Kitobni o'qish: «Великие тайны океанов. Тихий океан. Флибустьерское море»

Name: Великие тайны океанов. Тихий океан. Флибустьерское море
Author: Жорж Блон
ISBN: 978-5-389-23280-8

Жорж Блон

Shrift:

Georges Blond

LE PACIFIQUE

de Place des Editeurs, 1972

de Place des Editeurs, 2011

HISTOIRE DE LA FLIBUSTE

Published by arrangement

with SAS Lester Literary Agency & Associates

Перевод с французского Аркадия Григорьева

Подбор иллюстраций Екатерины Мишиной

Издательство АЗБУКА®

Тихий океан

Карта Тихого океана из атласа «Theatrum orbis terrarum» («Зрелище круга земного») Абрахама Ортелия. Издание 1570 г.

Глава первая
С востока и с запада

Разговор о Тихом океане всегда приходится начинать с его необъятной величины. Достаточно посмотреть на глобус, чтобы убедиться: Тихий океан занимает примерно треть поверхности планеты – на его долю приходится половина всей водной массы. Не только на Земле, но и в Солнечной системе нет ничего равного этому океану.

Фотографии, сделанные с искусственных спутников, поистине впечатляют. Мы видим Великий океан, а не его условное изображение: над ним плывут облака, гремят грозы. Тихий океан столь огромен, что, если погрузить в него все континенты и острова, еще останется свободное место. А если на Таити вы сядете в самолет, летящий в Лос-Анджелес, то через двадцать минут внизу проплывут острова Туамоту, а потом – ничего, ни клочка суши, вплоть до посадки через восемь часов полета. Но есть и более длинный маршрут: Новая Зеландия – Сан-Франциско: 10 800 километров, более четверти окружности Земли, и половина пути проходит над водной пустыней. Естественно, что это необъятное пространство стало местом приводнения космонавтов, возвращающихся на родную планету.

Если вам случится идти или ехать вдоль побережья от Сан-Франциско или от Лос-Анджелеса, вы поймете, что этот океан по своим размерам не похож на другие не только из-за цифр и сравнений, поневоле крутящихся в вашей голове. Конечно, вам известно, что огромные волны, которые обрушиваются на берег, формируются в 9 тысячах километров от него, но здесь, в непосредственной близости от океана, вы, как никогда, ясно понимаете, что этот исполин – необузданный дикарь. Вдоль берегов тянутся бассейны (большинство местных жителей предпочитают не купаться в море из-за гигантских волн и акул), а между ними – кусты тамариска: скрученные ветром, корявые мученики с наполовину оборванными, присыпанными сероватым песком листьями. Операторы и фотографы, которым поручают рекламные съемки в бухте Сан-Франциско, вынуждены прибегать ко всяческим ухищрениям.

Тихий океан всегда был ареной головокружительных событий. С момента его рождения, с тех пор, как его воды перестали кипеть, каких только приключений тут не происходило! Их тысячи, миллионы. Разумеется, из великого множества удивительных историй мы выберем наиболее драматические, наиболее волнующие, наиболее проникнутые духом человека. Но начать хотелось бы с самого главного – с людей, живущих в этом сказочном мире.

На необъятных просторах Тихого океана рассеяно несметное количество мелких зерен-островов. Архипелаги разделены тысячами километров, и такие же расстояния отделяют их от Азии и Америки. Изучение насекомых и моллюсков, обитающих на этих островах, доказывает, что они всегда были отделены, изолированы от другой суши Великим океаном. На островах живут мужчины и женщины, они рождаются и умирают, продолжая свой род. Всегда ли эти люди обитали там? Нет, на островах Океании не обнаружено никаких следов человека эпохи палеолита. Жители Океании пришлиизвне. Откуда? Когда? Как?

Долгие тысячелетия, превосходящие наше историческое время, люди сторонились моря, считая его опасным чудовищем. Нам уже не узнать, когда этот страх был преодолен, и остается выдвигать все новые и новые гипотезы. Что касается Азии, древность китайской мореходной науки (форма и оснастка джонок, компас, математические и астрономические знания) наводит на мысль, что первыми моряками этого континента были китайцы: из устьев китайских рек и вышли в открытое море первые суда.

Типы жителей Океании и Австралии. Хромолитография. Ок. 1896

В начале христианской эры на острова Малайского архипелага приплывали целые флотилии джонок. А задолго до этой эпохи другие мореплаватели – на утлых суденышках, о которых у нас нет никакого представления, – двинулись с Малайских островов на восток. Согласно результатам недавних археологических раскопок, Марианские острова (в 1500 километрах от Филиппин, в 2500 километрах от Китая) были заселены примерно 4 тысячи лет назад.

Вопросом заселения Океании первыми заинтересовались лингвисты.

Рассматривая на карте россыпь островов, более густую на западе и все более редкую по мере продвижения на восток, инстинктивно ощущаешь, что поколения выходцев из Азии устремлялись на восток, осваивая один архипелаг за другим. Работы лингвистов подтверждают это впечатление: даже с учетом расхождения диалектов, когда жители разных архипелагов перестали понимать друг друга, неоспоримым остается факт, что все океанические диалекты происходят из одной группы малайского языка.

Большинство этнологов разделяли и разделяют эту точку зрения. Первые «колонисты», начавшие покорение Тихого океана, видимо, были «негритосами», изгнанными с юга Азии во время последнего ледникового периода. Речь идет о негроидах, мало похожих на любителей играть на укулеле (гавайской гитаре). Они ближе к горным и диким папуасам Новой Гвинеи. Следующая новая волна состояла из айноидов белой расы, которых так назвали из-за сходства с айнами – японскими автохтонами Хоккайдо. Смешение рас привело к появлению разных популяций Океании. Этнологи не всегда были единодушны относительно деталей этого процесса, но схему заселения Тихого океана выходцами из Азии признали почти все ученые.

После Второй мировой войны норвежец Тур Хейердал выдвинул иную гипотезу:

– Когда я посетил маленький островок Маркизского архипелага, старые туземцы рассказали мне древнюю легенду о Тики, боге-вожде, который привел их предков на Маркизские острова. «Вначале, – говорили они, – наша раса обитала в большой стране на востоке, за морями». Чуть позже я узнал, что Кон-Тики было самым древним именованием бога-солнца у инков. Я также обратил внимание, что большие статуи на Маркизских островах удивительно напоминали гигантские монолиты, следы угасших цивилизаций Южной Америки. И пришел к выводу, что по крайней мере часть тихоокеанских архипелагов была заселена выходцами из Перу.

Такова суть теории Тура Хейердала, которую он с жаром защищал. В 1945 году он передал одному американскому ученому рукопись под названием «Доисторические связи между Полинезией и Америкой».

– Я не согласен, – заявил этот исследователь, возвращая работу после прочтения. – Действительно, Южная Америка была местом зарождения нескольких удивительнейших цивилизаций прошлого, но мы не знаем точно ни что с ними случилось, ни когда это произошло. Однако мы можем с уверенностью утверждать, что ни один из народов Южной Америки не отправлялся на острова Тихого океана. И знаете почему? Ответ прост: у них не было подходящих судов.

– У них были плоты из бальзового дерева.

– Тогда попробуйте добраться из Южной Америки в Океанию!

И Тур Хейердал попробовал. Далее мы увидим, как он из Кальяо (Перу) приплыл на атолл Рароиа (архипелаг Туамоту) на плоту «Кон-Тики», названном в честь бога инков.

– Путешествие «Кон-Тики» ровно ничего не доказывает. Вовсе не индейцы Южной Америки создали цивилизацию полинезийцев, принеся сюда свои ремесленные навыки, астрономические знания, своих богов и их статуи. Полинезийская цивилизация совершенно самобытна. Задолго до того, как коренные жители, или автохтоны, Южной Америки рискнули двинуться по волнам Тихого океана на запад, обитатели Океании отправлялись на восток и высаживались на американский берег. На плоту можно с равным успехом добраться как из Полинезии в Перу, так и из Перу в Полинезию. Я это докажу.

Так говорил французский мореплаватель Эрик де Бишоп – удивительный человек, с которым мы встретимся в другой главе. 8 ноября 1956 года он отплыл на плоту с острова Таити и взял курс на восток, а 26 мая 1957 года, в 900 милях от чилийского побережья, потерпел крушение, и плот его пришлось отбуксировать в ближайший порт. Однако это не поколебало его уверенности в том, что в древние времена люди могли пересекать Тихий океан как в одном, так и в другом направлении. И нам придется согласиться с ним, хотя бы потому, что филологи не нашли другого языка, столь богатого морскими терминами, как полинезийский. В этом языке есть абсолютно все, что относится к навигации, метеорологии, космографии, океанографии. «Язык заядлых путешественников, опытных мореходов». Да и может ли быть иначе у народа, рассеянного на огромном морском пространстве?

Древние жители Океании были вынуждены, в силу своего географического расположения, стать непревзойденными мореплавателями. Их познания в астрономии, унаследованные от китайцев или инков, намного превосходили круг знания западных мореплавателей той эпохи. Им было известно, что Земля круглая, и в их языке были термины для столь абстрактных понятий, как «экватор», «тропики Рака и Козерога». Они дали имена двум сотням неподвижных звезд и пяти планетам, которые называли блуждающими звездами. Их опытные штурманы знали, в какой части неба находится та или иная звезда в то или иное время года, в тот или иной час ночи. Короче говоря, небо было для них часами, календарем и компасом.

Великолепная космическая цивилизация! Эрик де Бишоп утверждал, что она зародилась в Тихом океане (скажем осторожнее – приобрела там свои характерные черты) за несколько веков до рождения Иисуса Христа и стала распространятьсяна запад – до Молуккских островов, Явы, Индии, Персидского залива и даже Мадагаскара, а также на восток – в направлении Перу. Довольно спорное утверждение, которое к тому же не вносит ясности в проблему заселения Океании.

– Невозможно узнать, заселялась Океания с востока или с запада. А может быть, все было делом случая. Жители Океании – потомки жертв кораблекрушений, выброшенные в том или ином месте по воле урагана или из-за навигационных ошибок.

Имя автора книги, в которой изложена эта оригинальная гипотеза («Древние путешественники в Тихом океане», 1957), – Эндрю Шарп. Одно время фантастическая идея Шарпа пользовалась популярностью просто потому, что идея случайности всегда находит многочисленных приверженцев. Однако Шарп не объясняет, почему в эпоху, когда женщины практически никогда не ступали на борт лодки или иного плавучего средства, среди потерпевших кораблекрушение было столько женщин: без них, как известно, продолжение рода невозможно! Он также совершенно не учитывал тот факт, что жители Океании издревле владели наукой мореплавания. Конечно, веками бороздя волны, они не раз терпели кораблекрушение, тем более что этот «тихий» океан очень своенравен. И все же логичнее предположить, что островную империю строили не случайные жертвы кораблекрушений, а сильные волевые люди, сознательно отправлявшиеся на поиски новых земель. Эндрю Шарп никого не убедил.

Туземцы Маркизских островов у идола Тики. Фото Поля-Эмиля Мио. 1870

Потом за дело взялись археологи, которые попытались восстановить историю заселения Океании, проводя систематические раскопки на громадном островном пространстве. Их заключения частично подтверждают выводы лингвистов. Судя по всему, первые мореплаватели, прибывшие из Азии, поколение за поколением осваивали Филиппины, Марианские острова, потом Фиджи, острова Общества, Маркизские острова, Гавайи, Новую Зеландию и, наконец, остров Пасхи.

Полинезийский воин, украшенный татуировками. Гравюра. Ок. 1769

Хотя относительно острова Пасхи единого мнения нет. Как только речь заходит об этой загадочной земле, каждый говорит свое. Всем известно, что там есть странные статуи, некоторые из них глядят в сторону моря, другие – внутрь острова. Часть статуй до сих пор лежит в карьере вулканического камня, где их высекали неведомые скульпторы. Каменные фигуры огромны – самая большая имеет в длину 22 метра и весит 20 тонн. Исследователи до сих пор спорят о том, как местные жители доставляли на место и устанавливали этих каменных гигантов.

– Ранее остров был зеленым и плодородным, здесь проживало намного больше людей, чем сейчас. Не так уж сложно представить себе, как тысячи людей сообща принимаются за дело при помощи катков, веревок, наклонных плоскостей.

– Остров является вершиной древнего вулкана, и у нас нет оснований считать, что некогда он был таким, как вы утверждаете. Только великаны или люди, обладающие сверхъестественной силой, могли транспортировать и ставить вертикально эти монолиты. Туземцы говорят о магической силе, называя ее мана. Скажем так: тайна остается нераскрытой.

Американо-норвежские археологические экспедиции, прибывшие на остров в 1961 году, ничего не выявили и не выяснили. Единственным четким выводом их отчета является следующее утверждение: «Облик статуй доказывает, что остров был заселен выходцами из Перу».

Воин Сандвичевых островов (Гавайи). Гравюра. XVIII в.

В 1963 году Франсис Мазьер, один из редких исследователей, знающих паскуанский язык, записал традиционную легенду о прибытии на островполинезийского короля Хоту Матуа, покинувшего родную страну из-за какого-то стихийного бедствия. Исследователь нашел на острове черепа брахицефалов и долихоцефалов – представителей двух разных рас. По мнению профессора Гавайского университета Эмори, до острова Пасхи одна за другой докатились две волны мореплавателей: одна с Маркизских островов, другая из Перу. Но кто из них прибыл первым – на остров Пасхи, на Маркизы, на другие острова? На этот вопрос единого ответа нет, для каждого архипелага он будет свой.

Археологи и этнографы работают не покладая рук. Будем надеяться, что однажды ученые придут к согласию и мы узнаем, с большей или меньшей достоверностью, о самых первых приключениях людей на Тихом океане – о сказочной встрече бальзовых плотов, приплывших из Америки, и пирог, приплывших с запада и снабженных уже, быть может, своими удивительными балансирами. А пока расскажем о первом документально подтвержденном великом событии в истории Тихого океана – о встрече жителей Океании с европейцами, приплывшими к ним наиболее длинным путем.

Гуам – самый южный из Марианских островов, длина его 45 километров, ширина 12 километров. Гористый, вулканического происхождения остров покрыт великолепными лесами и окружен коралловыми рифами, словно стерегущими чудесные песчаные пляжи. Остров принадлежал США и был захвачен японцами 10 декабря 1941 года, через три дня после Пёрл-Харбора. Морская пехота США отвоевала остров в 1944 году, но группа японских солдат, не веря в капитуляцию Японии, отказалась сдаться в плен и укрылась в лесу. Последний из японцев сдался в феврале 1972 года.

Готфрид Линдауэр. Портрет воина народности маори в плаще из птичьих перьев. 1885

Сейчас следов войны на Гуаме не осталось. Местные жители работают на плантациях кокосовых пальм или в гостиничном бизнесе, на аэродроме или на атомной электростанции.

Готфрид Линдауэр. Портрет женщины маори. 1885

Но давайте вернемся назад, в 1521 год. Как и сегодня, лазурные волны тропической части Тихого океана лениво набегают на пляжи серого песка. Сохнущие на берегу пироги с балансиром почти не отличаются от тех байдарок и каяков, на которых нынешние туристы совершают морские прогулки. Но зато на острове нет больших построек, лишь кое-где, на границе между пляжем и лесом, видны деревянные хижины, крытые пальмовыми ветвями. Местное население – две или три тысячи туземцев, не больше. Дети бегают голышом; женщины, крепконогие, но красивые, с распущенными волосами, носят подобие короткой юбки из волокон растений; мужчины, атлетического сложения, с пучком волос на макушке, ходят в набедренной повязке.

Амулет из нефрита. Новая Зеландия. Маори. XVI–XVIII вв.

В то утро, которое нас интересует, небольшая группа мужчин удалялась от моря вглубь леса. Видите? Они несут железные топоры и большую примитивную пилу, и только у самого старшего из поклажи всего-навсего плетеный мешок. Старший идет впереди, внимательно смотрит по сторонам. По всей видимости, он ищет подходящее дерево. Наконец нашел: это тик с мощным и гладким коричнево-зеленым стволом. Мужчина останавливается, и спутники полукругом обступают его сзади.

Серьга из нефрита. Новая Зеландия. Маори. XIX в.

Но они не спешат приступить к работе и даже кладут топоры на землю, себе под ноги. Один из них протягивает старшему простой железный ножик, смехотворно крошечный, если с его помощью они намерены свалить огромное тиковое дерево. Человек надрезает кору на уровне своей груди, потом извлекает из мешка еще живую рыбешку и, затянув незатейливую мелодию, засовывает рыбку в надрез, словно в небольшое дупло. Не прерывая пения, он закладывает туда же несколько кусочков кокосового ореха, щепотку муки, измельченные листья. Его спутники, притаптывая в такт, подхватывают ритуальную песню. Несложно догадаться, что мы присутствуем при обряде заклинания, а мужчина, надрезавший кору, – жрец или колдун.

Выбранное дерево предназначено для изготовления пироги, и рубить его без исполнения магического обряда нельзя, иначе пирога выйдет негодной, а то и вовсе затонет сразу после спуска на воду. Ритуалы и верования, которые веками существовали на тихоокеанских архипелагах, сохранились до наших дней.

Магический обряд завершен, дровосеки принимаются за работу. До появления механических пил способов срубить дерево было не много: сначала делали глубокую зарубку у корня с той стороны, куда надлежало свалить дерево, потом начинали его пилить с противоположной стороны. Но наши микронезийские дровосеки XVI века работают совсем не так, как рабы или рабочие на конвейере. Они без умолку разговаривают, иногда поют. Время от времени они прерывают работу, усаживаются неподалеку, возвращаются, а потом, в середине дня, когда наступают самые жаркие часы, уходят в деревню: пришло время искупаться в море, поесть и отдохнуть. Вернутся ли они, чтобы завершить работу до конца дня, неизвестно. Быть может, придут сюда только на следующий день. Рубка дерева для изготовления пироги – священное дело. Оно не терпит поспешности ни в первый день, ни в последующие, когда, повалив дерево и придав стволу общую форму пироги, его поволокут в деревню. Все это не прекращая ритуальных песнопений. Так поступали их предки, поколение за поколением. И так же будут поступать их дети. Ничего не меняется на Гуаме с тех пор, как белопенные тихоокеанские волны лижут прибрежный песок.

Маска из человеческого черепа. Папуа—Новая Гвинея. XIX в.

Впрочем, нет, кое-что все-таки меняется. Их далекие предки рубили деревья и обрабатывали стволы при помощи каменных топоров и огня, а у них в 1521 году уже есть железные орудия – предметы для них редкие и драгоценные. Мы с вами знаем, что эти инструменты доставили сюда арабские купцы, сначала добравшись до Филиппин, а потом продвигаясь все дальше на восток, от острова к острову, и всюду занимаясь торговым обменом. Но аборигены Гуама не знают, откуда появились у них эти железные инструменты, да и вряд ли задаются таким вопросом. Любознательностью они не страдают.

Дерево, уже напоминающее очертаниями пирогу, с помощью катков перевозится в деревню. Транспортировка по пересеченной местности занимает несколько суток, ибо колдун часто останавливает людей для выполнения магических ритуалов. Никто никуда не торопится. Изготовление пироги – это не просто полезное дело. Это церемониал. Пирога для ее владельца – кормилица, залог выживания, и относится он к ней почти так же, как ребенок к отцу и матери.

Остров Пасхи. Гигантские статуи моаи

Медлительность при изготовлении лодки вызвана вовсе не ленью туземцев. С момента, когда сердцевина удалена, ствол обтесан, мачта установлена и лодка снабжена поплавком-балансиром (со всем этим европейцы управляются за несколько дней, у туземцев работа продолжалась три месяца), процесс невероятно ускоряется. К примеру, парус изготавливается за один день, с восхода до захода солнца, хотя работа эта требует большой тщательности. Так велит ритуал.

Луи Ле Бретон. Вид поселения в Полинезии. 1846

Готовая лодка получает имя. Для всей деревни пирога на несколько дней становится центром внимания. Владелец, его родственники и друзья говорят только о ней, всячески ее расхваливая. В день, назначенный для спуска на воду, главы соседних деревень являются для участия в гонках. Негласное соглашение требует, чтобы регату выиграл глава деревни, где спущена на воду новая пирога, а сама пирога должна занять почетное место.

Пирога, изготовленная зимой 1521 года туземцами одной из деревень Гуама, должна обойти морем весь остров, чтобы бытьпредставленной другим деревням. Такой обход сопровождается празднествами и ритуалами.

Вильгельм Тилезиус фон Тиленау. Воин с Маркизских островов. 1813

В 1972 году Ален Кола победил в трансатлантической гонке яхт-одиночек на тримаране «Пен Дюик IV», который ранее принадлежал Эрику Табарли (на нем Табарли совершил кругосветное плавание). Тримаран – это не что иное, как большая пирога с двумя балансирами. Профессиональные западные моряки с ухмылкой встретили победу Кола: дескать, тримаран не настоящее судно, но в их словах сквозила зависть. Пирога с балансиром – действительно необычное плавательное средство, но это поистине гениальное изобретение.

Все видели такие пироги на фотографиях и в кино. Нынешние пироги, за исключением некоторых деталей, в точности такие же. Они немного отличаются друг от друга на различных архипелагах Тихого океана.

Пироги Микронезии, Меланезии и Полинезии имеют один балансир, или поплавок, закрепленный на конце отходящих от лодки параллельных брусьев. На Филиппинах пироги снабжены двумя балансирами, которые работают следующим образом: поплавок с подветренной (противоположной от ветра) стороны стремится уйти под воду, но благодаря своей плавучести не позволяет лодке перевернуться; поплавок с наветренной стороны приподнят и не касается воды, а его вес уравновешивает пирогу. В Микронезии и Меланезии одиночный поплавок находится всегда с наветренной стороны – его вес противодействует давлению ветра на парус. Нос и корма у таких пирог совершенно одинаковы, чтобы при смене ветра можно было, не разворачиваясь, плыть в ту или иную сторону. В Полинезии (один балансир) нос и корма пироги различаются и плавание осуществляется лишь в одну сторону. Балансир работает благодаря либо своему весу, либо плавучести, в зависимости от направления ветра. На просторах Тихого океана встречаются пироги разных размеров: очень маленькие и легкие – для плавания в лагунах атоллов или вблизи берегов, зачастую на них используется весло; пироги средних размеров предназначены для ловли рыбы в море; и наконец, существуют пироги дальнего плавания, которые курсируют внутри архипелага или ходят от одного архипелага до другого. Все пироги выдалбливаются из цельного ствола. Таким образом, даже самые крупные пироги, которые способны противостоять опасной громаде Тихого океана, редко превышают 10–12 метров в длину.

Полинезийская лодка с балансиром. Гравюра из книги Джеймса Бёрни «Хронологическая история открытий в Южном море». 1803

Именно на таких больших пирогах в конце зимы 1521 года туземцы нескольких деревень Гуама отплыли на другие острова для обмена товарами. Такие торговые плавания осуществлялись с Х века и продолжались до конца XIX века.

В момент отплытия собравшиеся у воды женщины плачут и причитают – такова традиция. Но они ни под каким предлогом не должны лить слезы, пока флотилия будет находиться в открытом море. В это время им полагалось соблюдать и другие табу: не выходить в одиночку за пределы деревни, не принимать в доме мужчин и так далее – одним словом, хранить верность. Женщина, нарушившая табу, знала, что ее муж будет извещен о ее проступке: его пирога необъяснимо резко замедлит ход, и он сразу все поймет.

Флотилию вел «мудрец», точнее, опытный лоцман, а мы уже знаем, какими искусными моряками были островитяне. Когда они хотели, чтобы ветер поднялся, утих или изменил направление, они прибегали к магическим ритуалам. Пироги никогда не шли тесным строем, а находились друг от друга на расстоянии, но в пределах видимости. Так что флотилия была рассеяна на довольно большом пространстве.

Внутри архипелагов море между островами зачастую бывает неглубоким, а дно усеяно рифами и подводными скалами, едва скрытыми под водой; отдельную опасность представляли сильные, коварные течения. Но опыт и острое зрение позволяли туземцам вовремя заметить и миновать опасные места. Впрочем, морские опасности были не единственным злом – на некоторых островах жили воинственные племена.

В тот год, когда аргонавты с Гуама вернулись из плавания домой, после шумных праздников, традиционно устраиваемых по возвращении экспедиции, моряки несколько недель приводили в порядок свои пироги. Не успели они закончить работу, как два их соплеменника, ловившие рыбу в открытом море, на всех парусах примчались в деревню и сообщили, что заметили на горизонте три идущих с востока судна – громадных, невиданных.

Никто из местных жителей никогда не видел, чтобы из открытого моря к ним приплыл большой корабль. Никто из них вообще никогда не видел большого корабля. А на этих судах, как доложили рыбаки, по нескольку вертикальных мачт и огромные паруса.

То были три корабля Магеллана. Они пересекли Атлантику и теперь бороздили Тихий океан.

Тихий океан был открыт с суши. Во вторую неделю сентября 1513 года Васко Нуньес де Бальбоа, губернатор Дарьена, первого испанского города, покинул атлантическое побережье и пересек узкий перешеек, соединявший две огромные части Американского континента. Его сопровождали 192 солдата, в шлемах, кирасах, вооруженные пиками и арбалетами. Отряд захватил с собой свору крупных собак. Из-за трудностей похода экспедиция сократилась до 28 человек. Прибыв на берег неизвестного моря, Бальбоа зашел в воду по грудь и прокричал, что именем короля Испании вступает во владение этим морем. Открывшиеся взгляду бескрайние водные просторы были названы Южным морем, так как оно тянулось к югу от перешейка, ориентированного на юго-запад. Это название долгое время оставалось неизменным. Еще в конце XVIII века карибские флибустьеры называли Тихий океан Южным морем.

Джордж Френч Ангас. Лодка новозеландских маори на фоне горы Таранаки. Литография из альбома «Жители Новой Зеландии». 1847

В 1516 году португальский дворянин Магеллан предстал перед королем Мануэлом I и сказал, что берется отыскать западный путь к берегам богатых пряностями Молуккских островов. Прежде в Ост-Индию португальцы плыли путем, открытым Васко да Гама, – вокруг Африки, минуя мыс Доброй Надежды. Магеллан считал, что на Молуккские острова можно приплыть с противоположной стороны, если найти водный проход на новом континенте. Мануэл I не стал его слушать, и Магеллан уехал в Испанию, где добился аудиенции у короля Карла I, будущего императора Карла V, и обратился к нему с тем же предложением. Испанский король ответил согласием.

20 сентября 1519 года флотилия из пяти судов отплыла из Санлукар-де-Баррамеда, в устье реки Гвадалквивир. Переход через Атлантику оказался невероятно долгим, поскольку экспедиция попала в зону полного штиля. Потом начались поиски прохода – они продвигались вдоль американского побережья навстречу ледяным бурям Южного полушария. Кроме того, Магеллан раскрыл заговор трех капитанов своей небольшой флотилии. Один из его кораблей, «Сантьяго», потерпел крушение; другой, «Сан-Антонио», вернулся в Испанию. Три оставшихся судна вошли в длинный скалистый проход, который сегодня называется Магелланов пролив и соединяет два океана.

Если проследить по карте путь Магеллана, проделанный по Тихому океану – к северу, к северо-западу, чуть больше к северу, потом прямо на запад, – складывается впечатление, что мореплаватель старался обойти все острова, рассеянные по океану.

Первое плавание Колумба через Атлантику, от Лас-Пальмаса до Сан-Сальвадора, заняло всего тридцать шесть суток, хотя на борту его судов был годовой запас провизии. Когда Магеллан вышел в Тихий океан, его путешествие длилось уже год. Паруса и такелаж судов пришли в плачевное состояние, и, несмотря на строжайший режим экономии, введенный для всех на время зимовки, запасов провизии оставалось слишком мало. Моряки засаливали рыбу, выловленную у американских берегов Атлантики, не гнушались и мясом пингвинов.

Джордж Френч Ангас. Орнаментированные детали лодки маори. Гарпун для ловли рыбы. Идол предка Тики. Литография из альбома «Жители Новой Зеландии». 1847

Ветер неумолимо гнал каравеллы по неведомому океану. Магеллан располагал теми же морскими инструментами, что и Колумб: астролябией, компасом, лагом, песочными часами и механическими, приобретенными у часовщика в Кадисе. Эти инструменты позволяли определять долготу примерно с той же точностью, с какой это делал Колумб.

В первые дни плавания по Тихому океану дул ровный попутный ветер. Ночью «Консепсьон» и «Виктория» ориентировались по огням, зажженным на корме «Тринидада» – флагманского корабля Магеллана. К северу от 34-й параллели ветер немного ослабел; ночи стояли великолепные. Тогда Магеллан и дал Южному морю название, которое сохранилось навсегда, – Тихое море (Тихий океан).

Дальше к северу ветер ослабевает еще больше, а жара усиливается. Корабли идут по сверкающему морю под огненным небом. Прошло больше месяца, как южная оконечность Америки была потеряна из виду.

И вот последние запасы соленой рыбы и мяса пингвинов съедены, пришлось питаться одними галетами. «Галеты, – писал Пигафетта, летописец экспедиции, – из хлебных сухарей превратились в смесь пыли и мышиного помета. Вода протухла, отвратительно пахла, пить ее было невыносимо». К галетам подмешивали древесные опилки, норму воды уменьшили до одного стакана в день на человека. Над океаном, спасаясь от акул, носились стаи летучих рыб, некоторые рыбы падали на палубу, и голодные моряки хватали их и пожирали сырыми. Среди матросов завелся обычай устраивать охоту на крыс – потом он еще долго сохранялся на старых парусных судах: «охотник» укладывался прямо на пол где-нибудь в темном закоулке с кусочком заплесневелой галеты в зубах, и когда подбегала крыса, он хватал ее голыми руками. Каждая стоила полдуката золотом.

В начале похода Магеллан объявил, что ни при каких обстоятельствах экспедиция не повернет назад: «Если надо, будем есть кожу на реях». И настал день, когда Пигафетта записал в своем дневнике: «Чтобы не умереть с голоду, мы ели куски кожи, которой обтянут большой рей. Пробыв больше года под дождями и ветрами, кожа так задубела, что ее приходилось вымачивать в морской воде четыре-пять дней, чтобы размягчить, а после сварить и съесть».

Неизвестный художник. Портрет Фернана Магеллана. XVII в.

Погода стояла прекрасная, но на всех судах разом объявился невидимый враг, который в ту эпоху доставлял судовым командам множество бед: цинга.

Полностью лишенные свежей пищи, иными словами, жизненного минимума витаминов, девятнадцать моряков Магеллана умерли от цинги – у них гноились десны, выпадали зубы, распухало нёбо, отекали ноги. Заболел и сам Магеллан, однако сумел выстоять.

На горизонте заметили несколько скалистых островов, которые Магеллан назвал Несчастными. Наконец 14 января 1521 года показался остров, сплошь покрытый лесом, – но его, как назло, окружали непреодолимые рифы; 25 января – новый остров, новая надежда: увы, море вокруг кишело акулами. Остров так и назвали – Тибуронес, то есть Акулий.

Утром 6 марта, на сто десятые сутки отплытия с Огненной Земли, на горизонте появились три новых острова: не голые скалы, а берега, покрытые богатой растительностью. На одном внимание привлекал пляж с золотистым песком. Почти все историки сходятся во мнении, что речь шла о самом южном из Марианских островов, о Гуаме.

Корабли находились еще на большом удалении от пляжа, когда на море появилось множество пирог с балансирами. Рослые, обнаженные, светло-коричневые, с длинными волосами, собранными на макушке в пучок, туземцы виртуозно владели веслом. Еще мгновение, и они оказались на борту – дружелюбные, улыбчивые, болтливые. Простодушные туземцы хватали все, что подворачивалось под руку. Измученная команда не реагировала. Дикари утащили даже корабельную шлюпку.

Магеллан отвел свои суда в открытое море, где дрейфовал всю ночь, не теряя остров из виду. Похоже, он колебался, поскольку давал себе слово не обижать туземцев. Но в то же время он, как и все, понимал, что речь идет о жизни или смерти, – надо любой ценой запастись провизией. На берег был высажен небольшой десант; моряки вернули украденные с кораблей вещи и доставили на борт рыбу, свиней, кокосовые орехи, бананы. В ходе этой вылазки семь дикарей были убиты. Когда Магеллан отплывал, его корабли окружало множество пирог, с которых в чужестранцев летел град камней. Магеллан назвал этот остров Воровским.

Так прошло первое столкновение европейцев с аборигенами Океании. Но не стоит делать поспешных обобщений. В отличие от обитателей некоторых других островов, гуамцы относились к разновидности «хороших дикарей», были настроены миролюбиво и никому не хотели причинять вреда. Просто понятие собственности, присущее западному человеку, было им неведомо: по их представлениям, любой предмет, не защищенный табу, принадлежит тому, кто сумел его взять.

Карта Магелланова пролива, выполненная фламандским картографом Йодокусом Хондиусом. 1606

Измученные голодом и цингой стали возвращаться к жизни. Магеллан решил дать людям передышку, и корабли пристали к зеленому и, по всей видимости, незаселенному острову. И тотчас же туда устремились туземцы на пирогах. Магеллан велел команде укрыться в лесу, а сам вышел на песчаный берег в сопровождении раба Энрике и хрониста Пигафетты. Энрике был малаец, уроженец Суматры; в Европу его привез португальский корабль, который доставлял пряности привычным торговым путем: Индия, мыс Доброй Надежды, побережье Африки. Магеллан привязался к Энрике и даже в своем завещании даровал Энрике свободу и назначил ему пенсию.

Состоялся обмен приветствиями. Новые туземцы выглядели иначе, чем гуамские «воры». В обмен на безделушки и гребенки они принесли большие корзины, наполненные рыбой.

Экспедиция Магеллана входит в пролив, соединяющий два океана. Литография. 1880

28 марта флотилия приблизилась к третьему острову. К судну подошла пирога, в ней сидело восемь мужчин.

– Спроси их, как называется остров, – распорядился Магеллан, обращаясь к верному Энрике.

Тот, недолго думая, обратился к туземцам на малайском, своем родном языке. От изумления местные жители онемели, а потом заговорили все разом: они понимали язык Энрике! Выходит, первым человеком, который совершил кругосветное плавание, был не белый, не европеец, а раб-малаец. Некогда он покинул Суматру, побывал в Индии, обогнул мыс Доброй Надежды, посетил Лисабон, а потом пересек Атлантику, обошел Патагонию и преодолел просторы Тихого океана.

Остров назывался Массауа, и правил там царек по имени Каламбу.

Ни малаец Энрике, ни Магеллан, ни моряки не осознали, по-видимому, всей важности своего невиданного подвига. Их занимала лишь одна мысль: Молуккские острова совсем рядом, а на них можно добыть пряности.

Восемь туземцев приняли подарки, потом пирога удалилась. Через несколько часов появились две большие лодки. В одной из них под балдахином из плетеного тростника восседал вождь. На борт адмиральского судна поднялась небольшая делегация, но вождь остался в лодке.

На следующий день Энрике высадился на острове, принял подарки и убедил вождя нанести визит Магеллану. Каламбу прибыл и на сей раз взошел на борт адмиральского судна «Тринидад». На нем был вышитый саронг, его волосы свободно падали на плечи. С ним прибыли шесть приближенных.

– Вам надо нанести визит великому правителю всех островов, – сказал он Магеллану. – Это раджа Хумабон. Он живет в Себу.

Себу – портовый город на острове того же названия в Филиппинском архипелаге. 4 апреля флотилия, возглавляемая Каламбу, покинула Массауа и 7 апреля подошла к Себу.

Уже на подходе Магеллан определил, что это большой порт. На рейде стояли чужеземные джонки. Для большей торжественности корабли произвели приветственный залп из орудий. Туземцы разбежались в разные стороны. Магеллан немедленно послал Энрике на берег заверить раджу, что чужестранцы прибыли с мирными намерениями. Раб объяснил Хумабону, что Магеллан, его хозяин, служит величайшему монарху на земле. По приказу испанского короля он пересек океан, чтобы добраться до островов пряностей, и специально завернул выразить почтение королю Себу. Он просит лишь об установлении деловых отношений.

Хумабон вовсе не был наивным дикарем. В своих владениях он ввел портовый сбор для прибывающих судов и холодно объявил Энрике, что его хозяин обязан подчиниться правилам.

– Столь могущественный адмирал, как мой хозяин, не может платить никаких пошлин!

– Все платят.

Властитель даже призвал в свидетели купца-мавра, который только что прибыл из Сиама на небольшой джонке и беспрекословно уплатил пошлину.

Едва бросив взгляд на суда Магеллана, мавр догадался, что христиане вот-вот откроют последние, пока еще неведомые им острова пряностей. Что делать? «Не стоит торопить события, – подумал он, – потом решим, как поступить». Он с глазу на глаз дал Хумабону совет не вступать в конфликт с чужеземцами. Хумабон удивился, но освободил суда гостей от пошлины и пригласил посланцев Магеллана на пир. Угощение подавали на фарфоровой посуде, прибывшей прямо из Китая. Значит, Китай совсем рядом. Мечта Христофора Колумба добраться до Индии западным путем сбылась, и осуществил ее Магеллан.

Начался оживленный торговый обмен. Наибольший интерес у туземцев вызвало железо, твердый металл, который в их глазах был полезнее золота. За 14 фунтов железа они отдавали 15 фунтов золота, и Магеллану стоило большого труда запретить матросам обменивать на золото все подряд.

Он опасался, что если туземцы поймут истинную ценность золота, то начнут заламывать бóльшую цену.

Отношения стали до такой степени дружественными, что правитель Себу и его приближенные выразили желание принять христианство. Вот что записал в своем дневнике Пигафетта об этом внезапном обращении в новую религию: «Магеллан предупредил их, что нельзя принимать христианство из страха или желания доставить нам удовольствие. Если они действительно хотят стать христианами, то должны это сделать по доброй воле и из любви к Богу. Если не желают переходить в христианство, никто не будет держать на них зла, но сознательно обратившиеся к христианской вере будут вознаграждены большой любовью и уважением. Все единодушно пожелали стать христианами – не из страха и не из желания угодить Магеллану, но по собственной воле. Они дали понять, что полностью полагаются на него и он должен относиться к ним как к своим подданным. Магеллан со слезами на глазах обнял их, взявши за руки властителя Себу и царька Массауа, поклялся своей верой в Бога и преданностью государю, что отныне они будут жить в вечном мире с королем Испании. Они дали такое же обещание».

