, очень заботясь о том, чтобы Амаро исполнял хорошенько обязанности священника. Она рассчитывала на его влияние при небесном дворе для спасения от гнева Божией Матери и боялась, как-бы он не утратил своего влияния по недостатку набожности.

Амаро называл подобные требования «капризами старой монахини» и ненавидел их, потому что они отнимали драгоценное время при их свиданиях.

– Я пришел сюда не затем, чтобы выслушивать твои жалобы, – отвечал он сухо. – Закрой дверь, если хочешь.

Она покорялась и делалась прежней Амелией с первых-же поцелуев в полумраке комнаты, дрожа от страстей любви в объятиях Амаро.

Священник был очень счастлив. Жизнь доставляла ему массу наслаждений, но лучше всего были часы свиданий в доме звонаря. Впрочем, у него были и другие удовольствия: он ел хорошо, курил дорогия сигары, носил тонкое полотняное белье, купил себе обстановку и не знал недостатка в деньгах, потому что кошелек доны Марии, выбравшей его своим духовником, был всегда открыт для него. В последнее время ему особенно повезло б этом отношении. Как-то раз вечером у сеньоры Жоаннеры дона Мария высказала мнение, что англичане – еретики.

– Как-же еретики? – заметила дона Жоакина Гансозо. – Они – такие-же христиане, как и мы.

– Конечно, они – христиане, но разве их крещение можно сравнить с нашим чудесным таинством? – Это-же курам на смех.

Каноник любил изредка, подтрунить над старухой и заметил важно, что она богохульствует. Святой Тридентский собор постановил считать отлученным от церкви каждого, кто скажет, что крещение еретиков, совершенное во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, не есть истинное крещение! Следовательно, постановлением Тридентского собора, дона Мария была отлучена от церкви с сего момента.

Бедная старушка что не лишилась чувств и бросилась на другой-же день к ногам Амаро, который наложил на нее эпитимию в виде трехсот молебнов, беря с неё по пятисот рейс за каждый.

В результате он являлся иногда в дом дяди Эшгельаша с таинственным и радостным видом, неся подарок Амелии – то шелковый платочек, то цветной галстух, то пару перчаток. Она приходила в восторг от этого доказательства горячей любви священника, и в полутемной комнате начиналась настоящая вакханалия любви в то время, как снизу раздавался сиплый, непрерывный кашель умирающей Тото.

XX

– Где сеньор каноник? Мне надо поговорить с ним. И поскорее, пожалуйста.

Прислуга провела отца Амаро в кабинет Диаса и побежала наверх к доне Жозефе рассказать, что священник пришел очень взволнованный, и, наверно, с ним случилось какое-нибудь несчастье.

Амаро резко открыл тем временем дверь в кабинет каноника и крикнул, даже не здороваясь:

– Амелия забеременела.

Каноник, сидевший у письменного стола, отвалился на спинку кресла, как безжизненная масса.

– Что!?

– Она беременна!

И пол затрещал под бешеными шагами отца Амаро, забегавшего по комнате от стола к окну и обратно.

– Да вполне-ли вы уверены в этом? – спросил, наконец, каноник в ужасе.

– Вполне. У неё явились подозрения уже несколько дней тому назад, и она все плакала… Но теперь нет больше сомнений. Все доказательства налицо… Что мне делать, отец наставник?

– Вот так чертовский сюрприз! – промычал каноник в ошеломлении.

– Представьте себе, какой может получиться скандал, если узнает мать и все остальные! Очень возможно, что подозрения падут на меня. Тогда я погиб. Господи, я не вынесу этого, я убегу отсюда!

Каноник почесывал затылок, не зная, что советовать. Ему ясно представились роды Амелии, крики и отчаяние в доме, слезы сеньоры Жоаннеры и навеки утраченное для него спокойствие.

– Но скажите-же что-нибудь! – закричал Амаро в отчаянии. – Посоветуйте. Z ничего не могу придумать, все мысли спутались у меня в голове.

– Это последствие вашего поступка, дорогой коллега.

– Да убирайтесь вы к чорту со своею моралью! Теперь не время для этого… Ясное дело, что я поступил, как осел… Но прошлого не воротишь.

– Но чего-же вы хотите? – спросил каноник. – Ведь, вы же не желаете, наверное, дать ей чего-нибудь, чтобы отправить на тот свет ребенка, а, может быть, вместе с ним и ее?

Амаро нетерпеливо пожал плечами, негодуя на такую безумную мысль. Отец-наставник, видно, растерялся не меньше его.

– Но чего-же вы хотите тогда? – спросил Диас глухо.

– Чего я хочу? Да чтобы не было скандала! Чего-же больше?

– Сколько времени, как она беременна?

– Сколько времени? Да теперь только начало – первый месяц.

– Так надо выдать ее замуж за Жоана Эдуардо! – воскликнул каноник с жаром.

Отец Амаро даже привскочил на месте.

– Чорт возьми! Вы правы. Это блестящая идея.

– Ну, да! И надо поторопиться, чтобы не упустить время. А потом, вы сами знаете: кто муж, тот и отец.

Но дверь приоткрылась, и из-за неё показались синие очки и черная наколка доны Жозефы. Ей было так любопытно узнать, в чем дело, что она спустилась из кухни вниз в мягких туфлях и приложила ухо к замочной скважине в двери кабинета. Но тяжелая драпировка плотно закрывала отверстие, а шум на улице от разгружаемого воза с дровами заглушал голоса священников. Тогда она решила войти в кабинет и поздороваться с милым отцом Амаро.

Но тщетно старались её маленькие, острые глаза прочитать что-нибудь на бесстрастном лице брата и на бледном лице Амаро. Оба были непроницаемы, словно замкнутые окна. Амаро посидел еще немного, болтая о посторонних вещах, и ушел домой обедать, сказав еще канонику на прощанье:

– Так, значит, вечером увидимся у сеньоры Жоаннеры?

– Да, да, непременно.

Вечером они встретились в гостиной на улице Милосердия, уселись рядом на диван, с сигарами во рту, и стали обсуждать свой плат в то время, как Амелия барабанила наверху вальс, терзаясь черными мыслями. Прежде всего надо было отыскать исчезнувшего из Лерии Жоана Эдуардо; это можно было поручить ловкой и опытной Дионизии… Затем Амелия должна была немедленно написать ему несколько строк, а именно: она узнала, что он сделался жертвою интриги, сохранила к нему прежния чувства, считала себя обязанною исправить несправедливость по отношению к нему и просила придти поскорее… Если-бы он не захотел вернуться к ней, что было довольно невероятно, по словам каноника, то можно было привлечь его надеждою на место секретаря в губернском управлении. Это было нетрудно сделать через адвоката Годиньо, который подчинялся во всем своей жене – покорной рабе отца Сильверио.

– Но как отнесется к подобной перемене Натарио? – спросил Амаро. – Он, ведь, ненавидит Жоана Эдуардо.

– Господи, я совсем забыл сказать вам! – воскликнул каноник, хлопнув себя по ноге. – Вы не знаете еще, что случилось с бедным Натарио?

Амаро ничего не знал.

– Он упал с лошади и сломал себе ногу.

– Когда?

– Сегодня утром. Я узнал это только сейчас. Ведь, я всегда говорил ему: не сдобровать вам с этою лошадью. Так оно и вышло, и теперь ему придется лежать очень долго. Я совсем забыл сказать вам. Дамы тоже еще ничего не знают.

Известие о несчастье Натарио вызвало большой переполох наверху среди дам. Амелия закрыла рояль. Старухи стали наперерыв вспоминать разные благия средства помочь беде – кто повязку, кто мазь, изготовляемую монахинями в Алкобасе, кто ликер из монастыря около Кордовы. Надо было также обеспечить бедному больному помощь с неба, и каждая ханжа предложила свое заступничество у любимого, особенно близкого ей святого.

* * *

Через несколько дней отец Амаро сообщил Амелии на свидании план отца-наставника относительно её будущности. Он начал с того, что канонику известно все…

– Он узнал это под секретом на исповеди, – добавил Амаро для успокоения Амелии. – Кроме того, он так же грешит с твоей матерью, как мы с тобою… Поэтому не бойся. Наша тайна останется в семье.

Затем он взял ее за руку и нежно заглянул в глаза:

– А теперь послушай, дорогая. Не огорчайся, пожалуйста, это неизбежно, иначе мы погибли…

Однако, первые же его слова о браке с Жоаном Эдуардо вызвали с её стороны искреннее негодование.

– Ни за что! Лучше умереть! Ты – виновник моего несчастья, а теперь, как нам пришлось плохо, ты хочешь избавиться от меня и спихнуть другому. Разве я – тряпка, которою можно швыряться? Ты заставил меня выгнать его из дому, а теперь я должна унижаться, призывать его обратно и падать ему в объятия? О, нет, я тоже не без самолюбия. Невольников продают и обменивают, но не здесь, а в Бразилии!

Амаро побледнел от бешенства и с трудом удержался от того, чтобы не ударить ее.

– Ты, верно, с ума сошла, глупая, – сказал им дрожащим голосом, – посуди сама, могу я жениться на тебе? Нет. Чего-же ты тогда хочешь? Если ты родишь, оставаясь не замужем, будет огромный скандал. Твоя жизнь будет разбита навсегда, а меня лишат сана, может быть, даже привлекут к суду… На что-же я буду жить тогда? Разве тебе хочется, чтобы я умер с голоду? Ты, видно, не любишь меня и хочешь заплатить скандалом за всю мою любовь и ласку?

– Нет, нет! – воскликнула Амелия, рыдая растроганно и бросаясь ему на шею.

Они крепко обнялись, дрожа от наплыва чувств; Амелия обильно орошала слезами плечо священника, Амаро кусал губы, чтобы не заплакать.

Он нежно отстранил ее в конце концов от себя, смахнув навернувшуюся слезу:

– Да, милая, это большое несчастье для нас, но ничего не поделаешь. Если ты страдаешь, то представь себе мои мучения. Я должен буду спокойно смотреть, как ты выйдешь замуж и будешь жить с другим. Лучше оставим теперь этот разговор. Видно, на то Божия воля.

Амелия сидела совсем подавленная на краю кровати и рыдала. План каноника был в её глазах наказанием свыше, местью Пресвятой Девы, давно подготовлявшеюся на небесах. Ей приходилось расставаться с Амаро, жить с человеком, отлученным от церкви, лишиться, следовательно, навсегда милости Божией…

– Но как же я могу венчаться с ним, Амаро, если он отлучен от церкви?

Священник поспешил успокоить ее. Строго говоря, Жоан Эдуардо не был отлучен от церкви; Натарио с каноником неправильно истолковали церковные каноны. Кроме того, можно было снять с него отлучение.

– Ты понимаешь, это зависит всецело от нас. Он отлучен? Отлично. Так снимем с него отлучение. Он будет чист, как прежде. Пожалуйста, не волнуйся только из-за таких пустяков.

– Но на что-же мы будем жить? Он, ведь, потерял службу.

Ты не дала мне договорить. Он получает место в губернском управлении. Отец-наставник устраивает ему это. Все уже обдумано и подготовлено, моя милая.

Амелия ничего не ответила, но две слезинки медленно покатились по её щекам.

– Скажи, пожалуйста, твоя мать ничего не замечает?..

– Нет, пока ничего, – ответила она, вздыхая.

Они замолчали. Амелия утирала слезы, готовясь уходить, священник сидел с опущенною головою, вспоминая прежния свидания, когда они только смеялись и целовались. Все изменилось с тех пор. Даже погода была пасмурная, и можно было ожидать дождя.

– Скажи: видно, что я плакала? – спросила она, поправляя волосы перед зеркалом.

– Нет. Ты уже уходишь?

– Да. Мама ждет дома.

Они печально поцеловались, и Амелия ушла.

* * *

Дионизия бегала тем временем по всему городу, разыскивая Жоана Эдуардо. Её рвение особенно возросло с тех пор, как она узнала, что в успехе её поисков заинтересован богатый каноник Диас. Каждый вечер она являлась через черный ход к Амаро и сообщала, что было нового. Но в результате ей удалось только узнать, что Жоан Эдуардо уехал в Лиссабон. Амаро написал тогда своей тетке, прося ее отыскать в столище во что бы то ни стало «некоего Жоана Эдуардо Барбоза». Тетка ответила каракулями на трех страницах, что спрашивала всех соседей, но никто не знал указанного лица… Тогда каноник (которому отец Амаро подробно объяснил, как он и сеньора Жоаннера пострадают, если не удастся избежать скандала) написал одному приятелю в Лиссабон, прося его обратиться для розысков в полицию и делать необходимые затраты за его счет. Ответ пришел нескоро. Ловкому полицейскому Мендесу удалось найти Жоана Эдуардо, но оказалось, что это не тот, которого ищут, а другой из Санто-Тирсо… Расходы составляли три золотых.

– Чорт возьми! Три золотых! – закричал каноник, обрушиваясь на Амаро в бешенстве. – Вы наслаждались, а я порчу себе кровь и несу подобные расходы.

Амаро чувствовал свою зависимость от отца-наставника и покорно склонил голову под его гневом. Но, слава Богу, не все еще было потеряно. Дионизия бегала по всему городу, стараясь напасть на след Жоана Эдуардо.

Амелия выслушивала все эти новости с искренним отчаянием. После первых слез она покорилась необходимости и согласилась выйти замуж. Иного исхода у неё не было. Через два-три месяца её беременность должна была стать очевидною для всех. Что-же делать тогда? Бежать или пасть в грязь? Нет, уж лучше выйти замуж… Через семь месяцев у неё родился бы ребенок (это часто случалось!), которого признал-бы и закон, и Господь Бог; у него был бы папаша, он получил бы хорошее воспитание, и все уладилось бы прекрасно.

С тех пор, как Амаро поклялся ей, что Жоан Эдуардо в сущности не отлучен от церкви, и можно исправить все краткою молитвою, колебания Амелии исчезли окончательно. Действительно, все неправильные и нехорошие поступки Жоана Эдуардо были вызваны ревностью и горячею любовью к ней. Конечно, она не могла простить ему грубого нападения на священника, но понимала, что он понес за это крайне тяжелое наказание: лишился места и невесты и исчез в клоаках Лиссабона так, что даже полиция не могла отыскать его. Бедный! И притом он был недурен собою и слушал обедню всегда очень внимательно, несмотря на то, что его считали безбожником. Место в губернском управлении позволило бы им обзавестись хозяйством и держать прислугу… Они могли быть очень счастливы вместе. Он был домосед и скромный человек, можно было всегда подчинить его своим желаниям.

Амелия раздумывала над этим вопросом целыми часами за шитьем или по дороге в дом звонаря. Она заходила на минутку к Тото, которая лежала теперь почти неподвижно, изнуренная болезнью, и уходила затем наверх, спрашивая у Амаро прежде всего:

– Ну, что нового?

Он отрицательно качал головою и ворчал:

– Дионизия хлопочет по-прежнему… А почему ты спрашиваешь? Тебе, видно, не терпится?

– Конечно, не терпится, – отвечала она серьезно: – весь позор понесла бы я, а никто иной.

Амаро молчал, и в его поцелуях было столько же ненависти, сколько любви к этой женщине, согласившейся так легко отдаться другому человеку.

Чувство ревности вспыхнуло в его душе с того времени, как Амелия покорилась ужасной необходимости выйти замуж. Теперь, когда она перестала плакать и возмущаться, её спокойствие вызывало в нем глубокое негодование, и мысль, что она предпочитает восстановление своей чести с другим позору с ним, приводила его втайне в отчаянье. Ему хотелось даже из чувства мести, чтобы Жоана Эдуардо не нашли, и часто, когда Дионизия являлась сообщать о результатах своих стараний, он отвечал со злобною усмешкою:

– Не беспокойтесь, пожалуйста. Его, видно, не найти. Оставьте это. Не стоит расстраивать себе здоровье без толку.

Но у Дионизии было железное здоровье, и однажды вечером она прибежала с торжествующим видом и доложила, что напала на след Жоана Эдуардо, а именно: видела наборщика Густаво, входящего в трактир дяди Озорио. На другой день она собиралась поговорить с ним и узнать все, что нужно.

Это было тяжелым ударом для Амаро. Брак, которого он жаждал вначале, как спасения, представлялся ему теперь ужасною катастрофою. Он терял Амелию навсегда, а человек, выгнанный и опозоренный им, делался её законным мужем. И избежать этого брака не было возможности; все жаждали его – сама Амелия, каноник и даже Дионизия в своем позорном рвении.

На следующее утро он встретился с Амелией в доме звонаря и крикнул прежде всего, захлопнув дверь с сердцем:

– Негодяй нашелся… или вернее не он сам, а его приятель наборщик… он знает, где находится это животное.

– Очень рада, по крайней мере, будет конец моим мучениям, – возразила Амелия, чувствовавшая себя в этот день очень подавленною и несчастною.

Амаро злобно усмехнулся.

– Собственно, чего ты боишься? Твоя мать – дура и потакает тебе во всем. Значит, тебе просто хочется выйти замуж… Наши свидания утром наспех не устраивают тебя. Приятнее делать это дома со всеми удобствами. Ты не лучше других и просто желаешь перемены.

Амелия топнула ногою в отчаянии.

– Ты же сам устраиваешь этот брак, Амаро!

– Конечно, не губить же мне себя из-за твоей глупости Ясное дело, что я сам хочу. – И он добавил, глядя на нее свысока с искренним презрением честного человека: – Но тебе-то должно быть стыдно выказывать так откровенно радость и желание переменить мужчину. Девка бесстыжая!

Амелия, бледная, как полотно, молча взяла накидку, чтобы уйти. Амаро в отчаянии схватил ее за руку.

– Куда ты идешь? Погляди на меня. Признайся, ты жаждешь принадлежать другому?..

– Хорошо, пусть! Да, жажду! – возразила она.

Амаро ударил ее по щеке вне себя от бешенства.

– Не убивай меня! – крикнула она. – Ребенок, ведь, твой.

Амаро остановился перед нею, сразу отрезвившись от гнева. Мысль о ребенке вызвала в его душе вспышку отчаянной любви к Амелии, и он бросился на нее, так сильно сжимая в своих объятиях, точно он хотел поглотить ее всю и высосать страстными поцелуями её душу.