Отчет Пигафетты, изобилующий всевозможными подробностями, зачастую кажется весьма правдоподобным изложением событий. Но совершенно очевидно, что историограф писал по принятой в то время схеме. Эпизод с дикарями, по какому-то наитию обратившимися в новую веру, встречается во многих рассказах той эпохи. На самом же деле к этому шагу туземцев принуждали – иногда вежливо, иногда нет. По возвращении путешественникам полагалось отчитаться о числе обращенных в истинную веру язычников. По молчаливому соглашению алчные намерения европейцев прикрывались проповедью христианства. Хотя в лоно Церкви мог привести не только страх. Нередко туземцы соглашались стать христианами просто из выгоды, интереса, хитрости и любопытства – в надежде, что новый бог сделает их столь же могущественными, как люди, призывавшие ему поклоняться. Едва ли Магеллан угрожал властителям Себу. А старый хитрец Хумабон пытался извлечь максимальную выгоду из ситуации, сложившейся с приходом европейцев.

Себу, 14 апреля 1521 года. Магеллан еще не покидал своего корабля, но вел постоянные переговоры через Энрике и Пигафетту. Свой первый выход на берег он решил обставить со всей торжественностью.

Вот он приближается к берегу. Впереди движутся сорок вооруженных солдат, позади – офицеры и знаменосец. В миг, когда его нога ступает на сушу, корабли производят залп из всех орудий. Толпа в испуге разбегается. Но, увидев, что их правитель спокойно восседает на троне (он был предупрежден), свита поспешно возвращается, чтобы присутствовать при установке большого креста, перед которым правитель Себу, его сын и многие приближенные принимают крещение. Вместо языческого имени Хумабон правитель получает имя Карлос, его супругу нарекают Жанной, а дочерям дают имена Екатерина и Изабелла. Высшее общество острова и соседних островов не желает отставать, а потому корабельный священник до поздней ночи крестит обступивших его людей – десятки, сотни людей. А на следующий день прибывают туземцы со всей округи, прослышавшие про великолепную церемонию, которой руководит колдун-чужестранец. За несколько дней почти все вожди соседних племен приняли крещение и присоединились (не вполне понятно, как именно) к договору о союзе и дружбе между Магелланом и правителем Себу. В договоре сказано, что испанцы получают исключительное право на торговлю с островом Себу и соседними островами. В обмен Магеллан гарантирует новоявленным христианам защиту испанской державы.

Через неделю после церемонии адмирал получает послание от своего «протеже» Хумабона:

– Силапулапу поднял мятеж. Он отказывается повиноваться и грозит запретить вождям островов привозить мне товары для торговли с испанцами.

Силапулапу был мелким царьком крохотного острова, чье название с тех пор приобрело печальную известность: Мактан.

Фрэнк Тейер Меррил. Испанцы водружают крест на острове Себу 14 апреля 1521 года. Литография. Начало ХХ в.

21 апреля 1521 года. Десант из шестидесяти солдат под командованием самого Магеллана садится в шлюпки, чтобы пересечь пролив, разделяющий Себу и Мактан. На угрозу Магеллана применить силу Силапулапу отвечает, что «у его воинов тоже есть копья». Хумабон предложил Магеллану тысячу своих воинов. Адмирал отказался. Ему хотелось продемонстрировать силу своих войск. У Силапулапу имелась примерно тысяча человек, с луками и стрелами, а испанцы, хоть и малочисленные, были вооружены мушкетами и бомбардами.

Шлюпки испанцев приближаются к Мактану при свете дня. На берегу их поджидает туземное войско. Внезапно одна из шлюпок садится на мель, затем другая, третья… На расстоянии двух полетов стрелы от берега остров окружен коралловым рифом. Глубина здесь не более метра.

– Сорок человек следуют со мной, – приказывает Магеллан. – Мушкеты и бомбарды остаются в лодках – поддерживать огнем наше наступление.

Испанцы уверены, что при первых же выстрелах дикари обратятся в бегство. Они выпрыгивают из лодок и бредут к берегу по пояс в воде. Их грудь защищена кирасой, они вооружены пиками, шпагами и алебардами. Туземцы немного отходят вглубь, выпускают наудачу несколько стрел. Как только десант достигает суши, из шлюпок открывают огонь. Но ядра бомбард не долетают до берега. А пули мушкетов на таком расстоянии теряют убойную силу и не пробивают даже щиты туземцев.

– Прекратить огонь! – кричит Магеллан оставшимся в шлюпках солдатам.

Но те его не слышат. Полчаса бомбарды и мушкеты ведут бесполезную пальбу под крики и смех туземцев. Вот как описал Пигафетта конец сражения:

«Когда туземцы сообразили, что наши пули и снаряды им не страшны, они перестали отступать и, все громче крича, только прыгали из стороны в сторону, увертываясь от пуль. Прикрываясь щитами, они постепенно приближались и наконец обрушили на нас такой ураган стрел, что мы едва могли обороняться».

Чтобы отвлечь нападающих, Магеллан посылает нескольких человек поджечь соседние хижины. Туземцы бросаются в атаку.

«Когда они поняли, что у нас защищена грудь, а ноги открыты, они принялись стрелять по ногам. Капитану в ногу попала отравленная стрела, и он отдал приказ организованно, шаг за шагом, отступать».

За исключением семи или восьми человек, испанцы в беспорядке обратились в бегство. Туземцы преследовали врагов по неглубокой воде. По одежде они сразу узнали вождя белых… Магеллана теснят, он вонзает алебарду в грудь дикарю, но не в силах ее вырвать. В то же мгновение камень, пущенный из пращи, попадает ему в правый локоть. Пигафетта тоже ранен. Магеллан безуспешно пытается выхватить шпагу из ножен. Ему подбивают левую ногу, и он падает в воду. Его пронзает десяток копий.

«Так, – пишет в заключение Пигафетта, – был убит наш светоч, наша отрада, наш предводитель».

После смерти вождя испанцы повели себя самым жалким образом. Вместо того чтобы организовать контратаку и отбить тело Магеллана, они предложили царьку Мактана обменять останки прославленного капитана на стекляшки.

– Тело нашего врага не продается! – воскликнул Силапулапу.

И оставил его себе в качестве трофея.

Весь архипелаг узнал, что сразить повелителя грома и молнии Силапулапу было не труднее, чем подбить птицу.

Нам никогда не узнать, что стало с телом Магеллана.

Отношение туземцев разом переменилось, и не только из-за поражения испанцев и жалкой торговли за тело Магеллана. После долгих месяцев воздержания матросы при первой возможности набрасывались на туземных женщин. Магеллану кое-как удавалось держать их в узде, но, когда он погиб, матросы вконец распоясались.

Офицеры избрали двух преемников Магеллана: адмиралом назначили его шурина Дуарте Барбозу, который несколькими днями ранее был разжалован из-за непристойной оргии, а его помощником – капитана корабля «Консепсьон» Карвальо. Барбоза начал с того, что совершил непростительную глупость, которая обернулась трагедией.

Малаец Энрике, до последнего сражавшийся рядом со своим хозяином, был ранен и лежал в полузабытьи на борту «Тринидада». Барбоза бранью и тумаками заставил его подняться:

– Теперь ты мой раб и должен работать. Встать! Или отведаешь плетки!

Гибель Магеллана в битве при Мактане 27 апреля 1521 года. Литография. XIX в.

Все, кто при этом присутствовал, молча смотрели, как малаец с трудом поднимается и, не произнеся ни слова, направляется в кубрик.

Через несколько дней, перед самым отплытием, Барбоза решил обменяться с властителем Себу еще кое-какими товарами. Кого послать к нему с предложением, как не Энрике? Малаец выполняет приказ и возвращается с ответом: правитель приглашает нового адмирала и всех офицеров, готовых последовать за ним, на праздничный пир.

– Наверняка это ловушка, – считает Карвальо.

Барбоза пожимает плечами. Офицеры почти в полном составе покидают корабли и занимают места за пиршественным столом. Среди тех, кто остался на борту, раненый Пигафетта.

К вечеру он видит спешащую на веслах шлюпку с Карвальо и альгвасилом Эспиносой.

– Готовится предательство. Быстро, людей и оружие!

Но с берега уже доносятся крики – избиение испанцев началось.

Карвальо отдает приказ открыть огонь, и от пушечного ядра загорается несколько хижин. Затем следует ужасная сцена. Один из офицеров сумел избежать расправы и что есть духу бежит к берегу. Туземцы настигают его, связывают, о чем-то спорят с ним. Энрике рядом, он переводит. Один из кораблей подходит к берегу на расстояние слышимости. Карвальо велит прекратить огонь. Окруженный дикарями офицер – его зовут Серран – кричит, что туземцы согласны отпустить его за выкуп:

– Они требуют две бомбарды и два медных мушкета.

– Пусть сначала отпустят вас!

– Они не хотят. Сначала надо прислать шлюпку с выкупом.

Серран, срывая голос, кричит все это испанцам, пока обступившие его туземцы потрясают копьями. Карвальо задумался. Послать шлюпку? А вдруг туземцы заберут шлюпку и выкуп, а пленника не отпустят?

Минута тянется бесконечно, потом Карвальо поворачивается к берегу спиной и дает команду поднять грот.

«Тринидад», «Консепсьон» и «Виктория» развернули свои форштевни в открытое море. На берегу в тело Серрана вонзились копья. И следом туземцы валят на землю большой крест, который поставили во славу бога белых.

В итоге испанцы потеряли, кроме Магеллана, двух капитанов, которые лучше других знали побережье Восточной Индии, – Барбозу и Серрана. Переводчик Энрике добровольно остался в Себу. Из 265 человек команды уцелело всего 50 – едва хватило, чтобы выйти в море на двух суднах. Было решено пожертвовать каравеллой «Консепсьон», которая давно дала течь.

Из Севильи в экспедицию отправилось пять судов. Первой жертвой стал «Сантьяго», разбившийся у берегов Патагонии. «Сан-Антонио», посланный на разведку в пролив, ныне именуемый Магеллановым, вернулся в Испанию. Теперь лишились и «Консепсьона». Остаются «Тринидад», бывший адмиральский корабль Магеллана, и самый маленький корабль флотилии – «Виктория».

Карта Висайских островов (Филиппины) из «Отчета» Пигафетты. 1525 (в центре изображен остров Мактан и указано место гибели Магеллана)

Полгода уцелевшие члены экспедиции разбойничают на Малайских островах. Они захватывают джонки на море и занимаются грабежом на берегу: берут в плен вождей и требуют за них выкуп. Они распутничают и устраивают оргии. Карвальо подает пример, живя на борту судна сразу с тремя малайками. Даже его соратникам показалось, что это уж слишком, и его сместили. И вот новые выборы. Избран триумвират: альгвасил Гомес де Эспиноса и штурманы Бонсеро и Элькано. Хуан Себастьян Элькано, баск по происхождению, был замешан в мятеже на Атлантическом побережье Южной Америки. Магеллан его помиловал и позволил остаться на прежней должности, и с тех пор он присмирел, но теперь решил, что настал его час. Он отправится на Молуккские острова, загрузит побольше пряностей и вернется в Испанию.

По пути испанцы захватили большой корабль, разграбили его и захватили в плен туземца, уроженца острова Тернате.

– Ты знаешь эти места. Если дорожишь жизнью, веди нас к Молуккским островам.

8 ноября 1521 года «Тринидад» и «Виктория» бросают якоря перед Тидоре. «Штурман, – пишет Пигафетта, – заявил нам, что это один из Молуккских островов. Мы возблагодарили Бога и на радостях дали несколько пушечных залпов».

Тидоре был чудесен, жители проявляли неслыханную сердечность. Вождь туземцев оказал испанцам радушный прием и без возражений признал верховенство испанского короля. Испанцы загрузили в трюмы внушительное количество драгоценных пряностей, провизии и золотого песка.

– Вот где рай, – мечтательно говорили испанские моряки, – хорошо бы остаться здесь навсегда.

Но 18 декабря триумвират Эспиноса – Бонсеро – Элькано отдает приказ об отплытии. И почти тут же «Тринидад» садится на мель и дает течь. Отплытие под вопросом.

– Нет, – заявляет триумвират после обсуждения.

Альгвасил Гомес де Эспиноса и пятьдесят матросов остаются для подъема и ремонта «Тринидада». Корабль возьмет курс на Америку и пройдет северной частью Тихого океана. «Виктория» вернется в Испанию в обход мыса Бурь (мыса Доброй Надежды).

Памятник вождю Силапулапу в Маниле

«Виктория» в одиночестве покинула Тидоре. Ею командовал Элькано, который старался поживиться пряностями и на других островах Малайзии. Плавание среди островов длилось долго, потому что Элькано хотел покупать дешевле, да и привычка пиратствовать не забылась. Только 13 февраля 1522 года «Виктория» окончательно отплыла с Тидоре¹ в Севилью. Расстояние – 30 тысяч километров.

Морской путь из Ост-Индии в Испанию был далеко не таким пустынным, как просторы Тихого океана, которые пересек Магеллан. Здесь имелись порты, ходило множество судов. Но порты и суда принадлежали португальцам, и, значит, всякая стоянка исключалась. Кроме того, до Элькано дошел слух, что на поиск экспедиции Магеллана послан португальский военный корабль и у него есть приказ уничтожить суда и людей. Испанцы вторглись в португальские владения, и после смерти адмирала команда, судя по всему, занялась морским разбоем.

В момент отплытия с Тидоре Элькано предупредил команду:

– Никаких остановок, главное – не попасть в руки португальцев.

Он еще не знал о судьбе моряков «Тринидада», которые отплыли с острова в апреле 1522 года.

Вскоре потрепанное непогодой судно вернулось на Молуккские острова, где на него напала португальская эскадра. Судно затонуло. Команда, 45 человек, целых пять лет томилась в тюрьмах, в жутких условиях. Домой вернулось только четверо.

Элькано взял курс на юго-запад, хотел пройти подальше от мыса Бурь – мыса Доброй Надежды. На борту все шло без сбоев; Элькано крепко держал власть в руках и, как многие баски, был прирожденным мореплавателем.

Недели шли за неделями, и, пока «Виктория» пересекала Индийский океан, моряки видели только море и небо. Внезапно на борту объявился незримый враг.

Провизией запаслись на пять месяцев, в основном мясом, но его не сумели хорошо засолить, и под испепеляющим солнцем оно протухло. Пришлось выбросить его за борт и перейти на рис. Если несколько недель питаться одним рисом, начинается авитаминоз, потом приходит цинга. Цинга свирепствовала на борту «Виктории», трупы выбрасывали за борт, как перед этим выбросили тухлое мясо.

Матросы умоляли Элькано сделать короткую остановку к востоку от мыса, в устье Рио-дель-Инфанте². Увы, местность пустынна и неплодородна. Больные умоляют: надо отправиться в португальский Мозамбик.

– Корабль захватят, но мы останемся в живых!

– Никогда!

И Элькано хватается за рукоять шпаги. Бывший мятежник говорит и действует точно так же, как Магеллан.

Каракка «Виктория» – корабль экспедиции Магеллана. Изображение на карте из атласа Абрахама Ортелия «Theatrum orbis terrarum» («Зрелище круга земного»). Издание 1590 г.

В районе мыса Доброй Надежды буря сломала фок-мачту «Виктории» и расщепила грот-мачту. Измученные матросы, едва держась на ногах, как могли исправили поломку. Борясь с сильнейшими встречными ветрами, Элькано двадцать раз повторял попытку обогнуть опасный мыс. Наконец ему это удалось, и судно вышло в Атлантику. Цинга на борту продолжала косить людей; всего погиб двадцать один человек. 9 июля на горизонте появились острова Зеленого Мыса. Провизии осталось на два дня.

– Здесь сделаем остановку, – говорит Элькано. – Но будьте осторожны: острова принадлежат португальцам. «Виктория» бросит якорь в открытом море. За провизией поплывете на шлюпке. И никому ни слова, что мы из экспедиции адмирала Магеллана! Говорите, что плывем из Америки, а сюда занесло бурей. Дайте клятву, речь идет о нашей жизни.

Матросы поклялись, шлюпка направилась к суше. Португальцы согласились продать мясо, овощи и фрукты. Сыграла роль морская солидарность. Шлюпка трижды отправлялась за продуктами без всяких происшествий. Но вернувшиеся на борт матросы в недоумении сообщили:

– Португальцы утверждают, что сегодня четверг.

– Четверг? – удивляется Элькано. – Сегодня среда, если я не ошибаюсь.

Эти мореплаватели, как и моряки всего мира, еще не ведали той истины, которая вскоре взволнует весь научный мир. Во время кругосветного плавания прибавляются или теряются сутки – в зависимости от направления похода.

После возвращения экспедиции астрономы разъяснят эту тайну календаря. Земля не просто круглая, но еще и вращается, а потому, плывя без остановки на запад, те, кто совершил кругосветное плавание, за год теряют сутки в связи с видимым вращением солнца.

…Шлюпка в четвертый раз отплывает на остров. Элькано наблюдает суету в порту. Крупное судно, полное вооруженных людей, отходит от причала и направляется к «Виктории». Неужели кто-то из матросов неосторожно проговорился, пытаясь получить спиртное в обмен на пряности? Все возможно. Элькано унаследовал решительность Магеллана. Ударом топора рубится трос якоря, поднимаются паруса! Весь день «Викторию» преследуют четыре португальских корабля, но она пытается уйти, подняв все паруса.

Однако и на всех парусах истрепанная «Виктория», скрипя такелажем, еле двигалась. Из 66 человек команды, отплывших с Островов пряностей, осталось только 18, и те были почти инвалидами. Трюм «Виктории» заливало, приходилось без устали откачивать воду, а четыре португальских парусника не отставали.

– Капитан, сбросим груз в море, тогда сумеем набрать скорость!

Элькано велел выкинуть за борт 10 тонн корицы – и все. Он мечтал вернуться на родину, но не нищим. Его энергия сумела воодушевить едва живых моряков. В конце концов португальские преследователи отстали. С островов Зеленого Мыса судно ушло 13 июля. И только 4 сентября 1522 года раздались крики радости: люди увидели мыс Сент-Винсент.

Керамическое панно в честь первого кругосветного плавания Магеллана и Элькано. Санлукар-де-Баррамеда (Испания). ХХ в.

6 сентября «Виктория» вошла в порт Санлукар, откуда некогда отплыла. Ее взяли на буксир, чтобы провести по Гвадалквивиру. Собравшиеся на берегах жители и моряки с недоумением смотрели на истерзанный корабль, спрашивая себя, откуда он прибыл. Название «Виктория» им ни о чем не говорило. Испанцы уже давно считали, что экспедиция Магеллана сгинула со всеми людьми и грузом. О ней почти забыли.

Экспедиция вернулась на единственном судне с 18 моряками на борту. Но она выполнила свою миссию и привезла пряности. За 1080 суток она прошла 46 280 морских миль, или 85 700 километров. Сидя в своей каюте, Элькано писал отчет для короля: «Довожу до сведения Вашего Величества, что мы нашли камфору, корицу и жемчуг. Покорнейше просим оценить по заслугам тот факт, что мы совершили кругосветное плавание. Отплыв на запад, мы возвратились с востока».

Элькано был принят Карлом V и возведен в дворянское достоинство. Все выжившие получили вознаграждение. О стоимости пряностей в ту эпоху говорит одна деталь из бухгалтерских книг: хотя те, кто финансировал экспедицию Магеллана, давно потеряли надежду вернуть вложенные деньги, груз маленькой «Виктории» полностью покрыл их расходы и даже принес доход в 4 процента.

Наследники Магеллана должны были, по контракту с королем, получить пятую часть от всех доходов экспедиции. Кроме того, правительство было обязано передать им в управление открытые острова. Но потребовать наследство было некому. Жена Магеллана умерла, как и их старший сын; умер и второй сын, которого мореплаватель так и не увидел, поскольку тот родился после отплытия экспедиции. Пигафетта предварил свой отчет следующими словами:

«Надеюсь, что слава столь благородного капитана со временем не угаснет. Среди многочисленных добродетелей, которые украшали его, одна была особо замечательной: он всегда был самым стойким, даже в тяжелейших испытаниях. Он терпеливее других переносил голод. Не было человека на земле, более сведущего в картах и науке мореплавания. В моих словах заключена правда о его открытиях, о том, что до него не могли ни увидеть, ни открыть».

Слава Магеллана осталась жить в веках. Для совершения подвига более великого, чем его подвиг, человеку потребовалось покинуть планету Земля.

Глава вторая
Пионеры и робинзоны

Бадахос, испанский городок рядом с португальской границей, находится на широте Лисабона. Бывшая столица небольшого мусульманского королевства, он занял после Реконкисты стратегическое положение. В 1524 году там жили примерно 15 тысяч человек (сейчас здесь 100 тысяч жителей) – значительное население для Испании той поры. Весной того года он насквозь пропах навозом из-за множества ослов, мулов и лошадей, двигавшихся по грязным и пыльным улицам городка или привязанных возле убогих постоялых дворов. В Бадахосе состоялась, если так можно сказать, первая международная конференция. Таково было непосредственное следствие успеха экспедиции Магеллана.

Почти сразу после прибытия в Санлукар «Виктории» под командованием Элькано португальское правительство направило в Севилью ноту протеста: «Наши права в Тихом океане были попраны». Испанское правительство утверждало обратное. На конференцию в Бадахос прибыли мореплаватели и космографы. Научное собрание должно было решить, пересекла ли экспедиция Магеллана, приплывшая с Молуккских островов, долготу, установленную во время раздела мира папой Александром VI в 1494 году. Даже для переговорщиков, желавших добиться согласия, решение было трудным: ни одни часы в мире не были достаточно точными для верного расчета долготы. Во время переговоров нередко слышались брань и удары кулаком по столу. Испанцы и португальцы расстались, так и не придя к решению. Никто из присутствовавших, похоже, не сознавал, сколь смехотворной была эта дискуссия в захудалом Бадахосе о разделе водной стихии, занимающей треть планеты.

Магеллан совершил беспримерный подвиг, а два или три века спустя мир узнает имена Бугенвиля, Лаперуза, Дюмон-Дюрвиля, исследовавших тихоокеанские просторы и оставивших увлекательные путевые записки. Но между двумя этими эпохами Тихий океан бороздили с востока и с запада сотни небольших парусников, тесных и зловонных, зачастую с командой лихих авантюристов, висельников, флибустьеров, торговцев, китобоев, охотников на тюленей и акул. За это время Тихий океан неоднократно пересекали мореплаватели, чьи имена известны лишь морским историкам и фанатичным любителям истории путешествий. Кто, кроме специалистов и таких увлеченных любителей, знает имена Лоайсы или Урданеты, испанских монахов-моряков, португальского штурмана Кироса и экстравагантной «адмиральши» Изабеллы де Баррето? Мы на какое-то время взойдем на борт их судов и возблагодарим Небеса, что наше путешествие пройдет лишь на бумаге!

После бадахосской конференции испанское правительство решило закрепиться на Молуккских островах, в сокровищнице пряностей, и снарядило морскую экспедицию, которая должна была добраться до островов тем же путем, что и Магеллан: пересечь Атлантику, с юга обогнуть Американский континент, пересечь Тихий океан, – семь кораблей с экипажем численностью 450 человек под командованием монаха по имени Гарсиа Хофре де Лоайса. В те времена среди монахов было много невежественных, но в этой среде встречались и образованные люди, сведущие в математике и космографии, вполне подходящие для дальних плаваний. По прибытии на Молуккские острова Лоайса должен был стать их губернатором. Баск Элькано, вернувший на родину уцелевших членов экспедиции Магеллана, также участвовал в этом походе в качестве главного штурмана и заместителя командира экспедиции.

Начало не сулило ничего хорошего. «Анунсиада» затонула еще в Атлантике; «Сан-Габриель» попал в бурю, повернул обратно и пропал. Корабль Элькано «Эспирито-Санто» потерпел кораблекрушение в Магеллановом проливе, проход по которому занял три месяца. Элькано чудом спасся и перебрался на флагманское судно «Санта-Мария де ла Виктория». В западной части пролива буря рассеяла остатки эскадры. Уцелело всего два корабля.

На борту «Санта-Марии» не было такого хрониста, как Пигафетта, и историкам, пытавшимся воссоздать подвиг Лоайсы, который после Магеллана пересек Тихий океан с запада на восток, пришлось довольствоваться сухими записями в бортовых журналах. Имена, даты и даже громадные расстояния ни о чем не говорят, если не постараться представить себе хотя бы приблизительно, как малы были суда дальнего плавания той эпохи (от 20 до 25 метров в длину) для того количества людей, которое размещалось на борту.

Не следует забывать о скученности, тесноте, разных неудобствах. Долгие месяцы плавания люди спали не раздеваясь, на палубе или в трюме, в зависимости от погоды. При отсутствии туалетов естественные нужды справлялись прямо через борт (если позволяла погода), уксус был единственным средством гигиены, пища портилась уже через две недели похода, расход пресной воды был строго ограничен. Если же вам нужно было помыться или постирать белье, приходилось черпать забортную воду – когда качка не слишком сильная. (Кстати, вы пробовали стирать морской водой?) И такая жизнь длилась месяцами, а если вы, не дай бог, получили ранение или заболели, то вам оставалось лишь читать покаянные молитвы.

Такая судьба постигла и Лоайсу, главу экспедиции. Он добрался (как и Магеллан) до острова Гуам, затем в районе Филиппин потерял предпоследний корабль, а 30 июля 1528 года умер от истощения на Молуккских островах. Элькано, который заменил его, был также в нелучшем физическом состоянии и скончался через три дня после того, как возглавил экспедицию.

Помолчим минуту… Вблизи острова Хальмахера, что в Молуккском архипелаге, медленно движется «Санта-Мария де ла Виктория», второе в истории мореплавания судно, добравшееся до этих мест из Европы. Новый штурман монах-августинец Урданета дает команду; матросы приносят на корму большой продолговатый сверток, к которому привязано несколько булыжников, и кладут его на навощенную доску. Отходная молитва уже прочитана, штурман-монах осеняет усопшего крестом, матросы приподнимают конец доски – плюх! Судно набирает ход и удаляется на всех парусах. «Санта-Мария» продолжает путь. Первый капитан, совершивший кругосветное плавание, умер в море. Элькано опущен в воды этого громадного океана, который покорил сначала Магеллан, а за ним – Лоайса.

Станет ли штурман-монах Урданета, который приведет «Санта-Марию» к острову Тернате, губернатором Молуккских островов? Это противоречило бы уставу ордена, кроме того, на Тернате обосновались португальцы, и они угрожают вновь прибывшим. Карл V, извещенный о ситуации (на обмен депешами ушло более года), отдает испанцам приказ: «Возвращайтесь!» А португальцам, которые здесь уже хозяйничают, король продает «колонии Молуккских островов» за 350 тысяч дукатов. Португальцы выплачивают требуемую сумму, чтобы не ссориться с могущественным императором. Что касается Карла V, то его теперь интересует золото, а не пряности. Политические цели с каждым днем требовали все больше золота.

Вся история географических открытий убеждает нас в том, что по крайней мере до XVIII века научный интерес вдохновлял путешественников далеко не в первую очередь. Разбогатеть, сколотить капитал – вот зачем люди отправлялись в дальние плавания. В этом смысле с тех пор мало что изменилось. Конечно, миссионеры отправлялись в путь, чтобы нести туземцам Слово Божие, хотя зачастую жажда наживы оказывалась важнее. Но случалось, что религиозные побуждения бывали вполне искренними.

Игнасио Сулоага. Портрет мореплавателя Хуана Себастьяна Элькано. До 1945

15 августа 1534 года в склепе небольшой часовни (ныне не существующей) на Монмартре, в пригороде Парижа, собрались шесть мужчин в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет. Через некоторое время к ним присоединился еще один, постарше, облаченный в сутану, – некрасивый, тщедушный, хромой. На мгновение преклонив колени, он заговорил:

– Наша миссия по распространению христианства не будет иметь успеха, если мы не заручимся поддержкой высоких церковных иерархов. Но прежде нам нужно доказать, что мы без всяких условий готовы служить Церкви.

По-французски священник говорил с акцентом. Это был испанский баск, сорока трех лет, и звали его Игнатий Лойола. Младший ребенок в семье, где было тринадцать детей; паж при испанском дворе, безнадежно влюбленный в королеву; бретер и повеса, заставлявший забыть о своих физических недостатках благодаря безумной отваге, и дуэлянт, убивший соперника. Нога, сломанная при осаде Памплоны, приковала его к постели, лишив возможности вести светскую жизнь. У него вдруг появилось время основательно изучить жизнь Христа – и по-настоящему уверовать.

Сверх меры охваченный религиозным пылом, так что это вызывает подозрения даже у инквизиции, он пишет книгу, ставшую одним из «бестселлеров» религиозной литературы: «Духовные упражнения», а в 1534 году становится магистром искусств в Парижском университете. Его слушателями в крохотной часовне Монмартра были молодые испанцы и португальцы, прибывшие в Париж за университетскими знаниями и уже знакомые с «Духовными упражнениями». Один из них, дворянин, уроженец Памплоны, преподаватель коллежа в Бове, носил имя Франсиско Хавьер и отличался атлетическим сложением, пылким нравом и благородством помыслов.

В те времена дела в Церкви вершились неспешно. Только в 1537 году Франсиско Хавьер, рукоположенный в священники, приехал в Рим вместе с Игнатием Лойолой и его учениками. И лишь в 1540 году папа Павел III (есть великолепный портрет папы, написанный Тицианом) признал абсолютную преданность группы, прибывшей из Парижа, и издал буллу, основав орден Иисуса.

Виктор Вильян. Портрет Андреса де Урданеты. Конец XIX в.

Накануне посол Португалии в Риме сообщил понтифику, что король Жуан III просит предоставить ему надежных миссионеров для отправки в Ост-Индию. Павел III обратился к Лойоле, и тот указал на Франсиско Хавьера и еще одного иезуита. В конце концов Хавьер в одиночестве отплыл из Лисабона на паруснике ост-индского флота.

Считать ли этого апостола Ост-Индии искателем приключений или просто путешественником – факт остается фактом: не многие избороздили Тихий океан, как он, побывав на Зондском архипелаге и Молуккских островах, в Китае и Японии. Прибыв в Ост-Индию, где португальцы основали множество прибрежных колоний, он был настолько потрясен увиденным, что без колебаний отправил послание лично королю Жуану III: «Слишком часто обращением в христианство прикрывают постыдную жажду наживы и бессовестную эксплуатацию людей. Когда-нибудь Вашему Величеству придется давать отчет перед Господом Богом».

Полтора года Франсиско Хавьер проповедовал и обращал в христианство туземцев на Молуккских островах. На полуострове Малакка он встретил японского купца Ядзиро и, наслушавшись его рассказов, решил: и в этой стране также есть души, которые надо обратить к Христу.

В 1549 году через Малакку и Кантон³ Франсиско Хавьер добирается до Кагосимы, на южной оконечности острова Кюсю, самого южного среди крупных островов Японии.

В 1545 году город представлял собой скопление невысоких домов с черепичными или соломенными крышами в окружении тенистых долин и вулканических гор, покрытых сосновыми лесами. По преданию, именно этот остров избрал для своего сошествия на Землю Ниниги, внук богини Солнца и предок всех микадо (японских императоров). Религия японцев – синтоизм, приправленный буддизмом и конфуцианством. При отсутствии священного писания, строгих догм и обрядности синтоизм больше напоминает духовно-философское учение о нравственности в широком смысле. Главная роль отводится культу предков.

Неизвестный художник. Игнатий Лойола и Франсиско Хавьер перед чашей Св. Грааля. 1600

Франсиско Хавьеру японцы сразу пришлись по душе: «Насколько я могу судить, добродетелью и честностью они превосходят другие известные нам народы. Они приветливы и доброжелательны; в них нет коварства, и честь им всего дороже». Все, что миссионер написал о политической и социальной структуре Японии той эпохи – централизованная власть, единый язык, учебные заведения, подобные европейским университетам, почти полное отсутствие неграмотных, – впоследствии подтвердилось.

Сегодня можно только удивляться, с каким интересом и даже пылом Япония встретила первого католического проповедника. Больше двух лет Франсиско Хавьеру сопутствовал успех. Японию он покинул 30 ноября 1551 года, поручив двум иезуитам продолжить свою миссию. Им помогали многие новообращенные из местных жителей. На острове Кюсю христианство приняли десятки тысяч людей. Через тридцать лет после отъезда Франсиско Хавьера количество новообращенных достигло 150 тысяч.

Этот успех, вероятно уникальный в истории христианского миссионерства, был практически сведен на нет жестокими гонениями, начавшимися в 1616 году. Рассказ о причинах этих драматических перемен не входит в задачи данной книги, тем более что Франсиско Хавьер до конца своей земной жизни об этом не знал.

В 1552-м, через год после отбытия из Японии, португальский парусник «Санта-Крус» стал на якоре перед бесплодным и пустынным островком Шанчуань, расположенным неподалеку от Кантона. На берег проповедник сошел глубокой ночью, словно в шпионском романе. История и впрямь почти детективная.

Иезуиту нужно было тайно проникнуть в Китай, чтобы вызволить португальцев, томящихся в кантонских застенках, где их ждала неминуемая гибель. Они поплатились за разбойные действия португальской эскадры – Китай даже ввел запрет на въезд иностранцев. Франсиско Хавьер заручился поддержкой контрабандиста, который за груз перца большой ценности тайно переправил его в Китай. «А уж там, в Китае, я с Божьей помощью сумею повлиять на власти».

Но миссионер допустил оплошность, заранее оплатив услуги контрабандиста. Он все ждал и ждал на неприютном острове, но никто не появлялся. Прошло несколько дней, и на него «напала лихорадка». Франсиско Хавьер был крепкого сложения и не стар, ему только минуло сорок шесть лет, но годы странствий и лишений сказывались на его здоровье.

Андре Рейнозо. Св. Франсиско Хавьер благословляет флот португальцев. 1619

Проповедника сопровождал верный слуга-китаец Антонио. Он перевез хозяина на борт «Санта-Круса», еще не снявшегося с якоря. Но поднялся сильный ветер, и на море началось такое волнение, что больной был не в силах оставаться на судне. Наутро шлюпка, не раз рискуя перевернуться, снова отвезла его на берег злосчастного острова. Измученный, вымокший до нитки и продрогший, Франсиско Хавьер впал в полузабытье. «Он говорил по-баскски и читал псалмы, – рассказывал позже слуга. – С именем Иисуса на устах и с миром в сердце он отдал душу Богу». Это случилось 3 декабря 1552 года в два часа ночи. «Санта-Крус» доставил тело усопшего в Гоа, где оно покоится и поныне.

Незадолго до своей гибели от рук туземцев Магеллан назвал группу островов, где расположен Себу, архипелагом Святого Лазаря, потому что именно здесь моряки, умиравшие от истощения, вернулись к жизни. Позднее другие мореплаватели назвали архипелаг Филиппинами в честь принца Филиппа, наследника Карла V. Став королем, Филипп решил окончательно присоединить эти острова к Испании.

Монах-августинец Урданета после экспедиции Лоайсы вернулся в свой монастырь. Он предавался самобичеванию в келье, когда ему передали распоряжение приора: отложить все дела и собираться в Америку.

– Вице-король Мексики снаряжает экспедицию на Филиппины. Вы назначаетесь штурманом. С вами поплывут четверо наших братьев.

Неизвестный художник. Крещение язычников св. Франсиско Хавьером. XVIII в.

Монахи-моряки всегда высоко ценились. В экспедиции под командованием Мигеля Лопеса де Легаспи принимали участие 5 кораблей и 400 человек. 3 февраля 1565 года Урданета благополучно привел флотилию на Филиппины. Через три месяца Легаспи приказал ему на одном из судов вернуться в Мексику с грузом пряностей.

Урданете предстояло пересечь Тихий океан с запада на восток – этого еще никто и никогда не совершал.

– Сначала пойдем на северо-запад, чтобы избежать встречных течений, – сказал Урданета. – А там посмотрим.

У монаха была одна идея, и он хотел ее проверить. Умело используя переменные ветры и следуя вдоль побережья Японии, Урданета прошел в более высокие широты. На 43° северной широты он убедился в том, что интуиция его не подвела: здесь преобладали попутные ветры, воспользовавшись которыми он поплыл на восток-юго-восток и дошел до калифорнийского побережья, откуда спустился к порту Акапулько; там он и причалил 30 октября 1565 года. Урданета с непревзойденным успехом использовал при плавании по водным просторам в обоих направлениях (12 000 километров туда и столько же обратно) течения и попутные ветры, открыв путь из Мексики на Филиппины, который стал обычным путем галеонов. Создав этот навигационный шедевр, он вернулся в обитель.

В XVI веке существовало некое основанное на религии географическое представление: Создатель точно уравновесил на Земле сушу и море. Поскольку в Северном полушарии обнаружились огромные водные просторы (подвиг Урданеты показал, что к северу от экватора Тихий океан пуст), значит на юге должен существовать большой континент, уравновешивающий океан. Даже когда голландцы ван Димен и Тасман исследовали берега Австралии (с 1616 по 1643 год), поиски пресловутого Южного материка не прекращались. Но об Австралии, которую омывает не только Тихий, но и – в большей мере – Индийский океан, мы подробнее поговорим в книге об Индийском океане.

В 1567 году вице-король Перу Франсиско де Толедо устраивал в своем дворце в Лиме пышные приемы. Однажды вечером он выслушал математика-мореплавателя по имени Гамбоа, который рассказал ему один эпизод из истории инков:

– Вождь Тупак Юпанки после девятимесячного плавания по Тихому океану наконец ступил на сушу. То был обширный материк в южной части океана.

– Когда это случилось?

– Трудно сказать точно. Календарь инков отличался от нашего. Но из летописей известно, что Тупак Юпанки привез из экспедиции черных рабов, а также большое количество золота и серебра.

Нередко рассказы о легендарных подвигах оказывались чистым измышлением с целью восхваления того или иного правителя. Но жажда золота у испанцев была неистребима. 20 ноября 1567 года Франсиско де Толедо отправил из Лимы два корабля с экипажем сто пятьдесят человек, среди которых было четыре монаха. Одним судном командовал Гамбоа. Номинальным главой экспедиции был Альваро Менданья де Нейра, молодой человек двадцати двух лет, совершенно несведущий в искусстве мореплавания. Но у него имелось неоспоримое достоинство: он был племянником вице-короля.