– Прости, дорогая, прости, – шептал, он. – Прости, я с ума сошел.

Она надрывалась от рыданий, и безумная вакханалия любви продолжалась в доме звонаря все утро; мысль о ребенке обязывала их, как священная клятва, и возбуждала глубокую нежность, заставлявшую с жадностью бросаться друг другу в объятия.

Когда Амелия собралась уходить и стала поправлять волосы перед крошечным стенным зеркалом, священник печально поглядел на нее и глубоко вздохнул.

– Кончилось для нас счастливое время, Амелия… Я надеюсь, что ты вспомнишь не раз наши счастливые свидания.

– Не говори, пожалуйста, таких вещей! – возразила Амелия, и глаза её наполнились слезами. Она кинулась внезапно ему на шею в порыве страстной любви, как в прежния времена, и прошептала: – Я всегда останусь для тебя такою-же, как теперь… даже когда выйду замуж.

Амаро жадно схватил ее за руки.

– Поклянись, что, это будет так.

– Клянусь.

– Каждый раз, как представится возможность?

– Каждый раз.

– О, Амелия, дорогая, я не променял бы тебя на королеву.

Этот «договор», как называл его отец Амаро, сделался в их глазах таким неоспоримым, что они спокойно обсуждали все подробности его. Брак с Жоаном Эдуардо был лишь печальною необходимостью, навязанною им нелепыми требованиями общества. Но пред лицом Господа Бога настоящим мужем Амелии был только Амаро, который имел право на полное повиновение её и на лучшие поцелуи. Жоан Эдуардо должен был получить только холодный труп. Иногда они обдумывали даже, как организовать тайную переписку и свидания.

Амелия снова пылала горячею любовью к священнику. Уверенность в том, что в скором времени «все будет чисто, как снег», дала ей полное успокоение даже в отношении небесной кары. Кроме того, пощечина Амаро подействовала на нее, как удар хлыста на ленивую лошадь, и любовь разгорелась в ней снова с небывалою силою.

Амаро был тоже доволен. Правда, мысль о Жоане Эдуардо доставляла ему иногда неприятные минуты, но не мешала ему понимать, что всякая опасность исчезла за этим путем сразу, точно по мановению волшебного жезла. Он освобождался от всякой ответственности и сохранял прелестную женщину.

По его настоянию, Дионизия удвоила старания, чтобы найти Жоана Эдуардо. Но ей никак не удавалось разыскать наборщика – по крайней мере, она говорила так, чтобы набить себе дену за труды.

– Чорт возьми, это неладно! – говорил каноник. – Вот уже два месяца, как ищут этого негодяя. Ведь, свет не сошелся клином на нем. Надо подыскать другого жениха.

Но однажды вечером, когда Диас зашел ненадолго к отцу Амаро, Дионизия явилась, вся запыхавшись, и крикнула с порога столовой, где священники пили кофе вдвоем.

– Ох, наконец-то!

– Ну, что-же, Дионизия?

Но она не отвечала, стараясь отдышаться, и даже села, с разрешения господ, потому что совсем выбилась из сил… Сеньор каноник не мот представить себе, как много ей пришлось бегать по городу… Проклятый типограф пропал, точно сквозь землю провалился… Но ей удалось, наконец, найти его…

– Ну, говорите-же скорее, что вы узнали, – сердито закричал каноник.

– Что узнала? В сущности, ничего.

Священники переглянулись в недоумении.

– Как ничего?

– Да так. Он уехал в Бразилию.

Густаво получил от Жоана Эдуардо два письма. В первом он давал свой адрес и сообщал о намерении уехать в Бразилию, во втором писал, что переменил квартиру (но не давал нового адреса) и что уезжает с ближайшим пароходом к Рио-де-Жанейро, не упоминая о том, зачем едет и на какие деньги. Все это было как-то странно и загадочно. С тех пор – вот уже месяц, он не писал больше наборщику, и тот объясняет это тем, что он был уже на море – на пути в Бразилию.

Каноник медленно помешивал свой кофе в молчаливом раздумьи.

– Вот так штука, отец-наставник! – воскликнул Амаро, совсем бледный.

– Да, недурно.

– Чорт-бы побрал всех женщин! Только в аду им и место! – глухо сказал Амаро.

– Аминь! – серьезно подтвердил каноник.

XXI

Сколько слез пролила Амелия, узнав, что её честь, спокойствие и ловко обдуманное счастье погибли и исчезли в морском тумане на пути в Бразилию! Для неё наступило худшее время в жизни, и она в отчаянии спрашивала священника, что им делать теперь. Амаро был так подавлен, что не мог ничего придумать, и шел за советом к отцу-наставнику.

– Мы сделали все, что могли, – отвечал каноник. – Теперь надо покориться и ждать терпеливо. Вы сами виноваты, что заварили такую кашу.

Амаро возвращался к Амелии с подавленным видом.

– Подожди, все устроится. Надо уповать на Бога.

Хорошо было надеяться на Бога, когда Он гневался и посылал им такое тяжелое испытание! Нерешительность Амаро приводила Амелию в отчаяние, так как она возлагала все надежды только на его ловкость и жизненный опыт. Её любовь к нему таяла, как снег под весенними лучами солнца, уступая место чувству, в котором проглядывала уже ненависть.

Амаро обвинял ее в том, что она смотрит на положение дела слишком мрачно. Другая женщина на её месте не убивалась-бы так сильно. Но чего-же можно было ожидать от истеричной, трусливой, возбужденной ханжи? О, нечего говорить, он поступил, как осел!

Амелия соглашалась с ним, в том, что они сделали колоссальную глупость. Жизнь её была очень печальна теперь. Днем ей приходилось сдерживаться в присутствии матери, заниматься шитьем, разговаривать спокойно. Зато ночью воображение терзало ее, суля пытки и наказания на этом и том свете, нищету, презрение со стороны честных людей и пламя чистилища…

Одно неожиданное обстоятельство внесло приятное разнообразие в её тяжелую жизнь. Однажды вечером прислуга каноника прибежала, запыхавшись, и сообщила, что дона Жозефа заболела и находится при смерти.

Накануне старуха почувствовала боль в боку, но не пожелала пропустить вечерней службы в церкви. Когда она вернулась домой, боль усилилась, и открылся жар; доктор Гувеа определил сильное воспаление легких.

Сеньора Жоаннера немедленно обратилась в сиделку у больной. Все было перевернуто вверх днем в спокойном доме каноника; приятельницы либо бегали по церквам, ставя свечки и молясь своим любимым святым, либо наполняли дом каноника, входя в комнату больной с мрачным видом привидений, затепляя лампадки с образами и приставая к доктору Гувеа с глупейшими вопросами. Диас печально сидел в углу, подавленный неожиданным появлением в доме болезни с её обычною неприятною обстановкою. Кроме того, он искренно огорчался за сестру; они жили вместе уже пятьдесят лет, и привычка заставила его полюбить сестру.

Но Амелии эта болезнь принесла облегчение; её печальное лицо и слезы не удивляли теперь никого. Кроме того, заботы о больной занимали почти все её время. Она была моложе и сильнее остальных и проводила ночи у постели доны Жозефы, стараясь изо всех сил умилостивить Божию Матерь и Господа Бога своею преданностью больной и заслужить такое-же отношение к себе, когда настанет для неё тяжелый час страданий. У неё являлось теперь часто, под впечатлением мрачной обстановки, предчувствие, что она умрет в родах. Она опускалась тогда на колени перед изображением Христа, умоляя его принять ее в рай… Но старуха стонала, ворочаясь на кровати; Амелия подходила к ней, поправляла подушки и одеяло, успокаивала ее, подавала лекарство.

Наконец, в одно прекрасное утро, доктор Гувеа объявил, что дона Жозефа находится вне опасности. Каждая из старых приятельниц приписала, конечно, её выздоровление своему любимому святому. Через две недели дона Жозефа могла уже сделать два шага по комнате, опираясь на своих подруг. Но, Боже мой, во что она обратилась! Резкий голос, постоянно повторявший злые сплетни и колкости, так ослабел, что звучал еле слышно, когда она просила чашку для сплевывания мокроты или лекарство. Злобные, острые глаза ввалились глубоко, боясь и света, и темноты, и всего вообще. А сухая, прямая фигура лежала в кресле, как безжизненная тряпка.

Тем не менее доктор Гувеа сказал канонику, в присутствии старухи, что, хотя и нескоро, дона Жозефа вполне поправится в конце концов, благодаря лекарствам, хорошему уходу и молитвам подруг и даже сможет выйти замуж…

– О, доктор, за нашими молитвами дело не станет, – воскликнула дона Мария.

– И за лекарствами от меня тоже, – оказал доктор. – Значит, можно только поздравить друг друга.

Веселый тон доктора служил для всех ручательством полного выздоровления доны Жозефы.

Через несколько дней каноник заговорил, в виду приближения конца августа, о том, чтобы нанять дачу в Виере на берегу моря, как он делал почти каждый год. В предыдущем году он не ездил туда и хотел поэтому непременно поехать теперь.

Но доктор Гувеа восстал против этого плана. Морской воздух мог вредно отозваться на здоровье доны Жозефы; ей было гораздо полезнее провести конец лета и осень в имении каноника, в Рикосе, где климат был много мягче.

Бедный каноник очень огорчился, услышав о неприятной перспективе провести лучшее время года в Рикосе. Он не купался в море прошлое лето и должен был снова обойтись без купанья. Не ужасно-ли это?

– Подумайте, что только мне пришлось выстрадать, – сказал он отцу Амаро, сидя с ним у себя в кабинете. Во время болезни сестры в доме царил полный беспорядок; чай подавался не во время, обед был всегда испорчен. А теперь, как я собрался на море, чтобы отдохнуть и подкрепиться на купаньях, мне подносят сюрприз: поезжай в Рикосу, оставь мысль о купанье… И вдобавок не я сам был болен, а сестра… Страдать-же заставляют меня. Легко-ли сказать? Не купаться в море два года подряд?

Амаро воскликнул вдруг, ударив кулаком по столу:

– Послушайте, мне пришла в голову великолепная мысль!

Каноник посмотрел на него с сомнением.

– Какая-же?

– А вот. Вы поедете в Виеру, и сеньора Жоаннера, конечно, тоже. Жить вы будете рядом, на соседних дачах, как два года тому назад.

– Ну, дальше.

– Сестра ваша поедет в Рикосу.

– Как-все она может поехать одна?

– Нет, она поедет с Амелией, – воскликнул Амаро торжествующим тоном. – Амелия будет ухаживать за нею. Они поедут вдвоем, и там, в этой дыре, где можно жить век, не встречая живой души, у неё явится на свет ребенок. Что вы на это скажете?

Диас поглядел на Амаро с восхищением.

– Голубчик, это превосходная идея.

– Да, все устраивается таким образом. Сеньора Жоаннера, на море, не будет знать, что происходит здесь. Ваша сестра поправится в деревне. Амелия родит втайне от всех. В Рикосу никто не явится. Дона Мария и сестры Гансозо тоже уезжают в Виеру. Роды ожидаются в конце ноября, и вы уж позаботьтесь о том, чтобы никто не возвращался в город ранее начала декабря. Когда мы все съедемся здесь, Амелия будет опять вполне здорова.

– Все это превосходно, но есть одно затруднение: надо попросить сестру, чтобы она помогла скрыть беременность и роды Амелии, а она так неумолима в подобных вопросах, что призывает всегда на согрешивших женщин небесные и земные кары.

– Ну, ну, посмотрим, отец-наставник, – сказал Амаро, уверенный в своем влиянии на старую ханжу. – Я поговорю с нею и объясню, что на пороге смерти необходимо сделать доброе дело, чтобы не являться к дверям рая с пустыми руками.

– Конечно, может быть, это и удастся вам, – ответил каноник. – Бедная сестра, слаба теперь и послушна, как малый ребенок.

Амаро встал, радостно потирая руки.

– Надо скорее приступать к делу.

– Да, нельзя терять времени. Скандал на носу. Еще сегодня утром это животное Либаниньо принялся шутить с Амелией, говоря, что она пополнела в талье.

– Экий мерзавец! – прошипел священник.

На следующее утро Амаро явился в дом Диаса, чтобы сделать, но выражению каноника, «аттаку на его сестру».

Предварительно он изложил отцу-наставнику свой план действия: во-первых, он скажет доне Жозефе, что каноник не имеет понятия о несчастье Амелии, и что сам он, Амаро, узнал об этом не на исповеди (тайна исповеди ненарушима), а по секрету от обоих – Амелии и женатого человека, соблазнившего ее. Соблазнитель выставлялся нарочно женатым человеком, чтобы доказать старухе невозможность прикрыть грех законным браком.

Каноник почесал голову с недовольным видом.

– Это неладно, – сказал он. – Сестра прекрасно знает, что на улицу Милосердия не ходят женатые люди.

– А Артур Косеро? – воскликнул Амаро, не задумываясь.

Каноник весело расхохотался. Бедный, беззубый Артур с печальными и тупыми, как у теленка, глазами, не мог погубить честь девушки.

– Нет, голубчик, этот не подходит. Давайте другого.

У обоих сорвалось тогда с губ одно и то-же имя – Фернандиш, владелец суровской лавки, красивый, видный мужчина. Амелия часто ходила к нему за покупками, и старухи, навещавшие постоянно сеньору Жоаннеру, пришли однажды в ужас, узнав, что он проводил как-то девушку из города до имения.

– Конечно, надо только намекнуть сестре, что это он, а не называть имени.

Амаро быстро поднялся в комнату к доне Жозефе и пробыл у неё полчаса, Диасу эти полчаса показались необычайно длинными. Он пробовал прислушиваться к тому, что происходит там наверху, по до его кабинета долетал только глухой кашель сестры и временами скрип сапог Амаро. Каноник ходил взад и вперед по комнате, заложив руки за спину, и обдумывал все неприятности и расходы, которые ожидали его еще в будущем в расплату за «развлечение милого падре». Прежде всего надо было продержать Амелию в имении несколько месяцев, потом оплатить врача, акушерку, кое-какие тряпки для младенца… И что делать с ребенком? Очевидно, пристроить куда-нибудь. Впрочем, добрый старик не очень сердился в глубине души. Он любил Амаро, как бывшего ученика, и чувствовал к Амелии полуотеческую, получувственную слабость. Даже мысль о малыше вызывала в нем нечто похожее на снисходительную любовь дедушки.

Дверь открылась, и священник вошел с сияющим лицом.

– Все великолепно, отец-наставник. Что я вам говорил?

– Она согласилась?

– Во всем. Правда, сперва она рассердилась, но я заговорил о женатом соблазнителе, сказал, что девушка в отчаянии и хочет наложить на себя руки… напомнил о близости смерти и о том, что ни один священник не отпустит ей грехи, если она возьмет грех на душу и допустить Амелию до самоубийства. Теперь важно только увезти скорее сеньору Жоаннеру прочь отсюда в Виеру…

– Вот еще вопрос, – перебил его каноник: – подумали-ли вы о судьбе ребенка?

Священник печально потер лоб.

– Ах, отец-наставник, это тоже очень заботит меня. Придется, конечно, отдать его на воспитание какой-нибудь женщине в деревню подальше отсюда. Лучше всего было бы, если-бы ребенок родился мертвым.

– Конечно, было бы одним ангельчиком больше, вот и все, – проворчал каноник, нюхая табак.

В этот же вечер каноник поговорил с сеньорою Жоаннерою о поездке в Виеру. Она была внизу в гостиной и выкладывала на тарелки мармелад для просушки, готовя его для доны Жозефы. Каноник объявил, прежде всего, что нанял для неё дачу Ферреро.

– Но это, ведь, кукольный домик! – воскликнула она. – Где же я помещу там Амелию?

– Вот в этом-то и дело. Амелия не поедет с нами в Виеру этот раз.

– Как не поедет!?

Каноник объяснил тогда, что дона Жозефа не могла ехать в имение одна с прислугою, и приходилось отправить ее туда с Амелией. Эта мысль пришла ему в голову только в это утро.

Сеньора Жоаннера печально понурила голову.

– Все это хорошо, но, откровенно говоря, мне очень тяжело расставаться с дочкою. Лучше-бы уж я поехала в Рикосу.

– Это еще что за новость! Нет, сеньора, вы поедете в Виеру. Я тоже не желаю оставаться там один. Ах, вы неблагодарная! – И он добавил очень серьезным тоном: – Кроме того, посудите сами. Жозефа стоит уже одною ногою в могиле. Она любит Амелию, крестила ее и, наверное, оставит ей несколько тысчонок, если та поухаживает за нею теперь хорошенько.

Сеньора Жоаннера согласилась без возражений, видя, что таково желание сеньора каноника.

Амаро поспешно рассказывал тем временем Амелии наверху о «новом плане» и о сцене со старухой. Амелия расплакалась. Ее пугала перспектива прожить несколько месяцев в мрачном доме в Рикосе; она была там только один раз и вынесла ужасное впечатление. Дом был такой темный, неуютный, голоса отдавались гулко. Ей казалось, что она непременно умрет там в ссылке.

– Глупости, – возразил Амаро. – Надо благодарить Бога за то, что он внушил мне эту благодарную мысль. Ты будешь там не одна, а с доной Жозефой и с Гертрудой… Можешь гулять во фруктовом саду… Я буду навещать тебя каждый день. Увидишь, ты еще останешься очень довольна.

– А что мама скажет?

– Что она может сказать? Нельзя-же отпустит дону Жозефу одну в имение! Не беспокойся об этом, отец-наставник обрабатывает ее сейчас внизу. Я пойду к ним теперь, потому что мы уже долго разговариваем тут вдвоем, а последние дни надо быть особенно осторожными.

Он пошел вниз и встретился на лестнице с каноником.

– Ну, как? – спросил Амаро шопотом, наклоняясь к уху отца-наставника.

– Все устроилось. А как у вас.

– Тоже.

И священники молча пожали друг другу руки в темноте.

Через несколько дней, после обильных слез, Амелия уехала с доною Жозефою в Рикосу в шарабане.

Для больной устроили удобное сиденье из подушек. Гертруда ехала на возу, нагруженном ящиками, сундучками, корзинами, мешками, посудою, корзиночкою с кошкою и большим пакетом образов любимых святых доны Жозефы.

В конце недели пришел черед сеньоры Жоаннеры. Улица Милосердия огласилась скрипом телеги, запряженной быками и увозившей на дачу посуду и мебель, а сеньора Жоаннера и Руса поехали в том же шарабане, в котором отвезли в Рикосу Амелию, и тоже повезли с собою корзинку с кошкою.

Каноник уехал еще накануне, и Амаро один провожал сеньору Жоаннеру; она расплакалась, садясь в экипаж.

– Полно, полно, что вы, сеньора, – сказал Амаро.

– Ох, падре, если бы вы знали, как мне тяжело оставлять дочку! Мне кажется, что я никогда не увижу её. Навещайте ее иногда в Рикосе, окажите мне эту милость.

– Будьте покойны, сеньора.

– Прощайте, сеньора. Счастливого пути, кланяйтесь отцу-наставнику. Прощайте, сеньора; прощай, Руса.

Шарабан покатился. Амаро медленно пошел вслед за ним по дороге в Фигера. Было уже девять часов, и луна ярко светила в этот теплый, августовский вечер. У моста он остановился, печально глядя на воду, бежавшую по песчаному руслу с однообразным журчанием. Лунный свет трепетал на её поверхности, в виде блестящей филиграновой сетки. Амаро стоял среди полной тишины, куря папиросы и выкидывая окурки в реку. Ему было очень грустно и тяжело.

Когда пробило одиннадцать, он медленно поплелся домой и прошел по улице Милосердия. Дом был заперт, окна пусты, без занавесок. Все было кончено. Амаро ушел домой со слезами на глазах.

Как только он явился, прислуга выбежала на лестницу сказать, что дядя Эшгельаш приходил за ним уже два раза в большом огорчении. Тото была при смерти и не желала принимать Св. Причастия иначе, как из его рук.

Амаро пошел из уважения к дяде Эшгельашу, хотя ему было очень неприятно возвращаться при такой обстановке в место счастливых свиданий.

Дверь дома звонаря была приоткрыта, и священник наткнулся в темноте на двух женщин, которые выходили оттуда, вздыхая. Он направился прямо в спальню умирающей. На столе горели две большие свечи, принесенные из церкви; тело Тото было покрыто белою простынею. У кровати сидел отец Сильверио, призванный, очевидно, как дежурный эту неделю, и читал молитвенник, сдвинув очки на кончик носа. При виде Амаро он встал к нему.

– Ну, коллега, вас искали по всему городу, – прошептал он еле слышно. – Бедняжка требовала вас непременно. Боже, какую сцену она мне закатила, узнав, что вы не придете! Я боялся, как-бы она не плюнула на распятие… Так она и умерла без покаяния.

Амаро приподнял край простыни, не говоря ни слова, но сейчас же опустил ее и поднялся наверх в комнату звонаря, который отчаянно рыдал, лежа на кровати, лицом к стене. Амаро прикоснулся к его плечу.

– Покоритесь судьбе, дядя Эшгельаш… На то, видно, водя Божия… Для неё это даже лучше. Дядя Эшгельаш обернулся и, узнав священника, сквозь туманившие глаза слезы взял его за руку, собираясь поцеловать ее. Амаро попятился назад.

– Полно, полно, дядя Эшгельаш. Господь милостив. Он облегчит ваши страдания.

Но тот не слушал слов утешения. Амаро спустился вниз и занял место Сильверио у стола со свечами и принялся читать молитвенник.

Он просидел так до поздней ночи. Весь дом погрузился в глубокое безмолвие, казавшееся еще более зловещим от близости огромного собора, Амаро торопливо читал молитвы, чувствуя безотчетный страх, но не решался пошевельнуться, будучи прикован к стулу сверхъестественною силою. Несколько раз книга падала ему на колени; он не поднимал её сразу, а сидел неподвижно, чувствуя за своею спиною присутствие трупа под белою простынею и вспоминая с горечью те дни, когда солнце весело освещало двор, ласточки громко чириками, а он с Амелией поднимался, смеясь, в комнату, где лежал теперь, на той самой кровати, рыдая от отчаяния, несчастный дядя Эшгельаш…

XXII

Каноник Диас очень просил Амаро не ездить в Рикосу, по крайней мере, первые недели, чтобы не возбуждать подозрений у доны Жозефы и у прислуги. Жизнь Амаро стала еще печальнее и унылее, чем первое время после переезда на улицу Созас. Никого из знакомых не оставалось в Лерии. После утренней службы в соборе день тянулся всегда томительно медленно; Амаро жил в полном одиночестве. Только прислужник заходил к нему изредка после обеда, выглядя еще худее и мрачнее обыкновенного. Но Амаро ненавидел его и старался всячески отделаться от его общества.

Иной раз священник заглядывал к Сильверио, но тот действовал ему на нервы своим довольным, флегматичным видом, вечными похвалами адвокату Годиньо и его семье, глупыми шутками и идиотским смехом. Он уходил от него в раздражении, проклиная судьбу, создавшую его столь непохожим на Сильверию. Этот человек был счастлив, по крайней мере. Почему же и он, Амаро, не был тоже хорошим, священником, несколько упрямым и эгоистичным, со спокойною кровью в жилах?

Амаро бывал также у Натарио, лежавшего еще в постели из-за перелома ноги. Но ему был противен вид комнаты больного с удушливою атмосферою, пропитанною запахом арники и пота, и целым эскадроном стклянок на комоде между статуями святых. Натарио был в ужасном настроении, и здоровье друзей и знакомых возмущало его, словно личное оскорбление.

– А вы по-прежнему чувствуете себя великолепно? Чорт возьми! – бормотал он злобно.

Амаро сообщал ему новости, например, о письме от каноника из Виеры или о здоровье доны Жозефы. Но Натарио не интересовался людьми, с которыми его связывало лишь знакомство; его занимала только судьба врагов, возбуждавших в нем Чувство глубокой ненависти. Он спрашивал, например, сдох-ли уже с голоду Жоан Эдуардо.

– Хоть это дело успел я сделать перед тем, как лечь в проклятую постель!

Амаро уходил от него в еще более тяжелом состоянии и шел гулять по лиссабонской дороге. Но стоило ему удалиться от городского оживления, как его печаль становилась еще глубже под впечатлением скучного, тоскливого пейзажа. Жизнь представлялась ему тогда длинною и однообразною, как тянувшаяся перед ним и терявшаяся в вечернем тумане дорога. На обратном пути он заходил иной раз на кладбище и бродил по кипарисовым аллеям. В самом конце кладбища, у ограды, ему часто встречался человек, стоящий на коленях у простого черного креста под плакучею ивою. Это был дядя Эшгельаш, с вечным костылем, молившийся на могиле Тото. Амаро заговаривал с ним, и они даже прогуливались вместе по аллеям, с фамильярностью, допустимою только в таком месте. Отец Амаро добродушно утешал старика: все равно несчастная девушка не жила, а лежала всегда в постели.

– Ох, падре, это была все-таки жизнь… И я остался одиноким, как перст.

– Все мы одиноки, дядя Эшгельаш, – печально отвечал Амаро.

Звонарь вздыхал и спрашивал о здоровье доны Жозефы и Амелии.

– Они уехали в Рикосу.

– Бедные, не очень-то там весело.

– Ничего не поделать. Надо нести свой крест, дядя Эшгельаш.

Они шли дальше по обсаженным буксом дорожкам. Амаро узнавал местами могилы, окропленные им при похоронах святою водою. Где были теперь души покойников, которых он проводил сюда, рассеянно бормоча слова молитвы и думая только об Амелии? Это были могилы местных горожан. Амаро знал в лицо близких им людей и видел их сперва горько плачущими на похоронах, потом весело гуляющими на бульваре или за разговорами в магазинах.

Когда он возвращался домой, начиналась бесконечно-длинная ночь. Он пытался читать, но зевал от скуки с первых же строчек. Иногда он писал канонику. В девять часов подавали чай; после чаю он гулял без конца по комнате, курил, останавливался у окна, глядя во мрак ночи, читал мельком объявления или два-три известия в газете и снова ходил по комнате, зевая так громко, что прислуга слышала в кухне.

Этот пустой образ жизни действовал так расслабляюще на его волю, что всякая работа, которая могла бы заполнить долгие, томительные дни, была ему ненавистна, как излишняя, обременительная тяжесть. По утрам он быстро служил обедню в церкви и исполнял требы с досадою и нетерпением, обратившись в отвратительного служителя церкви. Единственное, что доставляло ему некоторое утешение, это колоссальный аппетит. Кухарка у него была превосходная, а дона Мария поручила ему, перед отъездом в Виеру, отслужить за её счет полтораста молебнов по четыреста рейс за каждый, и это давало ему возможность угощаться вкусными блюдами, запивая их прекрасным вином, выбранным для него отцом-наставником. Амаро просиживал за столом целые часы, развалившись на стуле, потягивая кофе и жалея, что должен жить в разлуке с Амелией.

– Что то она там поделывает, бедная! – думал он, потягиваясь от скуки и лени.

Бедная Амелия проклинала тем временем свою жизнь в Рикосе.

Еще на пути в имение дона Жозефа молча дала ей понять, чтобы она не рассчитывала больше на её прежнюю любовь или на прощение. То-же самое отношение продолжалось и по приезде. Старуха стала прямо невыносима. Она резко гнала Амелию прочь, если та хотела поправить ей подушки или шаль, упорно молчала, когда Амелия проводила вечер в её комнате за шитьем, и постоянно вздыхала, намекая на тяжелое бремя, посланное ей Богом на последок дней.

Амелия обвиняла в этом отца Амаро. Он обещал ей, что крестная мать будет обходиться с нею мягко и снисходительно, а вместо этого она попала в руки злой, старой девы и ханжи.

Очутившись одна в большой, холодной комнате с кроватью под балдахином и двумя креслами, обитыми колеей, Амелия проплакала всю ночь. На утро она спустилась в сад познакомиться с арендатором и его женою в надежде, что найдет в них приятное общество. Но жена оказалась сухою и мрачною женщиною в трауре со слабым, стонущим голосом, а арендатор был похож на орангутанга и производил отталкивающее впечатление огромными, торчащими ушами, выпяченною нижнею челюстью и впалою грудью, как у чахоточного. Амелия ушла от них поскорее и отправилась бродить по фруктовому саду; но дорожки поросли сорною травою, и тень под густыми деревьями действовала на нее угнетающе.

Она предпочла тогда проводить дни дома. Окна её комнаты выходили на фасад, и взгляд бродил часами по печальному пейзажу – однообразным, бесплодным пространствам с отдельными чахлыми деревцами.

По утрам она помогала доне Жозефе делать туалет и усаживала ее на диване, садясь рядом с нею с каким-нибудь рукоделием; но старуха угрюмо молчала и хрипела или откашливалась. Амелии пришла в голову мысль выписать из города свой рояль, но старуха рассердилась, услышав об этом.

– Ты, верно, с ума сошла. У меня расстроено здоровье, а ты собираешься барабанить на рояле. Тоже выдумала!

Гертруда также почти не разговаривала с него, исчезая в каждую свободную минуту. Она была родом из этой деревни и уходила болтать с прежними соседками.

Хуже всего чувствовала себя Амелия по вечерам. Уложив старуху в постель, она оставалась в её спальне, чтобы читать вечерния молитвы с нею и Гертрудою. Прислуга зажигала старую, жестяную лампу, с абажуром, и весь вечер проходил в зловещей тишине, нарушаемой только жужжанием прялки Гертруды.

Прежде чем ложиться спать, они плотно запирали все двери из боязни воров, и тогда начиналось для Амелии самое тяжелое время. Суеверный страх не давал ей спать. Она слышала все время какие-то непонятные звуки: то скрипел пол в коридоре под чьими-то быстрыми шагами, то пламя свечи склонялось, словно под невидимым дыханием, то слышалось вдали, около кухни, падение какого-то тела. Амелия торопливо шептала молитвы, закутавшись с головою в одеяло; но если она засыпала, ее мучили кошмары. Однажды она проснулась внезапно, услышав голос, простонавший за высокою спинкою кровати: – Амелия, готовься, твой конец пришел. – Она вскочила в ужасе и побежала в одной рубашке к старой Гертруде.

Но в следующую ночь голос опять заговорил, когда она стала засыпать: – Амелия, помни о своих грехах! Готовься, Амелия! – Она закричала и лишилась чувств. К счастью, Гертруда не успела еще лечь, прибежала на крик и застала девушку, лежащею неподвижно поперек кровати с холодными руками. Она разбудила жену арендатора, и они вдвоем привели Амелию в чувство с большим трудом. С этих пор Гертруда спала в её комнате, и голос перестал грозить Амелии из-за спинки кровати.

Однако, мысль о смерти и страх перед муками ада не покидали ее ни днем, ни ночью. Она впала в истеричную меланхолию, сразу постарела и опустилась, стала ходить грязная и растрепанная, не заботясь о своем грешном теле. Всякое движение, всякое усилие, было противно ей. Она даже молилась неохотно, считая это бесполезным, и спрятала на дно сундука приданое, которое шила для ребенка; у неё явилась ненависть к существу, шевелившемуся в её животе и погубившему ее. Но еще больше ненавидела она соблазнившего ее, негодного священника. Мысль о нем приводила ее в отчаяние. Он жил себе спокойно в Лерии, сладко ел и пил, исповедывал других, может быть, даже ухаживал за ними, а она терзалась тут в одиночестве под бременем греха, в который он вверг ее.

Это возбужденное состояние, наверно, привело бы ее к смерти, если бы не аббат Феррао, навещавший теперь очень часто сестру каноника.

Амелия слышала еще раньше, что аббат Феррао «большой оригинал»; но никто не отрицал у него жизненного опыта и глубокой учености. Он служил в этом приходе уже очень давно и жил среди бедных людей, в бесплодной местности, питаясь хлебом и молоком. Это был такой добрый человек, что он охотно шел в грозу и бурю до полмили, если у какого-нибудь прихожанина болели зубы, или у старухи сдохла коза… В его карманах всегда находилось несколько монет на нужды бедняков; он был в большой дружбе с деревенскими ребятишками и плел им лапти из коры.

При всем этом он отличался такою чистотою нравов, что его прозвали в округе «красною девицею». Как священник, он тоже пользовался превосходною репутациею и исполнял с глубоким благоговением все свои духовные обязанности. Утром он готовился к дневной работе горячею молитвою, освежавшею его душу; вечером ложился спать не иначе, как перебрав мысленно все, что сделал за день. А свободное время уходило у него всегда на чтение.

У аббата Феррао был только один недостаток: он любил охоту и сам стыдился этого, считая грехом убивать бедных птиц, летающих по полям. Но когда искушение брало вверх, он хватал ружье, свистел своему Франту и шел по лугам и оврагам с развевающимися по ветру полами рясы. На обратном же пути он крался вдоль стен, с убитою дичью в мешке, шепча слова молитвы и отвечая на приветствия встречных людей с опущенными глазами и виноватым видом.

Амелии сразу понравился этот человек, несмотря на его деревенскую внешность и огромный нос; её симпатия еще усилилас, когда она увидала, что дона Жозефа принимает аббата не особенно любезно, несмотря на все уважение к нему её брата.

Причиною этого было то, что старуха поговорила с ним раз в течение нескольких часов и решила, с авторитетом опытной, старой ханжи, что он слишком слаб и снисходителен, как исповедник.

Эти двое не поняли друг друга. Славный Феррао прожал всю жизнь в приходе из пятисот душ, поклонявшихся безо всяких мудрствований Господу Богу, Пресвятой Деве и Святому Викентию, покровителю прихода, и был мало опытен в делах исповеди; а тут перед ним была сложная душа капризной и упрямой городской ханжи. Выслушивая длинный перечень смертных грехов, бедный аббат только шептал в изумлении:

– Как это странно, как это странно!

Дона Жозефа подробно рассказывала ему свои грехи. В первый-же вечер по приезде в Рикосу, начав читать молитвы Божией Матери, она вспомнила, вдруг, что оставила в городе красную фланелевую юбку, так хорошо гревшую ей ноги во время приступов боли. Она начинала молитву снова тридцать восемь раз, а красная юбка неизменно становилась между него и Богородицею! Она перестала молиться, измучившись и выбившись из сил, я почувствовала сейчас-же сильную боль в ногах; внутренний голос сказал ей, что это Божия Матерь колет ей ноги булавками из мести…

Аббат привскочил на стуле.

– Полно, что вы говорите, сеньора!

– Ох, это еще не все, сеньор аббат.

Ее мучил еще один грех; за молитвою она чувствовала иногда, что к горлу подступает мокрота. И вот ей приходилось сплевывать ее с именем Господа Бога или Пресвятой Девы на устах. Иной раз она глотала мокроту, но тогда имя Божие спускалось с нею вместе в желудок и даже смешивалось с пищею. Что делать в таких случаях?

Аббат вытирал со лба пот, вытаращив глаза от ужаса и изумления.

Но было кое-что еще похуже; накануне вечером она принялась молиться, вполне спокойно и с благоговением, святому Франциску, и вдруг – непонятно почему – ей стало любопытно узнать, как выглядит Святой Франциск голым.

Славный Феррао заерзал на стуле. Дона Жозефа глядела на него тревожно, ожидая спасительного совета.

– Вас давно уже мучат такие сомнения, сеньора?

– Всю жизнь, сеньор аббат.

– И вам приходилось встречаться с людьми, подверженными подобным страхам и мыслям?

– Все мои знакомые, весь свет подвержен этому… Враг рода человеческого не избрал меня одну… Он искушает всех.

– А чем вы спасались всегда от этого состояния?

– Ох, сеньор аббат, наши святые люди в городе – отцы Амаро, Сильверио и Гедиш – всегда находили выход из затруднительного положения… о, что это за искусные и добродетельные люди!

Аббат Феррао молчал некоторое время, печально думая о том, что целые сотни священников держат свою паству во мраке и в страхе перед небом, изображая Бога и Его святых не менее испорченными существами, чем Калигула и его придворные.