15 января 1568 года экспедиция открыла островок, названный Хесу. Моряки разглядели на нем пальмы и пироги. Но причалить они не сумели из-за сильного течения. Чуть позже один из кораблей едва не сел на коралловый риф. 17 января суда подошли к гористому острову, который назвали Санта-Исабель. На этот раз высадка состоялась. Был составлен протокол о присоединении острова к Королевству Испании. Вскоре выяснилось, что вопросы подданства туземцев никоим образом не беспокоили, а любимым занятием у них было поедание себе подобных. (В качестве торжественного дара один из вождей преподнес Менданье запеченную молодую человечину, самую отборную и сочную часть. Ужаснувшийся испанец велел похоронить останки, но туземцы сочли такой поступок оскорблением.) Испанцев не оставляла надежда обнаружить Южный материк, но им встречались лишь разрозненные острова. Один из них, по словам туземцев, назывался Гуадалканал. Это название, остававшееся безвестным долгие века, прогремело во время Второй мировой войны. Потом на одной из островных групп наконец обнаружились следы золота, и по этой причине Менданья назвал их Соломоновыми. Так они называются до сих пор. До Акапулько экспедиция, борясь со штормами, смогла добраться 22 июня 1569 года, так и не обнаружив Южного материка.

– Я уверен, что он существует, – твердил Гамбоа Менданье.

Оба вернулись в Перу, и Менданья принялся упрашивать дядю снарядить вторую экспедицию. Вице-король отвечал:

– Настали суровые времена. Английские корсары грабят наши владения.

Речь шла о Дрейке и Кэвендише, которые промышляли у берегов Чили, Перу и Мексики. А после разгрома Непобедимой армады в 1588 году стало еще тяжелее.

– Сейчас, как никогда, требуется золото! – подхватывал Менданья. – А на Южном материке его полно.

Спор растянулся на годы. Упрямец так умело искушал Толедо блеском золота, что тот наконец уступил. 16 июня 1595 года Менданья отплыл из Паиты (Перу) на четырех судах и с четырьмя сотнями людей. Штурманом назначили португальца Кироса, «переметнувшегося» к испанцам. О нем почти ничего не известно, а жаль: это была необычная личность, в его характере странно сочетались мистицизм и стремление действовать.

Если повторять одно и то же двадцать пять лет подряд, то и сам уверуешь в свои слова. Менданье исполнилось сорок восемь лет, и он был до того убежден в существовании Южного материка, что всерьез собрался основать там колонию и даже взял на борт полсотни семей. Его самого сопровождала молодая красивая жена, Изабелла де Баррето. Мечтая о славе Колумба Тихого океана, он пытался заранее выговорить себе всевозможные права и привилегии.

– Я стану вице-королем всех открытых земель и получу право чеканить монету.

Вице-король Перу сказал «да», рассудив, что не особо рискует. Как и во время первого путешествия, на пути к большому Южному материку морякам встретились неведомые прежде острова. Менданья назвал их Маркизскими в честь своего покровителя маркиза Мендосы. Туземцы то подносили гостям щедрые дары, то встречали их отравленными стрелами. Матросам очень нравились местные женщины, и они не прочь были бы остаться здесь насовсем.

– Зачем плыть дальше?

– Найдем большой материк и уж там-то заживем в свое удовольствие, – отвечал Менданья. – В путь!

Экспедиция двинулась на запад-северо-запад, одолев за три месяца большое расстояние, несмотря на встреченный циклон, потопивший одно судно. Наконец показался еще один большой остров, тут же названный Санта-Крус (англичанин Картерет переименовал его в остров Эгмонта). За неимением Южного материка Менданья согласился основать здесь временную колонию.

Неизвестный художник. Портрет Франсиско де Толедо, вице-короля Перу. XVI в.

Поначалу враждебно встретившие их туземцы постепенно смягчились. Старый вождь по имени Малоте сдружился с Менданьей. Благодаря его содействию на Сан- та-Крусе появилась испанская деревня. Вырыли колодец, построили ратушу и церковь, где каждое воскресенье служили мессу.

– Нам здесь все нравится, – говорили отцы семейств и их жены.

Портрет Альваро Менданья де Нейра. Литография. XIX в.

Матросы и прочие испанцы-холостяки присоединились к общему хору, но они увивались вокруг туземных женщин, из-за чего без конца возникали ссоры, а потом драки и убийства, приведшие к мятежу холостяков. Менданья командовал, не покидая судна, – слишком мягко, по мнению Кироса, а главное – Изабеллы, которую весть о мятеже вывела из себя.

– Необходимо примерное наказание.

Она сама сошла на землю с отрядом солдат, и те схватили нескольких мятежников. Изабелла заявила:

– Нужны три головы.

Головы троих казненных были выставлены на пиках на всеобщее обозрение. Туземцы наблюдали, раздумывали, а потом – стали на сторону мятежников. Беспорядки возобновились, старого Малоте убили. Одновременно среди испанцев вспыхнула эпидемия. Какая болезнь их поразила, неизвестно, но Менданья умер одним из первых. Это случилось 17 октября 1595 года. Перед смертью он успел официально передать командование экспедицией своей жене Изабелле, которой было лишь двадцать восемь лет. Что было дальше? Ни один кинопродюсер не примет такой сценарий, но поверьте, что все так и было.

Изабелла созвала офицеров:

– Вот что мы сделаем: возьмем на борт всех женщин и детей, а также всех тех, кто заодно с нами. Отправимся в Манилу за подкреплением. Потом вернемся сюда и накажем дикарей и мятежников.

На острове осталось всего пятнадцать бунтовщиков. Их судьба и поныне неизвестна. Перед отплытием, 15 ноября, менее чем через месяц после смерти мужа, Изабелла сочеталась браком с красавцем Франсиско де Кастро, который отправился в экспедицию на правах любовника прекрасной брюнетки. Поздравления, пиры. 18 ноября 1595 года суда покидают Санта-Крус. Штурманом назначен Кирос.

Три обычных для той эпохи небольших судна, а на борту около четырехсот человек – представьте себе тесноту и скученность. Пример Изабеллы, обвенчавшейся с бывшим любовником и чуть ли не в открытую демонстрировавшую свои чувства, действовал на всех как афродизиак. За несколько дней три испанских судна превращаются в корабли безумцев, где царит сладострастие, хотя эпидемия продолжает свирепствовать.

Трупы без особых церемоний выбрасывают за борт – сорок семь умерших за один месяц. Странная оргия продолжается, но люди начинают испытывать голод. Изабелла, словно околдованная своим Франсиско (религиозная церемония, похоже, распалила ее страсть), остается чуть ли не единственной верной супругой в этом сумасшедшем доме и, желая сохранить мужа в отличном физическом состоянии, подкармливает его, поскольку хранит ключи от камбуза. Кирос умоляет выдать продуктов, воды и масла для экипажа и прочих пассажиров. Немыслимая роскошь и беспримерная дерзость: Изабелла использует пресную воду для своего туалета и стирки белья! Однако никакого бунта – все, похоже, околдованы сиятельной адмиральшей.

Гуам тогда еще именовался Воровским островом, как его назвал Магеллан семьдесят четыре года назад. И железо на нем по-прежнему было редким и ценным металлом. В обмен на изделия из железа уцелевшие члены экспедиции Менданьи, добравшись до этого острова, получили воду, рыбу, фрукты, овощи.

– Видите, какой славный у вас предводитель! – хвастливо заявляет Изабелла.

Даже Кирос, главный штурман, целует край ее платья. Манила недалеко. 11 февраля 1596 года три судна бросают якорь в порту. Уже никто не заикается о возвращении на Санта-Крус. Изабелла и ее муж через некоторое время всходят на борт одного из галионов, совершающих регулярные рейсы между Филиппинами и Акапулько. Покорный Кирос уезжает вместе с ними. В Мексике он заявляет, что без промедления отправляется в Испанию: нужно разработать новый проект обращения в христианство далеких племен.

– Проекты подождут, – говорит Изабелла. – Сначала сопроводите нас до Перу.

По-прежнему очарованный Кирос послушно согласился и на это путешествие. Да и кто мог противиться обаянию Изабеллы? Но далее следы несравненной соблазнительницы теряются.

В последней четверти ХVII века французские и английские флибустьеры, промышлявшие в Карибском море, перебираются на Тихий океан – кто через Панамский перешеек, кто вокруг мыса Горн. Им надоели ограничения, введенные правительствами после подписания соответствующих договоров с Испанией. «В Южном море никакие договоры не действуют, – говорили эти авантюристы, имея в виду Тихий океан. – Там до нас не доберутся». Хорошо известно, как флибустьеры грабили испанские поселения на западном побережье Американского континента, доходя до самой Калифорнии.

Среди флибустьеров встречались весьма образованные люди, которые внесли весомый вклад в расширение географических и гидрографических знаний своей эпохи. Именно благодаря Генри Моргану, Дрейку, Равено де Люсану, Дампиру карты американского побережья Тихого океана были перепроверены, уточнены, избавлены от ошибок, которые сознательно вносили испанцы, чтобы сберечь свои богатства. Уильям Дампир преследовал и грабил испанские галионы от побережья Перу до Филиппин, но одновременно вел дневник путешествий, составлял карты, собирал гербарии, делал зарисовки.

Костюмы испанского дворянства второй половины XVI века. Литография. Ок. 1880

Однако память, которую оставили по себе в этих местах флибустьеры-исследователи, вовсе не облегчила положение первой экспедиции, прибывшей из Европы с честными коммерческими целями.

И сегодня некоторых торговцев, стремящихся к наживе, подстерегают опасности, однако торговцам тех времен требовалось небывалое мужество – они рисковали не только деньгами, но и жизнью. На суше орудовали бандиты, на море – пираты, да и само море было полно опасностей.

В то время в Париже была основана Компания Южного моря с капиталом 800 тысяч ливров. В порту Ла-Рошель готовилось «грандиозное плавание». Семь кораблей должны были принять на борт 680 членов команды и военные силы в составе шести рот пехоты и одной роты кадетов, которыми командовали 42 офицера. Кроме того, брали «изрядное число разных ремесленников и прочих». Предполагалось не только торговать, но и основать колонию. Как только стало известно о планах, толпы желающих ринулись в Ла-Рошель, и господин де Жен, назначенный главой экспедиции, мог выбирать лучших. В роте кадетов насчитывалось, кроме офицеров, не менее 60 дворян. В ожидании посадки эта золотая молодежь демонстрировала девицам Ла-Рошели красивую форму – «синюю, с узкими золотыми галунами и белым плюмажем на шляпе».

Неизвестно, что за безумный бухгалтер, что за кассир-растратчик решил выдать военным и морякам денежное содержание за несколько месяцев вперед, да еще объявить, что Компания Южного моря «берет на себя все расходы в кабаках». За несколько дней Ла-Рошель превратилась в Содом и Гоморру, в развратный Вавилон, и парижским владельцам компании пришлось срочно послать на место финансового ревизора. Через несколько дней они получили отчет и схватились за головы: «Теперь для осуществления отплытия вновь нужна сумма, равная всему первоначальному капиталу, а именно 800 тысяч ливров».

Принятое в этой чрезвычайной ситуации решение выглядело разумным: снизить расходы, отправив только четыре корабля с меньшей командой и меньшим количеством войск. Дебоши вызвали возмущение в городе, и руководителю экспедиции пришлось уйти в отставку. Его заместитель Гуэн де Бошен хотел последовать за ним. Но владельцы компании уговорили его остаться и назначили главнокомандующим. И 17 декабря 1698 года четыре корабля отправились в путь. В штабе экспедиции состояли, кроме капитанов и штурманов, инженер-гидрограф Жак Дюплесси и историограф. Привлекли и нескольких флибустьеров, хорошо знавших места, куда направлялась экспедиция.

Уже на второй день на флотилию обрушилась сильнейшая буря. Один из сильно поврежденных кораблей развернулся и ушел в Ла-Рошель, второй потерпел крушение у берегов Бретани. Два корабля, отставшие в районе Рио-де-Жанейро, подошли к Магелланову проливу только 24 июня 1699 года, через полгода после отплытия.

Магеллан прошел этот скалистый пролив длиной 600 километров за четыре недели. Экспедиция Бошена потратила на это еще полгода.

Клод Жозеф Верне. Вид порта в Марселе. Фрагмент. 1720

Отчет гидрографа Дюплесси столь же точен и обстоятелен, как и отчет Пигафетты об экспедиции Магеллана. Очень живо изображены европейцы, страдающие от холодов южной зимы, когда корабли пробирались в мрачном лабиринте со средней скоростью 3,5 километра в сутки. Ветер, врывавшийся в проход между высокими каменными стенами, покрытыми льдом и снегом, всегда был встречным. Приходилось лавировать среди скал, где течения непредсказуемо меняют направление. Ночью плыть было невозможно, и на исходе каждого дня бросали якорь, а вернее, опасаясь потерять его из-за скалистого дна, спускали шлюпку и крепили якорь на каком-нибудь островке с подобием пляжа у подножия отвесной скалы. Матросы увязали в снегу и брели по ледяной воде. Корабельный хирург, вооруженный инструментами, более похожими на столярные, ампутировал обмороженные конечности, и его решительность и мастерство нередко спасали пациентов от смерти.

Однажды один из штурманов-флибустьеров узнал жалкую стоянку испанцев с названием Голодная гавань. Иногда в пролив заплывала патагонская лодка – длинная изогнутая пирога с разведенным на борту огнем. Патагонцы предлагали в обмен на безделушки рыбу или присоленную птицу. К счастью, холода стали слабеть, но декабрьское лето на Огненной Земле больше напоминает европейскую зиму.

Так прошло шесть месяцев. 29 декабря 1699 года Гуэн де Бошен, отчаявшись найти выход из пролива, разворачивается и плывет на стоянку в Голодную гавань. И тут – о чудо! – задул юго-восточный ветер. Новый разворот. До выхода в открытое море остается всего (или целых) три недели.

Выйдя из пролива, Гуэн де Бошен направляется вдоль американского побережья на север с целью открыть французский торговый путь и основать колонию. Подходящих мест на южном побережье мало, это узкая полоска земли, постоянно заливаемая волнами, которые ветры Тихого океана гонят к Кордильерам; снег зимой, дожди и туманы летом. Приемлемое место удается найти чуть севернее, там есть даже многообещающая растительность, но тех, кто без опаски приближается к берегу, встречают прицельные залпы, а потом и тучи отравленных стрел: испанцы, призвав на помощь индейцев, защищают свои владения от тех, кого приняли за флибустьеров. «Береговые братья» оставили по себе такую память, что туземцы готовы даже сотрудничать с колонизаторами-испанцами, лишь бы отвадить нежеланных гостей.

Не менее враждебный прием ожидал французов и в Перу. Напрасно Гуэн де Бошен посылал парламентеров, чтобы продемонстрировать мирные намерения: «Мы просим лишь пресной воды и провизии. Предлагаем в обмен чудесные ткани». Бесполезно. Вице-король строго-настрого запретил любой контакт с французами. Тогда Бошен пригрозил, что высадится на берег и силой возьмет все то, что ему не хотят продать или обменять. Никакого ответа.

Любопытно наблюдать, как монолитная стена отказов начинает давать трещины. Точно так же и сегодня никакой запрет не устоит перед перспективой получить барыш. И хотя приказы вице-короля строги, а память о зверствах флибустьеров жива, торговцы уже навострили уши, прознав, что французы, курсирующие вдоль побережья, предлагают торговлю или обмен. Наконец в Арике (на нынешней границе между Чили и Перу) происходит знаменательное событие. Бошен сообразил отправить в качестве посланника священника, чье облачение не внушало опасений, и испанцы согласились его выслушать. «Наше предприятие носит мирный характер…» и так далее. Святому отцу не пришлось долго уговаривать торговцев, они уже и сами смекнули, что приказы губернатора только вредят делу и о них можно, пожалуй, забыть.

Гуэн де Бошен получает воду и провизию, а суперкарго начинает бойко торговать французскими тканями: выручка составила 50 тысяч экю, а это груз только одного судна, на котором море подпортило часть товара. Не менее успешно шла торговля в Кальяо и Биско, совсем неподалеку от Лимы, правда Бошена предупредили, что вице-король снаряжает три военных корабля для охоты за французами. Впрочем, в Перу дела делаются не быстро.

– Нам больше нечего продавать, – объявляет Бошен, – теперь займемся исследованиями.

Решительно повернувшись кормой к берегу, он берет курс прямо на запад, и через трое суток раздается крик дозорного: «Земля!» Моряки подошли к одному из Галапагосских островов. И сегодня этот вулканический архипелаг считается одним из самых негостеприимных мест планеты. Правительство Эквадора охраняет обитающих на островах гигантских игуан и черепах, нелетающих птиц и другие виды диковинных реликтовых животных, представляющих большой научный интерес. Даже самые отважные из участников экспедиции Бошена, увидев это скопление чудовищ, настояли на скорейшем отплытии.

Карта Галапагосских островов, составленная английским флибустьером Уильямом Коули. Конец XVII в.

Гуэн де Бошен уже собирался вернуться в Европу, но надо было пополнить запасы, и экспедиция вернулась в Перу. Тамошний губернатор был все так же непреклонен, но, к счастью, все так же бессилен. Военные корабли, которым надлежало охотиться на французов, бездействовали в порту Лимы, ожидая пушек и экипажей. Зато прибрежные торговцы, как стервятники, набросились на французские суда:

– Быть не может, что вам больше нечего продать! Купим что угодно.

Пошарив на дне трюмов, нашли для продажи «испорченные и неиспорченные ткани, остававшиеся на борту. Больше совсем ничего не осталось». Трудностей с припасами не возникло. Экспедиция вышла из Ило, близ Арики, 5 декабря 1700 года и встала на стоянку в Рио-де-Жанейро, обогнув мыс Горн и не заходя в Магелланов пролив. Обойти мыс Горн с запада на восток в сотни раз легче, чем в обратном направлении, – из-за преобладающих ветров.

В Рио Бошен и его спутники узнали, что герцог Анжуйский, внук Людовика XIV, недавно стал королем Испании.

– Какое счастье! Больше не будет запретов для французских судовладельцев, желающих торговать с Перу. Перед нами откроются все порты.

Фауна Галапагосских островов. Рисунок одного из участников экспедиции Гуэна де Бошена. Ок. 1699

Оптимисты заблуждались. Испания желала сохранить исключительные права на торговлю с этими регионами. Людовик XIV запретил французским арматорам посылать туда суда под страхом самой суровой кары. В 1713 и 1714 годах Бурдас Деламар, торговец и судовладелец из Сен-Мало, дважды попадал в тюрьму за нарушение запрета. Во второй раз он оказался в Бастилии, где просидел более года. Его имущество было конфисковано.

Министр Поншартрен вел слежку и подвергал обыску все суда, уходившие из Сен-Мало, считая подозрительным любой товар, который можно сбыть в Перу. И подозрения были не напрасны. Никакие запреты не останавливали отважных и изобретательных моряков Сен-Мало, ставших большими специалистами по части контрабандной торговли. Модницы-испанки Южной Америки не хотели обходиться без бретонского полотна, парижских украшений. А назад из Перу корабли Сен-Мало везли серебряные слитки и золотой песок. Доход в десять раз превышал штрафы, которые были вынуждены платить контрабандисты. Их не пугала даже тюрьма.

Несмотря на неудачу с основанием колонии и убытки, экспедиция Гуэна де Бошена проторила новый путь. Сторонники торговли с заокеанскими испанскими колониями выдвигали безупречные аргументы в духе эпохи:

– Наша торговля самая выгодная, это даже выгоднее торговли с Ост-Индией и Китаем. Мы не станем обменивать один товар на другой – ввоз иноземных товаров наносит ущерб национальному производству. Мы будем черпать из самого источника богатств. Избавлять королевство от лишних товаров и привозить золото и серебро. Таков наш девиз, и так мы служим нашему государству.

В книге «Кругосветное путешествие» капитана Вудса Роджерса, изданной в Лондоне в 1712 году, приводится рассказ об одном происшествии, имевшем место 31 января 1709 года:

«В то утро, в 7 часов, мы прибыли на Хуан-Фернандес. Наша шлюпка доставила с берега большое количество раков, а также человека, одетого в козлиные шкуры и на вид еще более дикого, чем владельцы этих шкур. Он жил на острове уже четыре года и четыре месяца. Это был шотландец, звали его Александр Селькирк. За время своего одиночества он почти разучился говорить, и мы понимали его с трудом; от каждого слова в его памяти осталась только часть. Мы предложили ему глоток горячительного, но он отказался, поскольку давно пил только воду».

Пьер Авелин. Вид гавани Сен-Мало. Гравюра. Начало XVIII в.

Архипелаг Хуан-Фернандес, названный по имени его открывателя, находится в Тихом океане, в 600 километрах к западу от Вальпараисо. В 1709 году никто и предположить не мог, что спасение неизвестного моряка послужит основой создания одного из известнейших произведений мировой литературы, а приключения Селькирка, беллетризованные и дополненные красочными подробностями, будут завораживать многие поколения читателей «Робинзона Крузо».

Писателю Андре Мальро принадлежит следующее суждение: только три книги «не теряют своей истинности» для всех, кто много пережил и выстрадал, – «Дон Кихот» Сервантеса, «Идиот» Достоевского и «Робинзон Крузо» Даниэля Дефо.

Мысль написать роман пришла в голову Даниэлю Дефо, когда он прочитал рассказ капитана Вудса Роджерса и интервью, опубликованное 1 декабря 1713 года журналистом Стилом в «Инглишмен». Роман вышел в свет в 1719 году, и успех был ошеломляющим. Интерес к нему сохраняется до сих пор. Во Франции, по крайней мере до Первой мировой войны, как только ребенок начинал бегло читать, первым семейным подарком был «Робинзон Крузо».

Александр Селькирк родился в графстве Файф, соседствовавшем в 1676 году с Селькирширом. Его морская карьера затерялась в туманах океанов, по которым он немало ходил. Первый его след обнаруживается в 1704 году на борту «Пяти портов», парусника некоего Страдлинга, где он служил боцманом. В море у берегов Чили на судне появилась течь. Ближайшей землей был островок в архипелаге Хуан-Фернандес. Селькирк высказал свое мнение:

– Капитан, надо остановиться здесь и заделать течь…

– Нет, – возразил Страдлинг, – нам необходим оборудованный порт.

– До порта мы не дотянем. Давайте высадимся на острове.

– Ни за что!

Моряки повздорили, и боцман заявил Страдлингу, что тот никчемный капитан и что он, Селькирк, был бы в большей безопасности на любом островке в океане, чем на судне с таким горе-командиром. Страдлинг поймал его на слове и высадил на пустынном острове.

Оставшись в одиночестве на берегу, Селькирк тут же пожалел о своем упрямстве и стал отчаянно размахивать руками, чтобы шлюпка вернулась, но старший матрос шлюпки получил от капитана строгий приказ не обращать внимания на сигналы. Вскоре парусник «Пять портов» скрылся из виду. В судовой роли Страдлинг рядом с именем Селькирка написал: «Пропал без вести».

Чтобы выжить, Селькирку не пришлось, как Робинзону, начинать с поисков остатков кораблекрушений. Его ссадили на берег с полным комплектом постельных принадлежностей, оставили ему хорошее кремниевое ружье, фунт пороха и достаточный запас пуль. В его сундучке, кроме одежды, имелись кремниевая зажигалка, табак, топор, нож, чайник и Библия. Кок снабдил его провизией на несколько дней. Но судьба распорядилась так, что островок лежал вдали от привычных морских путей. Селькирк ждал своих спасителей четыре года и четыре месяца.

В самом начале своего отшельничества он обнаружил странные следы: каменную пирамидку, кусочек ржавого железа, изогнутого в форме рыболовного крючка. Он обследовал остров, но тщетно: никого. Человек, который оставил следы на острове, покинул его двадцатью годами раньше. То был индеец из племени москито, приплывший вместе с английскими флибустьерами и «забытый» ими при поспешном отплытии. В 1684 году знаменитый английский флибустьер Дампир, о котором мы уже упоминали, забрал его с острова.

Карта архипелага Хуан-Фернандес – «острова Робинзона Крузо». 1753

Селькирк сумел убедить себя в том, что одиночество его не угнетает. Больше всего ему досаждали полчища крыс, которые по ночам грызли его одежду, а иногда кусали за пальцы ног. К счастью, эти животные были не единственными, кто сбежал с испанских или английских судов, пристававших к острову. Были там и кошки, которые тоже успешно размножались. Постепенно Селькирку удалось приручить нескольких кошек и таким образом решить проблему с крысами.

Добывать пропитание большого труда не составляло. Еще не истратив запасы пуль, Селькирк собрал стадо коз: он ранил одичавших животных в ноги и потом их выходил. Так что в дальнейшем он мог уже без помощи огнестрельного оружия забивать очередное животное по мере надобности. Хромоногие козы принесли потомство, и козлята были привязаны к хозяину, всюду за ним ходили, лизали ему руки и ноги. Подрастая, козы начинали давать молоко: Селькирк пил его сам и давал своим кошкам.

Некоторое время спустя Селькирк уже не мог заставить себя убивать доверчивых животных. Он привык обходиться без мяса. Дикой репы и пальмовой капусты было вдоволь, водились гигантские раки и черепахи, а моллюсков он едва успевал собирать. Но одежда его истлела и висела лохмотьями. Только козьи шкуры могли заменить рубаху, штаны и одеяло. Только шкуры, растянутые над примитивной хижиной, спасали от жгучих лучей солнца и ливней. Селькирк занялся физическими упражнениями и вскоре смог прыгать не хуже кабри (дикой козы) и бегом догонять старых диких козлов. Хорошо наточенный нож довершал остальное.

Рыба вызывала у него крапивницу. Как-то раз он попытался испечь дораду на ароматном костре из поленьев перечного дерева (огонь он разжигал трением двух палок – кремниевая зажигалка давно вышла из строя), но опыт не удался. С тех пор рыбой питались только кошки.

Здоровая жизнь на свежем воздухе, небогатая жирами пища, отсутствие спиртного, постоянный физический труд превратили моряка в настоящего атлета. Селькирк, одиночество которого усилило его набожность, каждый день вслух молился, распевал псалмы, читал Библию, размышлял и выцарапывал на коре деревьев глубокомысленные сентенции.

Александр Фрэнсис Лайдон. Иллюстрация к роману Даниэля Дефо «Робинзон Крузо». 1865

Дважды испанские суда, привлеченные дымом костра или необходимостью пополнить запасы пресной воды, подходили к его острову. Шотландец Александр Селькирк, как истинный патриот, не желал обращаться за помощью к врагам. К тому же однажды его чуть не подстрелили. Он насилу унес ноги и всю ночь провел на дереве, под которым устроили бивуак испанцы.

В другой раз он преследовал дикую козу и не заметил, что за кустарником скрывается овраг. Вслед за козой Селькирк скатился вниз и трое суток пролежал без сознания – он вычислил время своего беспамятства по росту луны. Рядом лежала мертвая коза, смягчившая его падение и спасшая ему жизнь. Селькирку пришлось выбираться из оврага и тащиться до хижины добрый километр. Там, обласканный кошками и вылизанный козами, он приходил в себя двенадцать суток, питаясь молоком прямо из козьего вымени. Вскоре он вернул себе былую силу и ловкость.

Александр Фрэнсис Лайдон. Иллюстрация к роману Даниэля Дефо «Робинзон Крузо». 1865

Мимолетность дней, которые он исправно отсчитывал, делая зарубки на дереве с каждым восходом, его не волновала. Можно сказать, что Селькирк был счастлив на своем острове. Вернувшись в Англию, он поведал журналисту Стилу: «Никогда я не чувствовал себя таким добрым христианином, как на Хуан-Фернандесе». Он даже сожалел, что вернулся к людям: «Несмотря на все удовольствия, общество не может дать мне спокойствия моего одиночества».

Мораль этой истории «подлинного Робинзона Крузо» в том, что тот же Стил, встретив на улице Александра Селькирка через несколько месяцев после первого разговора с ним, едва узнал его, «настолько привычное общение с жителями городка лишило его облик печати одиночества и резко изменило выражение его лица». Стил удивился и поздравил Селькирка с тем, что он выглядит вполне благополучным. И услышал ностальгический ответ:

– У меня теперь восемьсот фунтов капитала, но я далеко не столь счастлив, как тогда, когда не имел ни гроша.

Говорил ли Селькирк искренне? Во всяком случае, Даниэль Дефо вложил в уста своего Робинзона похожую фразу: «Я начинаю ощущать до глубины души, насколько жизнь, которую вел на острове, невзирая на тяжкие обстоятельства, была более счастливой, чем проклятая и ненавистная жизнь, которой жил в прежние времена».

Увы, не все, кого судьба забросила на необитаемый остров, могли подписаться под словами Робинзона. Зачастую их участь бывала трагичной.

«На острове царит такая нищета, что нельзя даже говорить о переходе от первобытного состояния к нашей цивилизации. Остров Пасхи не просто гибнет, а разлагается от безысходной нищеты». Эти строки написаны ученым-антропологом Альфредом Метро после посещения острова Пасхи в 1934 году с научной экспедицией. Но они лишь слегка приподнимают завесу над этой драмой.

Остров Пасхи – о нем упоминалось в начале книги, когда шла речь о заселении Тихого океана, – широко известен. Все видели фотографии гигантских статуй (некоторые превышают 10 метров в высоту и весят до 20 тонн), известно и об их тайне. Кто их создал, кто доставил из каменоломни на место, кто сумел установить их вертикально – без подъемных механизмов, на крохотном, малонаселенном островке, удаленном на 3 тысячи километров от Американского континента? Эта загадка будоражит умы: таинственный остров Пасхи, мечты о сгинувшей расе гигантов-скульпторов, изваявших и воздвигнувших громадные статуи… И почти полным молчанием окружена мрачная история острова Пасхи с момента его открытия европейцами, если не считать редких свидетельств, таких как у Альфреда Метро или Франсиса Мазьера, который, как я уже говорил, жил на острове вместе с паскуанцами и изучил их язык.

Эта история длится с 1722 года (Селькирк—Робинзон к этому времени уже умер) до наших дней. Чтобы последующие страницы не были слишком мрачными, расскажем обо всем в общих чертах, не останавливаясь на самых драматичных деталях. Но умолчать об этом невозможно.

Томас Стюарт Бернетт. Робинзон Крузо. Скульптура на фасаде дома Селькирка в Шотландии. 1886

1722 год. Три голландских парусника, отплывшие из Чили под командованием капитана Роггевена, идут на запад примерно по 26-й параллели южной широты. Якоб Роггевен, шестидесяти трех лет, официально считался путешественником, но любой путешественник той эпохи не упускал возможности заработать. Капитан занят поисками золота в южных землях. Надежда отыскать богатый материк еще жива.

Когда впередсмотрящий на корабле сообщает, что видит землю, Роггевен отдает приказ направляться к берегу и посылает за подзорной трубой. Три четверти неба затянуто тучами, но видимость хорошая, дует попутный восточный ветер, на море небольшое волнение. Наступил полдень Пасхального воскресенья.

Вскоре становится понятно, что перед ними остров. Кое-где высятся отвесные скалы, в других местах из-под воды выступают рифы. Видны темные, серо-коричневые, возвышенности, вздымающиеся на несколько сот метров. По форме вершин они напоминают вулканы. По мере приближения к острову становятся различимыми каменные осыпи, склоны, заросшие низкой травой, отдельные деревья. Другой растительности нет. Роггевен обходит вокруг острова. На склонах западного берега высятся огромные странные статуи. «Несомненно, из глины», – записал голландец. Они его не интересуют. Роггевен склоняется над картой, наносит на нее точку, а рядом пишет: остров Пасхи. Стоит ли делать стоянку на бесплодном острове?

Однако капитана заинтересовала одна деталь. Еще до появления на горизонте острова он заметил необычное явление: стрелки обоих компасов его корабля начали хаотично дергаться. Иногда отклонялись на четверть круга, успокаивались и вновь смещались. Позже капитаны остальных двух судов докладывают Роггевену, что наблюдали такое же магнитное явление. Может быть, это заставило путешественника бросить якорь у западной стороны острова, укрытой от волнения? С вставших на якорь судов виднеются несколько жалких хижин и толпа туземцев. Островитяне еще ни разу не видели кораблей. От берега отходит пирога.

В ней лишь один туземец среднего роста, не очень смуглый, в набедренной повязке. Он улыбается, много говорит на непонятном языке. Его все удивляет, он с любопытством дотрагивается до разных предметов, щупает одежды голландцев. Когда ему дарят несколько стеклянных ожерелий, он смеется и начинает приплясывать от радости. Прекрасное начало.

Туземец с подарками уплыл. Больше ни один островитянин не появился. Три корабля простояли на якоре всю ночь. Утром голландцы обнаруживают вокруг судов два десятка пирог, с которых доносятся радостные крики. Туземцы приветливо машут руками.

– Пусть поднимутся на борт, – говорит Роггевен.

Ритуальная каменная платформа Аху Тонгарики на острове Пасхи

И случается то же недоразумение, которое спровоцировало конфликт между Магелланом и гуамцами. Общественные нравы европейцев и туземцев разделяет глубокая пропасть, у островитян иное понятие о собственности: короче говоря, все, что не является табу, разрешено. Очевидно, что ни одно табу не защищает удивительные предметы, имеющиеся на борту этих судов. По словам голландцев, «было совершено несколько краж».

В те времена социальная мораль европейцев проста и репрессивна: наказание призвано преподать урок – внушить, что продолжать воровство не следует. Через несколько часов после «краж» шлюпка высаживает на берег взвод голландцев. Любопытные островитяне выходят навстречу. Приказ, залп, несколько туземцев падают.

Можно ли исправить недоразумение? Несомненно, да, поскольку последующие посещения острова не завершаются трагически. Когда в 1770 году вице-король Перу посылает военный корабль на остров Пасхи, чтобы присоединить его к владениям Испании, обошлось без насилия. Островитян даже попросили подписать официальный акт: они начертали на нем странные символы в виде птиц, напоминающие символы на табличках, найденных на острове, которые так и остались нерасшифрованными. В 1771–1772 годах были предприняты еще две перуанские картографические экспедиции, обе завершились мирно. Но стоит отметить, что во время этих посещений туземцев на борт кораблей не пускали.

В 1774 году на остров прибывает Джеймс Кук, движимый научными интересами, но, как мы увидим позже, ставящий во главу угла британские интересы и предпочитающий действовать силой. Паскуанцы, сыновья и внуки тех, кто с добрыми намерениями встретили голландцев Роггевена, оказали столь же сердечный прием англичанам Кука. Но разве за пятьдесят лет могла измениться их многовековая ментальность, ведь они встречались с белыми всего в четвертый раз? Снова воровство на борту кораблей, новые ружейные выстрелы и гибель людей. По документам видно, что украденные вещи – кое-какая одежда и шляпы моряков – не имели особой ценности. Трагическое недоразумение повторилось.

Правда, одному французу хватило ума и человечности, чтобы преодолеть это заклятие. Когда Жан Франсуа де Лаперуз в 1786 году высадился на острове Пасхи, туземцы снова украли несколько вещей на его судах. Но на сей раз выстрелов не было, не было наказания. Напротив, Лаперуз раздал растения и семена, кур и коз. Итог: бухта, где стояли на якоре суда этого дворянина, до сих пор носит его имя. Так решили туземцы.

Я уже упоминал, что китобои, охотники за тюленями, разного рода контрабандисты начиная с XVI века бороздили Тихий океан во всех направлениях на своих зловонных суденышках. Мужественные моряки, спору нет, но среди них были и настоящие висельники. Подобный сорт людей существовал и в начале XIX века, и, хотя они плавали по громадному океану на все более крупных судах, среди них по-прежнему встречалось настоящее отребье, насильники и закоренелые преступники.

Людвиг Хорис. Обитатели острова Пасхи. Гравюра. 1816

Американские охотники на тюленей, заявившиеся на остров Пасхи в 1805 году на борту шхуны «Нэнси», приписанной к Нью-Лондону (Коннектикут), были отъявленными мерзавцами. Рассудив, что у них мало рабочей силы для охоты, они похитили двенадцать местных мужчин, затащили их на свое судно и заковали в цепи. Потом похитили десять женщин, изнасиловали и тоже заковали в цепи. После чего «Нэнси» ушла в море.

– Через трое суток снимем с дикарей цепи, – заявил капитан. – Мы будем далеко от острова, и они не сбегут.

Негодяй ошибался. Едва их расковали, как мужчины и женщины, не перемолвившись ни словом, прыгнули за борт. Никакой земли на горизонте. «Одни поплыли на юг, другие – на север». Несомненно, смерть казалась им предпочтительней того, что они уже вынесли.

В 1811 году китобои трехмачтовика «Пиндос», также американского, бросили якорь у острова Пасхи, но действовали умнее. Были спущены три шлюпки. Капитан приказал доставить пресную воду и фрукты. Когда шлюпки отходили, помощник капитана крикнул:

– Захватите женщин!

Шлюпки вернулись с припасами и «тем же количеством девушек, сколько насчитывалось моряков». Обстоятельства их похищения точно не известны. Празднество на борту «Пиндоса» продолжалось всю ночь. Утром девушек погрузили в шлюпки, но на берег не отвезли.

– Прыгайте и плывите!

Тех, кто не понимал, сталкивали в воду. Им предстояло преодолеть большое расстояние, но плавали они хорошо. С борта «Пиндоса» первый за ними наблюдал помощник капитана, и вдруг его осенило. Он сходил за ружьем и принялся стрелять по плывущим девушкам. Головы с распущенными волосами одна за другой исчезали под водой и больше не появлялись. Китобои корчились от хохота. Этот помощник капитана давно умер, и его прах в могиле смешался с землей, но имя Уоден стоит одним из первых в списке садистов.

Есть города, целые территории, которые как будто обречены на несчастья. Почти никогда не известно почему. Может быть, гигантские статуи острова Пасхи преследует злой рок? Или во всем виноват непонятный магнитный феномен, воздействующий на компасы?

Полвека после «Пиндоса» на острове все было спокойно. Прибыли даже миссионеры, чтобы обратить туземцев в христианство. Паскуанцы страдали только от жизненных тягот на своей неплодородной земле, обдуваемой ветрами.

12 декабря 1862 года. Шесть перуанских кораблей бросают якоря в бухте Ханга-Роа на западе острова. На этот раз речь не идет о развлечениях. Намерения прибывших хорошо известны по многочисленным отчетам о последующих событиях. Шесть судов принадлежат рабовладельцам. Перу нуждается в рабочей силе для разработки залежей гуано на островах Чинча (или Чинчос), расположенных недалеко от побережья на широте Писко. Работорговцам поставлена задача «набрать добровольцев» на острове Пасхи. Набор производится следующим образом.

Восемьдесят человек высаживаются на остров и под угрозой оружия окружают тысячу паскуанцев, у которых нет другого средства защиты, кроме деревянных копий с обсидиановым наконечником. Среди захваченных в плен правитель острова Маврата и его семья. Но женщины и дети не интересуют похитителей, их изгоняют ударами приклада, а поскольку многие уходить не желают, их бьют по голове или расстреливают. Слышны и другие выстрелы: работорговцы преследуют мужчин, пытающихся скрыться в глубине острова. Затем пленников перевозят на корабли. На острове царит гробовая тишина. Через трое суток флотилия отплывает.