Он решил тогда просветить узкий мозг старой ханжи и сказал, что все её сомнения вызваны нелепым страхом оскорбить Бога… Господь вовсе не злой и мстительный повелитель, а любящий отец и добрый друг… Ему надо служить из любви, а не из страха, и все эти сомнения на счет Божией Матери, колющей ноги булавками, и имени Божия, спускающагося в желудок, вызываются лишь расстроенным воображением. В конце концов аббат посоветовал ей не утомлять себя чрезмерно молитвою и позаботиться о своем здоровье, чтобы набраться сил.

– А следующий раз, как я приду, – сказал он на прощанье: – мы поговорим об этом еще, и, я надеюсь, душа ваша обретет спокойствие.

– Благодарю вас, – возразила старуха сухо.

И когда Гертруда пришла через несколько минут и принесла бутылку с горячею водою, дона Жозефа воскликнула возмущенным тоном:

– Ох, он никуда не годится, никуда не годится! Он не понял меня. Это очень ограниченный человек и при том франкмасон. Гертруда! Какой позор для служителя Господня!

Следующий раз, когда аббат попробовал, по чувству долга, заняться воспитанием её души, старуха объявила ему без обиняков, что исповедуется всегда у отца Гусмао и считает неделикатным пользоваться для спасения души советами другого лица.

Аббат покраснел.

– Конечно, конечно, сеньора, вы правы: надо быть очень щепетильным в подобных вопросах.

Он ушел. И впредь, когда он являлся, то заходил к старухе только на несколько минут справиться о здоровье и поговорить о погоде и о местных интересах, а затем шел на террасу болтать с Амелией.

Её грустный вид возбудил в нем сочувствие; Амелия со гвоей стороны находила удовольствие и развлечение в разговорах с аббатом. Они скоро так подружились, что Амелия ходила всегда поджидать его на дороге, у дома кузнеца, в те дни, когда он должен был придти. Разговоры с аббатом совсем не походили на сплетни старух на улице Милосердия и производила на нее освежающее впечатление, словно широкий, зеленый пейзаж после четырех стен тесной каморки в городе. Аббат разговаривал обо всем – о морали, о путешествиях, о великих людях, о земледелии, о житиях святых и даже о хозяйственных вопросах.

Болтая с ним однажды во фруктовом саду, Амелия заговорила о мучивших ее страхах и о шуме, слышавшемся ей по ночам.

– Какой срам! – сказал аббат, смеясь. – Разве можно бояться такой ерунды в вашем возрасте?

Она подробно рассказала ему тогда о голосах, говоривших ночью из-за спинки кровати.

Лицо аббата стало очень серьезно.

– Сеньора, – сказал он: – вы должны непременно побороть в себе расстроенное воображение. Конечно, на свете случаются чудеса, но Господь никогда не говорит ни с кем из-за спинки кровати и не позволяет диаволу делать это. Если вас терзают тяжкие грехи, то это в вас говорит голос совести, и никакая Гертруда не поможет вам, несмотря на то, что она теперь спит в вашей комнате… Вы будете слышать их, хотя бы оглохли внезапно. Единственное, что может облегчить вас, это успокоение совести, требующей покаяния и очищения…

Они поднялись на террасу; Амелия устало спустилась на каменную скамейку, глядя на расстилавшуюся перед него равнину, крыши сараев, гумно и мокрые от утреннего дождя поля. Слова аббата навели ее на мысль о душевном покое, который могло дать ей покаяние, и ей страстно захотелось мира и отдыха.

Какая-то птичка запела, потом замолчала и слова запела, через минуту, заливаясь такого веселою, громкою трелью, что Амелия попеволе улыбнулась.

– Это соловей.

– Соловьи не поют в это время дня, – сказал аббат. – Это черный дрозд. Вот он не слышит никаких голосов и не боится привидений. Ишь, как заливается, плутяга!

Амелия расплакалась вдруг от звонкого пения веселой птички. как бывает иногда с истеричными женщинами, плачущими безо всякой причины.

– Ну, ну, в чем-же дело? – спросил аббат с изумлением, беря ее за руку с фамильярностью старого друга.

– О, как я несчастна! – пробормотала Амелия, надрываясь рыданиями.

Он заговорил добродушным, отеческим тоном:

– Вы не имеете никакого основания к тому, чтобы быть несчастною. Каковы бы ни были ваши огорчения, христианская душа всегда может найти утешение… Нет греха, которого Господь не простил-бы… Вы не должны только таить горе в себе; оно душит вас и заставляет плакать. Если я могу помочь вам чем-нибудь, облегчить ваше горе, то приходите ко мне…

– Когда? – опросила она, желая воспользоваться как можно скорее помощью этого святого человека.

– Когда хотите, – ответил он, смеясь. – У меня нет определенных часов для утешения. Церковь открыта всегда, и Господь никогда не покидает её.

На следующее утро, на заре, прежде чем дона Жозефа проснулась, Амелия отправилась в церковь и простояла два часа на коленях в маленькой исповедальне.

XXIII

Отец Амаро кончил обедать и курил, глядя в потолок, чтобы не видеть изможденного лица прислужника, сидевшего перед ним неподвижно уже полчаса и ставившего по вопросу через каждые десять минут.

– Вы не подписаны больше на Нацию, падре?

– Нет, сеньор, я читаю теперь Популярную Газету.

Прислужник замолчал и скоро начал напряженно готовить губы к новому вопросу.

– А что, ничего неизвестно про негодяя, написавшего пасквиль в газете?

– Нет, сеньор, он уехал в Бразилию.

Прислуга вошла в это время со словами: «к падре пришли и желают поговорить с ним». Это была её манера докладывать священнику о приходе Дионизии.

Дионизия не заглядывала уже несколько недель, и Амаро с любопытством вышел из столовой, запер за собою дверь и вызвал ее на площадку лестницы.

– Я к вам с новостью, падре. Жоан Эдуардо вернулся.

– Вот тебе и на! – воскликнул священник. – А я только что говорил о нем. Подумайте, какое совпадение!

– Ах, как я удивилась при виде его! И знаете, он поступил гувернером к детям помещика в Пояише. Только я не знаю, живет ли он там или проводить у них весь день с утра до вечера… Платье на нем новое, вид самый франтоватый… Я прибежала сказать вам, потому что он легко может натолкнуться на Амелию там в Рикосе. Это, ведь, на пути в имение в Пояише. Как по-вашему?

– Грязное животное! – проворчал Амаро со злобою. – Является, когда уже больше не нужен. Что же, он и не был б Бразилии?

– По-видимому, нет. Я видела, как он выходил сегодня из лавки Фернандиша таким франтом и молодцом. Все-таки лучше бы предупредить барышню, падре, чтобы она меньше подходила к окну.

Амаро дал ей две серебряных монеты и, избавившись от прислужника, через четыре часа был уже на пути в Рикосу.

Сердце его сильно билось, когда он увидал большой, заново выкрашенный дом с широкою боковою террасою. Наконец-то мог он увидеть свою Амелию! И он уже предвкушал удовольствие заключить ее в свои объятия и услышать её радостные возгласы.

Войдя в дом, он хлопнул в ладоши. Одна из дверей открылась, и Амелия выглянула оттуда непричесанная и в нижней юбке; она вскрикнула, захлопнула дверь, и священник услышал, как она убежала внутрь дома. Он остался стоять посреди комнаты с зонтиком под мышкой, чувствуя себя несколько обиженным, и уже собирался вторично ударить в ладоши, как в комнату явилась Гертруда.

– Ах, это вы, падре! Войдите, пожалуйста. Наконец-то! Барыня, барыня, это отец Амаро! – закричала она, обрадовавшись нежданному гостю в одиночестве Рикосы, и повела его в комнату доны Жозефы. Старуха лежала на диване, закутанная в шаль и с покрытыми пледом ногами.

– Ну, как поживаете, дона Жозефа? Как ваше здоровье?

Она не смогла ничего ответить, закашлявшись от возбуждения.

– Как видите, падре, – прошептала она очень слабым голосом. – Плохо мое здорвье; старость пришла. А вы как поживаете? Куда это вы пропали?

Амаро объяснил свое долгое отсутствие делами службы. Ему стало ясно, теперь, при виде этого желтого, впалого лица под противною, черною наколкою, как печально жилось тут бедной Амелии. Он спросил, где она, добавив, что видел ее издали, но она убежала.

– Она не одета, – ответила старуха. – У нас сегодня уборка.

Амаро поинтересовался узнать, как они проводят время в одиночестве.

– Я лежу здесь одна. Амелия живет совсем особо.

Каждое слово, по-видимому, утомляло ее и усиливало хрипоту.

– Так перемена не принесла вам, значит, никакой пользы?

Она отрицательно покачала головою. Но дверь открылась, и Амелия вошла б своем старом, красном капоте, с наскоро причесанными волосами.

– Извините, падре, сегодня у нас уборка.

Он пожал ей руку с серьезным видом, и оба замолчала. Амелия не поднимала глаз с полу, крутя дрожащею рукою кончик шали, наброшенной на плечи. Амаро нашел в ней некоторую перемену: лицо её опухло слегка, у углов рта появились морщины. Надо было сказать что-нибудь, и он спросил, как она поживает.

– Ничего, спасибо. Здесь немного скучно. Аббат Феррао правильно говорит, что это великое дело чувствовать себя дома в своей семье.

– Никто не приезжал сюда для развлечения, – перебила старуха резким голосом, в котором не осталось и следа прежнего утомления.

Амелия побледнела и опустила голову.

Амаро понимал, что подобное отношение мучительно для Амелии, и сказал очень строгим тоном:

– Это верно, вы приехали сюда не для развлечения, но также и не для того, чтобы изводить друг друга. Нельзя отравлять жизнь окружающим своим скверным настроением. Это самый тяжелый грех в глазах Господа Бога. Подобные люди недостойны милосердия Божия.

Старуха захныкала.

– Ох, какое испытание послал мне Господь на старости лет!

Священник стал объяснять, что дона Жозефа переносят болезнь не как истинная христианка. Ничто так не гневить Бога, как возмущение против посылаемых Им испытаний… Это значит восставать против Его справедливых требований.

– Вы правы, падре, – пробормотала старуха сконфуженно. – Я сама не знаю иной раз, что говорю. Это все от болезни.

– Хорошо, сеньора, надо смириться и постараться видеть все в розовом свете. Господу Богу больше всего угодно такое чувство. Я понимаю, что тяжело жить здесь взаперти…

– То же самое говорит и аббат Феррао, – вставила Амелия. – Крестная мамаша не может привыкнуть к здешней обстаровке.

Имя аббата Феррао побудило Амаро спросить, часто ли он навещает их.

– О, почти ежедневно, спасибо ему, – ответила Амелия.

– Это святой человек, – добавила Гертруда.

– Конечно, конечно, – пробормотал Амаро, неприятно пораженный таким восторженным отношением к аббату. – Он – очень добродетельный человек.

– Ох, это верно, но… – и старуха замялась, не решаясь высказать свои сомнения. – Вот, падре, если бы, вы могли навещать меня и помочь мне нести тяжелый крест…

– Я буду непременно заходить, сеньора. Вам полезно развлекаться иногда и поболтать… Кстати, я получил сегодня письмо от сеньора каноника.

Он вынул письмо из кармана и прочитал несколько мест из него. Отец-наставник выкупался уже пятнадцать раз, публики было очень много, погода стояла превосходная, по вечерам все знакомые ходили вместе гулять и смотреть, как рыбаки тянут сети. Сеньора Жоаннера здорова, но постоянно говорит о дочери.

– Бедная мама, – захныкала Амелия.

Но стало быстро темнеть; Гертруда пошла за лампою. Амаро встал.

– Я должен проститься теперь, сеньора. Будьте уверены, я зайду непременно на днях же. И не падайте духом… Берегите себя, и Бог не оставить вас своею милостью.

– Ох, падре, не забывайте нас, пожалуйста.

Амелия протянула ему руку, прощаясь тут-же в комнате, но Амаро сказал шутливо:

– Если вам не трудно, покажите мне, пожалуйста, дорогу. Я боюсь заблудиться в этом огромном доме.

Они вышли вдвоем, и как только за ними закрылась дверь залы. Амаро остановился.

– Она изводит тебя, голубушка, неправда-ли? – спросил он.

– Я не заслуживаю ничего лучшего, – ответила она, опуская глаза.

– Бесстыжая! Подожди, я отпою ей это. Ненаглядная моя, если бы ты знала, как я истосковался по тебе!

Он потянулся, чтобы обнять ее, но Амелия испуганно попятилась назад.

– Это что такое? – спросил Амаро с изумлением.

– Как что?

– Что это за манера? Ты не хочешь поцеловать меня, Амелия? Ты с ума сошла?

Она подняла руки в тревожной мольбе и заговорила дрожащим голосом:

– Нет, падре, оставьте меня. Это кончено. Довольно того, что мы так нагрешили. Это большое несчастье. Теперь я желаю только душевного спокойствия.

– Ты глупа. Кто внушил тебе эту ерунду?

И он снова направился к ней с распростертыми объятиями.

– Не трогайте меня, ради Христа, – закричала она, быстро отступая к двери.

Он пристально поглядел на нее в немом гневе.

– Хорошо, как угодно, – сказал он резко. – Во всяком случае я должен предупредить вас о том, что Жоан Эдуардо вернулся и проезжает ежедневно мимо дома, а поэтому вам лучше не показываться у окна.

– Что мне за дело до Жоана Эдуардо и до всего, что произошло?

– Конечно, – возразил он с едким сарказмом: – теперь аббат Феррао стал великим человеком.

– Я обязана ему очень многим, это верно…

Гертруда вошла в это время с зажженною лампою, и Амаро удалился, не попрощавшись с Амелией и заскрежетав зубами от бешенства.

Однако, длинный путь до города пешком успокоил его. Амелия просто была одинока в огромном доме, терпела колкости от старухи, подпала влиянию моралиста Феррао и стала склонна к целомудрию. Глупости! Если он начнет бывать в Рикосе, то вернет себе прежний авторитет и власть через неделю… Стоило только приняться за нее, и все устроится.

Он провел беспокойную ночь, мучась желанием Амелии больше, чем когда-либо. На следующий день он отправился в Рикосу, взяв с собою букет роз.

Старуха очень обрадовалась его приходу. Если бы не расстояние, она попросила бы его навещать ее ежедневно… После его прихода накануне она даже молилась с большим благоговением.

Амаро рассеянно улыбался, не спуская глаз с двери.

– А где-же Амелия? – спросил он, наконец.

– Её нет дома. Она уходит теперь каждый день к аббату, – ответила старуха раздраженно.

– Ах, вот как! – сказал Амаро с искусственною улыбкою. – Что-же! Аббат очень почтенный человек.

– Ох, нет, ох, нет! – воскликнула дона Жозефа. – Он не понимает меня. У него очень странный образ мыслей. Он не может внушить добродетели.

– Он – человек науки, – сказал Амаро.

Старуха приподнялась на локте, понизила голос, и её худое, безобразное лицо зажглось ненавистью.

– Говоря между нами, Амелия поступила очень скверно, я я никогда не прощу ей этого. Она исповедалась у аббата. Это крайне неделикатно, раз она исповедуется всегда у вас и видела с вашей стороны только хорошее. Она – неблагодарная, изменница!

Амаро побледнел.

– Так она ходит каждый день к аббату?

– Почти каждый день. Она уходит сейчас после чаю и возвращается всегда в это время. Ох, как мне неприятно это!

Амаро сделал несколько шагов по комнате в сильном возбуждении и протянул старухе руку.

– Мне пора итти, сеньора. Я зашел только на минутку. До скорого свиданья.

И, не слушая старухи, просившей его остаться к обеду, он спустился по лестнице, как стрела, и пошел быстро не направлению к дому аббата, неся с собою букет роз.

Амелия стояла около дома кузнеца и собирала полевые цвети у края дороги.

– Что ты тут делаешь? – закричал он, подходя к ней.

Она обернулась, вскрикнув от неожиданности.

– Что ты тут делаешь? – повторил он.

Услышав сердитый голос и обращение на ты, Амелия быстро приложила палец к губам. Аббат был рядом, у кузнеца в доме.

– Послушай, – сказал Амаро с горящими глазами, хватая ее за руку: – Ты исповедалась аббату?

– Зачем вам это знать? Да, исповедалась… Это не позор.

– И ты призналась во всем, во всем решительно? – спросил он, стиснув зубы от бешенства.

Она смутилась и тоже перешла на ты.

– Ты-же сам говорил мне много раз, что нет тяжелее греха, как скрывать что-нибудь от исповедника!

– Негодная! – заревел Амаро, пожирая ее глазами. Несмотря на гнев, туманивший его рассудок, он находил ее похорошевшею; тело её округлилось, губы порозовели на деревенском воздухе и вызывали в нем желание укусить их.

– Послушай, – сказал он, в порыве животного желания. – Дело сделано. Мне безразлично теперь. Исповедуйся самому диаволу, если желаешь. Но ко мне ты должна оставаться такою, как была.

– Нет, нет, – возразила она энергично и сделала несколько шагов по направлению к дому кузнеца.

– Подожди, поплатишься ты за это, проклятая, – процедил священник сквозь зубы, повернувшись и уходя по дороге в глубоком отчаянии.

Он почти бежал до города в порыве негодования, обдумывая планы мести, и пришел домой измученный, с букетом роз в руках. Дома, в одиночестве, ему стало ясно, что он бессилен. Что делать? Рассказать в городе, что Амелия беременна? Это значило выдать себя самого. Распустить слух о том, что она в связи с аббатом Феррао? Но семидесятилетний старик был так безобразен и славился такою безупречною жизнью, что никто не поверил-бы этой нелепости… А потерять Амелию, отказаться от надежды сжимать в объятиях её белоснежное тело, это было выше его сил. Нет, надо было упорно преследовать ее и возбудить в ней то желание, которое мучило его теперь больше, чем когда-либо.

Он провел всю ночь за письменным столом и написал Амелии нелепое письмо в шесть страниц, полное страстной мольбы, восклицательных знаков и угроз самоубийства.

Дионизия отнесла это письмо на следующее утро. Ответ пришел только вечером Через мальчика, служившего в Рикосе. С какою жадностью разорвал Амаро конверт! Но на бумаге были написаны только слова: «прошу вас оставить меня в покое с моими грехами».

Но Амаро не успокоился и отправился на другой же день навестить дону Жозефу. Амелия сидела у неё в комнате, когда он вошел; она очень побледнела, но не подняла глаз над шитьем все время, пока он был в комнате.

Амаро написал ей второе письмо; она не ответила на него. Он поклялся, что не вернется больше в Рикосу, но, проведя бессонную ночь и измучившись видением обнаженного тела Амелии, отправился к ней на следующий же день, покраснев при встрече с рабочим, чинившим дорогу и видевшим его теперь каждый день.

Шел мелкий дождик. На пороге дома Амаро встретился с аббатом Феррао, открывавшим зонтик.

– Вот так встреча, сеньор аббат! – сказал он.

Аббат ответил безо всякой задней мысли.

– Это, кажется, не должно бы удивлять вас, падре. Вы бываете здесь ежедневно.

Амаро вспылил.

– А вам что за дело, бываю я здесь или нет? Разве это ваш дом?

Его несправедливая грубость оскорбила аббата.

– Положим, для всех было бы лучше, если бы вы не приходили.

– А почему, сеньор аббат, почему? – закричал Амаро, совсем забывшись.

Добрый старик сообразил только теперь, что совершил самый тяжелый грех для католического священника. Он узнал про любовь Амаро на исповеди и нарушил тайну её, высказав священнику неодобрение по поводу его упорства в грехе. Поэтому он низко поклонился и сказал со смирением:

– Вы нравы, сеньор. Прошу вас извинить меня за необдуманные слова. Всего хорошего, падре.

– Всего хорошего, сеньор аббат.

Амаро не вошел в дом, а вернулся в город под дождем и написал Амелии длиннейшее письмо, изложив в нем всю сцену с аббатом и ругая его на чем свет стоит. Но на это письмо тоже не последовало ответа.

Он решил тогда, что такое упорство не может быть вызвано одним раскаянием и страхом перед муками ада. – Тут пахнет мужчиною, – решил он и стал бродить по ночам вокруг дома, в Рикосе. Но ему ни разу не встретилось ничего подозрительного; все было тихо в доме. Однажды только, бродя вдоль ограды фруктового сада, он услышал на дороге из Пояиш мужской голос, напевавший сантиментальный вальс. В темноте мелькнул блестящий кончик сигары, и Амаро поспешил спрятаться в сарае на краю дороги.

По голосу и походке ему нетрудно было узнать Жоана Эдуардо; но, несмотря на это, он вынес твердое убеждение, что, если даже к Амелии ходил ночью мужчина, то это не был Жоан Эдуардо. Однако, боязнь быть застигнутым на месте побудила его отказаться от ночных прогулок в Рикосу.

Встретившийся ему ночью человек был, действительно, Жоан Эдуардо. Он останавливался всегда на минутку, проходя мимо дома в Рикосе, и печально глядел на стены, где жила Амелия; несмотря на все разочарования, девушка оставалась для него по-прежнему самым драгоценным существом на свете. Эта страстная любовь служила для него как бы объяснением всех его невзгод и огорчений и возбуждала в нем жалость к самому себе. Он приписывал все – потертое пальто, голодание, нужду – своей роковой любви к Амелии и преследованию сильного класса общества. И когда, наконец, он получил случайно деньги на проезд в Бразилию, то идеализировал свое простое и вполне обыденное приключение, твердя себе, что его гонит из родины тирания священников и властей за любовь к женщине.

Кто бы сказал в то время, что через несколько недель он снова будет на расстоянии полумили от этих священников и властей, глядя нежными глазами на окна Амелии! Так вышло благодаря помещику в Пояише. Он встретился с Жоаном Эдуардо совершенно случайно в Лиссабоне, в конторе, где тот работал перед отъездом в Бразилию. Помещик знал историю с газетной статьей и скандал, к которому она повела, и питал глубокую симпатию к молодому человеку.

Помещик так ненавидел духовенство, что не мог прочитать в газете известия о каком-нибудь преступлении без того, чтобы не увидеть в нем «рясы». В округе говорили, что эта ненависть вызвана в нем глупою набожностью первой жены. Когда он увидал Жоана Эдуардо в Лиссабоне и узнал о его предполагаемом отъезде в Бразилию, ему сейчас же пришла в голову мысль пригласить молодого человека к себе в имение, поручить ему воспитание двух сыновей и бросить тем вызов всему духовенству в округе. Он считал, кстати, Жоана Эдуардо безбожником, и это отвечало его намерению воспитать детей «отчаянными атеистами». Жоан Эдуардо принял предложение со слезами на глазах: он приобретал сразу прекрасное положение, семью, чудное жалованье, и даже честь его восстановлялась благодаря этой перемене.

– О, сеньор, я никогда не забуду того, что вы делаете для меня.

– Это я для своего собственного удовольствия. Надо проучить негодяев. Завтра мы выезжаем.

На следующий-же день по приезде в Пояиш, Жоан Эдуардо узнал о том, что Амелия и дона Жозефа живут в Рикосе. Ему принес эту новость аббат Феррао, единственный священник, которого помещик принимал у себя в доме, и то, не как духовное лицо, а как порядочного человека.

– Я уважаю вас, как хорошего человека, сеньор Феррао, но ненавижу, как священника, – говорил он обыкновенно. Славный Феррао улыбался, зная, что под грубою наружностью упрямого безбожника скрывается святое сердце.

– По существу это ангел, – говорил аббат Жоану Эдуардо. – Он способен даже снять с себя рубашку и отдать ее священнику, если узнает, что тот нуждается. Вы попали в хорошую семью, Жоан Эдуардо… Не обращайте внимания на его причуды.

Аббат Феррао искренно полюбил молодого человека; узнав от Амелии об истории с газетною статьею, он пожелал познакомиться с ним поближе и, после продолжительных разговоров на совместных прогулках, увидел в «истребителе попов», как выражался помещик, только работящего славного малого с сантиментальною верою, мечтающего о домашнем очаге. Тогда у аббата явилась мысль: женить его на Амелии. Нежное и мягкое сердце, очевидно, побудило бы Жоана Эдуардо простить девушке её грех; а бедная Амелия нашла бы в нем, после всех перенесенных страданий, тихую пристань. Аббат не сказал о своем плане ни одному из них; теперь, когда Амелия носила под сердцем ребенка от другого, надо было молчать временно. Но он с любовью подготовлял почву для своего плана, особенно с Амелией, передавая ей разговоры с Жиоаном Эдуардо, его разумные взгляды или принципы воспитания по отношению к сыновьям помещика.

– Это прекрасный молодой человек и превосходный семьянин. Такому, как он, каждая женщина может доверить свое счастье и жизнь. Если-бы у меня была дочь, я с радостью отдал-бы ее ему.

Амелия ничего не отвечала и краснела. Она не могла даже противопоставить этим похвалам прежнего возражения насчет статьи в газете, потому что аббат Феррао уничтожил его несколькими краткими словами:

– Я читал эту статью, сеньора. Она направлена не против духовенства, а против фарисеев.

И, желая смягчить это строгое суждение, он добавил:

– Конечно, это был очень нехороший поступок. Но он раскаялся и поплатился за него слезами и голоданием.

Эти слова глубоко тронули Амелию.

Около этого времени доктор Гувеа тоже стал бывать в Рикосе, потому что здоровье доны Жозефы ухудшилось с наступлением холодных осенних дней. Амелия запиралась сперва у себя в комнате, перед приездом доктора, дрожа при мысли, что этот строгий старик увидит её состояние. Но ей пришлось однажды поневоле явиться в комнату старухи, чтобы выслушать от доктора указания относительно ухода за больною. Когда она провожала его в прихожую, старик остановился, поглядел на нее, поглаживая длинную седую бороду, и сказал, улыбаясь:

– Прав я был, говоря матери, чтобы выдала тебя замуж.

На глазах Амелии показались слезы.

– Полно, полно, голубушка, – сказал он отеческим толом, беря ее за подбородок. – Я даже очень рад, как натуралист, что ты оказалась полезною для общего порядка вещей. Поговорим лучше о том, что теперь важнее для тебя.

Он дал ей несколько советов относительно гигиены её теперешнего положения и направился вниз. Но Амелия удержала его, – говоря испуганным тоном горячей мольбы:

– Вы, ведь, не расскажете обо мне никому, сеньор?

Доктор Гувеа остановился.

– Ну, не глупа ли ты? Впрочем, все равно, я прощаю тебе. Нет, я никому ничего не скажу, милая. Но скажи, пожалуйста, какой чорт дернул тебя отказать Жоану Эдуардо? Он мог дать тебе счастье, как и этот человек, с тою только разницею, что не пришлось бы скрывать ничего. Впрочем, для меня это лишь второстепенная подробность. Главное, пошли за мною, когда настанет время. Не полагайся чрезмерно на своих святых. Я понимаю в таких делах больше, чем все они. Ты здорова и дашь родине славного гражданина.

Эти слова, произнесенные тоном любящего, снисходительного деда – особенно обещание здоровья и уверенность в своих познаниях – придали Амелии бодрость и усилили чувство надежды и спокойствия, которые пробудились в её душе со времени исповеди у аббата Феррао.

Славный аббат не был представителем жестокого и строгого Бога, как другие священники; в его манерах и отношении было что-то женственное и материнское, ласкавшее душу. Вместо того, чтобы развертывать перед глазами Амелии картины адских мук, он указал ей на милосердное небо с широко раскрытыми дверьми. Притом умный старик не требовал невозможного. Он понимал, что Амелия не может сразу вырвать из сердца греховную любовь, пустившую в нем глубокие корни, и помогал ей сам очищать душу, с заботливостью сестры милосердия. Он указал ей, словно режиссер в театре, как она должна держаться при первой встрече с Амаро, и объяснил ей с ловкостью богослова, что в любви священника не было ничего, кроме животного чувства. Когда посыпались письма от Амаро, он стал разбирать в них фразу за фразою и ясно растолковал Амелии все заключавшееся в них лицемерие, эгоизм и грубое желание…

Благодаря аббату, любовь Амелии к священнику таяла понемногу. Но старик не пробовал отвращать ее от законной любви, очищенной святым таинством, прекрасно понимая её страстный темперамент; направить ее к мистицизму значило извратить временно естественный инстинкт, не обеспечивая ей постоянного мира и спокойствия. Аббат и не пытался отрывать девушку от действительности, отнюдь не мечтая сделать из неё монахиню, а только старался направить заложенный в её душе запас любви на радость супругу и на полезную гармонию семейного очага.

Велика была его радость, когда ему показалось, что любовь к Амаро стала угасать в душе Амелии. Она говорила теперь о прошлом совершенно спокойно, не краснея, как прежде, от одного имени Амаро. И мысль о нем не вызывала в ней прежнего возбуждения. Если она и вспоминала еще иногда о нем, то только потому, что не могла забыть о доме звонаря; ее влекло к наслаждению, а не к человеку.

Благодаря своей хорошей натуре, она чувствовала искреннюю благодарность к аббату и недаром сказала Амаро, что «обязана многим» старику. То-же чувство возбудил в ней теперь доктор Гувеа, навещавший дону Жозефу последнее время через день. Это были её добрые друзья – один обещал ей здоровье, другой – милосердие Божие.

Покровительство этих двух стариков позволило ей наслаждаться полным душевным покоем во второй половине октября. Погода стояла очень ясная и теплая. Амелия охотно сидела по вечерам на террасе, любуясь ясными осенними нолями. Доктор Гувеа встречался иногда с аббатом Феррао, и, навестив старуху, оба шли на террасу и начинали нескончаемые разговоры о Религии и Нравственности.

Дона Жозефа стала беспокоиться тем временем, не понимая, почему отец Амаро перестал бывать в Рикосе, и послала к нему в Лерию арендатора, прося удостоить ее посещения. Арендатор вернулся с удивительною вестью: отец Амаро уехал в Ниеру и должен был вернуться не ранее двух недель. Старуха захныкала от огорчения, а Амелия не сомкнула глаз всю ночь, думая о том, как отец Амаро развлекается на морских купаньях, не вспоминая о ней и ухаживая за дамами на берегу.

С первой недели ноября начались дожди. Ракоса производила теперь еще более подавляющее впечатление под серым, пасмурным небом. Аббат Феррао не появлялся, лежа в постели с ревматизмом. Доктор Гувеа приезжал только на полчаса. Единственное развлечение, оставшееся Амелии, состояло теперь в том, чтобы сидеть у окна и глядеть на дорогу; три раза проезжал мимо дома Жоан Эдуардо, но, при виде её, он опускал глаза или закрывался зонтиком.

Дионизия приходила теперь довольно часто. Она должна была помогать при родах, несмотря на то, что доктор Гувеа рекомендовал другую акушерку с тридцатилетним опытом. Но Амелия не желала «открывать тайну еще одному человеку»; кроме того, Дионизия приносила ей вести от Амаро, зная их через его кухарку. Священник чувствовал себя в Виере так хорошо, что не собирался домой до декабря. Эта «подлость» глубоко возмущала Амелию; она не сомневалась в том, что ему хочется быть подальше, когда настанет опасный момент. Приданое для ребенка тоже не было начато, и накануне родов у неё не было ни тряпки, чтобы завернуть младенца, ни денег на покупку необходимого. Дионизия предложила ей кое-какие детские вещи, оставленные у нею одною матерью в закладе, но Амелия отказалась принять для своего ребенка чужия вещи. Писать же Амаро ей мешало чувство гордости.

И вот, в один прекрасный день, отец Амаро неожиданно появился в Рикосе!

Он выглядел великолепно в новой рясе и лакированных ботинках, загорев на солнце и вольном воздухе. Его подробные рассказы о Виере, о знакомых, о рыбной ловле, внесли в печальную атмосферу дома свежую струю веселой жизни на морских купаньях. У доны Жозефы появились на глазах слезы от удовольствия видеть и слышать милого падре.

– А что вы тут поделываете? – опросил он.

Старуха стала горько жаловаться на одиночество. Ох, она губила свою душу в этом мрачном доме!

– А мне было так хорошо в Виере, что я думаю опят поехать туда, – сказал отец Амаро, покачивая ногою.

Амелия не сдержала своего негодования.

– Как! Опять поедете!

– Да, – ответил он. – если, сеньор настоятель даст мне отпуск на месяц, я воспользуюсь им для поездки в Виеру. Мне делают постель на диване у отца-наставника… Я купаюсь в море… Лерия наскучила мне… Я больше не могу оставаться там.

Старуха была в отчаянии. Неужели он уедет? Они умрут здесь от тоски.

Амаро засмеялся с иронией.

– Ведь, вы обе можете обойтись без моего общества. У вас есть здесь хорошие друзья.

– Не знаю, – возразила старуха язвительно: – может быть, другие могут обойтись без вас, падре, но я нет… моя душа погибает здесь… От здешних друзей нет никакого толку.

Но Амелия перебила старуху, чтобы позлить ее:

– Притом еще аббат Феррао болен ревматизмом последнее время. Без него чувствуешь себя здесь, словно в тюрьме.

Допа Жозефа злобно усмехнулась. Отец Амаро встал, чтобы уходить, и высказал сожаление по поводу болезни аббата.

– Бедный! Это святой человек. Я навещу его в свободную минуту. Так, завтра я буду у вас, дона Жозефа, и мы сделаем все возможное, чтобы успокоить вашу душу. Не беспокойтесь, пожалуйста, дона Амелия, я знаю теперь дорогу.

Но Амелия все-таки пошла проводить его… Они молча прошли залу. Амаро натягивал черные лайковые перчатки. На площадке лестницы он церемонно снял шляпу и поклонился.

– До свиданья, сеньора.

Амелия стояла, словно окаменелая, глядя, как он невозмутимо опускается по лестнице, точно совершенно равнодушный человек.

На следующий день священник вернулся пораньше и долго просидел наедине с доною Жозефою.

Амелия в нетерпении ходила взад и вперед по залу с торящими от возбуждения глазами. священник вышел, наконец, от доны Жозефа, снова натягивая перчатки с невозмутимым видом.

– Вы уже уходите? – спросила она дрожащим голосом.

– Да, ухожу, сеньора. Я поболтал немного с доною Жозефою.

Он снял шляпу и низко поклонился.

– До-свиданья, сеньора.

– Подлец! – прошептала Амелия, бледная.

Он поглядел на нее, как бы изумляясь, и повторил:

– До-свиданья, сеньора.

Затем он медленно спустился, как накануне, по широкой, каменной лестнице. Первою мыслью Амелии было донести на него главному викарию. Потом она просидела всю ночь за столом и написала Амаро письмо, полное упреков и жалоб. Но Амаро передал в ответ только на словах через посланного мальчика, что может быть «зайдет ненадолго в пятницу».

Амелия снова провела всю ночь в слезах, а отец Амаро потирал тем временем руки от удовольствия, у себя дома.

Он не сам придумал эту «тактику»; она была случайно внушена ему в Виере, куда он поехал отвести душу с отцом-наставником. Однажды, в гостях, он услыхал, как приезжий адвокат рассуждал о любви:

– Я, господа, держусь мнения Ламартина. Женщина подобно тени. Если вы бежите за нею, она убегает от вас; если вы убегаете от неё, она бежит за вами.

Но священник не слушал. Эта блестящая идея произвела на него сильное впечатление. По возвращении в Лерию надо было поступить с Амелией, как с тенью, и бегать от неё. И, действительно, результат был налицо – три страницы страстных излияний со следами слез на бумаге.

В пятницу он явился в Рикосу. Амелия ждала его на террасе с утра, глядя в бинокль на дорогу из города. Когда он подошел к дому, она выбежала открыть ему калитку фруктового сада.

– Что это вы здесь? – спросил священник, поднимаясь за нею на террасу.

– Я одна дома…

– Как одна?

– Крестная спит, а Гертруда ушла в город… Я сижу здесь все утро на солнце.

Амаро молча прошел в дом и остановился у открытой двери, из-за которой виднелась огромная кровать с балдахином и около неё монастырские, обитые кожей кресла.

– Это ваша комната, кажется?

– Да.

Он вошел развязно, не снимая шляпы.