Гаспар Дюше де Ванси. Экспедиция Лаперуза на острове Пасхи. Гравюра. 1797

Работорговцы совершили ошибку: после острова Пасхи они напали на остров Рапа в архипелаге Тубуаи (Французская Полинезия). Жители оказали упорное сопротивление, одно работорговое судно было захвачено и отведено на Таити. Команду судили, приговоренных посадили в тюрьму. Дело получило международную огласку. Франция и Англия выразили официальный протест Перу.

Коренные жители острова Пасхи. Фото. Начало ХХ в.

Но большинство похищенных паскуанцев уже гнули спину на островах Чинча под плетями надсмотрщиков. Когда перуанское правительство под давлением международной общественности приказало освободить пленников, 80 процентов несчастных людей уже умерло. Всего 100 человек отправили обратно. Во время транспортировки (в жутких условиях) 85 человек умерли от оспы. Последних пленников на родине встретили со слезами и объятиями. Однако, кроме трагических воспоминаний, они привезли на остров страшный вирус. За несколько месяцев от оспы вымерла половина населения. В самые лучшие дни на острове жило 5 тысяч человек. После всего случившегося и эпидемии осталось всего 600.

В 1872 году на борту корвета «Флор» на остров Пасхи прибыл Пьер Лоти. Прошло десять лет с возвращения домой 15 пленников перуанских властей. «Тропинки усыпаны костями, – пишет Лоти, – встречаются даже целые скелеты, лежащие в траве». После этого визита проходит еще столетие. В Музее человека можно увидеть гигантскую голову, привезенную с острова писателем-моряком. Удалось ли снять заклятие, которое висело над островом?

На этой бесплодной земле появлялись миссионеры, географы и другие ученые. В 1888 году чилийское правительство сдало остров в аренду одной британской компании, которая завезла туда овец. Эти миролюбивые животные превратились в оккупантов, которым паскуанцы были вынуждены отдать все земли. В 1904 году на острове было 47 000 овец, 1000 коров, 1000 лошадей, 50 чилийских военных и 1000 паскуанцев.

В 1970 году паскуанцы все так же бедны. Чилийское правительство плохо относится к этим несчастным. Им запрещают покидать остров и даже ограничивают (из-за овец) передвижение по нему.

– Опасайтесь их, они думают только о том, как бы украсть, – предостерегают местные власти редких посетителей.

На смену вековым табу пришла нищета. Паскуанцы с неприкрытым восхищением разглядывали пассажирский лайнер «Франция», огромный по сравнению с их островом. Роскошные интерьеры корабля, если бы они могли их видеть, свели бы их с ума. Пассажирам, ежедневные расходы которых на одну душу равны расходам одной паскуанской семьи за все годы жизни, было продано несколько «занятных сувениров». Единственная надежда улучшить и изменить судьбу островитян – в ежегодном притоке туристов. Наверное, помогло бы и строительство аэропорта… И тогда, как знать, гигантские статуи стали бы наконец источником блага для коренных жителей.

Глава третья
Бугенвиль, или Цивилизация

Мало кто из наших сограждан не знает, что Бугенвиль был знаменитым мореплавателем, первым французом, обогнувшим земной шар. И совсем не многим известно, что он был одним из самых интересных и привлекательных людей той эпохи. Наши школьные учебники слишком сдержанны в отношении великих моряков. Луи Антуан де Бугенвиль повторял:

– Все мои надежды на славу заключены в цветке.

Он намекал на бугенвиллею, тропическое растение с яркими пурпурными и фиолетовыми соцветиями, открытое во время кругосветного плавания. Ботаник Коммерсон назвал этот кустарник его именем. Но слава Бугенвиля в те времена не нуждалась в цветке. Рассказ о своем путешествии, который он опубликовал под названием «Путешествие вокруг земли на королевском фрегате „Сердитый“ и военно-транспортном судне „Звезда“», сразу сделал его знаменитым в Европе и даже в Америке. Философ Дидро отдал ему должное в памфлете «Дополнение к путешествию Бугенвиля», рукописные копии которого ходили в кругах образованных людей и острословов того времени:

«Изучение математики, которое предполагает малоподвижный образ жизни, занимало все его молодые годы. И вдруг он неожиданно отказывается от созерцательной жизни отшельника, чтобы избрать активное и трудное ремесло бродяги и разностороннего путешественника… Другой явной странностью было противоречие между характером этого человека и его предприятием. Бугенвиль склонен к светским развлечениям: любит женщин, театр, изысканную кухню. С равным удовольствием окунается в светскую жизнь и отдается той переменчивой стихии, которая несет его по волнам. Он любезен и весел: истинный француз…»

Луи Антуан де Бугенвиль, протеже Людовика XV, обласканный Людовиком XVI, введенный Директорией в состав Института Франции (Французской академии наук), назначенный сенатором и удостоенный графского титула Наполеоном I, был прежде всего парижанином. Его дед занимал пост прокурора в Шатле⁴, отец стал парижским нотариусом. Когда в 1741 году нотариус вошел в городской совет, ему за заслуги было пожаловано дворянство и герб с изображением «черного орла с распростертыми крыльями на серебряном фоне». Луи Антуан с детства (тогда ему было двенадцать лет) гордился честью, которой удостоилась его семья. Городской советник хотел, чтобы его сыновья стали юристами. Старший, Жан Пьер, не слишком крепкий здоровьем и не столь деятельный, последовал родительским советам и после получения классических знаний принес присягу, став парламентским адвокатом. Луи Антуан, бывший на семь лет моложе брата, изучал право, но прикидывал на себя различную военную форму, тайно решив стать Черным мушкетером: «…эта служба открывает доступ ко двору и обеспечивает получение достойной должности в соответствии с рангом». Он не осмеливался поделиться своими планами с отцом, но открылся брату, что последнего не удивило.

– Если бы здоровье мне позволило, я стал бы мореплавателем, путешественником.

Он показал брату свой труд «Жизнеописание Пифея Массалийского», который писал по просьбе новых друзей, Фрере и аббата Ротлена, географов и историков, говоривших только о далеких и неведомых землях. Луи Антуан прочел рукопись, загорелся новой страстью и решил вступить в кружок брата. Там он познакомился с математиками Клераном и Даламбером и живо заинтересовался геометрией, арифметикой и алгеброй.

Отец Ив Пьер де Бугенвиль с сожалением узнал, что сын вступает в ряды Черных мушкетеров, но противиться не стал.

Через три года Луи Антуан становится помощником интенданта Пикардийского полка. В августе 1754 года он уже адъютант знаменитого генерала Шевера. Чуть позже он увлекся дипломатией, а поскольку у этого любезного дворянина, веселого и хорошо сложенного, покровителей, а особенно покровительниц хватает, Луи Антуан послан в Лондон с чрезвычайной миссией в ранге секретаря посольства, которым руководит герцог Мирпуа.

Эти разнообразные занятия все же не мешали ему помнить фразу своего бывшего учителя математики великого Даламбера: «Мир нуждается в трактате об интегральном исчислении, но среди нас нет никого, кто бы успешно справился с задачей».

Луи Антуану было всего двадцать три года, когда он не от самонадеянности, а просто из любопытства, будучи богато одаренным человеком, принялся в свободные часы писать «Трактат об интегральном исчислении», который сразу по публикации в 1754 году поразил математиков той эпохи своим совершенством. В двадцать шесть лет автор был представлен в Парижскую академию наук и избран членом ученого Королевского общества в Лондоне.

Закончив дипломатическую службу, Бугенвиль возвращается к военной карьере в чине капитана в драгунском полку Апшона и, поскольку война столкнула в Канаде англичан и французов, предпринимает первое большое морское путешествие в качестве пассажира на борту «Единорога», чтобы присоединиться к маркизу Монкальму.

Жозеф Дюкрё. Портрет Луи Антуана де Бугенвиля. 1790

Французы отлично сражались, но остро нуждались в средствах и людях. Зная, что у адъютанта обширные знакомства при дворе, Монкальм послал его в Париж.

– Постарайтесь отстоять наши интересы и добиться подкрепления.

Во Франции тогда говорили только о разрыве союзов и предательстве короля Пруссии, который организовал изоляцию Франции, а потом толкнул ее в объятия Австрии. Война казалась неизбежной⁵. Бугенвиль нашел поддержку у маркизы де Помпадур, приятельницы его дяди д’Арбулена. Она убедила маршала Бель-Иля, военного министра, послать кое-какие войска в Америку. Но надо было, чтобы военный министр согласился обеспечить и транспортировку. Этим занимался бывший глава полиции Беррье, человек энергичный, но грубоватый. Тот принял Бугенвиля холодно и проводил его отказом, произнеся знаменитую фразу:

– Месье, когда пылает дом, конюшнями не занимаются!

Реплика Бугенвиля также достойна сохраниться в памяти потомков:

– По крайней мере, господин министр, нельзя сказать, что вы выражаетесь как лошадь!

Не получив и четверти того, что просил, Луи Антуан отплыл в Квебек на корабле «Шезин». Французы капитулировали в 1760 году, уступив превосходящим силам англичан. Отпущенный под честное слово «больше не воевать», Бугенвиль вернулся во Францию. Нельзя сказать, что это обязательство соблюдалось неукоснительно: в 1761 году Луи Антуан принял участие в войне против Пруссии (в том же году после ранения он возвращается в Париж).

У его брата Жана Пьера участились приступы астмы. Но он нашел в себе силы и помог Луи Антуану составить прекрасный проект передачи Франции островов к востоку от побережья Аргентины, на которых уже обосновались выходцы из Сен-Мало (малойцы, или малуинцы), назвавшие острова Мальвинскими. Увы, когда Бугенвиль возвратился во Францию, то узнал, что «его» острова проданы Испании. Его даже послали уладить все формальности.

Тогда военным и морским министром был герцог де Шуазёль. Бугенвиль добился у него аудиенции:

– Господин министр, новая миссия, которую мне доверили от имени короля, оказалась неприятной. Конечно, я ее выполнил. Но весь мир знает, что мы потеряли Канаду, Луизиану, Гвиану, а теперь и Мальвины. Мне кажется, необходимо совершить что-то такое, что заставит забыть о наших поражениях. Надо предпринять что-нибудь значительное.

– Но что? – осведомился министр.

– Кругосветное путешествие. Научное путешествие вокруг земного шара. Я предлагаю после захода на Мальвины вернуться через Тихий океан, как хотел Магеллан.

Шуазёль поддержал идею, а король ее утвердил. Земной шар обогнули двенадцать мореплавателей. Бугенвиль станет тринадцатым и первым французом среди них. Ему дали два корабля, фрегат «Сердитый» и военно-транспортное судно «Звезда», которым надлежало совершить этот поход. Маршрут и задачи экспедиции были государственной тайной вплоть до нового распоряжения.

Снаряжение научной экспедиции объяснялось также все еще живой в конце XVIII века верой в существование если и не огромного Южного материка, о котором мечтали мореплаватели и географы века XVI, то по крайней мере множества «южных земель». Бугенвиль должен был от имени короля объявить собственностью Франции все территории, которые сумеет открыть. Кроме того, по пути ему надлежало собирать политическую и военную информацию об английских, испанских и голландских колониях в южных морях и, наконец, – едва ли не главная цель – постараться добыть на Молуккских островах, которые, быть может, и не так уж оберегались Голландией, «драгоценные семена и саженцы пряных растений». Привезенные семена и саженцы будут акклиматизированы на Иль-де-Франс (остров Маврикий), где климат такой же, как и на Молуккских островах. Там эти растения могут прижиться, и операция окажется выгодной для французской казны.

Бугенвиль водружает французский флаг на острове в Магеллановом проливе. Гравюра. Ок. 1780

Пьер Антуан Верон, королевский астроном, и Филибер Коммерсон, королевский врач, естествоиспытатель и ботаник, также отправятся в путешествие. Господин Пуасонье, личный врач его величества, потребовал, чтобы в экспедицию взяли машину для опреснения морской воды, лично им изобретенную и названную «перегонным кубом». Этот аппарат так заинтересовал философов, что Вольтер пожаловался Даламберу: «Неужели я умру, не узнав, взаправду ли Пуасонье опреснил морскую воду? Это было бы жестоко!»

Судовой врач Луи Клод Лапорт со своим помощником Виве должны были следить за здоровьем экипажей. Людовик XV разрешил юному принцу Нассау-Зигену отправиться с экспедицией в качестве иностранного военного добровольца. 216 человек покинули Брест 5 декабря 1766 года на «Сердитом» – военном корабле длиной 38 метров и водоизмещением 960 тонн.

Не полностью оснащенная «Звезда» под командованием Шенара де ла Жироде должна была присоединиться к Бугенвилю на Мальвинах с 116 членами экипажа и дополнительным запасом провизии. Она прибыла на Мальвины только 20 июня 1767 года, после очередной продажи архипелага, перешедшего в руки англичан (переименовавших Мальвины в Фолклендские острова). Великое путешествие могло начинаться.

1 декабря 1767 года «Сердитый» и «Звезда» след в след вошли в коридор-лабиринт, именующийся Магеллановым проливом. В Тихий океан оба судна вышли только 25 января. Слегка разочарованный Бугенвиль отмечает в дневнике, что двумя с половиной веками ранее Магеллан проделал этот путь всего за месяц и пять суток. Он также опроверг давнюю легенду об огромном росте патагонцев: «Конечно, это высокорослые люди, но самый высокий из них имел рост в пять футов девять дюймов (примерно 1,76 метра)». И приводил еще одну деталь: «Патагонцы справляют малую нужду, сидя на корточках. Может, это самый естественный способ? Если так, то Жан-Жаку Руссо, который неловок в этом деле, стоит избрать здешний способ оправляться по малой нужде. Он возвращает нас к дикарям!» Бугенвиль никогда не простил писателю-философу одну фразу: «Не стоит ли спросить, моряки относятся к людям или животным?»

Ровное настроение, доброта и оптимизм главы экспедиции во многом помогли ее членам преодолеть бури и лишения во время тяжелого перехода по проливу. Выйдя на океанские просторы, он направляется на северо-запад. Погода улучшилась, но холод и снега пролива не прошли без следа. Бугенвиль обеспокоен: «Вот уже две недели многие страдают от боли в горле. Похоже, они вызваны туманными водами пролива, поэтому ежедневно в бочку с пресной водой бросаются раскаленные докрасна ядра и туда же выливается пинта уксуса».

В пятницу, 4 марта 1768 года, под перегонным кубом развели огонь, чтобы опреснить морскую воду. За восемнадцать часов получен «бочонок и ведро воды». С научной точки зрения опыт был убедительным, но полученная вода имела неприятный вкус. Кроме того, отсутствие свежих продуктов вызвало вполне ожидаемую болезнь, а именно цингу.

Карта Таити и других островов архипелага Бурбон (острова Общества), с маршрутом плавания Бугенвиля. 1768

15 марта «Звезда» сигнализировала о появлении четырех островков, которые на самом деле оказались четырьмя вершинами одного атолла. Затем мореплавателям встретился более обширный остров. Песок на пляжах был удивительно белым, а дикари, которые выбежали на берег, потрясая копьями, – очень черными. Море бурунами кипело вокруг острова, и пристать не решились, несмотря на многообещающие кокосовые пальмы. Остров назвали островом Копьеносцев (Акиаки). Недоступными оказались и другие десять островов. Бугенвиль сделал отметку на карте: «Опасный архипелаг».

Лодки островитян у берегов Таити. Литография из книги Джулио Феррарио «Древние и современные костюмы». 1827

В субботу, 2 апреля, появилась новая земля. Она выглядела безопасной, несмотря на отвесные скалы.

– У нас на борту тридцать больных цингой, – сказал хирург Виве. – Надо пристать к берегу и раздобыть свежую пищу!

Корабли лавировали вблизи побережья. «Более ста пирог сгрудились вокруг кораблей, – читаем мы в дневнике Бугенвиля. – Все держат ветки деревьев, символ мира. Один мужчина, выделявшийся огромной шевелюрой, из которой торчали твердые косички, передал нам поросенка и кое-какие фрукты, в частности кокосовые орехи и бананы. Мы обменяли все это на безделушки. Ни один из островитян не пожелал взойти на борт».

Первооткрыватель Таити капитан Уоллис и туземная королева Обереа. Литография из книги Джулио Феррарио «Древние и современные костюмы». 1827

Совсем другие события происходили на «Звезде». Один дикарь, поднявшийся на борт, отказывался покидать корабль. Луи Каро так описал его: «На нем было три или четыре накидки из белого хлопка с отверстием для головы. Мужчина совсем не удивлялся тому, что находится среди нас». Французские моряки не знали, что они не были первыми европейцами, подошедшими к этому острову. За год до них здесь останавливался английский капитан Уоллис. Он не поладил с аборигенами и презрительно отказался признавать местное название острова О’Таити, написав на английских секретных картах: «Земля Георга III».

Виве на борту «Звезды» беседовал с дружелюбным дикарем: «Тот знаками нас спросил, прибыли ли мы со стороны солнца и были ли мы детьми солнца». Этот мужчина, которого они поняли, называл себя Аутуру. Он «не был ни красив, ни уродлив» и сдружился с членами экипажа. Все шло хорошо до появления некоего Баре, слуги ученого Коммерсона. Увидев его, Аутуру невероятно разволновался. Жестами он стал делать откровенные предложения несчастному слуге, который, покраснев, обратился в бегство, а присутствующие принялись обсуждать странные нравы туземцев. Последующие события, однако, доказали, что остров вовсе не был обиталищем гомосексуалистов.

Отыскав хорошую стоянку, корабли бросили якоря. Тут же на пирогах появилось множество девушек, очаровательных и практически обнаженных. Мужчины, сопровождавшие их, приглашали моряков смелее выбирать подругу для любовных утех. Французы пришли в страшное возбуждение. «Но приказ короля, – отметил Бугенвиль, – запрещал матросам принять столь откровенное приглашение. Нам удалось сдержать околдованных девушками мужчин».

Только одному моряку удалось сбежать на берег. Это был кок.

Бугенвиль записал все, что он рассказал по возвращении: «Едва я ступил на сушу вместе с выбранной красавицей, меня тут же окружила толпа туземцев и мгновенно раздела догола. Я тысячи раз считал себя погибшим, не зная, чем завершатся победные крики туземцев, которые в этой сутолоке разглядывали все части моего тела. Рассмотрев меня, они вернули одежду, засунули в карманы все, что из них достали, и вытолкнули вперед девушку, предлагая утолить пыл, который привел меня на их землю. Тщетно».

Далее Бугенвиль записал: «Островитянам пришлось доставить на борт беднягу-кока, который сказал, что, сколько бы я его ни отчитывал, мне не нагнать на него страха, испытанного на берегу». Кока не наказали.

Эта история вызвала на борту обоих кораблей однозначную реакцию: все считали позорным тот факт, что у дикарей сложится ошибочное впечатление о французах. Оба экипажа мечтали уладить это недоразумение при первой же возможности. Ведь стоянка обещала райские наслаждения. Бугенвиль дал острову дикарей, которые называли его О’Таити, другое имя – Новая Кифера.

Неизвестный художник. Таитяне преподносят фрукты Бугенвилю и его офицерам. Ок. 1768

В бортовых журналах «Сердитого» и «Звезды» пребыванию на Таити отведено столько страниц, что с трудом верится, как подобный энтузиазм могла вызвать короткая, десятидневная стоянка. Строки, написанные ученым Коммерсоном, звучат лирически:

«Рожденные под прекрасным небом, вскормленные плодами щедрой земли, не имеющие культуры, управляемые главами семейств, а не королями, туземцы не ведают других богов, кроме бога любви. Ему отдаются все дни, весь остров является его храмом, каждая женщина – алтарь этого храма, каждый мужчина – жрец. Вы спросите, что за женщины? Красотой они соперничают с грузинками и обнаженными грациями!»

Жан-Габриэль Шарве. Острова Южного моря. 1804

Принц Нассау высказался как материалист: «Мужчины и женщины красят спину синей несмываемой краской, что не вызывает неприятных ощущений…» Как и кок, он потерпел личное поражение: «Юная девушка была очень красива, но европейские предрассудки требуют большей скрытности». И действительно, посмотреть на его подвиги сбежалось с полсотни туземцев. Его друг Феше написал: «Мы прячемся в укромном месте, чтобы заняться столь естественным делом, они же исполняют это публично и очень часто. Некоторые французы, не столь озабоченные целомудренностью, с большой легкостью преодолели свои предрассудки».

Позже было замечено, что туземцы почитали еще одного бога – Гермеса, покровителя воров. С кораблей, из складов, устроенных на суше, из карманов французов исчезали различные предметы. Галантные беседы с матросами и офицерами предоставляли ловким ворам множество возможностей. Следовало принять соответствующие меры, иногда даже прибегали к палочным ударам. Всеобщая эйфория пошла на спад. Ограбленные матросы хотели завладеть несколькими свиньями, но хозяева воспротивились. В результате два туземца были убиты. Жители стали покидать свои хижины, чтобы укрыться в горах. Озлобленные туземцы могли отомстить, и Бугенвиль решил принять строгие меры.

Два виновных матроса были прикованы цепями к столбу, вперед вышла расстрельная команда, зарядила ружья. Тут же прибежали туземцы и стали слезно умолять пощадить убийц их соплеменников. Бугенвиль выслушал их и раздал подарки в знак примирения: железные инструменты мужчинам, пестрые ткани женщинам. Он посеял на Новой Кифере рожь, посадил огородные травы и лук, подарил королю индюшек и индюков, уток и селезней, чье потомство до сих пор обитает на Таити.

Гербарий натуралиста Коммерсона пополнился экзотическими растениями и цветами. Заниматься сбором коллекции ему пришлось в одиночку, потому что таитяне без конца приставали к его слуге Баре. Никто не мог объяснить, почему именно этот невысокий, без особого шарма малый привлекал дикарей, хотя среди французских матросов было немало красивых мужчин.

Бугенвиль решил, что пора отплывать. Напоследок он перевез на берег дубовую пластину с гравировкой: это была копия акта присоединения Новой Киферы к Франции.

15 апреля был дан сигнал к отплытию. Как только на кораблях начали выбирать якоря, в море показалось множество пирог с плачущими мужчинами и женщинами. Даже король явился попрощаться с гостями. В знак восстановленного доверия он попросил Бугенвиля взять с собой его племянника, того самого Аутуру, который первым побывал на «Звезде». Глава экспедиции согласился оказать протекцию знатному пассажиру и вскоре вернуть его обратно.

Первые дни плавания были печальными. Каждый думал о радостях, испытанных на счастливом острове. Однако некоторые детали общественного устройства на Новой Кифере, сообщенные Аутуру Бугенвилю, умерили его восхищение политическим укладом жизни на острове. Только вожди имели право питаться мясом; дрова, которые они жгли, относились к породе деревьев, запрещенной для простых смертных; смертью зачастую карались незначительные проступки. Еще одно, более серьезное разочарование постигло главу экспедиции. Весьма озабоченный здоровьем ближних, Бугенвиль велел оставлять на борту во время всего пребывания на острове матросов с симптомами некоторых венерических заболеваний, чтобы не заразить туземцев, не тронутых «скверной цивилизации». Но пришлось признать, что большинство французов, бывших до этого здоровыми, заразились. «Скверна цивилизации» была занесена на остров матросами Уоллиса. Бугенвиль с сожалением записал в дневнике: «Прощай, счастливый народ. Я никогда не устану с восхищением вспоминать о редких моментах, которые провел среди вас. И пока буду жив, буду восхвалять счастливый остров Киферу, это – подлинная Утопия».

Были открыты и другие острова, где прием был откровенно враждебным, и, к отчаянию Бугенвиля, его людям приходилось иногда прибегать к оружию. Но подобные стычки не были весомой причиной, чтобы отказаться от присоединения к Франции этих неведомых земель официально. Острова стали именоваться Дюкло, Бурнан, Орезон, Бушаж, Сюзанне, Керюэ: каждый из членов штаба Бугенвиля становился крестным отцом одного из островов. Эта щекотка самолюбия помогала выносить лишения и отвратительную воду из перегонного куба. Повседневный рацион иногда разнообразила рыба.

Женщины острова Таити. Фото. 1889

Еще одно происшествие дало повод для развлечения экипажей. Однажды, когда капитан «Звезды» де ла Жироде прибыл на борт «Сердитого» с привычным отчетом, Бугенвиль обратил внимание на странный вид своего подчиненного. Капитан заговорил о крайне деликатных вещах. Речь шла о слуге Коммерсона.

Настойчивые приставания таитян к Баре давно вызвали некоторые подозрения. Грубая речь, физическая сила, выносливость слуги соответствовали облику мужчины, но отказ обнажать торс, отсутствие и намека на бороду, даже голос вызывали сомнения. «Высокая грудь, – позже рассказывал Виве, – маленькая круглая головка, усеянное веснушками личико, нежный и тихий голосок, ловкость движений и деликатность явно намекали на ее пол. Рисовался портрет довольно некрасивой и плохо сложенной девушки».

Ла Жироде вначале закрывал на это глаза, уважая хозяина слуги, но ропот матросов вынудил его сказать Коммерсону, «что не стоит спать со слугой, прячась в своей каюте». Баре покинул каюту хозяина и перебрался в гамак в кубрике команды. И соседи решили выяснить всю подноготную. Слуга звал на помощь, клялся, что он не женщина, а тот, «кого Великий Господь избрал хранителем своего сераля». Подобная ситуация требовала разрешения.

Бугенвиль посмеивался, слушая доклад:

– Как видно, мне придется, следуя приказам короля, убедиться в том, что подозрения обоснованны.

При первых же вопросах, которые задал Бугенвиль, слуга, вызванный на «Сердитый», расплакался и во всем сознался. Капитан дословно записал эту исповедь:

«Я родилась в Бургундии, осиротела. Проиграв судебный процесс, осталась ни с чем и тогда решила скрыть свой пол».

Она нанялась на корабль, зная, что речь идет о кругосветном плавании. Это-то и возбудило ее любознательность.

Но она яростно отрицала любую «греховную связь» с хозяином, утверждая, что он считал ее юношей. Никто этому не поверил. Улыбающийся Бугенвиль не колеблясь наказал смущенного ученого «месячным арестом за нарушение устава Морского флота», который не допускал присутствия женщин на борту.

Позже, когда Филибер Коммерсон решил продлить до двух лет свое пребывание на Иль-де-Франс (остров Маврикий), служанка-любовница осталась с ним. После смерти своего хозяина в 1773 году Баре, вновь ставшая Жанной, вышла замуж за колониста.

А пока очертания острова, где предполагалась стоянка, вырисовывались только в воображении изголодавшихся людей. «Мы давно едим то же, что и команда», – писал Бугенвиль в середине мая. Рацион состоял из бобов, прогорклого сала и небольшого куска соленой свинины. Через две недели Бугенвиль записал: «На обед мы ели крыс, их мясо показалось нам вкусным».

Таитянские юноши в костюмах для танцев. Фото. 1887

Чтобы разнообразить меню, коки стряпали рагу из мешков для муки, сшитых из коровьих шкур. Их вымачивали в воде из перегонного куба, долго томили на огне, потом очищали от волос. Шкуры оказались намного хуже по вкусу, чем крысы. 15 июня опечаленный Бугенвиль записал: «У нас осталась одна тощая коза, верный спутник в наших приключениях, начавшихся на Мальвинах, где я и взял ее с собой. Эта Амальфея⁶ ежедневно давала немного молока. Оголодавшие желудки открыто призывали забить ее. Мне оставалось только пожалеть ее, а мясник оросил слезами жертву, принесенную нашему голоду». Двух собак, последних живых существ на борту, за исключением крыс, также съели. Изредка разнообразие в меню вносила рыба, но она не утоляла голода и не приносила облегчения все более многочисленным жертвам цинги. Корабли шли среди островов, неподалеку от побережья Новой Гвинеи. Моряки, проходя мимо, дали им название Новая Бретань.

Наконец экспедиция добралась до Молуккских островов – родины пряностей. Однако в тот момент поиск пряностей занимал Бугенвиля менее всего. Его беспокоило здоровье моряков.

Требовалась срочная остановка, но как было знать, не слишком ли это рискованно? Последние новости из Европы они получили два года назад. Не оказалась ли Франция с тех пор в состоянии войны с Голландией? Было известно, что с 1713 года, со времени Утрехтского мира, Ост-Индская компания запретила не принадлежащим ей иностранным судам заходить на Молуккские острова из опасений, что моряки вывезут пряности или семена пряных растений.

Бугенвиль решил рискнуть остановиться в порту Буру. Голландский резидент, славный человек, после тщательного досмотра судов убедился в отсутствии пряностей и дал разрешение на стоянку. Чтобы отпраздновать нарушение регламента, французский штаб и голландские чиновники устроили торжественный ужин. Не без юмора Бугенвиль записывает: «Я лично заявляю, что этот ужин был одним из самых восхитительных мгновений в моей жизни!»

Томас Роулендсон. Юнга. Карикатура. Ок. 1799

Пока моряки поправляли здоровье, он сумел собрать кое-какие сведения, касающиеся гвоздики. 6 сентября 1768 года, загрузив животных и прочие «полезные продукты» (оленье мясо, птицу, масло, кокосовые орехи, бананы, грейпфруты, лимоны), полученные от резидента Буру в обмен на звонкие пиастры, корабли взяли курс на Батавию, куда прибыли через двадцать два дня. Ни один француз здесь еще не бывал. Бугенвиль и его офицеры отметили на своих картах острова, рифы и течения, тайну которых голландцы тщательно охраняли. Принц Нассау писал: «Любой буржуа, обосновавшийся на Молуккских островах, дает клятву не предпринимать ничего против интересов компании (Ост-Индской). Недавно один житель Батавии был бит кнутом, отмечен позорным клеймом и сослан рабом на маленький остров за то, что продал карту Молуккских островов англичанину».

Резидент Батавии, некто ван ден Пара, согласился продать необходимые продукты и вылечить больных в госпитале компании. Двухнедельная стоянка позволила больным цингой вновь обрести вкус к жизни. Хуже обстояло дело у страдающих венерическими заболеваниями, которые тогда назывались «приливами крови». Здоровые моряки находили Батавию приятной, жителей Батавии дружелюбными. Когда 10 октября состоялось отплытие, на борту обнаружилось шесть лишних пассажиров. Все они были уроженцами Франции и оставили свою службу в Ост-Индской компании, чтобы вернуться на родину. Один из них был барабанщиком, двое – плотниками, еще двое – каменщиками. Только один когда-то был моряком. Они откровенно рассказали Бугенвилю все, что знали, о местной администрации и о тонкостях торговли пряностями. Начальник экспедиции внес их имена в списки команды.

Вид голландского поселения и порта на острове Батавия (Ява). Гравюра. 1780

7 ноября на горизонте показался остров Иль-де-Франс – Маврикий. В 8 часов вечера Бугенвиль выстрелом из пушки запросил местного лоцмана. В полночь тот прибыл на борт судна «Сердитый» – и через три часа посадил корабль на мель в бухте Томбо. Отстранив неумелого лоцмана, Бугенвиль сумел снять корабль с мели. «Это лоцман, – записал он, – по имени де ла Гранж. Для сведения других». Стоянка продолжалась один месяц и три дня.

Больных доставили в Порт-Луи. Специалисты занялись устранением течи «Звезды», отремонтировали поврежденную бурей стеньгу на «Сердитом».

На острове власть делили между собой губернатор Дюма, бригадный генерал Королевской армии, которого Бугенвиль знал по прежней службе, и интендант Пуавр. Они ненавидели друг друга и вечно строили козни, характер у обоих был деспотичный и склочный. Каждый надеялся добиться отзыва врага в Париж. Бугенвиль сначала пытался их примирить, но его усилия оказались тщетными. Тогда он решил вести дела и с тем и с другим, приняв вначале приглашение Дюма посетить его имение Редюи, райское местечко, потом побывал в гостях у Пуавра, в имении Монплезир.

Аутуру, таитянский «дикарь», был на всех приемах и уже предвкушал удовольствия французской столицы. Он покорял хозяев «естественными» манерами и наивной спонтанностью. Но за ним приходилось присматривать и сдерживать его инстинкты, то и дело толкавшие его в объятия особ противоположного пола.

Какая-то первобытная интуиция позволяла ему угадывать сокровенные желания других. Так, он заметил, что один из частых посетителей дома интенданта влюбился в мадам Пуавр. Красивая двадцатилетняя женщина (супругу было за пятьдесят) носила воздушные наряды, отдавая предпочтение белому муслину поверх розовой тафты. Ее воздыхателем был военный инженер, ботаник-любитель. Его звали Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер.

Коммерсон охотно проводил время в компании молодого человека, найдя в нем интересного собеседника. Однажды инженер отвез парижского ученого в ту часть парка, где рос безымянный куст с крупными соцветиями, который привезли из Китая. В зависимости от почвы растение покрывалось розовыми или голубыми шарами. В тот день с ними прогуливался принц Нассау и много говорил о своей красавице-сестре, с миниатюрой которой он не расставался. Желая сделать принцу приятное, Коммерсон посвятил далекой принцессе Гортензии китайский цветок, с той поры получивший ее имя.

Французская карта острова Иль-де-Франс (Маврикий). 1791

Бугенвилю Бернарден де Сен-Пьер рассказал другую историю, печальную и романтичную. В 1744 году французский корабль «Сен-Жеран», отплывавший во Францию, потерпел крушение в виду острова. Два дворянина тщетно попытались доставить на берег своих невест – скромниц-красавиц, запутавшихся в намокших тканях, поскольку обе отказались сбросить одежду. Все четверо утонули. Тела господина де Перамона и его невесты нашли на берегу бухты; там их и похоронили, а бухту назвали бухтой Томбо (Могила). Другая пара упокоилась на кладбище Памплемус, расположенном рядом с имением Монплезир. Бернарден де Сен-Пьер показал Бугенвилю это кладбище.

– Когда-нибудь, – сообщил он, – я расскажу эту трогательную историю всей Франции!

Луи Лафитт. Портрет Бернардена де Сен-Пьера. XVIII в.

Двадцатью годами позже, когда была издана книга «Поль и Виржини», Бугенвиль вспомнил о могиле на кладбище Памплемус. Автор к тому времени уже семь лет пребывал в законном браке с Мари Жозефиной (Флорой) де Лоншан-Монтандр, племянницей одного из погибших лейтенантов с «Сен-Жерана».

Шарль Мельхиор Декурти. Молитва над могилой погибшей Виржини. Иллюстрация к роману де Сен-Пьера «Поль и Виржини». Конец XVIII в.

В 1768 году никто не мог предвидеть славы будущего романиста. Знай очаровательная мадам Пуавр, кем станет ее поклонник, она, быть может, поступила бы иначе. Ужаснувшись ясновидению Аутуру и страшась неминуемого скандала, та, черты которой можно увидеть в портрете Виржини, попросила мужа закрыть двери перед настойчивым поклонником.

11 декабря подновленный «Сердитый» отплыл, не дожидаясь «Звезды». Ботаник Коммерсон и астроном Верон согласились остаться на острове в распоряжении Пуавра. Ни тот ни другой во Францию не вернулись.

Бугенвилю не удалось раздобыть семена пряных растений. Однако он стал первым французом, обогнувшим земной шар. Кроме того, в ходе экспедиции были собраны многочисленные сведения в области географии, морского дела, торговли и военного дела. За два года и четыре месяца плавания он потерял – неслыханный подвиг! – всего семь человек. Ему устроили пышный прием в Париже, Версале и Лондоне. Он принял предложение короля и дальше служить на флоте в чине капитана первого ранга.

На Аутуру тоже упали лучи славы Бугенвиля. Умный и исключительно восприимчивый, он обучился хорошим манерам, стал любимцем прекрасных дам и даже был представлен ко двору в Версале.

Но однажды вся его веселость испарилась, он перестал выходить из дому. Хозяин сразу понял причину его тоски: Аутуру скучал по родине.

– Ты вернешься к своим. Обещаю.

Но на Таити суда не ходили, и Бугенвиль без колебаний решил снарядить корабль для репатриации своего протеже. Судовладелец установил плату – 35 тысяч ливров.

– Согласен, – сказал Бугенвиль.

Эта сумма равнялась стоимости векселя, который он получил от хозяина литейных заводов. Но когда подошел срок уплаты по векселю, промышленник разорился. Бугенвиль подсчитал наличность: менее трех тысяч ливров. Он написал морскому министру письмо с просьбой отправить Аутуру на родину за счет казны. Письмо заканчивалось следующими словами: «Если обстоятельства заставят министра отказать в подобных расходах, господин де Бугенвиль осмеливается просить, чтобы означенная сумма была удержана из жалованья в три тысячи ливров, которое положено ему в качестве капитана первого ранга». Другими словами, Бугенвиль предлагал лишить себя капитанского жалованья на последующие десять лет.

Министерство оценило этот жест. По счастью, вскоре представилась возможность решить проблему. Аутуру посадили на корабль, который вместе с другим судном отправлялся в Океанию с секретной миссией: под прикрытием репатриации Аутуру офицеру предписывалось тайно высадиться на одном из Молуккских островов, обследованных Бугенвилем, и привезти наконец семена пряных растений.

Титульный лист книги Бугенвиля «Кругосветное путешествие на фрегате „Сердитый“ и транспорте „Звезда“ в 1766–1769 годах». 1772

Увы, бедный таитянин, избежавший опасностей моря, Парижа и Версаля, заразился в Порт-Луи, на острове Маврикий, оспой. Болезнь обнаружилась на борту судна «Маскарен» по пути на Таити. Пришлось вернуться на мыс Доброй Надежды, где «Маскарен» и сопровождавшее его судно «Маршал де Кастри» были поставлены на карантин. Там Аутуру и скончался. Его похоронили в океане.

Между тем Бугенвиль в Париже готовил экспедицию на Северный полюс, которую так и не предпринял, и опубликовал свое «Путешествие вокруг земли». Книга имела шумный успех, а автор Бугенвиль пользовался благосклонностью светских дам и известных актрис. В пятьдесят два года он женился на молодой женщине, которая родила ему трех сыновей. Не много найдется супружеских пар, живших в большем согласии как в горести, так и в радости. Выйдя в отставку в чине вице-адмирала, Бугенвиль удалился в свое имение Анневилль, куда 4 июля 1794 года явились революционеры, чтобы арестовать его по подозрению в неблагонадежности. Но тюремное заключение в Кутансе оказалось недолгим. Падение Робеспьера открыло ворота тюрьмы.