Амелия закрыла дверь и направилась к нему с пылающими глазами.

– Почему ты не ответил на мое письмо?

Амаро засмеялся.

– Это мило! А почему ты не ответила на мое? Кто начал? Ты. Ведь, ты сказала, что не желаешь больше грешить. Отлично, я тоже не желаю. Все кончено между нами.

– Я не о том говорю, – воскликнула она, бледная от негодования. – Надо подумать о ребенке, о кормилице, о детском приданом. Ты бросаешь меня здесь без помощи.

Амаро принял серьезный вид.

– Извини, пожалуйста, – возразил он обиженно: – я – порядочный человек. Все это будет устроено прежде, чем я вернусь в Виеру.

– Ты не вернешься в Виеру.

– Ого! кто мне помешает?

– Я! Я не желаю, чтобы ты уезжал.

Она крепко схватила его за плечи, притягивая к себе, и отдалась ему тут же, как в прежния времена, не обратив даже внимания на открытую дверь.

Через два дня в Рикосу явился аббат Феррао, оправившийся от болезни. Он рассказал подробно о внимании к нему помещика и особенно Жоана Эдуардо, который проводил у его постели все свободное время, читая вслух, помогая ему поворачиваться и просиживая у него до часу ночи. О, какой чудный молодой человек!

И, схватив вдруг Амелию за руки, он воскликнул:

– Разрешите мне рассказать ему все… Я устрою так, чтобы он простил и забыл… Свадьба состоится, и все будут частливы.

Амелия покраснела, не злая, что ответить.

– Так сразу… Право, не знаю… Надо подумать.

– Хорошо, подумайте. И да осенит вас Господь! – сказал старик горячо.

В эту самую ночь Амаро должен был войти в дом через калитку фруктового сада, от которой Амелия дала ему ключ. К несчастью, они забыли о собаках арендатора, и, как только Амаро переступил порог калитки, ночная тишина огласилась таким отчаянным лаем, что священник убежал, стуча зубами от страха.

XXIV

Утром Амаро спешно послал за Дионизией. Она была на рынке и пришла поздно, когда он кончал уже завтракать.

Амаро попросил сказать ему точно, когда ожидается событие.

– Роды у Амелии? Через пятнадцать-двадцать дней.

Священник заложил ногу на ногу.

– Скажите пожалуйста, Дионизия, что нам делать с малышом?

Женщина вытаращила глаза от изумления.

– Я думала, что вы уже устроили все, падре… и что решено отдать ребенка кормилице в деревню.

– Конечно, конечно, – нетерпеливо перебил ее священник. – Если ребенок родится живым, надо будет отдать его в деревню. Но теперь дело в кормилице. Вот для чего я вызвал вас. Пора уже.

Дионизия была в большом затруднении; она неохотно занималась такими делами. Одна её знакомая здоровая женщина с хорошим молоком, – заболела неожиданно и слегла в больницу… Правда, она знала еще одну – ее звали Жоанна Каррера; но эта не подходила, потому что жила как раз в Пояиш, около Рикосы.

– Отчего же не подходит? Экая беда, что она живет в Рикосе? – сказал священник. – Когда Амелия поправится, она вернется с доной Жозефой в город, и о Рикосе не будет больше и помину.

Но Дионизия вспомнила еще об одной. Эта жила в стороне, около Баррозы. Она тоже брала грудных детей на дом… Но об этой нечего и разговаривать…

Дионизия наклонилась к священнику и прошептала ему на ухо:

– Знаете, голубчик, я не люблю говорить дурное про людей, но тут уж все знают, что это фабрикантша ангелов.

– Что это значит?

Дионизия объяснила. Так называли женщин, которые принимали на воспитание грудных детей, причем эти дети неизвестно умирали, т. е. отправлялись на небо. Отсюда и выражение: фабрикантша ангелов.

– Так значит дети всегда умирают у таких кормилиц?

– Без исключения.

Священник медленно зашагал по комнате, свертывая папиросу.

– Скажите откровенно, Дионизия: эти женщины убивают детей?

Но та не пожелала никого обвинять. Она не совала носа в чужия дела и знала только, что дети умирают все до единого.

– А кто-же носит детей таким женщинам?

Дионизия улыбнулась его наивности.

– О, сеньор, носят, и дюжинами!

Наступило молчание. Священник продолжал ходить по комнате с опущенною головою.

– Но какую-же выгоду извлекают кормилицы из этого, если дети умирают? – спросил он вдруг. – Они лишаются, ведь, платы за воспитание…

– Они берут плату вперед за целый год, сеньор.

Священник остановился у окна, барабаня по стеклу.

– А что-же делают власти, Дионизия?

Женщина молча пожала плечами в ответ. Священник сел, зевнул и вытянул ноги.

– Хорошо, Дионизия, я вижу, что для нас единственный исход это поговорить с кормилицей, живущей около Рикосы – Жоанной Каррера… Я устрою это.

На прощанье он остановил ее еще и спросил, посмеиваясь:

– А признайтесь, тетушка, это, наверно, выдумки насчет фабрикантши ангелов?

Дионизия возмутилась. Она знала эту женщину уже восемь лет и видалась с нею еще на прошлой неделе.

– Вы, кажется, знаете Баррозу, падре? Это в самом начале деревни, у обвалившейся ограды. Дорога спускается мимо оврага… В глубине его вы увидите старый колодезь, а сзади маленький домик с крыльцом. Там она и живет. Ее зовут Карлота. Я хочу только доказать вам, что действительно знаю ее.

Священник пробыл дома несколько часов, шагая взад и вперед по комнате и осыпая пол окурками. Ему предстояло решить трудную задачу – устроить судьбу ребенка. Он сознавал, что отдача младенца в деревню на воспитание была связана с большими неудобствами. Мать, конечно, захотела-бы навещать его постоянно, кормилица разболтала-бы всю историю соседям, и вся деревня узнала-бы, что отец ребенка – священник. Какой-нибудь завистник мог донести на него по начальству. Вышел бы скандал, и его либо лишили-бы сана, либо сослали-бы в глухую деревню, как отца Брито. Самое лучшее для всех, если-бы ребенок родился мертвым.

Но раздумывать было некогда, и отец Амаро отправился в Пояиш переговорить с кормилицею Жоанною Каррера.

Когда он доехал до моста, ему пришла вдруг мысль заглянуть к фабрикантше просто так из любопытства… Он мог даже не разговаривать с нею, а только посмотреть, как выглядит женщина, где она живет и т. д. Кроме того, как священнику – представителю духовной власти – ему следовало знать поближе этот вид организованного греха, дерзко свившего себе гнездо в нескольких шагах от большой дороги. Можно было даже донести о нем главному викарию или правителю канцелярии губернатора.

Доехав верхом до оврага, о котором говорила ему Дионизия, он соскочил с лошади и повел ее за узду. Вечер стоял превосходный; высоко в ясной лазури кружилась плавно какая-то большая птица.

Он нашел среди каштановых деревьев старый колодец и за ним, в сторонке, домик с крыльцом; из трубы поднималась к ясному небу тонкая струя дыму.

Амаро представил себе мысленно фигуру фабрикантши; он воображал, сам не зная почему, что она очень высокого роста, со смуглым лицом и глазами старой колдуньи.

Он привязал лошадь к забору у дома и заглянул в открытую дверь; комната представляла кухню с большою плитою. На полках стояла чистая посуда, на стене висели медные кастрюли, блестели, точно в богатом доме. В старом, полуоткрытом шкафу виднелось аккуратно сложенное чистое белье. Всюду был такой порядок, что дом, казалось, озарялся сиянием чистоты и уютности.

Амаро ударил в ладоши и позвал громко:

– Сеньора Карлота!

Из-за дома немедленно показалась женщина с решетом в руке. К изумлению Амаро, у неё была очень приятная внешность: высокий бюст, красивая фигура, очень белая шея и черные глаза, напоминавшие ему глаза Амелии. На вид ей можно было дать лет сорок.

– Я, кажется, ошибся, – пробормотал Амаро. – Здесь живет сеньора Карлота?

Нет, он не ошибся; это она и есть… Но Амаро все-таки решил, что ужасное создание прячется должно быть где-нибудь в углу, и спросил еще:

– Вы живете здесь одна?

Женщина поглядела на него недоверчиво.

– Нет, сеньор, – сказала она после краткого молчания: – я живу здесь с мужем…

Муж тоже вышел из-за дома в этот момент. Это было настоящее страшилище: – крошечного роста, почти карлик, с короткой шеей и восковым лицом; на подбородке его торчали редкие, черные волосы, а из глубоких впадин, без бровей, глядели налитые кровью глаза, говорившие о пьянстве и бессонных ночах.

– Чем можем служить вам, падре? – спросил он, держась у самой юбки жены.

Амаро вошел в кухню и рассказал, заикаясь, целую историю. Его родственнице предстояло родить. Муж был болен и не мог сам искать кормилицу… Им надо было хорошую мамку в дом.

– Нет, в дом не годится. Сюда на воспитание, пожалуйста, – сказал карлик, не отходя от юбки жены и глядя на священника своими отвратительными глазами.

– Ах, значит, мне неверно сказали… Очень жаль. Моим родственникам нужно непременно кормилицу в дом.

Он медленно направился к лошади и остановился на пути, застегивая пальто.

– А на дом вы берете детей на воспитание? – спросил он.

– Смотря по условиям, – ответил карлик, шедший за ним.

Амаро поправил стремя и обошел вокруг лошади, чтобы протянуть время.

– Вам, ведь, надо принести ребенка сюда, я слыхал?

Карлик обернулся и обменялся многозначительным взглядом с женою, стоявшею у двери дома.

– Можно также сходить за ним.

Амаро похлопал ладонью по шее лошади.

– Но если это случится ночью, можно погубить ребенка по теперешнему холоду…

И муж, и жена, заговорили тогда одновременно, уверяя, что ребенок ничуть не пострадает, если укутать его заботливо.

Амаро быстро вскочил на лошадь, попрощался и поскакал вдоль оврага.

* * *

Амелия жила последнее время в постоянной тревоге; её мысли были заняты только ожиданием страшного события. Она переносила теперь беременность хуже, чем в первые месяцы, страдая то от головокружения, то от отвращения к еде. Доктор Гувеа неодобрительно качал головою. По ночам ее мучили кошмары: одну ночь ей снилось, что у неё родилось странное существо – получеловек, полукоза, другую – что из её живота выползает бесконечно-длинная змея. Но, несмотря на это, она жаждала иметь ребенка; в ней пробудилось горячее материнское чувство, и она представляла себе его взрослым – кавалерийским офицером. Она придумала ему имя – Карлос – и мечтала о том, как он будет ползать на четвереньках…

– Ах, с каким удовольствием я кормила-бы его сама, если-бы не было позорно! – говорила она.

– Оставь пожалуйста, ему будет отлично и без тебя, – отвечал Амаро. Он успокоил ее насчет кормилицы, сказав, что уговорился с Жоанной Каррера, крепкой, как дуб, женщиной, с белоснежными зубами и очень молочною грудью.

Одно только терзало Амелию при мысли о ребенке: это то, что он будет незаконный.

Однажды она явилась к аббату Феррао с планом, «внушенным ей Божией Матерью»: она готова была выйти замуж за Жоана Эдуардо, но под условием, чтобы тот усыновил малютку Карлоса по закону. И она крепко сжимала аббату руки, умоляя его дать её малышу законного отца.

– Успокойтесь, сеньора, успокойтесь, – отвечал аббат, пораженный таким возбуждением. – Я уже говорил вам, что и сам желаю того-же. Все устроится, только попозже.

Через несколько дней она отказалась от этого плана, решив, что не должна изменять отцу Амаро – «папаше Карлиньоса». Аббат покраснел, несмотря на свои семьдесят лет, слыша, каким убежденным тоном она говорит о своих супружеских обязанностях по отношению к священнику; он не знал о том, что Амаро бывает у неё каждое утро.

Амелия изводила Амаро ребяческою нежностью целую неделю, постоянно напоминая ему о том, что он – «папаша её Карлиньоса».

– Знаю, знаю, голубушка, – отвечал он нетерпеливо. – Большое спасибо. Не велика честь.

Однажды утром Амелия чувствовала себя особенно плохо и попросила Амаро поводить ее по комнате под руку. Она с трудом тащилась, будучи очень грузна теперь, как на дороге послышался вдруг лошадиный топот. Оба подошли к окну, но Амаро быстро отступил назад, оставив Амелию одну у окна. По дороге ехал на гнедой лошади Жоан Эдуардо в белом пальто и франтовской шляпе; рядом с ним ехали верхом его воспитанники – один на нони, другой на ослике, а сзади, на почтительном расстоянии – ливрейный лакей. Амелия молча проводила их глазами, пока они не скрылись из виду, затем опустилась на диван, не говоря ни слова. Амаро злобно усмехнулся:

– Хм… такой идиот и с ливрейным лакеем!

Амелия покраснела и ничего не ответила. Теперь она не огорчалась, если Амаро не приходил по утрам, а с нетерпением поджидала аббата Феррао. Как только он являлся, она усаживала его на диване рядом с собою и расспрашивала подробно, видел-ли он Жоана Эдуардо, что тот говорил, заметил-ли ее у окна, как ему живется в доме помещика, какая там обстановка, сколько человек прислуги и т. д.

Добрый аббат рассказывал ей обо всем подробно, радуясь, что она забыла, по-видимому, о священнике и интересуется теперь только Жоаном Эдуардо. Амелия старалась даже не упоминать имени Амаро в разговоре и ответила на вопрос аббата, бывает-ли он у них:

– Как-же, он навещает крестную по утрам. Но я не выхожу к нему, неприлично.

Она проводила теперь все свободное время у окна, нарядно одетая выше талии и скрывая нижнюю часть тела разными тряпками. Ей доставляло большое удовольствие видеть, как Жоан Эдуардо проезжает мимо верхом со своими воспитанниками и с лакеем. Молодой человек и сам любил эти прогулки, не упуская никогда случая заехать в город, гарцуя мимо аптеки, конторы Нуниша и полицейского управления.

Возвращаясь однажды с прогулки через Баррозу, Жоан Эдуардо увидел перед собою отца Амаро верхом на осле. Молодой человек пустил лошадь галопом. Дорога была так узка в этом месте, что они без малого коснулись коленями друг о друга, и это дало Жоану Эдуардо возможность смерить надменным взглядом, с высоты своего великолепного коня, отца Амаро, бледного и злобно скорчившагося на старом осле. Жоан Эдуардо остановился в конце дороги, повернулся в седле и увидел, что священник спрыгнул с осла у одинокого домика, где сыновья помещика еще недавно посмеялись над безобразным карликом.

– Кто там живет? – спросил он у лакея.

– Некая Карлота… очень скверные люди, сеньор Жоан.

Проезжая мимо Рикосы, Жоан Эдуардо пустил лошадь, по обыкновению, медленною рысью. Но из окна не выглядывало этот раз хорошенькое, бледное личико Амелии. Ставни были полузакрыты, а у крыльца стоял распряженный шарабан доктора Гувеа.

Страшный день настал наконец. Амаро получил в это утро через молодого работника записку от Амелии с еле разборчивыми словами: «Присылай скорее Дионизию, время пришло». Работник получил также приказание сходить за доктором Гувеа. Амаро отправился сам за Дионизией.

Несколько дней тому назад он сказал ей, что Дона Жозефа сама достала ему кормилицу, крепкую, здоровую женщину. Он наскоро условился поэтому теперь с Дионизией, что будет ждать с кормилицею вечером у калитки фруктового сада, пока она не вынесет ему из дома ребенка.

– Ровно в девять часов, Дионизия. И пожалуйста не заставь нас ждать, – сказал ей Амаро на прощанье.

Он вернулся от неё прямо домой и заперся в комнате, обдумывая мучивший его вопрос: что делать с ребенком? Время позволяло еще съездить в Пояиш и переговорить с хорошею кормилицей, знакомою Дионизии, или отправиться к Карлоте в Баррозу… Амаро ходил по комнате, терзаясь колебаниями, как вдруг с лестницы послышался голос Либаниньо:

– Открывай, открывай, батюшка, я знаю, что ты дома.

Пришлось впустить его и усадить в кресло. Но к счастью, Либаниньо не мог засиживаться и зашел только узнать, как поживают «святые женщины в Рикосе».

– Хорошо, хорошо, – сказал Амаро, принуждая себя улыбнуться.

– Я не мог навещать их последнее время. Очень много дела… Я работаю теперь в казармах… Не смейся, голубчик, я учу солдатиков добродетели, рассказываю им о страданиях Христа…

– Ты, значит, обращаешь весь полк на путь истины, – сказал Амаро, шагая по комнате, точно дикий зверь в клетке.

– Ох, это выше моих сил, миленький! Я несу теперь святой образок одному сержанту. Но пора идти. Прощай, голубчик. Ты что-то бледен. Я знаю отчего: прочисти желудок, и все пройдет.

Он уже уходил, но остановился еще у двери:

– Послушай-ка: скажи, ты не слыхал ничего?

– О чем это?

– Мне говорил отец Салданьа… Наш настоятель сказал, будто-бы, что в городе случился скандал с одним священником. Только он не сказал, кто это и что случилось. Салданьа пробовал расспрашивать, но настоятель ответил, что получил только неопределенный донос, даже без имени священника. Я все думаю, кто это может быть.

– Не знаю. Наверно, все выдумки Салданьи.

– Ох, миленький, хорошо, коли так. Только безбожники могут грешить. Ну, кланяйся нашим святым в Рикосе.

И он сбежал вниз по лестнице, отправляясь в полк учить «солдатиков добродетели».

Амаро был глубоко подавлен. Очевидно, на него был сделан анонимный донос главному викарию за любовь к Амелии. А тут еще ребенок, в полумиле от города, мог послужить живым доказательством его вины! Ему казалось чудом, что Либаниньо, заглядывавший к нему не чаще, чем раз в год, явился с ужасною вестью как раз в то время, когда он боролся с совестью. Очевидно, милосердный Бог не желал видеть на свете еще одного незаконнорожденного и требовал своего ангела к себе.