Новая власть во времена Директории, а затем и Империи признала его очевидные заслуги перед отечеством; Наполеон назначил его президентом отделения математики и физики Академии наук. Правда, он был вынужден изменить герб, поскольку орел стал исключительной принадлежностью императора. Бугенвиль выбрал герб своей жены – «золотой шеврон на лазурном поле с тремя золотыми брусками». Великий мореплаватель скончался 11 августа 1811 года, «в здравом уме и трезвой памяти». Он не нажил богатства, заслужил лишь почести, к которым даже не стремился.

Глава четвертая
Несгибаемый Джеймс Кук

Во время битвы за Квебек Бугенвиль принимал участие в исключительно опасной операции – буксировке брандеров в самую гущу британского флота, стоявшего на якоре в бухте Святого Лаврентия. Отважный отряд медленно продвигался под градом мушкетного огня, иногда подавали голос и пушки. Стрелками одного из английских кораблей командовал морской унтер-офицер по имени Джеймс Кук.

Оба, Бугенвиль и Джеймс Кук, были великими моряками, несравненными мореплавателями. Кроме этого общего призвания и исключительных качеств, у них больше ни в чем не было сходства. И прежде всего в происхождении.

Джеймс Кук родился в Мартоне (Йоркшир) 27 октября 1728 года. Его отец работал на ферме, как вьючное животное, денно и нощно. И только по воскресеньям уделял время Богу и семье. Джеймс, девятый ребенок в семье, едва смог обучиться чтению, письму, арифметике в маленькой школе Стейса, где жили его родители. Когда мальчику исполнилось тринадцать лет, отец пристроил его посыльным в бакалейную лавку, но эту работу юный Джеймс ненавидел всей душой. Единственная отрада была в том, что городишко, в котором он жил, располагался вблизи Ньюкасла. Мальчик любовался зловещими черными судами, на которые грузили уголь: его воображение рисовало, как они будут идти, рассекая волны Ирландского моря. Однажды вечером Джеймс не вернулся домой – нанялся юнгой на один из своих обожаемых углевозов.

Уже тогда его отличает железная воля: Джеймс экономит, почти не тратя свое жалкое жалованье.

– Зачем? – спрашивают его друзья-матросы, которые думают только о выпивке.

Когда они узнают, что Джеймс покупает книги, они над ним насмехаются, потом приходят в ярость: такое рвение и аскетизм кажутся им укором. Отстаивая свои права, Джеймс Кук нередко пускает в ход кулаки.

Простившись с углевозами, Кук нанимается матросом в Королевский военно-морской флот. Безупречно исполняя трудную службу, Кук продолжает учиться. За пятнадцать лет службы он редко покидал корабль, даже во время отпусков. Его любимым развлечением было посещение других кораблей или арсеналов. В тридцать два года Кук заслужил первое поощрение – стал морским офицером. В любой английской деревне морской офицер считался важной персоной.

Натаниэль Дэнс. Портрет капитана Джеймса Кука. 1776

В Канаде во время Семилетней войны Джеймс Кук отличился не только в сражениях. Однажды он представил начальству карту устья реки Святого Лаврентия, которую составил сам. Даже среди офицеров было мало умелых рисовальщиков. Кука перевели на гидрографическое судно, которому предстояло осуществить картографическую съемку побережья Лабрадора. Чуть позже капитан первого ранга, глава океанографической службы британского Адмиралтейства (военно-морское министерство), получив великолепную и подробнейшую карту острова Ньюфаундленд, спросил, кто ее составил.

– Один младший морской офицер, сэр. Джеймс Кук.

– Мне кажется, это имя мне знакомо.

Незадолго до этого именем Джеймса Кука была подписана статья о затмении солнца в «Философских трудах» – журнале с серьезной научной репутацией. Огромная бюрократическая, но и чуткая машина сработала в нужном направлении. Через несколько месяцев имя Джеймса Кука исчезло из списков простых морских офицеров и перекочевало в перечень лиц, которых англичане считали самыми уважаемыми людьми в мире: он стал младшим лейтенантом Королевского флота. Теперь к сыну поденщика все члены иерархической системы снизу доверху, даже министры и короли, должны были обращаться уважительно: «сэр». Не важно, что это случилось к его сорока годам. Железная воля сделала свое дело.

Планета Венера, располагающаяся ближе к Солнцу, чем наша планета, проходит на фоне сверкающего диска с продолжительными интервалами и со сложной периодичностью, потому что ее орбита наклонена по отношению к орбите Земли. Ее проход наблюдался в 1761, 1769, 1874, 1882 годах. В ХХI веке эти проходы выпадают на 2004, 2012, 2117 и 2125 годы. В XVIII веке проход Венеры по солнечному диску был важным международным астрономическим событием, потому что наблюдение за этой планетой позволяло довольно точно рассчитать расстояние между Землей и Солнцем (с тех пор стали известны и другие способы). Где-то это явление наблюдалось лучше, где-то хуже. Вот почему в 1767 году Лондонское королевское общество (Академия наук) получило деньги на отправку астрономической экспедиции в Южное полушарие.

Ответственные лица составили нечто вроде фоторобота будущего начальника экспедиции, который мог бы успешно ее завершить: «Хороший солдат, превосходный моряк, одновременно человек науки, властный и энергичный». И все эти качества требовались в самой высокой степени. Один из высших чинов Адмиралтейства назвал имя Джеймса Кука. Комиссия по организации экспедиции затребовала его дело, и вердикт был положительным.

– Однако нам надо лично познакомиться с этим офицером, – заявил председатель комиссии.

Его немного смущало скромное происхождение младшего лейтенанта. Джеймс Кук явился. За несколько мгновений его экзаменаторы убедились, что у сына крестьянина, бывшего юнги на углевозе, манеры истинного джентльмена. Джентльмена крутого нрава, но это не было недостатком, скорее наоборот.

В августе 1768 года Джеймс Кук, получив звание лейтенанта, покинул Плимут на борту «Индевора» (что в переводе значит «Попытка»), парусника вместимостью 400 тонн. Через восемь месяцев экспедиция обогнула мыс Горн и высадилась на острове, который другой англичанин, капитан Уоллис, двумя годами раньше назвал Землей Георга III, а Бугенвиль через год переименовал в Новую Киферу.

Туземцы Таити, столь мирные и свободные в своих любовных нравах, имели, как мы уже знаем, очень смутные представления о частной собственности. Матросы и офицеры постоянно жаловались Куку на исчезновение самых разнообразных вещей. Бэнкс, натуралист, никак не мог понять, как он могпотерять парадный мундир и кое-что из нижнего белья. Из туземцев в его каюте побывала только королева Обереа. Кук приказал произвести у нее обыск, и пропажу нашли. Вещи забрали. Но Бэнкс, галантный джентльмен, взамен подарил королеве-воровке куклу. Взаимоотношения наладились. Стороны договорились, что любой туземец, которому понравится тот или иной предмет, прямо об этом скажет и, возможно, получит его в обмен на какой-либо туземный товар.

Астрономы провели наблюдение за прохождением Венеры по солнечному диску. Художник Паркинсон талантливо и точно изобразил растения и животных острова. Ботаник Бэнкс составлял списки местных растений с удивительными свойствами и давал им названия, используя латынь и греческий. Так, растение, чей сок опьянял островитян, стало называться пиперинебриана (Piperinebriana); растение, листьями и корнями которого питались души умерших, получило название мелостона (Melostona), а лекарственное растение, залечивающее все раны, Бэнкс назвал чистец (Stachys).

Матросы, как в свое время люди Уоллиса и Бугенвиля, охотно предавались любовным утехам. Кук смотрел на это сквозь пальцы, если дисциплина от этого не страдала. Подробный регламент взаимоотношений островитян и чужестранцев был составлен самим Куком, и нарушителей ждала плеть – кошка о девяти хвостах, долгое время любимое орудие капитанов британского военного флота.

Когда астрономы завершили свою работу, Джеймс Кук сообщил, что ему поручена еще одна миссия:

– Я должен исследовать Тихий океан дальше на юг. Вопрос о существовании Южного материка пока не закрыт.

Осенью 1769 года «Индевор» добрался до Новой Зеландии. Мореплаватели былых времен утверждали, что эта земля – далеко выступающий мыс Южного материка.

– Проверим, – сказал Кук.

Он двинулся вдоль побережья, составляя точную карту. Оказалось, что речь идет о двух островах, а не о континенте. Пролив между островами и поныне носит имя Кука.

В начале 1770 года «Индевор» наткнулся на коралловый риф у западного побережья Новой Голландии (Австралия). Подходящих средств не было, и ремонт занял несколько месяцев. Туземцы не были особо враждебны, но и радушия не проявляли. Туземные женщины, раскрашенные красными и белыми полосами, не вдохновляли матросов на любовные похождения. Наибольший интерес вызывали животные, которые нигде больше не встречались: они передвигались скачками на мощных задних лапах и имели набрюшный мешок. Транскрипция туземного названия звучала как «кенгуру». Одного из них поймали, чтобы доставить в Англию.

Кук не мог не знать, что люди все чаще заговаривали о возвращении домой, и не только матросы. Со дня отплытия из Плимута прошло больше двух лет. Научных сведений было собрано достаточно, корпус «Индевора» отремонтировали.

– Так тому и быть, – сказал Джеймс Кук, – возвращаемся.

«Индевор» взял курс на северо-запад. Прошел пролив Торреса, между Австралией и Новой Гвинеей, сделал остановку на южном побережье этого острова, где туземцы встретили их враждебно, потом устроил стоянку в Батавии, пересек Индийский океан, обогнул мыс Доброй Надежды и, ненадолго зайдя на остров Святой Елены, 11 июня 1771 года бросил якорь на рейде Дьюнса, близ Дувра.

Ремонт корабля Кука «Индевор» после крушения у берегов Австралии. Гравюра 1780-х

Судя по скупым сведениям в прессе и документах той эпохи, лишь одно обстоятельство несколько омрачало подвиг экспедиции Кука. Из 80 человек, ушедших в плавание, вернулись только 50. Основная причина высокой смертности – цинга. Джеймс Кук получил поздравления от Королевского научного общества и чин капитана второго ранга. 21 июня 1771 года его принял первый лорд Адмиралтейства:

– Согласитесь ли вы встать во главе новой экспедиции?

Одним из результатов экспедиции Кука было разрушение стойкой легенды о Южном материке, которого он так и не нашел. Но по мнению некоторых ученых, его доводы не были убедительными. Надо было пройти дальше на юг. Кроме того, новой экспедиции предстояло «исследовать возможные рынки по всему маршруту плавания с целью развития британской торговли».

Всего десять дней назад Кук вернулся из почти трехлетнего путешествия и только что женился. Внимательно выслушав высокое начальство, он без колебаний заявил:

– Милорд, я согласен.

Австралийский кенгуру. Гравюра из книги «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах». 1785

На подготовку к экспедиции потребовался целый год. Кук на этот раз уходил с двумя кораблями – «Резолюшн» и «Эдвенчер». 13 июля 1772 года оба судна, стоявших на рейде Плимута, выбрали якоря и подняли нижние паруса, когда к ним на веслах приблизилась шлюпка.

– Что еще? – спросил Кук.

– Сэр, – крикнул рулевой, – миссис Кук разрешилась от бремени! У вас родился сын!

Люди, отправлявшиеся в это новое путешествие, прекрасно знали, на что шли. Моряки с «Индевора» рассказывали об исключительной строгости Кука. Однако в этом не было ни критики, ни недовольства. Ведь Кук лишь стремился к точному исполнению общего устава британского военного флота.

Каждые четыре часа рулевой отбивал склянки, возвещая смену вахты, и вахтенный офицер отправлялся на доклад к капитану:

– Все в порядке, сэр.

Если во время вахты возникал вопрос о дисциплине, Джеймс Кук принимал решение в полном соответствии с уставом. Двенадцать ударов девятихвостой кошки были наказанием за обычные проступки – воровство, ругань, нерадивость. Попытки уклонения от работы наказывались по меньшей мере пятнадцатью сутками карцера в кандалах.

Столкновение экспедиции Кука с новозеландскими туземцами. Гравюра из книги Джеймса Бёрни «Хронологическая история открытий в Южном море». 1803

Строгий и даже безжалостный по отношению к самому себе, Кук был строг и к своим подчиненным, но даже те, кто говорил о его строгости, считали его поведение естественным. Нормой было и строгое отношение к туземцам. Такие люди, как Кук, не могли вообразить, чтобы туземец (и вообще любой неангличанин) посмел нанести даже минимальный ущерб британским интересам.

Самым простым и доходчивым способом показать образ мыслей Кука относительно прав и обязанностей начальника экспедиции будет привести здесь описание «инцидента», случившегося в прибрежных водах Новой Зеландии.

«Убедившись на печальном опыте, что ничего нельзя поделать с туземцами, которых мы встретили в этих местах, я решил углубиться в бухту и направить людей на поиски пресной воды, поручив им, если получится, захватить одного из туземцев и с помощью подарков и хорошего обращения завоевать его дружбу, дабы затем при его посредничестве установить добрые отношения с местным населением.

Я заметил две пироги, возвращавшиеся из открытого моря. Одна шла на парусах, вторая – на веслах. Я подумал, что вот удобный случай пленить туземцев, не причиняя им вреда. Но туземцы на весельной лодке вскоре нас заметили, стали изо всех сил грести к ближайшему берегу и ушли. Пирога под парусом оказалась совсем близко, но как только туземцы поняли свою оплошность, они спустили парус и схватились за весла. Поскольку они находились на расстоянии человеческого голоса, Тупия (туземец, захваченный в предыдущее путешествие) крикнул им, что они могут приблизиться и что им не причинят никакого вреда. Но они больше доверяли веслам, а не нашим обещаниям и продолжали удаляться со всей скоростью, на которую были способны.

Тогда я велел выстрелить из ружья поверх их голов. Услышав выстрел, они перестали грести. Их было семеро, и все стали раздеваться. Мы не сомневались, что они бросятся в море, но вышло иначе. Они вдруг приняли решение не спасаться бегством, а сражаться. Когда наш корабль приблизился, они стали обороняться с помощью весел, камней и прочих предметов, которые имелись в пироге. Они сопротивлялись с такой отчаянной решимостью, что нам пришлось открыть огонь!

Оружие туземцев Новой Зеландии. Гравюра из книги «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах». 1785

К несчастью, четверых взрослых убили; остались только юноши. Самому старшему было лет восемнадцать, а самому младшему – одиннадцать. Старший плыл с отчаянной энергией и храбро сопротивлялся всем попыткам захватить его. Однако ему пришлось уступить превосходящей силе. С остальными хлопот было меньше.

Что скрывать: что все человечные и чувствительные души осудят меня за убийство этих несчастных, да и мне самому по зрелом размышлении нельзя не порицать себя за подобное насилие. Несомненно, они не заслуживали смерти за отказ подняться на борт моего корабля. Но возложенная на меня задача требовала изучить их земли, и я мог это сделать, либо открыто применив силу, либо добившись доверия, по доброй воле жителей. Правду сказать, что и без сражения, которого я никак не ожидал, без убийства этих четырех туземцев наша победа могла быть полной. Но согласитесь, что в подобной ситуации, когда отдан приказ открыть огонь, никто не в силах его умерить или сдержать».

Угрызения совести в этой исповеди вправду искренни или это лишь слова? Пусть читатель решает сам. В любом случае моряки «Резолюшн» и «Эдвенчер», даже те, кто лично пострадал от строгости капитана, соглашались, что его жесткость была одним из слагаемых успеха. Когда через три года и восемнадцать суток они вернулись к зеленым берегам Плимута, оказалось, что экспедиция потеряла всего пять человек, один из которых умер от болезни. Были еще раз обойдены мыс Горн и мыс Доброй Надежды, было пройдено 110 тысяч километров, совершено четыре разведочных выхода за 60-ю параллель южной широты, экспедиция открыла новые острова.

Некоторые фантастические сцены навсегда остались в памяти путешественников. Однажды в конце декабря 1772 года, под 57° южной широты, дозорный закричал:

– Прямо по курсу лед!

Высокая белая стена, казалось, перекрыла весь горизонт, а перед ней плыла целая эскадра айсбергов. Туман, окутывавший эти призрачные замки, внезапно рассеялся, и солнце осветило льды. Бело-голубая крепость с глубокими расщелинами сверкала, как кристалл. Красота зрелища вовсе не уменьшала ужаса перед открывшейся картиной. Вдруг раздался грохот, похожий на пушечный выстрел, затем еще один и еще. Айсберги сталкивались, крушили друг друга.

Натуралист записал: «Зрелище гибели распадающегося мира». Моряки, вначале онемевшие от потрясения, принялись ругать и проклинать лед, словно мстя за свой ужас. Потребовалась вся власть Кука, чтобы заставить их исследовать этот страшный мир, двигаясь в течение долгих недель вдоль кромки вечных льдов.

Джон Кливели Младший. Корабли Кука «Резолюшн» и «Дискавери» у берегов Таити. 1780-е

Не обнаружив нигде никакой суши, путешественники решили возвращаться в тропики, на Таити, к женщинам-цветкам. В это время капитан Фурно, командовавший судном «Эдвенчер», плыл вдоль побережья Новой Зеландии, ожидая возвращения Кука на «Резолюшн». Встав на якорь в тихой бухте, Фурно направил шлюпку с четырьмя матросами на берег для пополнения припасов. Моряки не вернулись. На их поиски отправилась вторая шлюпка с вооруженными людьми. Они увидели дикарей, сидящих вокруг костра, которые облизывали пальцы, наслаждаясь кусками жареного мяса. Их разогнали выстрелами, остатки жуткой трапезы были собраны и разложены на земле. Четыре матроса стали жертвами «несчастного случая» во время этого кругосветного плавания.

Джеймс Кук становится свидетелем человеческого жертвоприношения на Таити. Гравюра из книги «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776– 1780 годах». 1785

Королевское общество и Адмиралтейство сочли удовлетворительными итоги экспедиции. Джеймс Кук открыл острова Тонга, Новую Каледонию, составил подробные карты и частично обозначил границы южных вечных льдов. У властей его доклад о возможности открытия рынков для британской торговли вызвал определенный интерес.

Миссис Кук вышла встречать мужа, держа за руку трехлетнего мальчугана. Сыну батрака присвоили звание капитана первого ранга и удостоили высокой чести, избрав членом Лондонского королевского общества. Его также назначили, буде он сочтет свое денежное содержание недостаточным, начальником госпиталя в Гринвиче.

Натаниэль Денс, модный художник, написал его портрет в капитанской форме – мужчина сурового вида в парике с косичкой, властный взгляд, большой нос и волевой подбородок. Куку тогда исполнилось сорок семь лет.

Поиски большого Южного материка были прекращены. Возник новый географический вопрос: существует ли к северу от Американского континента «Великий проход»? Иными словами, можно ли пройти северным путем из Тихого океана в Атлантический? Решено было снарядить новую экспедицию, и Джеймс Кук сразу вызвался ее возглавить:

– Я был бы счастлив отправиться на борту «Резолюшн». Люблю этот старый крепкий корабль.

– Вы его получите вместе с другим кораблем.

Речь шла о «Дискавери», которым командовал Клерк, верный соратник Кука. Маршрут третьего похода впечатляет не меньше, чем маршрут двух первых экспедиций. Если водить пальцем по глобусу, можно лучше понять, что земной шар должен скорее называться водным шаром. Мыс Доброй Надежды, острова Кергелен, Новая Зеландия, архипелаг Кука, Таити, острова Общества, Гавайи, потом путь с юга на север в направлении верхней части Калифорнии, проход через Берингов пролив и движение до 70° северной широты; обследование берегов Аляски и оттуда снова на юг, к Гавайям. В июле 1777 года «Резолюшн» и «Дискавери» сделали остановку на острове Таити, оставившем прекрасное впечатление пять лет назад. Прием был сердечным, поскольку Кук заранее позаботился о подарках. Король Отоу пригласил штаб экспедиции посетить остров, не предупредив гостей, что «в программу экскурсии» входит человеческое жертвоприношение. Англичане онемели от ужаса, но, поскольку речь шла о религиозной церемонии, Кук почел за лучшее не вмешиваться, дабы избежать возможных осложнений.

Матросы, не присутствовавшие при жертвоприношении и успевшие завязать приятное знакомство с таитянками, встретили приказ об отплытии без всякого энтузиазма. Во время следующей остановки – на островах Общества – они нашли, что местные женщины не уступают таитянкам, и несколько матросов дезертировали.

– Я этого не потерплю, – заявил Кук.

Он немедленно взял в заложники членов семьи местного царька и потребовал выдачи беглецов. Историки упрекают Джеймса Кука в «примерном наказании» матросов. Они были биты кнутом и в кандалах помещены в трюм. Командир экспедиции не мог позволить себе терять членов экипажа вдали от вербовщиков Калифорнии или Китая.

Танцующая таитянка. Гравюра из книги «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах». 1785

Практически на линии тропика Рака, на 160° западной долготы, появились новые острова, не указанные на тогдашних картах. Кук назвал их Сандвичевыми островами, в честь первого лорда Адмиралтейства, вдохновителя экспедиции. Оба парусника осторожно вошли в уютную бухту, как вдруг сотни дикарей запрыгнули в пироги с балансиром и устремились к кораблям. Оружия в лодках вроде бы не было, но у всех гребцов на голове было нечто похожее на твердый капюшон с перьями на макушке и прорезями на уровне глаз. Тела были обнажены, но маски придавали туземцам устрашающий вид. Через несколько минут стало ясно, что островитяне на свой лад выражали радость. Они кружили вокруг английских судов, как косяки рыб. Во всю глотку орали что-то похожее на приветствия. Джеймс Кук должен был признать, что еще никогда в жизни не встречал таких доверчивых туземцев.

Моряки высадились, пообщались с дикарями и выяснили, что находятся в бухте Каракауа, а острова называются Овайхи. Впоследствии название островов стало произноситься «Гавайи». Маленький старикашка, повадкой похожий на жреца, требовал, чтобы его отвели к командиру. Кук встретил жреца в своей каюте. Старик накинул на плечи капитана кусок красной ткани и подарил ему молочного поросенка, а потом упал перед Куком ниц. Позже выяснилось, что красная ткань и молочный поросенок были символами богов: местная легенда гласила, что к ним с моря явится белый бог.

Вероятно, Кук не увидел здесь сходства с мексиканскими преданиями, описанными одним из спутников Кортеса, в которых также говорилось о появлении белого бога с востока на большой пироге. По-прежнему стараясь избежать любых осложнений, Кук подчинился ритуалам, возводящим его в сан божества, – в частности, согласился обменяться именами с королем Терриобу. Он отметил, что гавайские аборигены были весьма работящими и более умело вели сельское хозяйство, чем таитяне. Тот факт, что они говорили почти на том же языке, доказывал, что гавайцы были великолепными мореплавателями: Гавайский архипелаг и Таити разделяют 2300 морских миль (4250 километров), и, судя по всему, это расстояние пироги туземцев преодолевали неоднократно.

Капитан Кук среди туземцев Сандвичевых островов (Гавайи). Гравюра из книги «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах». 1785

17 февраля 1778 года экспедиция покинула Гавайи и отправилась выполнять более важное географическое задание: поиск «Великого прохода». Мореплаватели, которые пытались войти в него из Атлантики, окрестили этот предполагаемый путь Северо-Западным проходом. Кук намеревался войти в него из Тихого океана.

Он прошел Берингов пролив и поднялся до 70° северной долготы. Кук и его люди первыми пересекли оба полярных круга, и этот подвиг долгое время никто не мог повторить. Но корабли встретились с тем же препятствием, которое преградило путь Куку в южной части Тихого океана во время предыдущего путешествия: по всему горизонту сверкали льды, а перед ними величаво плыла устрашающая эскадра айсбергов. Матросы были не в силах вынести это зрелище.

– Неужели придется провести недели и месяцы в этом ледяном аду?

Бунта не случилось – все слишком боялись командира. Но отовсюду доносились ропот и брань. Капитан Кук отступать не привык, но в то же время он был опытным мореплавателем и лучше всех понимал: дело идет к зиме и попытку придется отложить. Он отдал приказ поворачивать назад. «Резолюшн» и «Дискавери» взяли курс на Гавайи, куда прибыли 26 ноября 1778 года.

Гавайский воин в маске. Гравюра из книги «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах». 1785

Прием был столь же сердечным, как и в первый раз. Снова состоялись публичные церемонии, восхваляющие Кука-бога. Но через несколько недель атмосфера изменилась. В конце января 1779 года король Терриобу намекнул пришедшему с моря богу, что гавайский народ желает скорейшего отъезда экспедиции:

– Белые слишком много едят.

Танцующий гавайский воин. Гравюра из книги «Третье плавание капитана Джеймса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 годах». 1785

Такое незамысловатое объяснение, скорее всего, было только предлогом. Менталитет примитивных народов не так прост, и, быть может, король опасался за собственный престиж, которому угрожало присутствие белого бога, а может быть, в его собственном окружении возникла оппозиция. Кук и сам только и ждал удобного момента вернуться на север и отыскать «Великий проход». Как только он объявил о своих намерениях, отношения вновь стали сердечными, состоялся даже обмен подарками. 4 февраля 1779 года корабли экспедиции тронулись в путь.

На просторах Тихого океана периодически бушевали тайфуны. В наши дни морякам по радио передают сведения об их зарождении и вероятном продвижении; по сложившейся традиции тайфунам присваивают имена, обычно женские. В XVIII веке подобной практики не существовало, и с 4 по 7 февраля 1779 года безымянный тайфун обрушился на английских моряков в районе Гавайских островов, оборвав на обоих судах все паруса. Фок-мачта «Резолюшн» треснула. Капитан отдал единственный разумный приказ: вернуться в бухту Каракауа, откуда они недавно отплыли.

Берег словно вымер – ни единой пироги, ни одного рыбака, никого. Можно было подумать, что тайфун уничтожил жителей острова. Шлюпки нагрузили всем необходимым для обустройства ремонтной мастерской на берегу. Наконец вдали показались туземцы, но вскоре исчезли, как будто охваченные суеверным страхом. Так все это выглядело.

Видя, что англичане расхаживают по священному пляжу, рискуя навлечь на себя гнев богов (Терриобу успел наложить табу на землю, по которой ступал белый бог), но не падают мертвыми, туземцы тоже решились подойти ближе. Взаимоотношения возобновились, внешне дружеские, но за несколько дней они окончательно испортились. Из мастерской на берегу стали исчезать инструменты. Матросов, отправившихся за пресной водой, избили, других забросали камнями. Джеймс Кук не решался применить силу, но в ночь с 13 на 14 февраля с «Дискавери» украли лодку. Кук тут же отправился к королю в сопровождении двух лейтенантов и восьми вооруженных матросов:

– Лодку надо вернуть. Вы отправитесь с нами на борт корабля и пробудете там до возвращения лодки.

После долгих переговоров Терриобу согласился стать заложником. Но его приближенные – или сообщники – упали перед ним ниц, умоляя не покидать их, не идти навстречу неведомым опасностям, которые угрожают ему на чужом паруснике.

Джордж Картер. Гибель капитана Кука. 1783

Переговоры возобновились. Кук пошел на уступку, не стал брать короля в заложники в обмен на слово провести розыск воров, чтобы вернуть шлюпку.

Направляясь к шлюпке, Кук заметил, что туземцев стало заметно больше. На берегу к отплытию готовилась пирога с возбужденными дикарями в масках. Кук уже садился в шлюпку, когда прогремел выстрел. Не дожидаясь приказа, один из матросов решил припугнуть сидящих в пироге. Возможно, впопыхах он плохо прицелился, но случилось непоправимое: Кук понял, что убит один из вождей. Обстановка до предела накалилась.

Джеймс Кук занес ногу над бортом шлюпки. И получил удар камнем в спину. Он в ярости обернулся. Нападавший в боевом наряде – тщетная защита от огнестрельного оружия – еще не успел опустить руку. Кук тут же ответил, выстрелив в противника охотничьей дробью, скорее для острастки, вовсе не желая в него попасть. Все замерло. Человек не упал, туземцы утратили веру в могущество белого бога и бросились на него.

На этот раз капитан выпустил пулю. Один гаваец упал. Разъяренные туземцы этого даже не заметили. Еще один увесистый камень попал Куку в голову. Он потерял равновесие и выронил ружье. Подняться он не успел – в него вонзились длинные ножи. Перепуганные спутники Кука, вместо того чтобы прийти ему на помощь, поскорей отплыли на шлюпке в море.

Трагедия Мактана, где нашел смерть Магеллан, повторилась.

Разорванное на куски тело Кука было съедено дикарями сразу после схватки. Не все гавайцы были каннибалами, но некоторым случалось есть человечину. Клерк, ставший главой экспедиции, после переговоров с Терриобу добился, чтобы на борт доставили то, что осталось после пиршества, – голову и кости.

Корабли не могли сразу отплыть. Нужно было послать людей на землю за пресной водой. Но туземцы были теперь не просто враждебны – они обнаглели. Один из них на пироге подплыл к кораблю англичан в шляпе Кука. Это переполнило чашу терпения. Клерк отрядил на берег хорошо вооруженную команду. Несколько деревень было сожжено, многих туземцев расстреляли. Карательные меры возымели действие. Туземцы вернули одежду Кука и его останки.

Все, что осталось от великого капитана, уложили в гроб. Корабли отплыли 21 февраля 1779 года. Погребение состоялось в открытом море с почестями, какие полагались командующему флотилией в дальних морях. Восемь пушечных залпов прогремело под синим небом тропика Рака в тот момент, когда в пучину опустили того, кто ради моря готов был жертвовать всем. Англия погрузилась в траур. Европа и Америка тоже скорбели о великом мореплавателе.

Глава пятая
Есть ли вести от Лаперуза?

Жан Франсуа Гало де Лаперуз родился в Альби, в семье судебных чиновников и землевладельцев. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он стал гардемарином. В восемнадцать лет, во время первого сражения в бухте Киберон (1759), попал в плен к англичанам. Позже его обменяли, и в 1764 году он получил чин лейтенанта, а тремя годами позже его назначили капитаном военно-транспортного судна «Адур». С 1773 по 1777 год он совершил плавание в Вест-Индию, откуда вернулся старшим лейтенантом. В 1780 году, в чине капитана первого ранга командуя фрегатом «Амазонка», он захватил корвет английского корсара. Список его трофеев пополнили два английских фрегата. Более чем славная и блестящая карьера. Он заслужил уважение адмиралов и даже министра, но пока еще не привлек самых высоких лиц. Бесстрашный военный моряк обратит на себя внимание короля… своей человечностью.

Женевьева Броссар де Больё. Портрет Жана Франсуа де Лаперуза. 1778

В 1782 году морским министром был маркиз де Кастри, который горько сожалел о потере Канады. Франция продолжала воевать с Англией. Кастри задумал разрушить несколько вражеских укреплений в бухте Гудзона.

– Пошлите туда Лаперуза.

Лаперуз отплыл из Франции во главе трех кораблей и блестяще выполнил поручение. Первым пал форт Принц Уэльский, он был сожжен и стерт с лица земли. Форт Йорк постигла та же участь.

Когда Людовику XVI доложили о случившемся, король не одобрил инициативы министра. Какую выгоду можно было извлечь из этой операции? Никакой. Зато кровавая расплата вполне могла последовать. Недовольный король вызвал министра:

– Такая манера вести войну мне совершенно не нравится!

Король потребовал представить ему подробный отчет. И узнал, что господин де Лаперуз, проявив несомненную личную доблесть, к тому же показал себя весьма гуманным человеком. Он хорошо обращался с пленниками-англичанами, а потом не только освободил их, но еще и снабдил припасами и даже оружием, чтобы при отступлении они могли не опасаться нападения индейцев. В секретных документах Хирна, коменданта форта, Лаперуз обнаружил отчет о путешествии вдоль северного побережья Америки. Там были карты, планы и совершенно неизвестные прежде сведения. Победитель не забрал документы себе, а вернул владельцу, взяв с него обещание по возвращении в Лондон опубликовать их. Эта подробность настолько пришлась по душе миролюбивому королю, что, решив после заключения Версальского мира снарядить морскую научную экспедицию, он не хотел видеть во главе ее никого, кроме Лаперуза. Король лично дал капитану первого ранга четкие и подробные инструкции. Франция должна была «одновременно развить национальную торговлю и расширить сферу морских плаваний французов». Лаперузу надлежало завоевать дружбу вождей далеких племен как хорошим отношением, так и подарками; выяснить, какие европейские товары вызывают наибольший интерес и что вожди могут предложить в обмен. В довершение король собственноручно начертал: «При любых обстоятельствах господину де Лаперузу надлежит проявлять мягкое и человечное отношение к разным народам, которые встретятся ему во время путешествия. Если экспедиция не будет стоить смерти ни одному человеку, Его Величество расценит это как несомненный и блестящий успех».

Маршрут кругосветного путешествия Лаперуза не шел ни в какое сравнение с предыдущими экспедициями. Из Бреста ему надлежало отправиться на Канары, обогнуть мыс Горн, сделать остановку на острове Пасхи, потом на Сандвичевых островах. Далее подняться вдоль американского побережья на север, потом снова спуститься к югу; посетить Японию и Китай; вдоль азиатского побережья сместиться к северу, затем спуститься к Новой Голландии (Австралия); вернуться во Францию через Молуккские острова, зайти на Иль-де-Франс (Маврикий), обогнуть мыс Доброй Надежды. С королевской щедростью Людовик XVI отвел на выполнение поставленной задачи четыре года. Поистине чудо, что Лаперузу почти удалось уложиться в срок!

1 августа 1785 года он вышел из Бреста на двух фрегатах: «Буссолью» он командовал сам, а командование «Астролябией» доверил капитану Флёрио де Ланглю. В составе экспедиции было 242 человека, среди них 17 художников и ученых. Чтобы король своевременно получал донесения, разработали особую систему доставки сообщений.

В октябре математик Гаспар Монж, который плыл только до Тенерифе, вернулся с Канарских островов с отчетами о наблюдениях, проведенных Ламаноном и Ламартиньером.

В феврале 1787 года в Версаль был доставлен толстый пакет писем, отправленный из Монтерея (Калифорния). В первом из посланий Лаперуз извинялся перед королем за небольшую задержку почты. «За четырнадцать месяцев мы обогнули мыс Горн и прошли вдоль всего американского побережья до горы Святого Ильи; мы исследовали берега с большой тщательностью и 15 сентября прибыли в Монтерей. Мы делали остановки на различных островах Южного моря и прошли по широте Сандвичевых островов пятьсот лье с востока на запад. Сутки я простоял на якоре у острова Мауи и прошел новым проходом, который англичане не удосужились посетить».

Николя Андре Монсио. Встреча Лаперуза с Людовиком XVI перед отправлением в кругосветное плавание. 1817

В письмах, не носящих делового характера, приводились более живописные детали. Так, стало известно, что, когда «Астролябия» и «Буссоль» вышли из Магелланова пролива, стадо китов, «этих властелинов моря», встретило их «дружным испусканием фонтанов». Стоянка в бухте Консепсьон, в Чили, дала повод для описания чилийских дам, весьма привлекательных по мнению очевидцев. 8 апреля 1786 года корабли подошли к острову Пасхи. Мужчины там расхаживали нагишом, а женщины – едва прикрытыми. Удивительно, что гигантские статуи не вызвали у французов особого любопытства: «Скорее не идолы, а могильные памятники». Ни единого вопроса о транспортировке и установке этих каменных глыб. Отношения с туземцами завязались прекрасные, в основном потому, что Лаперуз не наказывал местных жителей за мелкое воровство. Напротив, перед уходом французская экспедиция оставила туземцам нескольких коз, ягнят, свиней и высеяла в вулканическую почву семена апельсинов, лимонов, моркови, кукурузы, капусты и хлопка. Как мы уже говорили, эта щедрость не была забыта.

Остров Мауи был одним из Гавайских островов, на котором несчастный Кук не успел побывать. Исполняя монаршую волю, Лаперуз составил акт о присоединении этой суши к Франции. «Европейцы еще не ступали на эту землю, но жители острова оросили по́том эту землю, и она служит местом упокоения их предков».

Отчет заканчивался оптимистичным заверением, которое могло порадовать Людовика XVI: «До сих пор не пролито ни единой капли крови туземцев, и на „Буссоли“ нет ни одного больного. Потери „Астролябии“ – один из слуг». Правда, в том же пакете было еще одно письмо, написанное позже. Оно было не столь утешительным.

«Буссоль» и «Астролябия» вошли в еще не обследованную бухту на юге Аляски. «Представьте себе водный бассейн, глубину которого невозможно измерить в центре, – писал Лаперуз, – и который окружен островерхими горами огромной высоты, покрытыми снегом. Я ни разу не заметил, чтобы поверхность воды возмутилась здесь от дыхания ветра, но ее приводят в волнение громадные глыбы льда; падая, они производят невероятный грохот, и эхо разносится далеко по горам». Посреди бухты зеленые острова, поросшие деревьями. А на них дикари, потрясающие белыми шкурами в знак приветствия. «Мы сочли себя счастливейшими мореплавателями. Но самое большое несчастье, которого мы никак не могли предвидеть, уже подстерегало нас».

Корабли экспедиции Лаперуза прибывают на Мауи. Гравюра из книги «Путешествие по всему миру на „Буссоли“ и „Астролябии“». 1792

Бискайки (двухмачтовые парусные лодки) «Астролябии» и «Буссоли», а также небольшая шлюпка отправились для измерения глубины бухты. Тридцать моряков должны были пройти между островами, высадиться на одном из них, чтобы поохотиться. «Совместить приятное с полезным». Вернулась одна шлюпка, и ее командир рассказал о постигшей их беде. Парусные лодки, захваченные приливной волной, «которая со скоростью трех или четырех лье в час» неслась по проходу, были выброшены на прибрежные камни и разбились. Двадцать один молодой человек, среди которых было шесть офицеров, разом погибли. Самому старшему было тридцать три года. «Я не боюсь сказать, – признавался Лаперуз, – что моя скорбь по поводу этого происшествия стократно сопровождалась слезами». Бухту назвали Порт-де-Франсе – Французова гавань (ныне залив Литуйя). В центре острова был устроен кенотаф (символический надгробный памятник) со следующей надписью:

У входа в эту бухту погиб двадцать один отважный моряк.
Кто бы вы ни были, добавьте ваши слезы к нашим слезам.

По пути к Монтерею Лаперуз, преодолев свою печаль, составил для министра обстоятельный доклад о возможности торговли пушниной. Люди Кука обнаружили, что туземцы на северной оконечности Американского континента отдавали за безделушки шкурки выдр, котиков и других пушных зверей. Меха затем дорого продавались в Китае. Людовик XVI полагал, что французы и сами могли бы заняться такой коммерцией.

В августе 1787 года в Версаль поступили новые вести от Лаперуза. Почта была передана 3 января в Макао капитану французского судна. Кроме личных писем, в пакете содержались дневник путешествия до Макао и карта северо-западного побережья Америки – как писал Лаперуз, «самая точная из всех, какие были составлены». Он сообщал, что открыл острова Неккер и Ла-Басс, посетил «один из островов на севере Марианского архипелага, откуда отправился в Китай». Он рассчитывал прибыть на Камчатку в первых числах августа, а оттуда направиться на Алеутские острова. Потом, подняв все паруса и «не теряя ни минуты», плыть в Южное полушарие.

Обитатели бухты Консепсьон (Чили). Гравюра из книги «Путешествие по всему миру на „Буссоли“ и „Астролябии“». 1792

В октябре 1787 года фрегат «Сюбтиль», следовавший из Манилы, привез новый пакет. В нем было изложено мнение Лаперуза о китайском правительстве – «самом несправедливом, самом притесняющем и самом трусливом в целом мире». В Маниле (Филиппины) у великого мореплавателя нашлась еще одна причина для беспокойства: «Новая напасть угрожает уничтожить остатки благополучия – налог на табак!»

Только спустя год стало известно, что Лаперуз почти уложился в предписанный график. В сентябре 1787 года он прибыл на Камчатку. На этот раз письма от него доставил господин де Лессепс, французский вице-консул в России. Везли их через Сибирь на собачьих упряжках, на лошадях и даже на спине верблюда.

К географическим отчетам о маршрутах были приложены секретные доклады, один из которых касался Формозы (Тайвань). «Остров Формоза играет важную роль, и страна, которая будет им владеть, получит от китайцев все, что пожелает, поскольку ее будут бояться».

В Петропавловске, в Авачинской бухте, «Буссоль» была встречена 7 сентября 1787 года пушечными выстрелами. Это был салют в честь Лаперуза. Губернатор российской крепости наземным путем получил депеши из Версаля для французского капитана и сообщение, подписанное 2 ноября 1786 года, что ему присвоено звание командующего эскадрой.

Праздник в честь экспедиции Лаперуза на островах Дружбы (Тонга). Гравюра из книги «Путешествие по всему миру на „Буссоли“ и „Астролябии“». 1792

Известно, что оба фрегата собирались отправиться в Южное полушарие. Новых вестей не ожидалось до момента остановки кораблей на Иль-де-Франс, намеченной на декабрь 1788 года. Людовик XVI немало удивился, получив 5 июня 1789 года письма из Новой Голландии (Австралия), доставленные одним английским капитаном, который прибыл из Ботанического залива. Лаперуз устроил там стоянку 26 января 1788 года после задержавшего его трагического инцидента, о котором обстоятельно докладывал.

Снова пройдя почти через весь Тихий океан, в начале декабря он прибыл на архипелаг Мореплавателей, где встал на стоянку у острова Маоуна. Появились туземцы, опоясанные водорослями в честь морских богов. Обнаженные местные женщины были очень красивы. Никакой враждебности в поведении островитян не наблюдалось. Моряки получили кокосовые орехи, гуайяву, бананы, кур и свиней. Лаперузу эта короткая стоянка показалась идиллической, а искусство местных ремесленников привело его в восхищение. «Моему удивлению не было границ, когда я увидел большое плетеное здание. Самый лучший архитектор не сумел бы придать столь элегантный изгиб краям эллипса, завершающим строение».

Туземцы Аляски. Гравюра из книги «Путешествие по всему миру на „Буссоли“ и „Астролябии“». 1792

Когда Флёрио де Лангль ступил на сушу, чтобы забрать последний груз воды перед отплытием, он запасся множеством небольших подарков, надеясь оставить у островитян хорошую память о французах. Туземцы яростно стали вырывать подарки друг у друга, самые сильные и наглые завладели почти всем. Те, кому ничего не досталось, обратили свой гнев не на соплеменников, а на дарителей. Они стали бросать в них камнями и угрожать. Флёрио де Лангль мог произвести залп из ружей, но помнил о миролюбивых наставлениях короля. Он предпочел отдать приказ об отплытии. В него попал камень, и он пошатнулся. Повторялась сцена смерти Кука, со времени которой минуло девять лет. Когда сопровождавшие капитана люди бросились на его защиту, оказалось, что ружья подмокли и не стреляли. Двенадцать человек, в том числе Флёрио де Лангль и натуралист Ламанон, были убиты.

За два с половиной года экспедиция, которую Людовик XVI задумал как мирное плавание, потеряла более тридцати человек. Вышеупомянутый английский капитан сообщил, что «Буссоль» и «Астролябия» покинули Ботанический залив 10 марта 1788 года, за четыре месяца до его собственного отплытия.

Больше вестей от Лаперуза не было. Никогда.

События, потрясшие Францию, объясняют неспешность, с которой снаряжалась спасательная экспедиция. Парижское Общество естествоиспытателей обратилось в Национальное собрание, которое в феврале 1791 года вынесло постановление «о необходимости оказать помощь Лаперузу и его команде». Спустя еще семь месяцев два корвета под командованием контр-адмирала Д’Антркасто ушли из Бреста. Прошло уже три с половиной года, как «Буссоль» и «Астролябия» покинули Ботанический залив.

Никто не хотел верить в смерть Лаперуза и его спутников. Быть может, ради успокоения совести люди предпочитали считать их пропавшими, нашедшими пристанище на каких-то островах, «бросившими нас ради более гостеприимных небес». Командующий эскадрой оставался в ведомостях личного состава флота, и мадам де Лаперуз исправно получала жалованье мужа.

При подготовке экспедиции «Форель» переименовали в «Поиск», а «Дюранс» – в «Надежду». Оба названия больше соответствовали целям путешествия. Д’Антркасто получил указание, которое счел интересным. Английский капитан Джордж Оуэн по возвращении из Бомбея слышал, что к северу от Новой Гвинеи, на островах Адмиралтейства, были найдены обломки французского корабля. Туда Д’Антркасто и решил направиться.

Луи-Филипп Крепен. Гибель шлюпок экспедиции Лаперуза у берегов Аляски в 1786 году. 1806

Во время стоянки у мыса Доброй Надежды до него дошел еще один слух: другой англичанин, капитан Хантер, вроде бы видел на островах Адмиралтейства людей в форме французских моряков, подававших ему сигналы. Сильное волнение на море помешало ему пристать к острову. Добросовестный Д’Антркасто останавливался повсюду, где надеялся обнаружить следы пребывания «Буссоли» и «Астролябии». Но тщетно.

Однажды майской ночью 1793 года дозорный сообщил об острове по левому борту. При свете звезд была видна пена разбивавшихся на рифах волн. Д’Антркасто, уже больной смертельной лихорадкой, сверился с картой: островок на нее нанесен не был. Мореплаватель прошел мимо, однако дал островку название. В точке с координатами 11° 40' южной широты и 164° 37' восточной долготы он написал «остров Поиск» – по названию своего корвета. Если бы капитан распорядился осмотреть этот островок, он мог бы написать «остров Находки». И тайна Лаперуза была бы раскрыта задолго до 1827 года.

21 июля 1793 года тело Д’Антркасто со всеми почестями опустили в воду в виду берегов Новой Бретани. Ровно шестью месяцами раньше голова короля Франции скатилась с эшафота. Залезая в повозку, которая должна была отвезти его на площадь Революции (бывшая площадь Людовика XV, будущая площадь Согласия), Луи Капет⁷ – исторически достоверная деталь – спросил тюремщика:

– Есть ли вести от Лаперуза?

Вестей не было.

Через тридцать четыре года другой корабль, также называвшийся «Поиск», а вернее, «Рисёрч», поскольку плавал под британским флагом, подошел к атоллу Ваникоро, который со времени смерти Д’Антркасто никто не называл островом Поиск. Его капитан Питер Диллон уже долгие годы бороздил Коралловое море. В этих местах тайн для него не было, кроме одной, которую он мечтал раскрыть.

Луи Ле Бретон. Крушение «Астролябии» Лаперуза на рифах Ваникоро в 1788 году. 1830-е

Несколькими месяцами ранее он посетил остров Тикопиа, где туземцы продали ему серебряную гарду шпаги. На ней был выгравирован герб. Питеру Диллону показалось, что он узнал герб Лаперуза. Имя великого мореплавателя было известно всем морякам мира. Питер Диллон, говоривший на всех наречиях этого региона, опросил жителей Тикопиа. Они сообщили ему, что в последние годы серебряные чайные ложки, топоры, чайные чашки к ним привозили рыбаки, рискнувшие добраться до отдаленного атолла Ваникоро. Продавая свои сокровища, туземцы рассказывали о двух французских кораблях, которые давным-давно потерпели крушение у их берегов, а люди утонули. По другим сведениям, их убили.

Жером Картелье. Контр-адмирал Жюль Дюмон-Дюрвиль. 1846

Питер Диллон горел желанием тут же взять курс на Ваникоро, но в Пондишери его ждали судовладельцы, и он не решился ослушаться. Прибыв в порт назначения, он рассказал об услышанном, показал гарду шпаги и попросил Ост-Индскую компанию направить его на место предполагаемого кораблекрушения. Он получил согласие и покинул Пондишери, взяв на борт господина Эжена Шеньо, официального представителя Франции.

7 июля 1827 года он прибыл на Ваникоро. Потребовалось некоторое время, чтобы завоевать доверие туземцев, но затем они всё рассказали. Два корабля с Духами прибыли к ним. Это случилось много лун назад. Один из кораблей разбился на рифах. «Наши предки хотели подойти ближе, чтобы рассмотреть Духов, но те послали огненные шары, сеявшие смерть». Однако боги благословили стрелы, и предки смогли убить всех Духов с этого корабля.

Туземцы сообщили, что второй корабль выбросило на песчаный пляж. На нем были невоинственные Духи, они раздали подарки. Их вождь с таким же торчащим длинным носом, как и у остальных, разговаривал с луной с помощью палки. Другие Духи, стоя на одной ноге, день и ночь охраняли лагерь, где за деревянными загородками строили маленькое судно из остатков большого. У всех «одноногих» были железные палки. Через пять лун после их прибытия Духи уплыли на борту своего маленького судна.

Луи Ле Бретон. Дюмон-Дюрвиль и его команда на острове Нуку-Хива (Маркизские острова). 1846

Позже выяснилось, что рассказ сознательно приукрасили и внесли изменения. Питер Диллон сумел расшифровать выражения туземцев: «длинные носы» оказались треуголками, «палка для разговоров с луной» – подзорной трубой, «одноногие» были часовыми, неподвижно несущими стражу, а «железные палки» – их ружьями. Он отыскал в море, вблизи берега, несколько бронзовых пушек и морской колокол, надпись на котором смог прочесть: «Меня отлил Базен, Брест, 1785». Он выловил якоря и бронзовые грузила. Туземцы продали ему доску, на которой был выгравирован цветок лилии, а также подсвечник с гербом. Герб, как выяснилось позже, принадлежал господину Колиньону, одному из натуралистов в составе экспедиции Лаперуза. Были приобретены и другие мелкие предметы, подробную опись которых составили в присутствии господина Шеньо.

Титульный лист книги Жюля Дюмон-Дюрвиля «Путешествие к Южному полюсу и в Океанию на корветах „Астролябия“ и „Усердный“». 1846

В апреле 1828 года Диллон приплыл в Калькутту. Его ждала новая миссия: лично доставить королю Франции найденные вещи. Он прибыл в Париж в феврале 1829 года. Карл Х тут же принял его и наградил орденом Почетного легиона, вручил 10 тысяч франков в качестве возмещения расходов и назначил пожизненную пенсию в 4 тысячи франков. По крайней мере одному человеку кораблекрушение Лаперуза принесло удачу.

В то же время, когда Питер Диллон покупал на Тикопиа гарду шпаги, капитан второго ранга Дюмон-Дюрвиль уходил из Тулона с официальной миссией поиска «Буссоли» и «Астролябии», о которых тогда ничего не было известно.

Любой портрет Жюля Себастьена Сезара Дюмон-Дюрвиля свидетельствует, что у этого человека был трудный характер. Он сам рассказывал, как еще ребенком требовал от матери, чтобы она называла его волком. Позже соученики Императорского лицея Кана дали ему кличку Медведь, а офицеры именовали Совой. Красивый, физически развитый, несмотря на свои зоологические клички, молодой человек взял в жены юную Адель, редкая красота которой, как он сам говорил, была «наименьшим из ее достоинств».

В 1819 и 1820 годах он принимал участие в гидрографических экспедициях на Черном и Эгейском морях. За находку на острове Милос Венеры без рук, великолепной скульптуры, которую приобрело французское правительство, он получил крест Святого Людовика. Назначенный первым помощником капитана на корвете «Кокий» («Раковина»), которым командовал Дюпре, он исследовал побережья Новой Гвинеи и Новой Зеландии, проливы Торреса и Кука, а по пути изучал различные диалекты Океании. За 32 месяца он 7 раз пересек экватор и прошел 25 тысяч лье без единого происшествия.

24 апреля 1825 года «Кокий» вернулся во Францию, а через пять месяцев Дюмон-Дюрвиль получил звание капитана второго ранга и стал рыцарем ордена Почетного легиона. «Меня охватило столь полное ощущение удовлетворения, что оно не могло длиться долго», – писал он. Его счастье внезапно омрачила смерть старшего сына: «Тщетно моя прекрасная Адель старалась меня утешить. Я заболел. Ученые доктора уверяли, что мне надо уйти в море, дабы избавиться от страданий». И Дюмон-Дюрвиль передал Карлу Х проект нового кругосветного плавания.

Тогда же прошел слух: некий американский капитан обнаружил у полинезийских туземцев крест Святого Людовика и французские медали, которые могли принадлежать морякам «Астролябии» и «Буссоли». «Кокий» Дюрвиля был по этому случаю переименован в «Астролябию II», а капитану поручили двойную миссию: расширить научные знания о Полинезии и отыскать следы своего знаменитого предшественника.

Выйдя из Тулона 25 апреля 1826 года, вторая «Астролябия» обогнула мыс Доброй Надежды при сильном морском волнении (Дюмон-Дюрвиль замерил волны, которые достигали 13 метров в высоту). Дюрвиль пересек Индийский океан, прошел по Тихому через острова Океании, добрался до Новой Зеландии, поднялся на север до Тонгатапу, спустился до Земли ван Димена (Тасмания) и под стенами Хобарта встал на якорь в декабре 1827 года. Были составлены новые карты, сделаны анатомические рисунки, собраны многочисленные минералогические образцы. Но судьба Лаперуза была по-прежнему окутана тайной.

Слегка разочарованный, Дюмон-Дюрвиль просмотрел почту из Франции, которая ждала его на этой стоянке. Читая довольно старый экземпляр «Газетт», он наткнулся на статью, в которой некий Диллон рассказывал историю серебряной гарды шпаги, возможно принадлежавшей некогда Лаперузу и попавшей в руки индейцев на каком-то атолле Ваникоро.

Когда Дюмон-Дюрвиль читал эту статью, он еще не знал, что Питер Диллон уже побывал на Ваникоро и собрал то, что уцелело от экспедиции Лаперуза. Он отдал приказ о немедленном отплытии, и через несколько недель форштевень новой «Астролябии» рассекал те воды, где плавал и погиб его предшественник.

Французам было трудно разобраться в рассказах туземцев – путаных, осторожных и противоречивых, но материальные следы говорили сами за себя. «Наши люди, – писал Дюмон-Дюрвиль, – нашли разбросанные на дне моря, на глубине трех или четырех брассов, якоря, пушки, ядра, а главное – огромное количество свинцовых пластин. Я послал шлюпку, чтобы поднять хотя бы якорь и пушку и доставить их во Францию как неоспоримое доказательство кораблекрушения наших несчастных соотечественников».

Экспедиция Дюмон-Дюрвиля на острове Ваникоро (Соломоновы острова). Литография из книги Г. Кремера «Вселенная и человечество». 1833

Туземцы, похоже, говорили, что несколько лун назад здесь побывали европейцы, искали затонувшие суда, но Дюмон-Дюрвиль не был уверен, что правильно понял их слова. Напротив, он считал, что выполнил двойную миссию и мог объявить миру, где, если не как, погиб Лаперуз.

Недалеко от места находок был установлен кенотаф – простая четырехугольная призма с длиной ребра 10 футов, увенчанная пирамидой. Когда «Астролябия» снялась с якоря в безоблачное утро марта 1829 года, две сотни туземцев собрались на берегу. Самые старшие из них были свидетелями, а быть может, и участниками трагических событий. Пушечные выстрелы «Астролябии» – последний салют в честь погибших – разогнали перепуганную толпу.

Обратное путешествие было трудным и опасным. Оно продолжалось целый год. Когда «Астролябия» пришла в Марсель, Дюмон-Дюрвиль привез с собой 65 новых карт, более 7 тысяч образцов растений, столько же образцов минералов, 10 тысяч анатомических рисунков, многочисленные наброски и главное – как считал капитан – разгадку тайны Лаперуза. Сколь глубоким было его разочарование, когда он узнал о недавнем визите британца Диллона, которого Карл Х принял как героя. Вещи, доставленные Диллоном, стали экспонатами Морского музея. А пушка и якорь, с таким трудом извлеченные со дна, – лишь незначительным дополнением ко всему прочему. Ни Дюмон-Дюрвиль, ни его спутники не получили никакого вознаграждения. «Глубоко опечаленный, уязвленный до самой глубины моей чувствительной души, я отошел от дел».

Надеясь, что его научные собратья окажутся не столь неблагодарными, как правительство, Дюмон-Дюрвиль выдвинул свою кандидатуру в Академию наук. За него проголосовало 6 человек, 49 – против. Вместо него избрали человека-пустышку, о котором сегодня никто не помнит.

Считая, не без оснований, что причиной провала стало давление правительства, Дюмон-Дюрвиль обратил свой гнев на короля и перешел в открытую оппозицию. Когда Карл Х отрекся от трона, отвергнутый Академией наук Дюмон-Дюрвиль предложил временному правительству сопроводить свергнутого короля в ссылку в Англию. Месть – блюдо, которое вкушают холодным. Следует отметить, что, по свидетельствам тех лет, Дюмон-Дюрвиль вкушал его с достоинством.

Луи Ле Бретон. Открытие Земли Адели экспедицией Дюмон-Дюрвиля. 1846

При Луи-Филиппе мореплаватель вновь ушел в плавание и совершил открытие, увенчавшее его труды. Никто не мог его оспаривать, оно принесло Дюмон-Дюрвилю заслуженную вечную славу. 21 января 1840 года, в день сорок седьмой годовщины смерти Людовика XVI, пресловутый Южный материк, в который после путешествия Кука уже никто не верил, внезапно возник перед глазами моряков «Астролябии». Речь шла не о громадной и чудесной стране, о которой мечтали многие поколения ученых и мореплавателей, а о мрачных скалах, которые нелегко было различить среди окружающих их льдов. При виде их Дюмон-Дюрвиль произнес несколько слов, которые Лебретон, бортовой лекарь, записал для истории:

«Мои дорогие и славные спутники! Да здравствует король и Франция! Ни один исследователь не превзойдет наш подвиг. Отныне Франция владычествует на Южном полюсе. Эта обширная необитаемая земля, непригодная для жизни людей, будет носить французское имя, которое мне дороже всего, – имя моей прекрасной супруги. Господа, поприветствуем Адель! Слава мадам Дюрвиль!»

А. Прово. Катастрофа на железной дороге между Версалем и Бельвю. 1842–1855

Дюмон-Дюрвиль мог по праву гордиться. Земля Адели сегодня – передовая научная база. В ходе той же четырехлетней экспедиции командир «Астролябии» открыл еще одну южную землю, названную Землей Луи-Филиппа. Он снова привез обширную научную информацию. И на этот раз его ждал настоящий триумф. Ему присвоили звание контр-адмирала, а Географическое общество единодушно избрало его своим членом и, чтобы стереть воспоминания о былой несправедливости, удостоило Большой золотой медали.

Дюмон-Дюрвилю исполнился пятьдесят один год, и он был вполне удовлетворен. 8 мая 1842 года, за две недели до пятьдесят второй годовщины, он предпринял новое путешествие, взяв с собой супругу Адель и сына. Речь шла всего-навсего о поездке в Версаль – путешествие для бывалого мореплавателя пустячное. Правда, контр-адмирал избрал оригинальный вид транспорта, отправившись в путь по только что построенной «левобережной» железной дороге.

Путешествие началось хорошо. Разместившись в первом классе, во втором от локомотива вагоне, они мирно ехали среди полей и холмов Медона. Кроны деревьев уже покрылись нежной зеленью. Станция Бельвю⁸, несомненно, заслуживала свое название. Но как только они от нее отъехали, случилась беда: адский грохот, ужасные толчки. Сломалась ось локомотива, взорвался котел. Все вагоны сошли с рельсов, упали набок. Пламя и выбросы пара охватили три головных вагона. Спасатели не могли к ним приблизиться. Один пассажир четвертого класса, не пострадавший в заднем вагоне поезда, прошел вдоль путей. Он утверждал, что, оказавшись рядом со вторым вагоном, долго слышал мужской голос, умолявший: «Спасите мою жену! Спасите моего сына!»

Когда пожар закончился, с большим трудом удалось собрать обгоревшие останки знаменитого капитана второй «Астролябии».

Ни Питер Диллон, ни Дюмон-Дюрвиль не смогли собрать полную информацию о трагическом конце экспедиции Лаперуза. Свои последние секреты атолл Ваникоро открыл не профессиональному мореплавателю, а прославленному вулканологу Гаруну Тазиеву. Он посетил его в 1959 году в составе команды великолепно оснащенных водолазов. Лагуна отдала в их руки остатки кораблекрушения: шесть якорей, пушки, ядра, латунные гвозди. И серебряный рубль с изображением Петра I, российского императора. Такую серебряную монету мог иметь только участник экспедиции Лаперуза, которая в XVIII веке побывала в Сибири, а затем плавала в южных морях.

Гарун Тазиев побеседовал с самым старым туземцем Ваникоро, и тот пересказал ему древнюю легенду, которую из уст в уста передавали уже четыре поколения местных жителей. В ней говорилось про два больших корабля, про отрезанные головы и про день, когда было съедено много белых людей…

Глава шестая
Кровавые острова

Самых замечательных мореплавателей Тихого океана зовут не Магелланом, Бугенвилем, Куком, Лаперузом или другим именем, о которых мы упоминали. У них вообще нет имен. У них есть легкие и сердце, как у нас с вами, но это не люди. Это тюлени. И не просто тюлени, а крупные морские котики, обитающие в северной части Тихого океана.

Каждую осень, в ноябре, эти животные покидают северные острова, где родились, и направляются на лежбища, расположенные в центральной части Тихого океана и на побережье Японии, и там охотятся. В мае они возвращаются на родные острова, где проводят пять-шесть месяцев, чтобы произвести потомство. Каждый из них ежегодно проплывает более 5 тысяч морских миль (около 10 тысяч километров).

Из какой бы части Тихого океана они ни плыли, котики прибывают на свои острова с 1 по 10 мая, самое позднее 15 мая. У них нет морских карт и навигационных инструментов, они не прокладывают путь по звездам, да и зрение у них слишком слабое. У них прекрасно развито обоняние, но острова не распространяют запах на тысячи километров. Однако животные безошибочно их находят и невероятно точны в сроках прибытия; не возвращаются только те, кто по пути встретил смерть от зубов морского хищника или от руки человека.

Крупные морские котики считаются самыми мирными животными. Конечно, они ловят рыбу для пропитания и в назначенное природой время самцы сражаются за самок. Но по отношению к человеку эти симпатичные животные проявляют только любопытство. Они никогда не выказывают враждебности. А люди веками истребляют тюленей, и котиков в особенности.

Постоянная охота идет и на китов – ради их мяса, китового уса и огромного количества жира. Китобои прошлых веков и начала ХХ века никогда не страдали сентиментальностью. Более того, этой опасной охотой занимались беспощадные авантюристы. Но благодаря постоянной опасности самые грубые из китобоев не были трусами: их промысел требовал мужества. А охотникам на тюленей мужество ни к чему, и по этой причине именно среди них всегда оказывались самые отвратительные представители человеческой расы, каких знало море.

Гавриил Прибылов мерзавцем не был. Сама эпоха породила те обстоятельства, которые положили начало ужасной бойне.

Капитан Гавриил Прибылов в течение 1768, 1769, 1770 годов и частично в 1771 году участвовал в экспедиции под командованием Неводчикова, которая исследовала Берингово море и северную часть Тихого океана. По завершении экспедиции Прибылов составил записку, которая попала в руки императрицы Екатерины II. В записке Прибылов сообщал, что один шаман с Алеутских островов пересказал ему легенду, которую островитяне передавали из поколения в поколение.

Где-то в море между двумя континентами лежат острова – в легенде они назывались Туманными. И на этих островах обитает огромное количество тюленей. Других животных там нет, одни тюлени. Как-то раз одного эскимоса на каяке занесло туда течением. Островов было два. Эскимос издали осмотрел берега, увидел мириады тюленей, но течение понесло его вдаль. Едва живой, он чудом возвратился домой и перед смертью успел рассказать о своем приключении.

Прибылов пересказал легенду Неводчикову, но тот от поисков тюленьих островов отказался. Капитан был человек пожилой – лишней славы не искал, иллюзий не питал и рисковать не хотел. Он запретил Прибылову говорить и писать об этой истории.

30 октября 1771 года Прибылов побывал на аудиенции у Екатерины II. Он рассказал ей историю о тюленьем острове и изложил причины, по которым счел ее достоверной.

Детеныш антарктического котика

Начиная с 1740 года россияне охотились на котиков в море вблизи Камчатки. Мех котика, соболя, песца и калана отправлялся в европейскую часть России и в Азию, где его продавали за большие деньги. Екатерина II лично интересовалась промыслом охотников, поддерживала их, оказывала финансовую помощь.

Выслушав Прибылова, она велела ему снарядить экспедицию с целью продолжать и расширять открытия в Беринговом море. В основном речь шла о поиске островов с лежбищами котиков.

Генри Вуд Элиотт. Охотник на котиков и его семья. Острова Прибылова. 1877

Легенда, услышанная Прибыловым, оказалась правдивой. Туманные острова существовали и были населены исключительно морскими котиками. Сегодня они называются острова Прибылова.

Они находятся в Тихом океане. Их координаты 57° северной широты и 170° западной долготы. На планете мало найдется столь неприютных мест. Нельзя сказать, что там лютый холод: мороз достигает всего 4–6 градусов. Но зимой свирепствуют ветры, завывают снежные метели и бушуют шторма, которые вздымают морские волны под свинцово-серым, почти черным небом. После зимы начинаются нескончаемые дожди. Летом становится немного теплее, продолжительность дня растет, небо светлеет. Но ясной погоды практически не бывает, ветер не в силах полностью рассеять туман, стоящий над морем. Эти туманы вызываются встречей теплого тихоокеанского течения Куросио, начинающегося у берегов Японии, со льдами, идущими с севера.

Судя по записям, сделанным в XVIII веке, эскимосская легенда, которая дошла до Прибылова, была известна на многих Алеутских островах. Она либо передавалась от острова к острову, либо уже тогда люди неоднократно добирались до Туманных островов. Во всяком случае, именно Прибылов, по требованию императрицы, решил завладеть сокровищем. Но где искать Туманные острова? Указания легенды были неясными. После размышлений Гавриил Прибылов решил, что надо идти под парусом к северу и северо-востоку от островов, которые назывались Лисьими, и к югу от границы зимнего замерзания Берингова моря.

Точного описания судна, на борту которого Прибылов ушел из Петропавловска (восточное побережье Камчатки) в первое исследовательское плавание весной 1773 года, не сохранилось. Скорее всего, оно ничем не отличалось от тех судов, которые обычно там использовались. Известно, что судно было построено без использования железных гвоздей, а его части крепились между собой кожаными ремнями. На верфи Охотска, расположенной на берегу одноименного моря, имелась только древесина, а из Иркутска и других сибирских городов, отстоявших на тысячу километров, доставляли веревки, паруса, якоря, цепи и другую судовую оснастку. Все это везли на санях и телегах, в зависимости от времени года. Кожаные паруса шили на месте.

Суда были маленькие, команда – от 30 до 60 человек, матросы жили в ужасной тесноте. В море питались грубой, если не сказать неудобоваримой пищей. Команда состояла наполовину из камчадалов, менее подверженных цинге, чем европейцы, но и не склонных рисковать.

Вид на Петропавловск-Камчатский со стороны моря. Литография. 1858

Для плавания по счислению, то есть методично нанося на карту обследованные участки, Прибылов располагал компасом (буссолью) и лагом для измерения скорости. Лаг, которым пользовались в ту эпоху, представлял собой прикрепленный к концу линя дощечку-поплавок с грузом, который удерживал ее в воде вертикально. Лаг выбрасывали в море, и он оставался примерно на одном и том же месте, пока судно уходило вперед. Скорость рассчитывали по длине линя, размотавшегося за тридцать секунд. Прибылов знал, что любое морское течение сносит одновременно судно и лаг, а потому ход корабля можно измерить, только если знаешь скорость морского течения. Известно, что Берингово море изобилует быстрыми течениями, но их скорость никто и никогда не измерял, даже во время экспедиции Неводчикова.

Что касается показаний компаса, к ним следовало относиться с осторожностью из-за непредсказуемого магнитного склонения в приполярных регионах. Короче, Прибылов знал, что прокладывать курс по счислению придется крайне приблизительно. Даже если предположить, что он был асом астрономических наблюдений, имеющиеся у него инструменты не позволяли ему верно рассчитать наблюдаемую «точку». Первые хронометры, сохранявшие время первого меридиана с достаточной точностью, чтобы замерять долготу, имелись только на корабле Кука во время его второго исследовательского плавания в 1772 году. Совершенно исключено, что два года спустя Прибылов мог располагать подобными инструментами на борту суденышка, построенного на далекой Камчатке.

Однако он добрался до мест, где планировал искать Туманные острова. Он исследовал Берингово море к югу от границы замерзания, сознательно идя зигзагами. Приходилось плыть по бурному морю среди густого тумана.

Днем в сплошном тумане и ночью в полной темноте суденышко, увлекаемое течениями и сотрясаемое волнами, было куда уязвимее каравелл Христофора Колумба. Матросы-камчадалы кричали от ужаса, когда перед форштевнем вырастали ледяные горы.

По завершении первого путешествия, когда Прибылов вернулся в Петропавловск, безрезультатно избороздив Берингово море, добрая треть русских моряков заявила, что в будущем на них рассчитывать не стоит. А камчадалы бежали прочь без оглядки, словно за ними гналась нечистая сила.

Но на будущий год Прибылов все-таки вышел в плавание, хотя и с трудом собрал новый экипаж. Капитан, которого финансировали императрица и местные торговцы пушниной, предлагал матросам повышенное жалованье, но страх местных моряков перед опасностью пересиливал желание заработать и получить в придачу солидную премию, которую им посулили, если вожделенные острова котиков будут обнаружены. Прибылов действовал то силой, то хитростью: распускал слухи, будто бы отправляется в море на обычный промысел тюленя, а сам не гнушался похищать нужных людей, как это делали пираты в северной части Тихого океана.

Вторая экспедиция также не принесла успеха, и ему оставалось только пуститься в третье плавание. И в четвертое, и в пятое. Заветные острова котиков оставались недосягаемыми. Только чудом ореховая скорлупка Прибылова раз двадцать не потерпела крушения, не разбилась о льды, не затонула в шторм, не потерялась в тумане, а команда не умерла от голода.

На борту во время многочисленных путешествий случались бунты, но Прибылов неизменно подавлял мятеж и приводил свое судно в порт. А затем был вынужден убеждать заказчиков, что он не сошел с ума, что Туманные острова существуют, что попытки открыть их не безнадежны. Каждый раз приходилось заново собирать команду, и делать это было все труднее, поскольку искателя котиков на Камчатке знали в каждой хижине: за ним закрепилась слава отчаянного, полулегендарного капитана, с которым лучше не связываться. И вот Прибылов снова уходит на поиск Туманных островов, а с деревянных причалов Петропавловска недоверчиво смотрят ему вслед губернатор да еще несколько русских. Не раз ему случалось, вернувшись летом, не дожидаться весны, а вновь пускаться в опасное плавание, совершая по два путешествия за год.

Гавриил Прибылов отплывал из Петропавловска и возвращался ни с чем – не шесть, не десять, а семнадцать раз!

Вряд ли найдется другой пример такой фанатичной настойчивости. Семнадцать раз! Одного этого достаточно, чтобы покрыть славой мало кому известного моряка.

В восемнадцатый раз Прибылов отплыл в конце весны 1786 года. Он сообщил, что плавание было исключительно тяжелым, в основном из-за туманов. Судно вошло в туман через несколько суток после отплытия и уже больше из него не выходило. Туман сначала размыл, потом скрыл горизонт. Можно было различить какую-то близкую точку, в которой сходились небо и вода. Первые дни еще угадывалось солнце в небе. Видно было, как начинает светлеть, свет описывал кривую и угасал. Туман сгущался, судно находилось в узком кругу серого моря в полусфере рассеянного света.

Прибылов плыл по счислению со всей возможной точностью, бросая лаг каждые два часа. Поплавок падал в серое море и тут же исчезал. Было видно лишь несколько метров уходившего под углом вниз линя, остальное скрывалось в тумане. Барабан вращался медленно, каждый узел линя удалялся как будто нехотя. Четыре узла, три узла, два узла. Судно казалось затерянным в крохотном пространстве мертвой планеты, его паруса едва шевелились.

Через несколько суток матросы Прибылова начали роптать, недовольство нарастало, как когда-то на корабле Колумба. Капитан приготовился к обороне, опираясь на нескольких верных людей, готовых выступить на его стороне в случае мятежа. Чтобы предупредить бунт, который готов был вот-вот вспыхнуть, он пообещал вернуться в Петропавловск, если в конце третьей недели плавания туман не рассеется.

Требование мятежников было попросту глупым. Возвращаться в Петропавловск в таком тумане, без астрономических наблюдений, которые позволили бы хоть примерно вычислить координаты судна, означало путь в полную неизвестность. Даже насмерть перепуганные матросы должны были это понимать.

Утром двадцать второго дня плавания туман, похоже, стал рассеиваться. Немного посвежел ветер. Скорость выросла до 6 узлов. Послышались удары волн о борт судна. Два человека вели постоянное наблюдение за льдами – один на корме, другой на носу. Однажды после полудня матрос со шлюпбалки предупредил капитана, что слышит «какой-то шум на море».

Прибылов неделями не сходил с мостика, иногда прямо там и засыпал. Он вышел на нос. Форштевень медленно рассекал воду. Капитан прислушался. Действительно, что-то шумело. Звук был то громче, то тише. Как шум далекого водопада. Прибылов прижал ухо к форштевню и вслушался. Шум мог означать близость земли или некое неизвестное природное явление. Туман редел. Прибылов вернулся на мостик. Он расставил экипаж по местам, приказал взять парус на гитовы. Уставшие от нудной бездеятельности, матросы повиновались без возражений.

– Приготовить два якоря, – велел капитан боцману. – И измерить глубину.

Туман продолжал редеть. Вскоре вся команда различила странный шум. Он доносился со стороны правого борта. Прибылов повернул судно в этом направлении. Шум усиливался. Это уже мало походило на водопад. Скорее на рев толпы, огромной толпы людей, возносящих молитву к Небесам. Неумолчность этого рева придавала ему какой-то неземной, таинственный и впечатляющий характер. Матросы тревожно прислушивались, устремив глаза вперед.

Острова Прибылова. Лежбище котиков на острове Cв. Павла

©moodboard

Туман рассеивался, и все ощутили, веря и не веря себе, ласковое тепло солнца. Потепление вселяло надежду, что видимость улучшится надолго. Боцман сказал, что дно обнаружено: глубина – 35 метров. Прибылов приказал подготовить якорь к сбросу, как только глубина достигнет 20 метров.

– И подготовить две шлюпки!

Рев то усиливался, то затихал, но становился еще отчетливее. Моряки никогда не слышали ничего подобного и спрашивали себя, что за необычный берег они увидят.

Дозорный с марса крикнул, что видит в море тюленей.

– С какой стороны? – спросил Прибылов, едва сдерживая радость.

– Со всех!

Туман внезапно растаял, но не весь. С обоих бортов и с кормы линия горизонта по-прежнему не просматривалась. Но те, кто смотрел вперед, а это была почти вся команда, увидели землю.

Генри Вуд Эллиотт. Охота на котиков. Острова Прибылова. 1872

Земля была удивительно близко, прямо по курсу, и по мере продвижения судна берег открывался все больше. Отвесные скалы и холмистая равнина, похоже вулканического происхождения.

Судно медленно двигалось к этой неведомой земле, откуда доносился неописуемый, оглушительный рев. Равнину и часть скал освещало бледное солнце, которое всем показалось ослепительным. Моряки смотрели на землю и кричали от возбуждения. Вокруг судна безбоязненно резвились тюлени. У подножия отвесных скал моряки видели пляжи. И эти пляжи, от подножия скал до кромки моря, были сплошь покрыты серо-коричневой массой – это были мириады котиков, издававших нескончаемый оглушительный рев.

Обезумевшие от радости люди кричали так, словно хотели перекричать котиков. Теперь они только считали минуты, когда можно будет спрыгнуть в спущенные шлюпки и наброситься на это живое сокровище, на это невообразимое богатство.

Морские котики встретили людей без всякого страха, даже с любопытством. Они ни разу не видели людей, шагавших сейчас по пляжу в полный рост. И даже если бы они столкнулись с человеком годом ранее, они уже позабыли бы об этом. Они отнеслись к человеку с тем же отсутствием страха, с тем же любопытством, с каким прежде встречали незнакомых животных.

Генри Вуд Эллиотт. Охота на котиков. Острова Прибылова. 1872

У тюленей почти нет памяти. Вернее, они помнят только то, что касается их повседневной жизни, и эта память совершенна. Она называется инстинкт. Они прекрасно помнят, как им питаться, они учатся плавать, дерутся между собой за возможность размножаться, знают, куда плыть в бескрайнем океане, чтобы добраться до мест кормежки и вернуться на родные острова в надлежащее время. Они знают, как избежать нападения их естественного врага – косатки. Они все это помнят, это часть их собственного миропорядка. Но нападение человека не было заложено в их память, вернее, эта память была слишком коротка. И сегодня морские котики северной части Тихого океана не обладают той памятью, которая указывала бы на человека как на злейшего врага.