Колебаниям Амаро был положен конец. Он съездил верхом к Карлоте, пробыл у неё до четырех часов и почувствовал большое облегчение по возвращении домой. Все было кончено! Карлота и карлик получили от него деньги за год вперед. Теперь оставалось только ждать вечера.

Но дома, в одиночестве, его стали преследовать ужасные галлюцинации: то Карлота душила красного, новорожденного младенца, то полиция отрывала труп из земли, и его вели вместе с карликом в тюрьму. Его подмывало вскочить на лошадь, вернуться в Баррозу и нарушить договор… Но подавленность духа мешала ему собраться и привести желание в исполнение.

Необходимость отвлечься немного от гнетущих мыслей побудила его пойти навестить Натарио, который вставал уже после болезни. Как только отец Амаро вошел, Натарио крикнул ему, не вставая с кресла:

– Что, видали? Этого-то идиота с ливрейным лакеем!

Жоан Эдуардо проезжал в это время по улице верхом на гнедой лошади, вместе с воспитанниками. Натарио бесился от бессилия, лишенный возможности, из-за болезни, снова начать против него кампанию и выгнать его путем какой-нибудь интриги из дома помещика.

– Оставьте его в покое, – посоветовал Амаро.

– Оставить? О, нет. Знаете, у меня явилась превосходная мысль: доказать помещику документально, что Жоан Эдуардо – ханжа. Что вы на это скажете?

Амаро одобрил этот план. Следовало наказать негодяя, хотя-бы за то, что он дерзко смотрит на порядочных людей со своего гнедого коня. И Амаро покраснел от негодования, вспомнив утреннюю встречу на пути в Баррозу.

– Конечно, следует наказать его, – воскликнул Натарио. – Почему мы считаемся служителями Христа? Потому что внушаем бодрость смиренным людям и сокращаем гордость надменных.

Было уже темно, когда Амаро вернулся домой. Его ждал прислужник, явившийся предупредить, что на следующее утро в девять часов назначены крестины ребенка некоего Гедиша. Амаро скоро спровадил прислужника под предлогом головной боли и ушел пешком в Рикосу. К счастью, ночь была темная и теплая. Сердце Амаро сильно билось от надежды; он мечтал, что ребенок родится мертвым. Это было вполне возможно. Но Амелия могла тоже умереть. Ему стало вдруг очень жаль девушки, мучившейся теперь из-за него. Тем не менее он сознавал, что смерть обоих – и матери и ребенка, могла сразу поставить крест на его грехи. Он остался-бы преспокойно в Лерии, занимаясь делами церкви и ведя безупречный образ жизни.

Добравшись до Рикосы, он остановился у дорога, около полуразвалившагося сарая, где условился встретиться с Карлотой или карликом. Он не знал, кто из них придет, и боялся увидеть перед собою противного карлика с налитыми кровью глазами. Для него было большим облегчением услышать ясный голос Карлоты, крикнувший из темноты:

– Я здесь.

– Хорошо, сеньора Карлота. Надо подождать.

Амаро был очень доволен. Ему казалось, что все его страхи и опасения исчезнут, если эта здоровая и опрятная женщина унесет ребенка, прижав его к своей груди.

Он стал бродить вокруг дома. Всюду была темнота и полнейшая тишина. Ждать пришлось очень долго. Амаро медленно ходил вдоль ограды фруктового сада и увидел вдруг слабый свет у дверей на террасу. Он побежал туда, и Дионизия молча положила ему на руки небольшой сверток.

– Мертвый? – спросил он.

– Нет, живой. Мальчик.

И она тихонько закрыла дверь в тот момент, когда собаки начали лаять, услышав шум.

Ребенок, прижатый к груди Амаро, рассеял, словно вихрь, ею преступные мысли. Не давать-же его этой фабрикантше ангелов, которая бросила-бы его в овраг или дома в отхожее место. О, нет, это его родной ребенок.

Но что-же делать? Бежать в Пояиш за другою кормилицею было уже поздно… В город нельзя было унести ребенка… О, как бешено хотелось ему постучать в дверь, броситься в комнату Амелии, положить ей ребенка в теплую постель и остаться тут-же с ними двумя! Но об этом не могло быть и речи: он был священником! Проклятая религия губила его!

Из свертка послышался слабый писк. Амаро побежал к сараю и чуть не натолкнулся на Карлоту, немедленно завладевшую младенцем.

– Вот он, – сказал священник. – Но послушайте: теперь все изменилось. Я не желаю, чтобы ребенок умер… Вы должны выростить мне его. Забудьте о наших сегодняшних переговорах. Он в ваших руках, выходите его.

– Будьте покойны, будьте покойны, – поспешно возразила женщина.

– Послушайте: ребенок плохо завернут. Закутайте его в мой плащ.

– Не беспокойтесь, все хорошо.

– Вовсе нехорошо, чорта вас побери! Это мой сын. Берите плащ, я не желаю, чтобы он умирал.

Он насильно накинул ей плащ на плечи и запахнул его спереди, укутав ребенка. Женщина недовольно повернулась и быстро пошла по дороге.

Амаро остался стоять посреди дороги, глядя, как теряется во мраке темная фигура. Нервы его не выдержали после напряжения последнего времени, и он разрыдался, как женщина.

Долго бродил он вокруг дома, но здание было по-прежнему погружено во мрак и в ледяное безмолвие. Затем, усталый и измученный, он вернулся в город, когда на соборных часах пробило десять.

Доктор Гувеа спокойно закусывал тем временем в столовой большего дома в Рикосе после тяжелых трудов. Аббата Феррао сидел тут же, явившись со святыми дарами на случай опасности. Но доктор был вполне доволен; роды длились восемь часов, Амелия перенесла их очень бодро и произвела на света здорового мальчугана, делавшего честь своему папаше.

Славный аббат стыдливо опускал глаза, выслушивая эти подробности.

– А теперь, как я помог младенцу явиться на свет, – сказал доктор, жуя кусок жареной куры: – вы, господа (под господами я разумею церковь), завладейте им, не выпускайте до самой смерти. Государство тоже не спустит с него глаз, но оно оберегает свои права на него менее ревниво… И вот несчастный начинает свой жизненный путь между священником и полицейским!

Аббат наклонился и понюхал табаку, готовясь к возражению.

– Церковь начинает свою деятельность, – продолжал доктор: – когда у малыша нет еще сознания жизни. Она прежде всего навязывают ему определенную религию, потом учит его катехизису. Я собственно не понимаю, зачем она учит потом ребенка грамоте. Для неё вся наука заключается в катехизисе, и, как только ребенок одолеет его, он знает столько же, как сам Бог.

Аббат привскочил от негодования.

– Это шутки на манер Вольтера! – воскликнул он. – Надо смотреть на подобные вопросы шире.

– Как шутки? Возьмите, например, происхождение языков. Как они образовались? По воле Бога, недовольного Вавилонскою башнею…

Но дверь открылась, и в комнату заглянула Дионизия. Доктор сделал ей только-что строгий выговор в комнате Амелии, и она обращалась к нему теперь не иначе, как со страхом.

– Господин доктор, – сказала она: – барышня проснулась и требует ребенка.

– Ребенка? Да он-же унесен, кажется?

– Да, унесен, – отвечала Дионизия.

– Так о чем-же тут разговаривать?

Дионизия уже собралась уходить, когда доктор позвал ее обратно.

– Послушайте, скажите, что ей принесут ребенка завтра. Лгите без стыда. Сеньор аббат, наверно, разрешит лгать в таком серьезном случае. Пусть только спит и отдыхает.

Дионизия ушла. Но спор не возобновлялся. Старики забыли о Вавилонской башне при мысли о матери, требовавшей ребенка, которого отняли у неё навсегда. Особенно аббат был растроган. Но доктор не упустил случая безжалостно напомнить ему, что это последствие положения священника в обществе. Аббат молча опустил глаза, нюхая табак и делая вид, будто он не знает, что в этой истории замешан священник.

Доктор продолжал свои рассуждения о воспитании детей и юношества для духовной карьеры.

– Посудите сами: священника приучают с малолетства к отречению от удовлетворения самых естественных потребностей и самых возвышенных требований ума. Готовить человека к священнической деятельности значит создавать урода, который должен вести всю жизнь отчаянную борьбу против двух непреодолимых фактов мироздания – силы Материи и силы Разума.

– Что вы говорите? Полно, сеньор! – воскликнул аббат в изумлении.

– Нет, нет, я говорю правду. В чем состоит воспитание священника? Во-первых, в том, чтобы приготовить его к безбрачию и целомудренной жизни, т. е. подавить в нем самые естественные инстинкты; во-вторых, в том, чтобы отдалить его от всяких познаний, противных католической вере, т. е. насильственно подавить в нем стремление к познанию, ко всякой реальной науке.

Аббат вскочил в порыве негодования.

– Понимаете-ли вы сами, что говорите, сеньор? Извините, не сердитесь на меня, но вы не спорите, а утверждаете с легкомыслием журналиста. Почитайте святого Василия, и вы увидите, что он говорит об изучении светской литературы; по его мнению, она служит лучше всего для подготовления к изучению духовных писателей. Почитайте также Историю монастырей в средние века. Ведь, они были хранилищами науки, философии…

– Но, какая-же это философия, какая наука, сеньор? Вместо философии – мистицизм, вместо науки – одна сушь. Настали другие времена, народились новые науки, между ними и католической доктриной открылась широкая пропасть. Первое время церковь пыталась даже подавить их, искоренить без остатку огнем и тюрьмою… Да, да, не спорьте, аббат… огнем и тюрьмою. А теперь она не может больше делать этого и ограничивается осуждением их.

Дверь снова открылась.

– Барышня плачет и требует ребенка, – сказала Дионизия, входя.

– Это нехорошо, – возразил доктор. – Как она чувствует себя? Волнуется? Беспокоится?

– Да, сеньор, она требует ребенка непременно сегодня-же.

– Поговорите с нею, развлеките ее. Может быть, она уснет.

Дионизия ушла.

– Скажите, доктор, волнение может повредить ей? – спросил аббат заботливо.

– Может вполне. – ответил доктор, роясь в своем мешке. – Но я постараюсь усыпить ее… Так вот, аббат, какова церковь, теперь. Она – противница всякой науки.

Аббат схватился руками за голову.

– Не стоит спорить, аббат. Поглядите, каково её положение в Португалии. Приятно видеть, в каком она упадке.

И он стал сравнивать её теперешнее положение с прежним. Раньше Церковь была нераздельна с народом, теперь это было меньшинство под покровительством государства. Она царила прежде в судах, в советах короля, в армии, от неё зависели война и мир; теперь один депутат партии большинства имел больше власти, чем все духовенство в стране. В прежния времена церковь была представительницею науки, ныне она знала только свою латынь. Раньше она была богата, владела целыми областями и целыми улицами в городах, теперь-же её существование зависело от светского министра, и она просила милостыню на паперти.

– Хорошо, если Церковь так несчастна, то она тем более достойна любви и сострадания! – сказал аббат, весь красный от возбуждения.

Но Дионизия снова появилась у двери.

– Ну что еще?

– Барышня жалуется на тяжесть в голове. Она говорит, что у неё темнеет в глазах.

Доктор вышел немедленно вслед за Дионизией, не говоря ни слова. Аббат зашагал по комнате, обдумывая возражение и перебирая в уме страшные имена ученых богословов, чтобы обрушиться с ними на доктора. Но прошло полчаса, лампа стала гаснуть, а доктор все не возвращался.

Тишина в доме, нарушаемая только шумом его шагов, действовала на старика подавляющим образом. Он приоткрыл дверь и прислушался, но комната Амелии находилась в другом конце дома и оттуда не было слышно ничего. Ему очень хотелось пройти к больной, но профессиональное целомудрие не позволяло ему даже приблизиться к постели роженицы иначе, как со святыми дарами в случае опасности. Прошел час тягостного, мучительного ожидания. Аббат открыл молитвенник и принялся читать.

В корридоре послышались быстрые шаги Гертруды. Вдалеке хлопнула дверь, и в столовую вошел доктор Гувеа.

Аббат побледнел при виде его. Доктор был без галстуха с расстегнутым воротником; рукава были засучены кверху и запачканы кровью.

– Положение серьезно, доктор?

Старик не ответил, ища в комнате свой мешок. Лицо его горело решимостью борьбы. Он собирался уже выйти с мешком, но вспомнил про тревожный вопрос аббата и обернулся.

– У неё конвульсии, – сказал он.

Аббат задержал его у двери.

– Доктор, прошу вас, вспомните обо мне, если будет опасность, – сказал он серьезно, с сознанием собственного достоинства.

– Конечно, конечно…

Аббат снова остался один в столовой. Все спали в Рикосе – дона Жозефа, арендатор с семьей, работники. Огромные стенные часы пробили двенадцать, потом час. Аббат ежеминутно выходил в корридор, но из комнаты Амелии слышался только изредка шум шагов; остальное время все было тихо. Он возвращался к своему молитвеннику и горячо молился за несчастную женщину, стоявшую может-быть на пороге вечности; в голове его невольно мелькала также мысль о том человеке, который был повинен в её грехе, а теперь храпел спокойно на своей постели. И аббат молился за него тоже.

Доктор вошел в столовую, весь красный от упорной борьбы со смертью. Он пришел за какою-то стклянкою, но молча открыл окно и высунулся на минуту, чтобы подышать свежим воздухом.

– Как она чувствует себя? – спросил аббат.

– Плохо, – ответил доктор, выходя.

Аббат снова склонился над молитвенником. Но шаги в комнате заставили его скоро поднять голову. Дионизия пришла обобрать все салфетки из ящиков буфета.

– Ну, что, как? – спросил аббат.

– Ох, сеньор аббат, она умрет, наверно… Сперва были конвульсии, да такие ужасные, что страшно было смотреть, а теперь она лежит без сознания и, видно, уж не очнется.

Но доктор Гувеа позвал ее громким голосом, и она исчезла с охапкою салфеток.

Зловещие стенные часы пробили сперва два часа, потом три. Аббат закрывал иногда глаза от усталости, но боролся со сном, подходил к открытому окну, глядел во мрак ночи, затем снова склонялся над молитвенником.

Гертруда явилась вся в слезах. Доктор послал ее разбудить кучера, чтобы запрягал лошадь.

– Ох, сеньор аббат, бедняжка наша как плоха! Все шло так хорошо, и вдруг эта беда! Наверное потому, что у неё отняли ребенка. Я не знаю, кто отец его, но, видно, здесь кроется какое-то преступление.

Аббат ничего не ответил, шепча молитву за отца Амаро.

Доктор вошел с мешком в руке.

– Можете идти, аббат, если желаете.

Но аббат не торопился, глядя на доктора и не решаясь из робости поставить ему один вопрос. Наконец он решился и спросил со страхом.

– Спасения нет, доктор?

– Нет.

– Видите-ли, мы – священники – имеем право подходить к постели роженицы в незаконном браке только в случае безнадежности…

– Это и есть безнадежный случай, – ответил доктор, одевая пальто.

Аббат вышел, но, дойдя до середины корридора, вернулся обратно.

– Извините, доктор – заговорил он тревожно: – но бывали случаи, когда умирающие приходили в сознание после принятия святых даров. Присутствие врача может быть полезно в таком случае.

– Я еще не еду, – ответил доктор, невольно улыбаясь при виде служителя церкви, требовавшего помощи медицины в подкрепление милости Божией.

Он спустился посмотреть, готов-ли экипаж; когда он вернулся в комнату Амелии, Дионизия и Гертруда молились, стоя на коленях у кровати. Постель и вообще вся комната были в полном беспорядке, точно после борьбы. Свечи догорали. Амелия лежала неподвижно, со сведенными, темно-багровыми руками; лицо её было тоже багрово-красно и застыло без движения.

Аббат стоял над нею с распятием в руке и читал отходную. Когда она умерла, он опустился на колени, шепча Miserere. Доктор, стоявший у двери, медленно спустился на улицу, где его ожидал экипаж.

– Будет дождь, сеньор, – сказал кучер, зевая.

Доктор Гувеа поднял воротник пальто, положил мешок на сиденье, и экипаж глухо покатился по дороге под первыми каплями дождя, пронизывая ночной мрак ярким светом двух фонарей.

XXV

На другой день с семи часов утра отец Амаро поджидал Дионизию у окна, не спуская глаз с угла улицы. Но Дионизия не являлась, и ему пришлось уйти в собор крестить ребенка Гедиша.

Веселая процессия в мрачном соборе произвела на него тяжелое впечатление. Папаша Гедиш был в сюртуке с белым галстухом, крестный отец – с камелией в петлице, все дамы в нарядных платьях, а полная акушерка важно несла сверток из накрахмаленных кружев и голубых лент, из-под которых виднелись две смуглые щечки.

Когда тягостная церемония кончилась, Амаро побежал в ризницу, переоделся, а важная акушерка, папаша Гедиш и растроганные дамы торжественно понесли домой нового христианина Франсиско Гедиша.

Амаро помчался домой в надежде застать Дионизию. Она действительно поджидала уже ею, устав от тяжелой ночи и трудного пути под дождем. Увидя Амаро, она захныкала.

– Что случилось, Дионизия?

Она разрыдалась, не говоря ни слова.

– Умерла! – воскликнул Амаро.

– Ох, голубчик, все сделали для её спасения, все, родимый! – сказала она, сквозь слезы.

Амаро упал около кровати без чувств.

Дионизия позвала прислугу. Ему обрызгали лицо водой и уксусом; он пришел в себя понемногу, но оттолкнул их, не говоря ни слова, бросился на кровать и разрыдался, уткнувшись в подушку. Обе женщины удалились на кухню.

– Падре, по-видимому, относился к барышне очень хорошо, – сказала прислуга отца Амаро, понижая голос, точно в доме был покойник.

– Дело привычки… Он жил у них на квартире довольно долго… Они любили друг друга, как брат с сестрой, – ответила Дионизия плаксивым голосом.

Они заговорили о сердечных болезнях, так как Дионизия сказала товарке, что бедная Амелия умерла от аневризмы. Пробило одиннадцать часов, прислуга только-что собралась нести священнику бульон, как он появился в кухне в пальто и шляпе, с красными от слез глазами.