Самец морского котика

Люди Прибылова высадились на берег, покрытый галькой и вулканическим песком, и двинулись к котикам. Они были вооружены палками. До этого они убивали котиков только в море, предварительно их оглушив ударом по голове, поэтому они держали в руках палки.

Стояла мягкая прохладная погода. Пробиваясь сквозь редкий туман, солнце освещало серо-черные и коричневые тела котиков, покрытые ценным мехом. Судно Прибылова застыло у входа в бухту, две вертикальные мачты слегка покачивались от слабого волнения на море. Над ними кружили морские птицы.

Оглушительный рев не прекращался. Котики, оказавшиеся рядом с человеком, затихали, с любопытством вытягивали шеи, разглядывая чужаков. Остальные не замолкали и продолжали свои игры. Люди подошли к ближайшим котикам, посыпались первые удары.

Один точный удар тяжелой дубинкой по голове – и зверь убит. Так и надо действовать, чтобы не повредить драгоценную шкурку. Со временем люди сообразили, что неразумно убивать всех животных подряд, не надо было трогать самок и взрослых производителей. Но моряки, первыми высадившиеся на острове, были неопытными, не настоящими промысловиками. К тому же они пришли в неистовое возбуждение при виде такого богатства и оглушены ревом котиков.

Началось варварское истребление морских котиков на облюбованных ими островах. Одним удавалось бить точно и ловко, но большинство убивало жестоко и неумело. Ужасная бойня, в которую вылилась первая встреча котиков с людьми, продолжалась не несколько дней и не один сезон. Она длилась много лет и прерывалась только на время, когда котики уплывали на родные острова.

В 1867 году Россия продала Аляску Соединенным Штатам за 7 миллионов 200 тысяч долларов. Смена хозяина не остановила бойню. Убийцы разных национальностей – американцы, британцы, канадцы, русские, японцы – принимали участие в охоте на котиков, уничтожая целые стада как на берегу, так и в море. Только в 1910 году американские власти начали проявлять озабоченность. Не из жалости, а потому, что Департамент рыбной ловли сообщил: популяция котиков сократилась с нескольких миллионов до 100 тысяч. В то же время книги Джека Лондона и Киплинга открыли людям глаза на чудовищное истребление животных и взволновали общественное мнение. Были приняты первые меры по их защите.

Уничтожение котиков в северной части Тихого океана не прекратилось, но было регламентировано. Котиков охраняют на островах в период миграции. Ежегодно, когда громадные стада отправляются на север, американский военный флот на расстоянии сопровождает их, как драгоценный груз. На островах не убивают ни детенышей, ни самок, а только «холостяков» – взрослых котиков, не имеющих гарема. На промысел котиков установлена ежегодная квота.

Отрадно было бы наконец узнать, что истребление котиков (и других животных) полностью прекратилось. Но для этого каждый должен добровольно отказаться приносить зверей в жертву собственным капризам и тщеславию.

Глава седьмая
Самый громкий мятеж

Весна 1789 года. Франция переживает знаменательные события: в Версале созываются Генеральные штаты; один из представителей третьего сословия – человек решительный – убеждает своих коллег, собравшихся в Зале для игры в мяч, принести присягу и созвать Национальное собрание. Его зовут Мирабо. Ему сорок лет. Начинается Французская революция.

Для любителей морских приключений весна 1789 года связана совсем с другим решительным человеком. Его зовут Уильям Блай, и он командует шлюпом британского военного флота. Ему тридцать шесть лет. Кинолюбители всегда представляют его крупным мужчиной с острым взглядом и презрительно выпяченной нижней губой, каким его сыграл Чарльз Лоутон в давно ставшем классикой первом звуковом фильме о мятеже на «Баунти». То, что Уильям Блай был на самом деле худощав и не столь светловолос, не так уж важно. Его железная воля управляла железным телом, а за исключительные познания в мореходстве ему можно было простить властность и безграничную веру в себя. Но преданность долгу граничила в нем с жестокостью и превращала в бездушного служаку.

Александр Хьюи. Портрет капитана Уильяма Блая. 1814

В 1788 году лейтенант Уильям Блай, капитан «Баунти», получил от правительства важное задание: отправиться на Таити за саженцами хлебного дерева и в хорошем состоянии доставить их на британские Антильские острова. Там их должны были высадить в землю, чтобы получать большие урожаи дешевых плодов – пищи черных рабов. Ботанику Дэвиду Нельсону поручили следить за состоянием растений во время путешествия, хирургу Томасу Ледварду – за здоровьем экипажа. На Таити отплыли пятьдесят человек.

После шести месяцев райской жизни на стоянке и загрузки в трюмы саженцев хлебного дерева, заботливо размещенных под наблюдением Дэвида Нельсона, «Баунти» в апреле 1789 года взял курс на Антильские острова.

Погода стояла чудесная. Но железная дисциплина на борту, установленная капитаном Блаем, свист плеток, постоянные придирки, суровые наказания, изнуряющая работа – все это плохо уживалось в головах со слишком свежими воспоминаниями о покорных девушках, их мелодичных песнях и об аромате сплетенных из цветов ожерелий. То и дело возникало раздражение, атмосфера накалялась.

Парусник «Баунти». Современная модель

26 апреля матроса по имени Квинтал приговорили к двенадцати ударам плетью за украденную бутылку рома. Жестокое наказание могло бы считаться в ту эпоху справедливым, если бы не особый садизм капитана. Для наказания он выбрал матроса Маккоя, закадычного друга провинившегося. После десяти ударов плетью, в присутствии всей команды, под аккомпанемент ехидных насмешек и издевательских подбадриваний Блая, исполосованный, окровавленный Квинтал потерял сознание. Его друг, палач поневоле, бледный как полотно, выронил плеть. Квинтала привели в чувство, облив морской водой.

Томас Госс. Таити. Погрузка саженцев хлебного дерева на корабль. 1796

Невозмутимый Уильям Блай приказал Маккою нанести еще два удара, дабы приговор был исполнен в точности. Эти два удара переполнили чашу терпения.

На борту любого корабля роль первого помощника капитана всегда незавидна. Ему приходится следить буквально за всем, чтобы капитан мог командовать кораблем, не отвлекаясь на частности. Капитан ожидает от первого помощника, что на судне всегда будет порядок, а хорошо обученный экипаж будет без пререканий выполнять любой приказ. Первый помощник Флетчер Кристиан постоянно сносил от Блая упреки и брань, хотя вовсе не заслуживал подобного обращения. Команда ему тайно сочувствовала.

Ранним утром 28 апреля 1789 года шлюп продвигался среди островов Хаапай, названных «архипелаг Дружбы». (Название ироничное: здешние туземцы были более чем недружественными.) На горизонте появился остров Тофуа. Спокойное море, ровный ветер с востока, безоблачное небо. Ничто как будто не объясняло необычного возбуждения на палубе «Баунти». Просто начался бунт, и две трети экипажа вошли в морскую историю как участники «мятежа на „Баунти“». Бунт, внезапный и победный, без яростной борьбы и кровопролития, был следствием наказания матроса Квинтала.

Новым командиром мятежники выбрали первого помощника Кристиана. Они хотели вознаградить жертву Блая за долготерпение и, кроме того, считали, что Флетчер Кристиан – единственный офицер, способный доставить бунтовщиков туда, куда они стремились, – на Таити, в земной рай. После недолгих колебаний Кристиан согласился. И не столько из мести, сколько из желания вернуть себе достоинство и честь, грубо попранные капитаном.

Бывший капитан Уильям Блай, крепко привязанный к мачте и охраняемый двумя вооруженными матросами, ничуть не утратил высокомерия. Яростный взгляд, громовой голос, – казалось, он с удовольствием разжигает ненависть к себе. Угрозы в его адрес множились: в руках у матросов уже поблескивали ножи, а кто-то даже прицелился в ненавистного капитана из ружья. Кристиан понял, что должен действовать быстро, иначе дело кончится убийством. Он велел спустить на воду шлюпку, загрузить в нее 16 килограммов солонины, 3 мешка с хлебом, 6 литров рома, 6 бутылок вина и 3 бочонка с пресной водой – всего 120 литров. Восемнадцать человек, отказавшихся присоединиться к бунтовщикам, сели в шлюпку вместе с Блаем. Когда последним спустился хирург, вода уже доходила до планшира.

Неизвестно, почему шлюпка четверть часа тащилась на буксире, а на голову Блая сыпался поток оскорблений:

– Спасайся вплавь, старый сукин сын!

– Плыви или сдохни, подонок!

– Кончилась твоя власть, сучье отродье!

Хмуро молчавший до этого Уильям Блай вдруг вскочил на ноги, едва не опрокинув шлюпку. И стал изрыгать проклятия. Четверо или пятеро самых мстительных матросов снова прицелились в бывшего капитана, но никто не выстрелил. Наконец Кристиан принял решение:

– Отдать фалинь!

Послышались голоса:

– Дать по ним залп!

И все же мятежники не стали стрелять из пушки по своим недавним товарищам. Шлюпка поспешно удалялась. Бешено заработали три пары весел. «Баунти» поднял паруса и ушел в море. Шлюп и шлюпка потеряли друг друга из виду. Каждый направился навстречу своей судьбе.

Устремив взор в морскую даль, стоя спиной к своим восемнадцати спутникам, Уильям Блай, казалось, ничего не видел и не слышал. Потом повернулся и суровым взглядом окинул свою мини-команду на мини-судне. Для начала он велел как следует уложить припасы, поспешно сваленные в шлюпку. Он вновь обрел уверенность.

Бунт на «Баунти». Смещенный капитан Блай перед Флетчером Кристианом. Гравюра. 1879

Девятнадцать моряков в перегруженном семиметровом суденышке. Ближайшей сушей был остров Тофуа, о котором никто ничего не знал, но высадка экипажа «Баунти» на соседний остров оставила горькие воспоминания: аборигены, настоящие дикари, не напали на моряков лишь под угрозой огнестрельного оружия. Теперь у экипажа шлюпки осталось всего четыре ножа. Гостеприимный Таити лежал в 1200 милях отсюда, но ветер был встречный, так что не стоило и пытаться туда доплыть. В противоположной стороне находился Тимор, в Нидерландской Индии, – 3500 миль, втрое дальше, чем Таити.

– Туда и отправимся, – решил Блай. – В зависимости от ветра и состояния моря идти будем на парусах или на веслах.

Он добрался до цели через месяц и тринадцать суток. Сорок три дня, навсегда вписанных в анналы истории мореплавания.

Блай провел перекличку. Джон Фрайер, самый старший по званию, был назначен первым помощником вместо «предателя» Кристиана. Шесть остальных офицеров, в том числе и гардемарины, остались верны капитану. Были составлены две команды гребцов. В них входили начальники вахты и матросы, два кока, плотник Перселл, казначей «Баунти», а также ботаник Нельсон и хирург Ледвард, которым пришлось грести вместе с остальными. Сперва шли на веслах, потом поставили парус. Блай решил зайти на Тофуа, чтобы по возможности пополнить запасы пресной воды и провизии.

Центральный пик Тофуа возвышался на 600 метров над уровнем моря, его отвесные склоны вырисовывались на фоне вечернего неба. Облачная шапка светилась оранжевым цветом – вулкан «дремал». В миле от берега ветер упал. Блай велел идти на веслах.

– Пристанем завтра утром, – приказал он. – Чтобы дикари не застигли нас врасплох.

Поздним вечером он выдал экипажу порцию рома – так было заведено у капитанов британского военного флота всех кораблей на всех морях. Традиция – дело святое.

В 9 часов утра шлюпка пристала к берегу в пустынной бухточке. Кок Лэмб подвернул ногу на камнях, и Томасу Ледварду пришлось срочно заняться его вывихом. Блай не скрывал своей досады.

На берегу морякам удалось собрать всего 6 литров дождевой воды. Ее поровну разделили между всеми, и вдобавок каждый получил немного хлеба.

– Наветренный берег показался мне более зеленым, – сказал Блай. – Отправляемся туда. Все на борт!

Роберт Додд. Мятежники «Баунти» высаживают капитана Блая и его офицеров в шлюпку. 1790

Ветер усилился. При первом же повороте шлюпку чуть не перевернуло. Блай рявкнул:

– За борт все, кто умеет плавать!

Привыкшие к безусловному подчинению, несколько матросов не раздумывая прыгнули в воду. Облегченная лодка завершила поворот, и моряки вернулись на борт. Добраться до желанного берега было нельзя. На некотором расстоянии от бухточки виднелись кокосовые пальмы, но путь преграждали рифы. Самый молодой гардемарин и один из коков решили попробовать добраться до берега вплавь. Их привязали линями. Попытка удалась, и они вернулись с несколькими кокосовыми орехами. Ни одного пляжа не было видно. Блай приказал вернуться в первую бухточку. Обед состоял из одного кокосового ореха на человека.

– Припасы надо экономить!

На следующее утро новая попытка обогнуть остров завершилась неудачей, и пришлось вернуться обратно.

– Обследуем прибрежные скалы, – решил Блай.

После трудного и опасного восхождения по скалам, поросшим лианами, помощник боцмана, боцман, потом ботаник Нельсон, за ними хирург Ледвард и, наконец, сам Блай, неимоверно уставшие, взобрались на самый верх. Но там ничего не было, кроме каменных расщелин. Вдали виднелся вулкан. С высоты шлюпка у подножия горы выглядела крошечной. Несколько чахлых банановых деревьев, чудом выросших среди скал, почти не плодоносили. Спуск оказался намного тяжелее подъема.

На следующее утро самый младший гардемарин Тинклер также взобрался на скалу. В одном месте он наткнулся на лачугу с тремя туземцами – двумя мужчинами и женщиной. Ему удалось убедить их спуститься в бухточку. Они бурно жестикулировали, произносили странные слова. Благодаря лингвистическому дару Нельсону удалось уяснить, что большинство островитян действительно жили на наветренном берегу.

У туземцев обменяли немного воды и очищенных кокосовых орехов на две золоченые пуговицы с мундира Блая. Островитяне обещали Нельсону вернуться с соплеменниками. Часть прибыла морем на двух пирогах, часть спустилась с горы. Всего их было около полусотни человек. С виду мирные и безоружные, они привезли плоды хлебного дерева и несколько литров воды, которые обменяли на носовой платок и две пряжки с башмаков. С помощью лупы, с которой никогда не расставался, Нельсон развел огонь и испек в костре крупные плоды, чем потряс туземцев.

Ночью девятнадцать человек с «Баунти» снова остались одни. Блай решил перед выходом в море дождаться туземцев с провизией, которую они обещали доставить. Он собрал все мелочи, которые могли быть использованы для обмена.

На заре к берегу пристали две пироги. Они привезли всего шесть плодов хлебного дерева и несколько литров воды. Высокий мужчина, в каком-то подобии плаща, спустился со скалы в сопровождении других дикарей. Очевидно, это был вождь, вооруженный копьем с наконечником из акульих зубов. Он жестами показал, что хочет видеть лупу, которая позволяет разжечь огонь. Блай с трудом сумел получить ее обратно. Появился еще один вождь, более могущественный, поскольку первый почтительно его приветствовал. Блай подарил обоим по рубашке и по перочинному ножу. Признательные вожди объяснили Блаю, что ближайший остров находится в двух днях пути по морю на запад-юго-запад. Нельсон, хотя и посредственный переводчик, сумел устроить сделку: в обмен на последние позолоченные пуговицы с мундира капитана морякам дали ямса. На этом коммерция прекратилась. Вожди требовали лупу, но Блай наотрез отказался от дальнейшего торга.

Луи Ле Бретон. Нападение полинезийских туземцев на шлюпку с моряками. 1846

Отношения сразу обострились. В бухточке собралось около двух сотен островитян. Дружеские жесты сменились гортанными криками, угрожающими усмешками. Сохраняя спокойствие, Блай велел матросам погрузить печеные плоды в шлюпку без спешки, не показывая обеспокоенности. Как только погрузка завершилась (воду выпили на месте), стало ясно, что пора отчаливать: удары камнем о камень становились оглушительными. Вожди что-то выкрикнули. Нельсон по наитию перевел:

– Вы все умрете!

Блай отдал приказ. Англичане двинулись прямо на группу дикарей. Захваченные врасплох туземцы посторонились, открывая путь к шлюпке. Моряки запрыгнули в лодку и схватились за весла.

– Кошка! – крикнул боцман Нортон.

Якорь-кошка лежал на берегу на конце троса. Нортон бросился бежать по песку, но дикари тотчас окружили его. Его череп треснул под ударом двух камней.

Блай перерубил трос якоря, шлюпка двинулась прочь под градом камней. Нападающие уже заскакивали в пирогу. Началось преследование. Легкая пирога нагоняла шлюпку. Блай выкрикнул приказ:

– Снимайте тужурки! Бросайте в воду!

И опять моряки беспрекословно повиновались. Дикари замедлили ход, чтобы подобрать нежданное сокровище.

– Поднять парус!

Ветер удвоил усилия гребцов. Пирога быстро отстала.

Хирург Ледвард перевязал раненых. Плотник Перселл и помощник капитана Эльфинстоун были серьезно ранены в голову; остальные отделались шишками. Хором прочли заупокойную молитву по погибшему Нортону. Моряки признавались самим себе, что небесному покровительству во многом помогло присутствие духа у капитана Блая.

Жестокий урок принес свои плоды: решили больше не приставать к незнакомому острову. Ближайшим портом, где можно было встретить белых, оставался Тимор, в Нидерландской Индии. Блай дал торжественное обещание привести туда моряков:

– При условии, что безропотно будете мне подчиняться. Клянитесь!

Люди поклялись.

Порядок вахт, выдача крохотных порций еды, распорядок дня – все было подробно оговорено. В открытом море, как и ожидалось, их встретили волны. Приходилось постоянно вычерпывать воду, чтобы спасти провизию, в море выбрасывались оставшиеся вещи, которые вовсе не были лишними. Вечером 3 мая Блай подсчитал, что с момента поспешного бегства с Тофуа пройдено 86 миль. Из прочного линя и тряпок соорудили нечто вроде лага. Блай показывал пример выносливости, держа руль по восемнадцать часов в сутки без перерыва.

Йоханнес Куккук. Буря на море. До 1851

5 мая четверо моряков закричали: «Земля!» Капитан в это время спал. Он протер глаза. За первым равнинным островом виднелись другие.

– Острова Фиджи, – сказал Блай.

– К какому из них пристанем? – спросил плотник Перселл.

Блай побагровел и почти рявкнул:

– Ни к какому!

После печального опыта на Тофуа он не только не хотел высаживаться на берег, но и собирался во что бы то ни стало обходить острова стороной. Ни один белый еще не обследовал эти острова, но, по словам Кука, на них обитали каннибалы. Моряки не смели ему перечить. Шлюпка миновала эти острова, потом другие. Ночной холод, голод, жажда, усталость подтачивали волю людей. Кое-кто начал вполголоса роптать, но Блай слышал каждое слово. И каждое, даже шепотом произнесенное слово недовольства встречало суровый отпор.

Однажды на наживку, которая тащилась за шлюпкой, попался дельфин. У людей потекли слюнки. И даже Блай не сдержал проклятий, когда животное сорвалось с крючка и уплыло. Но люди не сдавались. Когда на море было волнение, вычерпывали воду, когда шли ливни, собирали дождевую воду, потом сушили вымокшую одежду на солнце. Тщательно прожевывали каждую крошку хлеба, маленькими глотками выпивали ежедневную скудную порцию воды. Спали, прижавшись друг к другу. Естественные нужды справляли через борт. Лодка поддерживалась в чистоте – Блай лично следил за этим. Его приказы исполнялись молниеносно и беспрекословно.

7 мая гребцам пришлось налечь на весла, чтобы уйти от пирог с воинственными дикарями. 8 мая снова установилась хорошая погода, и капитан побрился. Без воды и без мыла. Кок Смит, вооруженный остро отточенным ножом, исполнял роль цирюльника, оставив на щеках и подбородке терпеливо сносившего мучения капитана глубокие царапины. Примеру никто не последовал, моряки предпочли отращивать бороды.

В тот же день Блай показал офицерам бортовой журнал, который вел ежедневно. На пустой странице он по памяти нарисовал карту:

– Вот здесь, вероятно, прошел «Индевор» – между оконечностью Новой Голландии, – (так еще называли тогда Австралию), – и Новой Гвинеей. Это единственный проход, по которому можно преодолеть коралловые рифы и попасть на Тимор. Я прежде не плавал в этих краях, но слышал рассказы капитана Кука и помню все детали.

Блай велел офицерам запомнить карту «на случай беды», как он выразился. Но никто не осмеливался надеяться на спасение в его отсутствие.

Вечером 9 мая море разбушевалось. Буря стихла только к полудню 12 мая.

– Думаю, мы избежали худшего, – заявил Блай.

Чтобы укрепить в людях оптимизм, он выделил каждому по две чайные ложки рома и несколько граммов солонины. Ночью ливень и пронесшийся торнадо едва не развеяли оптимистические надежды моряков. Привычно вычерпывая воду и соблюдая дисциплину, моряки молились, мысленно вручив свою душу Богу. Скорость ветра доходила до 120 километров в час. Целые сутки и еще одну ночь бушевал шторм, а затем наступило затишье. 14 мая на горизонте появились острова.

– Капитан Кук рассказывал мне о них, – сказал Блай. – Он назвал их Новыми Гебридами.

Никто не осмелился спросить капитана, сделает ли он тут остановку. Недалеко от пологого берега Блай приказал спустить паруса. На лицах появились улыбки. Пройти по суше, вволю напиться воды и наесться до отвала – неужели эта мечта осуществится? Блай обратился к плотнику:

– Мистер Перселл, мачта во время бури сильно пострадала. Постарайтесь привести ее в порядок. Как только закончите, мы двинемся дальше.

Перселл не шелохнулся. Впервые плотник отказался повиноваться. Повисла тяжелая тишина. Потом плотник, по-прежнему не двигаясь, заговорил. Он просил о разрешении сойти на берег. От имени больных и уставших товарищей он требовал хотя бы сутки на отдых. Блай встал со скамьи, в его глазах вспыхнул грозный огонь. Но его гнев внезапно стих, когда он увидел повернувшиеся к нему бледные и испуганные лица.

– Поднимите руки те, кто согласен с Перселлом!

Два офицера и боцман вскинули руки. На остальных лицах читалось согласие с ними.

Блай, казалось, задумался. Все молчали. После двухминутного молчания капитан заговорил:

– Нет, мы не сойдем на берег. Мы рискуем встретить каннибалов.

Голос его был спокоен, решение – бесповоротным. Перселл осмелился возразить:

– Мы слишком устали. Нам нужен отдых.

– У тебя нет права говорить от имени других, – ответил Блай. – Если ты действительно так устал, я высажу тебя. Но только тебя. Хочешь? Или будешь чинить мачту?

Плотник беспрекословно взялся за дело. Он еще не закончил, когда на берегу появилась толпа туземцев, издававших воинственные вопли. Перселл заторопился. Вскоре паруса были подняты. Дикари уже садились в пироги, но шлюпка быстро удалялась, сопровождаемая градом стрел. Инцидент был исчерпан.

Нервы были напряжены не только от усталости, но и от скученности в маленькой лодке. Через несколько дней после попытки мятежа Перселла первый помощник, который распределял пищу, заметил недостачу большого куска солонины. Блаю доложили об этом, и он строго допросил весь экипаж, поочередно обращаясь к каждому. Заподозрили кока Лэмба, но тот все отрицал, а весомых улик не хватало. Поскольку не было кнута, не было и наказания. Но отношения между людьми начали портиться.

День 20 мая выдался солнечным. Были замечены крачки, которые охотились на рыбу.

– Наверное, большая земля поблизости, – сказал ботаник Нельсон. – Быть может, Новая Голландия.

– Новую Голландию населяют жестокие дикари, – возразил Блай.

Давно болевший Нельсон заговорил, словно в полубреду. Ученый подробно описывал разные ракушки, крабов и рыб, которых можно найти на берегу и в прибрежных водах континента, названного капитаном «проклятым». Сидящие в шлюпке люди жадно прислушивались к его словам. Блай оборвал ботаника:

– С сегодняшнего дня хлеб выдаваться не будет. Надо экономить провизию.

Никто не осмелился протестовать. Кок Смит ловко поймал крачку, севшую на борт шлюпки.

– Пусть Нельсон выпьет кровь, – распорядился Блай. – Он самый слабый из всех.

Восемнадцать кусков кровавого мяса и костей разыгрывали по жребию. Хирургу досталась голова, а Блаю – перепончатая лапа. На следующий день поймали еще одну птицу, а через день убили еще трех, к радости оголодавших моряков.

Шлюпка приближалась к экватору, и люди страдали от палящего солнца. Использовав все оставшиеся тряпки, Блай изготовил тюрбаны:

– Наденьте и каждые полчаса смачивайте в морской воде.

Когда показались острова, лодка двинулась вдоль рифов на безопасном расстоянии. Линия пены казалась непрерывной, на сколько хватало взгляда. Где же проход, по которому шел «Индевор»? Ночью легли в дрейф. На заре стоял полный штиль, а течение несло лодку на рифы.

– На весла! – скомандовал Блай.

Только у четверых человек нашлись силы повиноваться. Блай бросил руль и тоже сел на весла. Вдруг между рифами заметили канал, ведущий в лагуну. Проход «Индевора»!

Леон Бенет. «Баунти». Литография. 1879

Когда миновали рифы, море стало гладким, перед ними расстилалась лагуна с мелкими бесплодными островками, а в отдалении виднелись два острова побольше – зеленые, поросшие лесом. И песчаный пляж на одном из них. Шлюпка лениво ткнулась в песок.

Люди шатались, ступая по твердой земле, словно во хмелю. Самые сильные вынесли больных и уложили на теплый песок. Те, кто мог, встали на колени, сорвали с головы тряпичные тюрбаны. Блай прочитал благодарственную молитву.

Первая настоящая еда после двадцати шести дней изнуряющего поста показалась настоящим пиром. Сочные устрицы, сердцевина пальмы, которую никто не догадался бы извлечь без советов эрудита Нельсона, а на десерт странные и восхитительные плоды, немного напоминавшие крыжовник. Воду из источника никто не ограничивал, как и восстанавливающий силы сон.

Утром приободрившиеся люди собрали сушняк, и с помощью лупы капитана был разведен костер. На берег вынесли котел. В нем сварили устриц с черствым хлебом и куском сала. Наступила пятница, 29 мая.

– Сегодня годовщина нашего праздника Реставрации, – заявил Блай. – Нарекаю островок этим именем. – И в кои-то веки под влиянием веселой минуты пошутил: – Нынче вдвойне подходящий случай. Кто скажет, что мы себя здесь не отреставрировали?

Однако шлюпка была повреждена бурей, ее пришлось вытащить на берег, и Перселл в который раз получил приказ ее починить. Он нехотя подчинился, бурча себе под нос проклятия и угрозы.

31 мая Блай решил продолжить плавание, и люди возроптали. Но у капитана был, похоже, дар предвидения. Откуда ни возьмись появились вооруженные копьями дикари. Тут уж никого не пришлось уговаривать сесть в шлюпку.

В последующие дни высокие черные силуэты обнаженных людей то и дело появлялись на берегу очередного острова, вдоль которого шла шлюпка. Нередко туземцы стояли на одной ноге, упираясь в нее другой, согнутой в колене. У некоторых туземцев в левой руке был изогнутый кусок дерева. Моряки недоумевали: что за странный предмет? Оружие? Им так и не представилась возможность увидеть полет бумеранга.

В бухточке одного пустынного на вид островка Блай разрешил сделать остановку. И тут же между плотником и капитаном вспыхнула новая ссора.

– Не пора ли с этим покончить? – воскликнул Блай. Он взял нож, а другой бросил Перселлу. – Защищайся!

Остальные семнадцать зрителей не решились вмешаться и затаили дыхание. Противники стояли неподвижно в четырех шагах друг от друга. Вдруг Перселл швырнул нож на землю. Он вновь подчинился. Когда спокойствие восстановилось, капитан сообщил экипажу, что шлюпка прошла 2390 морских миль, две трети расстояния между островом Тофуа и островом Тимор.

Тимор показался 12 июня. Блай осторожно приблизился к острову, помня о предупреждениях Кука, который говорил, что «часть острова» занимают людоеды. В течение тридцати шести часов англичане обследовали берег, пока не заметили форт, который построили явно не дикари. Оставалось последнее сомнение.

– А что, если, пока мы плавали, Англия и Голландия вступили в войну?

Как тогда голландский гарнизон встретит британцев? Но отступать некуда, жребий был брошен. Капитан громко крикнул: «Эй, на берегу!» Никакого ответа, никого. Остальные моряки тоже закричали все разом, потом прислушались. Ничего. Берег оставался пустынным и безмолвным. Вдруг из-за деревьев показался мужчина в ночном колпаке, показавшийся всем на редкость смешным и нелепым. Блай крикнул ему:

– Эй! На берегу! Вы говорите по-английски?

Никакого ответа. Человек молча исчез. В шлюпке воцарилась тоскливая тишина. Могло ли так случиться, что голландцы бежали, бросили форт, оставив после себя только ночной колпак, который водрузил на голову местный каннибал? Могло ли случиться, что дикари отвоевали у белых свой остров?

Но человек в колпаке появился вновь. Его сопровождал мужчина в морской форме. Надежда ожила. Начался диалог на английском языке. Вскоре на берегу появился срочно разбуженный голландский капитан. Он осведомился, кто они такие, и взял на себя ответственность за их высадку на берег.

Рассвет уже брезжил. В толпе любопытных, разбуженных необычным шумом и суетой, по Купангу, столице Тимора, шли уцелевшие моряки «Баунти». Они высадились организованно, более или менее здоровые несли больных на руках. Голландцы во главе с губернатором ван Эсте проявили гостеприимство, хотя далеко не сразу поверили в рассказы об одиссее англичан.

Ни один корабль не готовился к отплытию, и моряки отдыхали, лечили больных местными, явно недостаточными средствами. С лечением Нельсона запоздали – ослабленный организм не выдержал, и ботаник скончался 20 июля 1789 года. Его хоронили шестнадцать моряков, кому-то показалось, что на глазах у Блая блеснули слезы, но Перселл уверял, что то был солнечный блик.

Оставшиеся в живых семнадцать человек отплыли в Батавию, откуда собирались вернуться в Англию. Для кока Холла и Эльфинстоуна мечта оказалась неосуществимой. В Батавию они прибыли на носилках, донельзя отощавшие и сплошь покрытые язвами, и уже не встали на ноги. Товарищи проводили их в последний путь. На родину вернулось четырнадцать человек.

Блай встретился с женой в графстве Кент. Ни одного рассказа об этой встрече до нас не дошло. Известно только, что в последующие дни капитан выражал единственное желание: скорее вернуться на море, разыскать «своих» мятежников и отправить их на плаху. Но прежде капитан Уильям Блай сам предстал перед трибуналом. Адмиралтейство не шутило: речь шла о потере корабля. Несмотря на показания плотника Перселла, свидетельствующие против Блая, капитана оправдали. Блай отправился на поиски Кристиана и прочих мятежников, но не нашел их. Как мы вскоре увидим, Провидение само, не дожидаясь его помощи, решило их судьбу.

Оставив Блая и его спутников в шлюпке, «Баунти» двинулся к ближайшему острову Тубуаи, лежащему в 300 милях к югу от Таити.

– Создадим колонию, – говорили мятежники, – будем жить как братья.

Едва высадившись, они увидели, что Тубуаи лишен главного для реализации их проекта: на нем не было женщин. Было решено вернуться на Таити, взять там необходимое количество расположенных к ним островитянок и вернуться на Тубуаи. Прибыв на Таити, мятежники сказали туземцам:

– Капитан Блай открыл прекрасный и плодородный остров, но он безлюден. Капитан отправил нас за женщинами, чтобы населить его.

Островитяне – потомки моряков «Баунти» у своего дома на острове Питкэрн. Литография. 1854

Женщины, а также несколько мужчин – далеко не лучших представителей аборигенов – поддались на уговоры. Однако все быстро разочаровались: Тубуаи вовсе не выглядел раем. Начались ссоры, драки. Кристиан был не в силах восстановить порядок, к тому же каждое решение ставилось на голосование. Большинство мятежников решили вернуться на Таити. Шестнадцать человек вместе с туземцами туда возвратились. Все они погибли насильственной смертью – кто в драке, кто на виселице.

Остальные мятежники не стали задерживаться на Тубуаи, справедливо полагая, что от пребывания на острове они больше потеряют, чем выиграют. На борту «Баунти» они взяли курс на юго-восток. И больше о них никогда никто не слышал.

До того дня 1808 года, пока капитан одного суденышка для охоты на тюленей с названием «Топаз» не бросил якорь у острова Питкэрн (1300 миль к юго-востоку от Таити) и не встретил там седовласого англичанина, который признался:

– Меня зовут Александр Смит. Я последний спутник Флетчера Кристиана, первого помощника капитана «Баунти».

Остальные мятежники, объяснил он, перебили друг друга. Но у некоторых осталось потомство, которым они обзавелись до трагических событий. На Питкэрне до сих пор живут метисы – потомки мятежных моряков «Баунти».

Невозможность отомстить за свои злоключения вконец испортила характер Уильяма Блая. Он находил утешение только в карательных акциях – возглавил подавление мятежа английских моряков в устье Темзы, участвовал в обстреле Копенгагена. В 1805 году его назначили губернатором Нового Южного Уэльса в английской Австралии. Столица Сидней представляла собой по большей части исправительную колонию. Люди там жили бывалые, много чего испытавшие на своем веку, однако и они не вынесли обращения Блая. Вспыхнул новый бунт. Поскольку все происходило на суше, плавучей тюрьмы для Блая не нашлось. Мятежники заперли его в крепости. Потребовалось вмешательство полка, прибывшего из Великобритании, чтобы вызволить жестокого капитана. Власти решили на этом прервать его карьеру. Он ушел в отставку и поселился в своем замке в графстве Кент, где скончался в 1817 году в возрасте шестидесяти трех лет.

Сильный характер и жестокость, отвага и высокомерие, прямота и нетерпимость. Когда беспощадный Уильям Блай будет держать ответ на Страшном суде, кто знает, в какую сторону качнутся весы. Одни восхищаются Блаем, большинство его ненавидит, но он по-прежнему остается одним из героев великой истории приключений на волнах Тихого океана.

Глава восьмая
Современные пираты

Воскресенье, 30 мая 1965 года. Стояла глубокая ночь, капитан «Доньи Пакиты» вновь и вновь просил первого помощника поторопиться с посадкой пассажиров:

– Мы не уложимся в график, Старик опять будет орать.

Стариком моряки звали между собой китайца Го Тонга, директора компании и владельца пассажирского лайнера. Город Себу еще спал, но порт был ярко освещен, и свет прожекторов отражался от цветных кузовов мощных американских автомашин, которые одна за другой въезжали в кормовой отсек лайнера.

Себу, самый населенный из Филиппинских островов, насчитывает вместе с близлежащими островками полтора миллиона жителей. Несмотря на гористый ландшафт, на острове выращивают кукурузу, табак, сахарный тростник, производят копру, абаку (манильскую пеньку) – волокно из листьев текстильного банана. На острове добывают уголь, важную статью доходов составляет рыболовство.

Себу – один из крупнейших портовых городов Филиппин

В городе Себу, расположенном на восточном побережье, примерно полмиллиона жителей. Это второй порт Филиппин по тоннажу грузов, но первый по количеству судов. Магеллан надолго останавливался здесь в 1521 году и погиб на расположенном неподалеку острове Мактан.

Смуглые филиппинцы в пестрых одеяниях, а также китайцы (на Филиппинах их 400 тысяч) в более строгих костюмах, поднимавшиеся на борт «Доньи Пакиты» в предрассветной мгле, не вспоминали о Магеллане, а большинство из них даже не знали о кровавых сражениях на суше, на море и в воздухе, которые велись на Филиппинах во время Второй мировой войны. Они направлялись на соседний курорт провести уик-энд с семьей или с подружкой.

Наконец посадка закончилась, сходни убрали, взревела сирена лайнера. «Донья Пакита» вышла из порта и взяла курс на юг. В небе сияла полная луна, освещая спокойное море. Из громкоговорителей на лайнере неслась музыка. Все бары и буфеты были открыты. Пассажиры выпивали и закусывали, хотя день еще не занялся. Тропическая заря вспыхивает внезапно, в одно мгновение поглощая лунный свет.

«Донья Пакита» встретила несколько грузовых судов с включенными ходовыми огнями, потом небольшой, ярко освещенный пассажирский лайнер, три или четыре раза слегка изменила курс, обходя рыбацкие лодки, которые вахтенный офицер обругал в мегафон. Затем открылась водная гладь, слегка подернутая туманом.

Со времени отплытия «Доньи Пакиты» прошло чуть меньше полутора часов, как вдруг прямо по курсу вспыхнули два ослепительно-белых огня – словно фары огромного автомобиля. Вахтенный офицер на мостике выругался и послал за капитаном.

– Смотрите, – сказал он, – прожекторы, а не ходовые огни.

Большинство пассажиров не обратили на прожекторы никакого внимания. Кое-кто с любопытством смотрел на приближающийся яркий свет. Луна поблекла. На северо-востоке горизонт быстро светлел. Вскоре займется заря и наступит новый день. Но пассажиры не глядели на восток. Они почувствовали неладное, когда приближающиеся белые огни разом погасли. Вместо них на море появились две темные тени, которые продолжали двигаться навстречу, идя параллельным курсом.

Полтора года назад, в 1963-м, на следующий день после празднования Нового года, все филиппинские газеты опубликовали тревожные статьи о нападении на туристический лайнер «Бэтс» в заливе Лейте. Пиратское судно открыло огонь по лайнеру, и бандиты попытались взобраться на борт. Стараясь выиграть время, капитан вступил в переговоры, а потом открыл огонь по нападавшим и кого-то из них ранил. Капитан быстро понял, чем может обернуться приближение катера, связался по рации с Лейте и вызвал по радио полицию. Большой черный полицейский катер прибыл, когда пираты, сами отказавшись от захвата лайнера, ушли в открытое море.

Вероятно, пассажиры «Доньи Пакиты» стали припоминать эту историю, видя стремительное приближение двух катеров. Они уже не были темными тенями. Через мгновение лучи поднимающегося на горизонте солнца полностью осветят катера – один темно-синего цвета, другой желтый. Мощные суда – за ними тянулся волнистый след в виде буквы «V», а перед форштевнем усами вскипала пена. Одни пассажиры безмолвно застыли на палубе, опираясь на леера, другие поскорее спустились в каюты.