– Ступай на постоялый двор и скажи, чтобы мне прислали немедленно верховую лошадь. Да поживее, слышишь…

Отправив прислугу, он позвал Дионизию к себе в комнату, сел рядом с нею и выслушал молча, бледный, как смерть, всю ночную историю: про неожиданные конвульсия, такие сильные, что они втроем – доктор, Гертруда и она – с трудом могли удержать ее, потом потоки крови, бессознательное состояние, смерть…

Но с постоялого двора привели лошадь.

Амаро вынул из комода маленькое распятие и дал его Дионизии, которая должна была вернуться в Рикосу помогать при похоронах.

– Положите ей это распятие на грудь. Она дала мне его сама как-то раз.

Он спустился вниз, сел на лошадь и поскакал по дороге в Баррозу. Дождь перестал, и слабые тучи декабрьского солнца, играли на мокрой траве и камнях.

Дом Карлоты был заперт, когда он подъехал. Амаро постучался, позвал несколько раз, но никто не отвечал. Он направился тогда в сторону деревни, ведя лошадь под уздцы, и остановился у трактира, где какая то полная женщина вязала чулок, сидя на пороге двери. Оказалось, что Карлота только-что заходила к ней купить масла и прошла к соседке Мишаэле. Женщина послала за нею девочку.

Амаро вернулся к дому Карлоты и стал ждать её возвращения, сидя на камне. Тишина в доме пугала его. Он приложил ухо к замочной скважине в надежде услышать детский плач, но в доме царила зловещая тишина, точно в пустой пещере. Его успокаивала только мысль, что Карлота унесла ребенка с собою к соседке. Действительно, надо было опросить у трактирщицы, приносила ли Карлота ребенка…

Он поглядел тем временем на выбеленный домик с кисейными занавесками у окон и вспомнил порядок и блестящую посуду внутри его… Для малыша была, вероятно, приготовлена чистая люлька… О, он, наверно, был не в своем уме накануне, когда положил на стол четыре золотых и сказал карлику с такою жестокостью: – Я полагаюсь на вас! – Бедный малютка! Но Карлота должна была понять накануне вечером в Рикосе, что он желал теперь сохранить сына и выростить его заботливо. Конечно, нельзя было оставлять ребенка здесь, на попечении отвратительного карлика… Надо было немедленно унести его к Жоанне Каррера в Пояиш.

Но Карлота явилась и с изумлением увидела перед собою Амаро с понуренною головою и печальным лицом.

– Где ребенок? – крикнул он ей.

Она ответила без малейшего смущения:

– Ох, уж не говорите, мне так неприятно… Еще вчера, через два часа после прихода сюда, бедный ангельчик стал краснеть вдруг и помер на моих глазах.

– Вы лжете! – закричал Амаро. – Я желаю видеть.

– Войдите, сеньор, если желаете видеть.

– А что я сказал вам вчера, негодная?

– Что поделать, сеньор? Он умер. Вот поглядите…

Она открыла дверь без малейшего страха или гнева. Глазам Амаро представилась покрытая красною тряпкою люлька около очага.

Он повернулся, не говоря ни слова, и вскочил на лошадь. Но женщина быстро затараторила, вдруг рассказывая, что ходила как раз в деревню заказать приличный гробик… Она поняла, что это ребенок состоятельного человека, и не желала хоронить его завернутым в тряпку. Поэтому, раз уж сеньор приехал, следовало дать немного деньжонок на расходы… Двух тысяч рейс было бы достаточно.

Амаро устремил на нее взор, с трудом удерживаясь от безумного желания задушить ее; но потом он положил ей деньги в руки и поехал.

В городе он не зашел домой, а оставил лошадь на постоялом дворе и отправился прямо в епископский дворец. У него было теперь только одно горячее желание: покинуть этот проклятый город, не видеть больше отвратительного собора и физиономий старых богомолок.

Поднимаясь уже во дворец по широкой каменной лестнице, он вспомнил вдруг о том, что Либаниньо говорил накануне о возмущении главного викария и о темном доносе… Но любезность отца Салданьа – доверенного лица викария, введшего его прямо в дворцовую библиотеку, сразу успокоила его. Сеньор викарий принял Амаро тоже очень любезно и высказал изумление по поводу его бледного и взволнованного лица.

– У меня большое горе, сеньор главный викарий. Моя сестра находится при смерти в Лиссабоне. Я пришел просить разрешения поехать туда на несколько дней.

Сеньор главный викарий выказал большое участие к священнику.

– Конечно, разрешаю. Ох, все мы смертны! Я очень сочувствую вашему горю… и не забуду помянуть вашу сестру в молитвах…

И он сделал пометку в записной книжке с обычною аккуратностью.

По выходе от викария Амаро прямо прошел в собор, заперся один в ризнице и написал канонику Диасу письмо:

«Дорогой отец-наставник! Я весь дрожу, садясь за это письмо. Несчастная умерла. Я не могу вынести этого горя и уезжаю. Ваша уважаемая сестра взяла на себя хлопоты о похоронах… Вы понимаете, что я не в состоянии заняться этим. Благодарю Вас за все. Может быть увидимся когда-нибудь, если Богу будет угодно. Что касается меня лично, то я надеюсь перевестись в какой-нибудь бедный деревенский приход и кончить там жизнь в слезах и покаянии. Утешьте, как можете, несчастную мать. Я не забуду до последнего издыхания все, нем обязан ей. Прощайте, все путается в моей голове.

Ваш искренний друг

Амаро Виера.

P. S. Ребенок тоже умер и уже похоронен».

Он заклеил письмо первою облаткою, привел в порядок на столе и быстро отправился домой, делая над собою усилия, чтобы не разрыдаться на улице. Дома он немедленно предупредил прислугу, что уезжает в этот же вечер в Лиссабон.

– Денег у меня мало – хватит только на поездку, – кказаль он: – но можете взять себе все мое постельное белье и полотенца…

Девушка бросилась целовать ему руки за великодушный подарок и предложила свои услуги для укладки вещей в дорогу.

– Не беспокойтесь, я сам сделаю все.

Он заперся в спальне, и до пяти часов оттуда не было слышно никакого шуму. Когда с постоялого двора привели лошадь, прислуга тихонько постучалась в дверь священника, всхлипывая при мысли о скором прощании. Амаро открыл дверь немедленно; он был в плаще; посреди комнаты стоял готовый, перевязанный чемодан. Священник отдал девушке пачку писем для передачи доне Марии, отцу Сильверио и отцу Натарио; чемодан привязали к седлу, и Амаро уехал, оставив у двери плачущую прислугу.

* * *

На следующий день в одиннадцать часов похоронная процессия вышла из Рикосы. Утро стояло туманное, небо и поля были подернуты серою дымкою; моросил мелкий, холодный дождик. Маленький певчий шел впереди с поднятым крестом, шлепая по жидкой грязи. Аббат Феррао, в черном облачении, укрывался от дождя под зонтиком, который держал над ним прислужник, с кадилом в руке. Четыре работника несли гроб, склонив голову под косым дождем. Гертруда, укутанная с головою в плащ, шептала молитвы.

Работники, несшие гроб, остановились в изнеможении у первых домов деревни. К похоронной процессии присоединился тогда человек, поджидавший ее, стоя под деревом. Это был Жоан Эдуардо в черных перчатках и в трауре, весь в слезах. Позади него немедленно появилось два ливрейных лакея с факелами в руках, присланные помещиком в знак внимания к обитательницам Рикосы.

При виде этих двух ливрей, сразу придавших процессии аристократический оттенок, маленький певчий поднял крест выше, четыре работника зашагали бодрее, прислужник громко заголосил Requiem, и процессия стала быстро подниматься на гору по отвратительной деревенской дороге.

Церковь находилась на самом верху; все вошли в нее, кроме ливрейных лакеев, которым помещик запретил переступать её порог. Им скоро надоело ждать во дворе, и они спустились в трактир дяди Серафима. Трактирщик налил им две рюмки водки и спросил, не была-ли покойница невестою сеньора Жоана. Ему говорили, что она умерла от разрыва сердца.

Один из лакеев расхохотался:

– Какой там разрыв сердца! Ничего у неё не разорвалось, разве только живот, когда рожала мальчишку…

– Кто-же виновник? Сеньор Жоан? – спросил дядя Серафим, шутовски щуря глаза.

– Непохоже, – сказал другой лакей рассудительно. – Сеньор Жоан был в Лиссабоне. Тут запутан какой-то местный кавалер… Знаете, кого я подозреваю, дядя Серафим?

Но Гертруда прибежала, запыхавшись и крича, что процессия направилась уже к кладбищу, и «не достает только вас, сеньоры». Лакеи поспешно вышли и настигли процессию уже у решетки кладбища. Жоан Эдуардо шел со свечей в руке вплотную за гробом Амелии; глаза его были затуманены слезами и не отрывались от черного бархатного покрова. Похоронный звон не прекращался ни на минуту. Дождь усилился. Люди шли по рыхлой земле, направляясь к углу кладбища, где зияла среди сырой травы черная, глубокая могила Амелии. Аббат Феррао подошел к краю дыры, бормоча последние молитвы… Жоан Эдуардо, мертвенно-бледный, пошатнулся вдруг; один из лакеев подхватил его и попробовал увести, но он не пожелал уходить и остался стоять у могилы, стиснув зубы и глядя, как могильщик и два работника обвязывают гроб и медленно спускают его в осыпающуюся землю.

Гроб глухо ударился о дно, аббат бросил на него несколько горстей земли в форме креста и медленно взмахнул кадилом над могилою, землею и окружающею травою.

– Requiescat in pase.

– Аминь, – ответили басом прислужник и тоненьким голосом маленький певчий.

– Амин, – повторили чуть слышно остальные, и шопот их потерялся среди кипарисов, травы гробниц и холодного тумана декабрьского дня.

XXVI

В конце мая 1871 года на площади Шиадо в Лиссабоне царило большое возбуждение. Люди приходили озабоченно и торопливо, расталкивали толпу и, приподнимаясь на цыпочках, вытягивали шею, чтобы прочитать в окне редакции последние телеграммы агентства Гавас. Некоторые отходили сейчас же по прочтении их, испуганные и подавленные, сообщая друзьям и знакомым, ожидавшим их в стороне от толпы:

– Все погибло! Все горит!

Телеграммы приходили ежечасно, принося вести о восстании и уличных сражениях в Париже: дворцы горели, во дворах казарм и на кладбищах происходили массовые расстрелы, безумие овладело всеми умами, разрушая старое общество керосином и динамитом. Одним словом телеграммы рисовали полное крушение, настоящий конец мира при ярком свете пылающих костров.

Публика на площади Шиадо высказывала глубокое негодование по поводу парижских событий. Многие вспоминали с восторгом и сожалением о сожженных зданиях, об «очаровательном» Муниципалитете, о «прелестных» улицах. Некоторые так возмущались пожаром Тюльерийского дворца, точно он был их собственностью. Те, которые пробыли в Париже один или два месяца, давали волю своему возмущению, присваивая себе право парижан на богатства города.

Какой-то человек во воем черном, прокладывавший себе дорогу в густой толпе, остановился вдруг, услышав изумленный голос, назвавший его по имени:

– Ой, отец Амаро! Остановитесь, плутяга.

Он обернулся. Позади его стоял каноник Диас. Священники горячо обнялись и вышли из толпы на площадь Камоэнса, чтобы поговорить спокойно.

– Когда вы приехали, отец-наставник? – спросил Амаро, останавливаясь с ним у статуи великого поэта.

Каноник приехал накануне по делу касающемуся его имения.

– А вы, Амаро? Вы писали мне в последнем письме, что хотите перевестись куда-то из Санто-Тирсо.

– Да. Этот приход не из плохих, но я узнал, что освобождается место в Вилла-Франса. Это ближе к столице, и я приехал поговорить с графом де-Рибамар. Он хлопочет теперь о моем переводе. О, я обязан ему всем и еще больше графине! А скажите, что делается в Лерии? поправляется ли сеньора Жоаннера?

– Нет, все больна, бедная. Вначале мы чертовски перепугались, думая, что с ней случится то же, что с Амелией. Но нет, оказалось, что у неё водянка.

– Бедняжка, святая женщина! А как поживает Натарио?

– Постарел. У него было много неприятностей. Очень уж у него злой язык.

– А у доны Марии что нового?

– Про нее, знаете, ходят сплетни… Новый лакей… Прежде он был столяром и жил против неё, а теперь у него часы и все прочее… ходит в перчатках, курит сигары. Повезло человеку!

– Божественно повезло!

– У Гансозо все по-прежнему, – продолжал каноник. – Они взяли теперь вашу прежнюю прислугу.

– А это животное Жоан Эдуардо?

– Он живет все в Пояише. Помещик страдает печенью. Мне говорил об этом аббат Феррао.

– А он как поживает?

– Хорошо. Знаете, кого я видел недавно? Дионизию. – И он добавил несколько слов на ухо отцу Амаро.

– Неужели правда, отец-наставник?

– Да, да, на улице Созас, в двух шагах от вашей прежней квартиры. Дон Луис да Барроза дал ей деньги на устройство этого учреждения. Вот и все новости. А вы поправились, голубчик! Перемена места пошла вам на пользу. А вы еще писали мне, что хотите уйти в монастырь и провести остаток жизни в покаянии!

Отец Амаро пожал плечами.

– Что поделать, отец-наставник! Это было под первым впечатлением… Тяжело было тогда! Но все проходит…

– Да, все проходит, – сказал каноник и добавил после некоторого молчания: – Но теперешняя Лерия непохожа на прежнюю.

Они сделали, молча, несколько шагов, вспоминая приятные времена. Мимо них прошли две дамы: одна седая с аристократическою наружностью, другая бледная и стройная, с томными глазами.

– Чорт возьми! – прошептал каноник, подталкивая коллегу под локоть. – Вы, наверно, не прочь принять такую особу в число своих исповедниц, старый плут?

– О, это время прошло, отец-наставник, – ответил священник, смеясь. – Теперь я исповедую только замужних женщин.

Каноник закатился веселым смехом, но подавил в себе порыв веселости, увидя, что Амаро низко кланяется какому-то седоватому господину в золотых очках и с сигарой в зубах.

Это был граф де-Рибамар. Он подошел добродушно к обоим священникам, и Амаро подобострастно представил ему «своего друга каноника Диаса из Лерии». Они поговорили сперва о погоде, затем Амаро перевел разговор на последние телеграммы.

– Что вы скажете о событиях во Франции, граф?

Государственный деятель замахал руками, и лицо его омрачилось отчаянием.

– Ох, уж не говорите об этом, отец Амаро. Небольшая горсточка бандитов разрушает Париж… мой Париж! Поверьте, господа, я даже заболел от этих известий.

Священники присоединили свои голоса к негодованию великого человека.

– А какие могут быть последствия всего этого, граф? Как вы думаете? – спросил каноник.

Граф де-Рибамар заговорил с расстановкою и с весом, сознавая всю важность высказываемых мнений.

– Какие последствия? Это нетрудно предсказать. Когда имеешь некоторый опыт в истории и политике, последствия видны совершенно ясно. Не позже трех месяцев после подавления восстания, Франция снова станет империей. Если бы даже Наполеон III отказался снова принять корону, императрица примет регентство от имени своего несовершеннолетнего сына. Неизбежным последствием этого явится восстановление светской власти папы в Риме. Я, правду сказать, не сторонник восстановления папы на римском престоле, но тут дело не в моих взглядах. К счастью, я не хозяин в Европе. Такие обязанности были бы мне не по силам при теперешнем состоянии здоровья и возраста. Я высказываю только мнение, продиктованное мне опытом в делах политических и знанием истории. Так вот, императрица на французском престоле, Пий IX на римском, и демократия будет раздавлена этими двумя божественными силами. И поверьте, господа, что после этого сто лет не будет разговоров ни о республике, ни о социальных вопросах, ни о народе.

– Да услышит вас Господь, граф! – сказал каноник елейным голосом.

Но Амаро был так счастлив, разговаривая на Лиссабонской площади со знаменитым государственным деятелем, что спросил еще тревожным тоном напуганного консерватора:

– А как вы думаете, ваше сиятельство, эти республиканские и материалистические идеи могут распространиться у нас в Португалии?

Граф засмеялся.

– О, не беспокойтесь об этом, господа. Может быть некоторые дураки и говорят здесь всякую ерунду про упадок Португалии, уверяя, что дело не может идти, так дольше десяти лет, но это все пустые разговоры!

Он прислонился к решетке, окружавшей статую Камоэнса, и продолжал интимным тоном:

– Право, господа, иностранцы завидуют нам. И поверьте, я вовсе не желаю польстить вам, но пока в Португалии есть такие почтенные священнослужители, как вы двое, наша родина будет с честью занимать свое место в Европе. Потому что вера, господа, это основа порядка!

– Несомненно, ваше сиятельство, несомненно, – убежденно согласились с ним оба священника.

– И стоит только оглядеться вокруг, господа. Посмотрите, какой мир, какое оживление, какой расцвета!

Он указал им широким жестом на улицу Лорето, где сосредоточивалась вся жизнь города. Дамы проходили с огромными шиньонами и на высоких каблуках, бледные, типичные представительницы вырождения. На тощих клячах скакали молодые люди с историческими именами и изможденными от кутежей лицами. На скамейках лениво сидела скучающая публика. Люди с недовольным, надутым видом читали афиши с объявлениями о грязных оперетках; рабочие с осунувшимися лицами были как бы воплощением умирающей промышленности. И весь этот расслабленный мир медленно двигался под роскошным южным небом, по улице Лорето, где высились два мрачных фасада церкви, и по площади Камоэнса, вдоль длинного ряда домов с вывесками ломбардов и трактиров, куда выходили грязные переулки целого квартала проституции и преступления.

– Поглядите, – продолжал граф: – на это спокойствие, процветание страны, довольные лица! Согласитесь, господа, что мы несомненно возбуждаем зависть всей Европы.

И все трое – государственный деятель и оба священнослужителя! – стояли у решетки памятника и наслаждались уверенностью в величии своей родины, под холодным взором бронзовой статуи старого, благородного поэта, окруженного знаменитыми писателями славной древней родины – родины, навеки умершей и почти не оставившей по себе воспоминания в памяти современного народа!