Слово «пираты» никогда не исчезало из лексикона моряков на просторах Тихого океана, особенно в его азиатской части. После Второй мировой войны присутствие американцев в этих водах на время вынудило пиратов поутихнуть, но затем нападения возобновились у китайских берегов и в Филиппинском архипелаге. Пираты не рисковали нападать на американские лайнеры, которые возили туристов на Гуам. Но исторически связанные с США Филиппины после Второй мировой стали независимой республикой и вступили в период политической нестабильности.

Лунный диск еще проступал на небе, но лазурное море уже осветилось лучами солнца. Два громадных катера подошли совсем близко и замедлили ход. На них вдоль бортов стояли люди в голубых джинсах, синеватых или цвета хаки рубашках; на некоторых были куртки с маскировочным рисунком. И в руках у каждого – автомат или винтовка. Женщины на борту «Доньи Пакиты» ударились в слезы, мужчины пытались их успокоить. Позже пассажиры, дававшие интервью местным газетам, сказали, что вначале решили не оказывать никакого сопротивления. Люди надеялись, что капитан лайнера предупредил по радио полицию. Вот только успеет ли она? Никто не подозревал, что капитан уже десять минут тщетно вызывал полицию Себу, но не получал ответа. Впоследствии выяснилось, что радиопередатчик был отключен и сигнал в эфир не поступал. Саботаж! Пассажиры не знали, что в сейфе капитанской каюты находится сумма в 100 тысяч песо, предназначенная для оплаты партии хлопка в Масбате.

Катера вновь замедлили ход, и один, темно-синий, стал выписывать перед «Доньей Пакитой» зигзаги. Чтобы не столкнуться с ним, капитан остановил судно и дал задний ход. Оба катера медленно приближались к лайнеру по левому борту.

И тут либо капитан отдал губительный приказ, либо его неправильно поняли, но машины вновь заработали, от винта вспучились пенные буруны. С темно-синего катера выпустили автоматную очередь. На мостике рухнули два матроса, а на палубе – три пассажира.

Испуганно закричали женщины, потом воцарилась мертвая тишина. Темно-синий катер вплотную подошел к лайнеру. Один из матросов спустил лоцманский трап.

Капитан решил не оказывать сопротивления. Что еще ему оставалось делать? Пираты на желтом катере продолжали стоять вдоль борта, держа наизготове автоматы и винтовки, пока их сообщники с синего катера взбирались на борт «Доньи Пакиты». На сколько хватало взгляда, море было пустынным, только над поверхностью серебристыми росчерками мелькали летучие рыбы. Луна погасла на западе. Матросы отнесли раненых в лазарет.

И вот на палубу взобрался первый пират с автоматом. Он замер на месте, взяв на прицел ближайших пассажиров, пока остальные бандиты поднимались следом. Их оказалось семеро. Когда поднялся последний, похоже главарь, он мотнул головой в сторону мостика и направился туда с двумя вооруженными сообщниками.

Оставшиеся на палубе пираты по-прежнему держали пассажиров под прицелом и выглядели не особенно грозно. Они не проронили ни слова. Троица, ушедшая на мостик, долго не возвращалась. Мало-помалу дети на палубе стали расхаживать взад и вперед, за ними потянулись родители. Тогда пираты приказали всем пассажирам спуститься вниз. Они никого не толкали, только пошевелили автоматами – и мужчины, женщины и дети исчезли, как вода из ванны.

Банда филиппинских пиратов. 1994 Фото Эрика Паскье

Внизу, в салонах и барах, пассажиры вначале притихли, прислушиваясь к тому, что происходит на палубе. Но ожидание затянулось, и люди стали переговариваться, строить догадки. Неужели пираты убили капитана и офицеров? А если и правда убьют, а лайнер отведут неизвестно куда? Когда пираты станут грабить лайнер? Обчистят ли пассажиров? И после скроются, захватив заложников? В прошлом году пираты совершали набеги на прибрежные поселения и увозили заложников, чтобы связать руки полиции: та всегда уступала налетчикам, чтобы сохранить жизнь невинным людям.

Ожидание затягивалось. Некоторые пассажиры судорожно соображали, куда спрятать бумажники и драгоценности, другие только пожимали плечами, полагая, что лучше быть ограбленным без сопротивления и всяких хитростей. Кое-кто из мужчин осторожно отправился на разведку. Оказалось, что пираты стоят наверху, караулят трапы. Бармены отказывались обслуживать пассажиров, выдавая только воду для детей.

Ожидание длилось два часа. На следствии капитан показал, что вначале он решительно отрицал наличие на борту 100 тысяч песо, да и потом, невзирая на угрозы, продолжал упорствовать, пытаясь утаить от пиратов хотя бы часть денег. Но у него ничего не вышло.

В какой-то мере кража этих 100 тысяч песо, предназначенных для покупки хлопка в Масбате, оказалась спасительной для пассажиров, поскольку пираты не стали тратить на них время, не забрали ни драгоценности, ни бумажники. Люди услышали шум шагов на палубе, а следом – рев моторов, постепенно стихающий вдали.

Через пару минут в громкоговорителях раздался голос капитана: пассажиры могут вновь заниматься своими делами. Но «Донья Пакита» возвращается в Себу, поскольку пираты украли весьма значительную сумму денег и требовалось отчитаться перед полицией о происшедшем.

Слово «полиция» вызвало восклицания, ропот негодования. Почему полицейские не прибыли на помощь «Донье Паките», как это сделали ради другого лайнера, и т. д.? Другие возражали: если бы полиция вмешалась, начали бы стрелять, а так все завершилось хорошо, если не считать пятерых раненых, о которых все уже забыли. К счастью, ни один из них не умер.

После ухода пиратов радисты подключили передатчики и вызвали полицию Себу. Черно-белый полицейский катер подошел к «Донье Паките», как только она прибыла в порт.

У пиратов были сообщники в компании Го Тонга, а также на борту «Доньи Пакиты». Таково было твердое убеждение комиссара Мангубата, начальника полиции Себу. Из Манилы прибыли следователи. Всех офицеров и матросов лайнера, а также служащих компании долго допрашивали, за ними установили наблюдение. Ни капитан лайнера, ни директор компании не избежали допросов, поскольку последний застраховал на крупную сумму любые убытки, в том числе и ограбление на борту. Но хитрый китаец ловко вывернулся. Результат первой части следствия: ничего. И вообще, наличие сообщников так никогда и не было доказано.

Через несколько суток после нападения на «Донью Пакиту» полиция вызвала полсотни выбранных наугад пассажиров и показала им фотографии преступников. Двоих опознали два торговца из Себу. «Этого знаю!» – воскликнул каждый из них, едва взглянув на снимок. Как выяснилось, опознанные были среди налетчиков, ограбивших их магазины. Полицейский записал два имени: Исабело Майор, Бонито Фабукар. Два бывших каторжника. Исабело Майор был решительным и умным главарем банды.

Во время опознания другой пассажир заявил:

– Среди пиратов была женщина. Когда лайнер остановился, я пошел в туалет. Иллюминатор был открыт. Я услышал голос с синего катера, причалившего к борту лайнера: «Давайте быстрее, мы теряем время». Уверен, что это был женский голос.

Фотографии женщины у полицейских не было, но они предположили, что речь идет о Ховите Галиндо, тридцати одного года, сожительнице Исабело Майора. Она вполне могла участвовать в нападении на «Донью Пакито». Женщину арестовали 5 июня. Еще троих подозреваемых взяли под стражу 13 июня. Арестовав любовницу Исабело Майора, полицейские вступили в переговоры с главарем банды, уговаривая его сдаться. Переговоры длились долго.

22 июня начальник полиции Себу получил по коротковолновому радио сообщение от коллеги с острова Лейте:

– Объявился один пиратский катер. Синий. В Баррио-Силлон, на Бантаяне, высадилась целая шайка. На этот раз есть труп. Бернабе Саденелло.

– Судовладелец?

– Да, так он себя величал, хотя из судов у него всего четыре рыбацких баркаса. Люди Майора прикончили его из автомата, поскольку он, похоже, защищался, стрелял из револьвера. В перестрелке ранены жена и две дочери Саденелло. Пираты ограбили дом, забрали наличность и драгоценности. Сумма убытков еще не установлена, но весьма внушительная.

– Уверен, что речь идет о людях Майора?

– Вряд ли они сдали кому-то в аренду или продали свой синий катер. Я запросил помощь армии. Советую тебе поступить так же. Конец связи.

Начальник военного гарнизона Себу выделил полицейским требуемое подкрепление. Двадцать человек были распределены по четырем населенным пунктам побережья.

Выяснилось, что двадцати человек, разбитых на пятерки, явно недостаточно. 4 августа пятнадцать человек, вооруженных автоматами «томпсон», высадились на пляже двух поселков на восточном побережье Себу. Они действовали слаженно и умело – сначала захватили полицейский участок, где связали всех полицейских. Затем ограбили два почтовых отделения и несколько ювелирных лавочек. А поздним вечером ушли на двух моторных лодках, которые остались неопознанными. Жители видели лишь отсветы от выхлопных труб. Никто из солдат не пытался им помешать.

Через неделю, 10 августа, после захода солнца жители острова Палаван (на юго-западе от Миндоро) отдыхали после тяжелого, жаркого и душного дня. Бульвар в Пуэрто-Принсесе на восточном берегу был излюбленным местом жителей. Там царило оживление, огни магазинов уже зажглись – тропические сумерки длятся недолго. Две симпатичные девушки, с красивыми прическами, элегантно одетые (Дизия Отто и Фатима Маналоди), – им было по 14 лет (хотя выглядели они на все 18) – были внезапно окружены группой щеголевато одетых мужчин. Они выхватили револьверы:

– Пойдете с нами, и помалкивайте! Не будете шуметь, вас никто не тронет, а через час отпустим.

Одна из девочек собралась было позвать на помощь, но передумала. Праздношатающиеся спокойно проходили мимо, никто ничего не заметил. Гангстеры вместе с девушками вошли в ювелирную лавку:

– Нам нужны драгоценности для девушек. Вы их знаете?

Китаец-ювелир увидел револьвер и промолчал. Бандиты сгребли весь товар из витрин.

– Где сейф? Поторопись.

Все деньги пришлось отдать.

– Счастливо оставаться. Если позвоните в полицию раньше чем через три часа, девчонок пристрелим!

Точно так же бандиты ограбили другие магазины и несколько частных домов. Разбой продолжался два с половиной часа, потом девушек увели в порт. Те едва не умерли от страха, когда увидели фары мчавшихся к молу автомобилей. Полицию все же предупредили. Пираты не тронули девушек. Они запрыгнули на катера и, на полной скорости удаляясь от берега, растворились в ночи.

На следующее утро министр внутренних дел собрал в Маниле всех начальников полиции, кроме того, пригласил начальника штаба, командующего флотом и двух генералов. Через четыре дня несколько моторизованных армейских подразделений были подняты по тревоге на крупных островах. С кораблями флота, которые бороздили внутренние моря архипелага, а также Целебесское море на юге и Тихий океан с востока на запад в виду побережья, постоянно поддерживалась радиосвязь. Все входы в порты находились под наблюдением.

25 августа четыре катера под национальным флагом и с эмблемой полиции на борту вошли в порт Замбоанга на одноименном полуострове (западная часть Минданао). На набережной собрались любопытные:

– Нас хотя бы защищают!

Через минуту «полицейские» открыли стрельбу из револьверов. В составленном позже отчете было указано, что вначале стреляли в воздух, просто ради устрашения. Но вскоре прибыли настоящие полицейские, и завязалась перестрелка, в результате которой погибли четыре человека (двое настоящих и двое переодетых полицейских). Затем полиции пришлось отступить из-за численного превосходства лучше вооруженных бандитов. Те уничтожили телефонную станцию и ограбили множество магазинов и домов. Полицейская форма облегчала им задачу. Жителей охватила паника, никто не понимал, где переодетый полицейский, а где настоящий. Бандиты хозяйничали в порту Замбоанга целых три часа. Отплывая, они забрали с собой тела убитых сообщников.

Наутро, хотя сумма убытков еще не была подсчитана, власти отдали приказ начать следствие, чтобы выяснить, пожалуй, самый важный вопрос: где, когда и как гангстеры раздобыли полицейскую форму?

И действительно, пора было в этом разобраться, поскольку на следующее утро город Лабасон на том же полуострове был атакован точно таким же образом. Пиратов, одетых в полицейскую форму, удалось пересчитать: сорок один человек. Они захватили почту и мэрию, ограбили дома и магазины. Операция длилась три часа. Добыча в наличных деньгах – 100 тысяч песо. Пятеро убитых, среди них один бандит; его труп увезли. Похоже, гангстеры решили не оставлять тела сообщников, чтобы тех не опознали.

Наглость и эффективность действий пиратов не парализовали волю филиппинских властей. Армия, флот и воздушные силы приняли участие в защите населения и поиске преступников. За магазинами, где продавалось оружие и полицейская форма, было организовано наблюдение. Радио Манилы предупреждало жителей об опасности; время от времени в эфире звучали малопонятные непосвященным сообщения, напоминавшие шифровки военного времени. Они предназначались для Исабело Майора – это были послания от его сожительницы Ховиты Галиндо, по-прежнему находившейся в руках полиции. Все полицейские получили приказ стрелять в Майора без предупреждения, однако переговоры продолжались. Все средства хороши, чтобы остановить террор. Власти не могли обещать главарю полное прощение, если тот решит сдаться; выбирать ему предлагали между тюремным заключением и смертью от пули. Но Майор, очевидно, решил пойти ва-банк и доказать, что его банда способна орудовать практически открыто, даже не маскируясь под полицейских.

29 августа, через день после нападения на Лабасон, двадцать пиратов в гражданской одежде разграбили прибрежный город Тубай: угрожая карабинами и автоматами, заставили открыть сейф почты и скрылись с добычей, но никого не убили и не ранили. Вероятно, в результате переговоров Исабело Майора все-таки удалось убедить не проливать кровь невинных людей. Но поступки человека, на которого охотятся, непредсказуемы.

1 сентября начальник полиции острова Масбате получил сообщение от пилота вертолета ВМС: «Подозрительная группа высаживается с двух крупных катеров» – и точные координаты места на пустынном берегу у подножия поросшей лесом горы. Бандиты, должно быть, заметили вертолет и поспешили укрыться в джунглях, но полиция была начеку. Стражам закона на сей раз улыбнулась удача: они встретили бандитов, когда те выходили из леса, направляясь к оживленной дороге. В рапорте указано, что состоялся «кровавый бой, длившийся двадцать минут». Бандитов было десять. Одного убили на месте, шестеро скрылись, а троих захватили живыми. Среди них оказался Исабело Майор. Начальник полиции Масбате послал в Манилу победную депешу.

Исабело Майора и семерых его сообщников судили 26 марта 1966 года. Всех приговорили к пожизненному заключению. В стране воцарилось спокойствие. Опасность наконец миновала.

Так, я думаю, считали филиппинцы обоих полов и разных возрастов, которые веселились 21 ноября 1965 года на террасе прибрежного ночного клуба курорта Талисей, на острове Себу, менее чем в 10 километрах от одноименного города. В ночном клубе собралось несколько китайских пар – мужчины в белых смокингах и женщины в вечерних платьях с декольте. На Филиппинах страх перед пиратами стал отступать повсеместно, а в этом ночном клубе атмосфера была особенно беззаботной. Ноябрьские ночи на Филиппинах очень приятны. Они лучше весенних, когда случаются ливни и даже ураганы. Кроны пальм на пляже за террасой ночного клуба почти не покачивались. Оркестр играл в основном медленные танцы и танго. В перерывах слышался плеск волн, с тихим шорохом набегавших на песок.

Остров Себу. Курорт Талисей в наши дни

На террасу выходили широко распахнутые окна, внутри помещение было ярко освещено, группы мужчин и женщин толпились у игорных столов. У филиппинцев и китайцев страсть к игре в крови.

В два часа ночи на террасу вышел метрдотель, а за ним несколько филиппинских офицеров, которых он провел к двум столикам на некотором удалении от танцплощадки, поскольку остальные были заняты. Женщины восхищенно зашептались:

– Рейнджеры!

Действительно, на вновь прибывших были элегантные черные мундиры рейнджеров, да и сами они были очень хороши собой.

Мужчины в черных мундирах о чем-то переговаривались, то и дело оглядывались, словно им не нравились столики, которые предложил метрдотель… Внезапно они выхватили револьверы и принялись стрелять в воздух и по стеклянным панелям, которые ограждали танцплощадку справа и слева. Зазвенело стекло, посыпались осколки, закричали женщины. Оркестр замолк.

Посетители ночного клуба не подозревали, что уже двадцать минут почта, мэрия и здание полиции были в руках лжерейнджеров. Ни один выстрел не прозвучал во время этих захватов. Все произошло без малейшего шума. Три лодки с пиратами в черном пристали к берегу в километре от ночного города. Войдя в Талисей, налетчики разбились на три группы. Одна направилась к почте, вторая – к полицейскому отделению, третья – к мэрии. План был разработан до мельчайших деталей. К тому же они воспользовались эйфорией, царившей в стране после поимки Исабело Майора – главаря, который неплохо их обучил. Они намеревались продолжить его дело.

– Никому не двигаться! Руки за голову!

Бандиты действовали профессионально. На террасе двое собирали драгоценности и бумажники, складывая их в небольшие черные мешки. Работали молча. Слышалось лишь позвякивание падавших в мешки драгоценностей. В городе внешне все было спокойно.

Другие «рейнджеры»-пираты занимались грабежом в игорном зале, опустошая ящики кассовых аппаратов и игорных столов, бумажники и сумочки, избавляя незадачливых посетителей от драгоценностей. Урожай оказался богатым.

– Да мы просто трусы! – не выдержал кто-то из мужчин.

Это был редактор газеты Себу. Он получил удар рукояткой пистолета по лицу и, застонав от боли, выплюнул несколько зубов. Так расправлялись с каждым, кто пытался роптать или сопротивляться. Среди пострадавших от рукоприкладства оказались китайский коммерсант, директор ночного клуба, полицейский, который прибежал на выстрелы, охранник и кассир. Женщин никто не тронул.

Бандиты ушли, захватив в качестве заложника директора курорта.

– Освободим, когда сядем в катера, если нас не будут преследовать.

Местных полицейских бандиты связали и заперли в участке, и у пиратских катеров было вполне достаточно времени, чтобы добраться от места высадки в порт. По дороге к порту они стреляли по фонарям на бульваре. Убедившись, что все свои в сборе, пираты освободили директора-заложника и отчалили. Только рокот моторов над спокойным морем напоминал о случившемся. Полиция и войска прибыли через полчаса.

Филиппинский архипелаг насчитывает 11 крупных островов и 7 тысяч небольших и совсем крохотных. Как тут знать, где укрылись пираты? Тем более что на большинстве островков нет ни мэрии, ни почты, ни полицейского поста. Ни одного представителя власти, ни единого средства связи с властями.

На некоторых островах туземцы до сих пор живут практически первобытной жизнью, добывая себе пропитание охотой, рыбной ловлей и сбором плодов, как в доисторические времена. На других, более близких к цивилизации островах население занимается сельским хозяйством и кустарным производством. На этом архипелаге можно встретить все ступени развития. Сказанное относится и к островам у северного побережья Борнео.

Рассвет на Филиппинах

©vuk8691

6 декабря 1965 года, после полудня, туземцы-рыбаки Малавали, одного из таких островков, занимались починкой сетей. Из примет цивилизации на них были выцветшие рваные шорты, сменившие невесть сколько владельцев: набедренные повязки остались в прошлом.

Один из рыбаков что-то сказал, мотнув головой в сторону моря. Другие оглянулись. В волнах что-то двигалось, и явно не рыба. Человек. Он медленно плыл, взмахивая то одной, то другой рукой. Похоже, он сильно устал. Туземцы вскочили на ноги. Двое столкнули пирогу и энергично взялись за весла.

Мужчина, которого они доставили на берег, оказался филиппинцем. Из одежды на нем были только полотняные брюки. Но подстрижен он был по-городскому, и на пальцах сверкали золотые кольца. На плече у него зияла рана, посиневшая от морской воды: пулевое отверстие. Мужчина смог только сказать, что приплыл с соседнего островка Страгглер. Туземцы отвели его в хижину, разожгли огонь, и он тут же заснул. На рассвете староста деревни, которого известили рыбаки, уже сидел на корточках у входа в хижину и терпеливо ждал.

На Филиппинах три официальных языка – английский, испанский и тагалог (тагальский), диалект северной группы индонезийских языков. Жители островов говорили на языках и диалектах одной и той же группы, а потому старосте не составило труда объясниться с пловцом. Тот повторил, что приплыл с острова Страгглер и что голоден. Туземцы накормили его рыбой и фруктами, потом разговор возобновился.

– Пойдешь со мной в полицию, – сказал староста.

У туземного старосты был транзистор, подаренный начальником полиции Кудата, прибрежного городка на севере Борнео. Он слышал о весенних налетах пиратов. Не то чтобы его нравственное чувство восставало против пиратства, просто он рассудил, что если пловец пират, то комиссар полиции с удовольствием примет от него этот подарок и так или иначе отблагодарит его, старосту деревни Малавали.

– В полицию? – переспросил спасенный.

Он посмотрел на старосту и трех крепких туземцев, охранявших вход в хижину.

– Ты пират? – с надеждой спросил староста.

– Нет. Торговец. Мое судно захвачено пиратами. Они пятерых убили, а меня ранили.

– Все равно идем в полицию.

Мужчина не слишком обрадовался, но у него не было выбора. Туземцы наложили на рану пластырь из целебных растений, дали чужаку старую дырявую куртку и на пироге доставили в Кудат. Плыли они туда шесть часов.

Начальник полиции Кудата уже знал, что на пляже островка Страгглер найдены тела двух мужчин, убитых из огнестрельного оружия.

– Убитых было шестеро, – сказал спасенный. – Пятерых застрелили на нашем судне из револьвера. Хотя мы не пытались сопротивляться. Нас с шурином ранили, но мы сумели прыгнуть за борт и поплыли в сторону Страгглера. Но у шурина рана была серьезная, и он утонул. У меня болит плечо, думаю, в нем засела пуля. Надо, чтобы меня осмотрели в больнице, но прежде позвольте позвонить родным в Замбоанге.

– Отсюда нельзя позвонить, но я предупрежу вашу семью по радио. А вас доставим в больницу Кудата.

– Вряд ли это настоящая больница.

– Уж какая есть. Вас осмотрят и при первой возможности переправят в Замбоангу. Сколько было пиратов? Какой у них был катер?

– Кажется, их было семеро, катер у них быстроходный.

– Какого цвета?

– Желтого. Нас тоже было семеро, мы плыли на паруснике с вспомогательным двигателем. Не знаю, что с ним сталось.

– Пираты могли взять его на буксир и увести с собой. В котором часу на вас напали?

Все ответы комиссар полиции записывал. Допрос длился довольно долго, мужчина вновь пожаловался на боль в плече. Комиссар спросил, какой товар перевозился на паруснике. Торговец ответил уклончиво.

– Разные товары, говорите, а точнее? Больше спросить некого, ведь только вы и уцелели. Вы намерены заявить о грабеже страховому агенту?

– Наш груз не был застрахован.

Уклончивость торговца стала понятна чуть позже. Филиппинские «торговцы» часто перевозят контрабандные сигареты. Впоследствии пойманные пираты признались, что наложили лапу на 439 коробок с сигаретами стоимостью 7 тысяч малайских долларов, или 2330 долларов США. Это были остатки банды Исабело Майора. Они даже не стали перекрашивать катер. И ни за что ни про что убили шестерых.

Изучая хронику преступлений на Филиппинах с 1963 по 1966 год, мы понимаем, что Исабело Майор был своего рода мастером ограблений, безупречно организованных, без лишних жертв, но после его ареста уцелевшие члены банды растеряли навыки, а потом стали убивать без разбору.

Вероятно, в список их преступлений можно внести несколько судов, курсировавших в 1966 году между Борнео и Минданао. Агентство Юнайтед Пресс перепечатало статью корреспондента «Санди таймс» в Джесселтоне с рассказом об этих фактах.

Филиппинцы постоянно отправлялись на заработки на восточное побережье Борнео – нелегально, без паспорта. Как правило, через два-три года они возвращались на Филиппины – либо окончательно, либо на отдых.

Те, кто в январе 1966 года садился на суда до Минданао, везли с собой сбережения за три года. Эти суда находили покинутыми, разграбленными, залитыми кровью, словно на них происходили настоящие дикие схватки. О пассажирах больше никто никогда не слышал.

К прежним сообщникам Исабело Майора присоединялись все новые и новые пираты, никогда его не знавшие. В марте 1966 года в банде, напавшей на прибрежные поселения Сан-Нарсисо и Карамоан, было уже полсотни человек. Об их деградации говорит уже то, что они стали насиловать девушек. Ни полицейской, ни армейской формой, как во времена Исабело Майора, они больше не пользовались, поскольку не умели ее раздобыть. Зато, словно бы желая замаскировать свою низость, называли себя «рейнджерами». Полиция, армия, флот и авиация покончили с ними в начале 1968 года. Банда была уничтожена.

Глава девятая
Опасные тихоокеанские воды

1961 год. Президент США Джон Кеннеди выглядел искренне взволнованным, прикалывая на грудь восемнадцатилетней Ширли О’Нил медаль «За отвагу».

Годом ранее студентка Ширли вместе с другом Альбертом Коглером, тоже студентом университета Сан-Франциско, отправились купаться на пляж Бейкерс, рядом с Золотыми Воротами. Оба хорошие пловцы, они без труда преодолели пенящиеся волны прибоя. Альберт плыл первым. Вдруг Ширли услышала его крики. Из воды взметнулась огромная серая тень. Вода громко забурлила, потом Альберт крикнул: «Акула, спасайся!» Вокруг молодого человека пена уже окрасилась в красный цвет. Но Ширли ринулась не назад, а к приятелю, схватила его за руку. «Рука висела только на лоскутке кожи». Она обхватила Альберта за талию и сумела доплыть вместе с ним до берега. Но парень потерял слишком много крови и два часа спустя умер. Сержант американской армии, находившийся на наблюдательном посту на берегу, говорил: «Какая отвага! Я никогда не видел ничего подобного».

Во всем мире акулы внушают людям панический ужас, но Тихий океан их истинная вотчина. Вдоль калифорнийского побережья тянутся общественные и частные бассейны, потому что у большинства американцев в крови страх перед морскими убийцами.

Во время Второй мировой войны в Тихом океане шли кровопролитные сражения, и американские морские власти начали печатать брошюры для возможных жертв с тонущих кораблей. Чтобы успокоить моряков, опасность встречи с акулами была преуменьшена: «Акула сама не нападает на человека, если он не ранен или не находится рядом с раненым. В любом случае не надо терять хладнокровия, а следует продолжать спокойно плыть и т. д.». В действительности акулы считаются одними из тех редких животных, которые нападают на человека без всякого повода.

Может быть, самым кровавым сражением в воздухе и на море Второй мировой войны была битва при Гуадалканале между американцами и японцами. Среди потопленных в этом страшном бою кораблей был крейсер «Джуно» – он взорвался и затонул через двадцать секунд. Это произошло в 11 часов 1 минуту 13 ноября 1942 года. Многие погибли сразу, а около сотни человек продолжали отчаянно барахтаться в залитом мазутом море.

Толщина слоя мазута составляла 15 сантиметров. Люди плыли к плотам, разбросанным взрывом. Матросу Аллану Клифтону Хейнсу удалось взобраться на один из них. Вокруг плота кружились обломки, вещи из чрева взорванного корабля, в том числе тысячи рулонов туалетной бумаги.

Люди, чудом избежавшие ран, смогли взобраться на плоты, но были подавлены взрывом и гибелью корабля. Они молча озирались, словно не слыша криков и стонов раненых. Один из моряков крикнул: «На помощь, не могу больше плыть! Мне оторвало ногу». Его вытащили. Погода была пасмурной, но море оставалось довольно спокойным.

Джон Синглтон Копли. Нападение акул на пловца Брука Уотсона близ Гаваны в 1749 году. 1778

На некоторых была кое-какая одежда, но кто-то остался почти нагишом – одежду изорвало в клочки. Примерно половина моряков успела надеть спасательные жилеты.

На плоту вместе с Алланом Клифтоном Хейнсом было еще пятнадцать человек. Едва оправившись от потрясения, люди возбужденно заговорили, все разом. Над морем стлался дым. Моряки с надеждой повторяли: «Сейчас подойдут корабли и нас подберут».

Некоторые из уцелевших были серьезно ранены, они истекали кровью. Умершие некоторое время оставались на плоту, но потом товарищи спихивали их в воду, чтобы освободить место для тех, кто не успел взобраться на плот и по-прежнему находился в воде, цепляясь за его края. Трагическая история моряков «Джуно» повествует о том, как думают и ведут себя люди, которым после внезапной драмы, гибели корабля, пришлось оказаться посреди моря и схватиться с чудовищным врагом.

Акулы атакуют моряков с тонущего судна. Литография. 1880-е

«Странно, – рассказывал Хейнс, – но в сумбурных разговорах день пролетел быстро». Говорили о том, сколько им еще ждать спасения. Кто-то высказывал предположение, другие слушали, потом начинали спорить, потом прекращали препираться, поскольку кто-то еще начинал говорить иное, и все повторялось. К ночи пошел мелкий, но теплый дождь. Плоты не удалялись друг от друга. На одном из них сидевшие сзади привели плот в движение, спустив ноги в воду и непрерывно ими болтая. На других плотах подхватили их почин, в том числе Хейнс и его товарищи. Три плота сошлись вплотную друг к другу.

Ночь не принесла успокоения. Сначала крики «Корабль!» доносились то с одного, то с другого плота чуть ли не каждую минуту. Все начинали всматриваться в указанном направлении, кричали, махали руками. Однако корабля не было. Через два-три часа люди немного успокоились, но остальная часть ночи была не лучше из-за агонии умирающих. Они непрерывно стонали от боли, а остальные – от невыносимого отчаяния. Время от времени кем-то вновь завладевала иллюзия: «Корабль! Корабль!» Нет, опять ничего. И тогда люди срывали досаду на тех, кто якобы увидел корабль, и ругали их последними словами.

14 ноября. Несчастным морякам с «Джуно», наверное, казалось, что занимающийся день несет облегчение, надежду. Но радость длилась недолго. Мазут сделал свое дело – началась резь в глазах.

Глаза жжет и колет, а чем их промыть? Морская вода только усиливает боль. Протереть глаза? Одежда рвется на куски, их опускают в воду, но тряпки впитывают мазут, а руки, как и все тело, покрыты черной жирной пленкой, которая раздражает кожу и от которой никак не избавиться.

– Мы все ослепнем!

Этот крик вызывает панику, в какой-то мере оправданную, поскольку глазам долго не выдержать постоянного жжения. Хоть сам бросайся в море, чтобы поскорее свести счеты с жизнью!

– Идиоты, а туалетная бумага?

В этих обстоятельствах идея просто гениальная. Тысячи белых рулонов еще плавают в спокойном море, выловить их совсем не трудно. Они, конечно, испачканы в мазуте, но если их размотать, то в середине бумага чистая и сухая. Можно протереть глаза – угроза слепоты миновала.

Но поражены не только глаза. Людей начинает рвать, они корчатся, испытывая ужасные рези в животе. Известно, что любой потерпевший кораблекрушение обязательно наглотается воды, а тут пришлось хлебнуть и мазута. Через некоторое время, раньше или позже, желудок начинает протестовать.

– Сдохнем все от отравления!

Целые сутки люди не ели и не пили – разве что мазут. Как тут не дойти до нервного срыва! Но способность думать еще не полностью атрофировалась. Вдруг кто-то говорит:

– Надо выбраться из мазутной лужи. Плоты можно двигать, болтая ногами в воде. Хоть и медленно, но мы уплывем от мазута и окажемся на чистой воде.

Чей-то голос восклицает:

– С ума сошли! В чистой воде мы встретимся с акулами!

Известно более двухсот пятидесяти видов акул. Длина некоторых из них всего 30 сантиметров. Есть и другие, очень крупные акулы, но не все опасны. Например, гигантская акула, встречающаяся в Атлантике и достигающая иногда 15–18 метров в длину. Она безобидна, питается планктоном, часто попадается в рыбачьи сети. Акулы-убийцы имеют длину от 1,5 до 7,5 метра и принадлежат к 30 различным семействам. А самой опасной считается белая акула весом до 4 тонн – сильный хищник, быстрый и беспощадный, а также рыба-молот, причудливая акула с Т-образной головой и свирепыми глазами по краям головы. Она живет в глубинах и выплывает из водной тьмы, как доисторическое чудовище. Заметив добычу, она начинает кружить, постоянно сужая круги и неотвратимо приближаясь.

Крейсер «Джуно» (СL-52) в гавани Нью-Йорка. Февраль 1942 г.

Моряки «Джуно» не знали, какие бывают акулы, но стоило произнести само это слово, «акула», и все умолкли. Слышались только бесконечные стоны раненых.

Матросы на палубе крейсера «Джуно». Февраль 1942 г.

На одном из сблизившихся плотов находился офицер, лейтенант Блоджет. Утром 15 ноября – на третьи сутки пребывания в море – он объявил, что берет командование на себя.

– Мы видели землю, когда «Джуно» затонул. Мы должны быть милях в двадцати от Сан-Кристобаля, может, и ближе. Надо попытаться приблизиться к суше. Соединим плоты в цепочку, сохранив между ними небольшое расстояние. Раненых устроим на двух последних плотах. На первом разместятся здоровые люди, которые с помощью ног будут двигать плоты. Двигаться, даже медленно, лучше, чем просто сидеть и ждать.

Несколько человек крикнули:

– А акулы?

– Акулы никогда не нападают на живых людей, если те держатся вместе.

Лейтенант буквально истолковал утешительные советы брошюр для потерпевших кораблекрушение. В действительности акулы-убийцы нападают, когда им вздумается, здоров человек или ранен, один или в группе. Между людьми и акулами невозможна никакая связь. У акул крохотный мозг в хрящевидной черепной коробке. Они наделены мощными мышцами, ибо, не имея плавательного пузыря, должны постоянно двигаться, чтобы не утонуть. У них невероятная, если не отвратительная, с точки зрения человека, живучесть. Китобои, разделывающие китов, пришвартованных к борту судов, неоднократно ловили акул, приплывших на «пиршество». Люди их убивали, вытаскивали внутренности и выбрасывали в море. Акулы набрасывались на них, как на мертвого кита. Возбужденные кровью, они кусали и пожирали себе подобных. Случалось, что раненые хищники глотали собственные внутренности.

У акул исключительное обоняние. Быть может, только из-за мазута ни одна акула еще не появилась вблизи моряков с утонувшего крейсера «Джуно». Люди медленно двигали вперед плоты, болтая ногами, и вскоре выбрались на чистую воду. Никаких акул. Изнывая от голода, а еще больше от жажды, люди почти не переговаривались.

Утром 16 ноября, на четвертые сутки, бомбардировщик В-17 («летающая крепость») на малой высоте облетел группу плотов. Люди вскочили на ноги, кричали, размахивая руками. Самолет не мог сесть на воду, но пилот их увидел, он укажет их положение кораблю. Перед тем как удалиться, он сбросил какой-то оранжевый предмет, который качался на воде.

– Надувная лодка!

Предмет не тонул, но как до него добраться?

– Можно вплавь.

– А акулы?

Офицер решил, что три человека отправятся за лодкой на одном из плотов. Так и сделали – добрались до лодки, надули ее и привели с собой.

– А теперь что? – спрашивали люди. – Мы все в нее не влезем!

В конце концов решили разместить в лодке тяжелораненого офицера (лейтенанта Уонга) и двух матросов. Взяв плоты на буксир, моряки сели на весла, таща плоты за собой. Движение было едва заметным. Меж тем на море началось волнение.

Темно-синие воды Тихого океана, синее небо и безжалостное солнце. Облака ушли вместе с дождем. Те, на ком осталась пропитанная мазутом вонючая одежда, теперь радовались, что она хоть немного их защищает. Обнаженные больше других страдали от жажды, жаркое солнце обезвоживало тело, и они были беззащитны, как младенцы. Несколько человек умерло от отравления. Те, кто был еще жив, боялись, что и их гибель не за горами: плоты двигались слишком медленно.

– Делать нечего, придется вплавь!

Отчаянные головы рассчитывали доплыть до суши с помощью досок и обломков, которые продолжали кружить вокруг плотов.

– А акулы?

– Двум смертям не бывать!

Самые нетерпеливые бросились в воду и удалились от плота. Через час один возвратился: «Нет, это невозможно». Никто никогда не узнал, что случилось с остальными. На трех плотах из ста человек осталось пятьдесят. Вечером два матроса, которые гребли в надувной лодке, предложили:

– Может, лучше оставить вас и быстрее двигаться к земле, чтобы позвать помощь? В этом больше проку.

Не дожидаясь ответа, они отвязали трос и удалились вместе с раненым. Они тоже исчезли без следа.

Большая белая акула – грозный хищник морей

После иссушающего зноя дня пришла холодная ночь, казавшаяся после жары еще холоднее. Люди на плотах жались друг к другу. Те, кто работал ногами, крикнули, что вода теплая. Многие погрузились в воду, пытаясь согреться. Они держались за плот, из воды выглядывали только головы и руки.

– Хорошо!

– А акулы?

– Сдохнем так сдохнем, двум смертям не бывать!

Акулы пока не появлялись. Многие из моряков сидели в теплой воде. Пребывание в море согревало и немного утоляло жажду. Луна в своей первой четверти разгоняла давящую темень. К несчастью, волнение на море постепенно усиливалось, скрипели тросы, соединявшие плоты. Утром 17 ноября (на пятые сутки) моряки увидели, что плоты разъединились и удаляются друг от друга. Соединить их вновь не представлялось возможным.

На плоту Хейнса было двенадцать человек. Море разыгралось не на шутку. Нельзя было и думать о продвижении вперед с помощью ног. Оставалось только ждать. Те, кто верил в молитву, молча молились.

Утро этого дня принесло новые душевные испытания: люди переживали, видя, как удаляются плоты, поднимаясь и опускаясь на громадных волнах. Правда, над ними на небольшой высоте пролетело несколько самолетов. Они явно видели плоты, но, покружив, улетели. Люди потрясали кулаками им вслед:

– Бросили нас подыхать! Слишком дорого посылать корабль!

Но Хейнс считал, что бой, вероятно, еще не кончен, раз за ними не выслали корабль. Он рассказывал, что в тот день один из матросов лег на живот и стал жадно пить морскую воду. Несмотря на предупреждения товарищей, он пил и пил, не в силах остановиться. Вскоре он умер.

Акулы появились на склоне дня. Сначала одна, потом две, три, четыре. Их становилось все больше. Близко к плоту они не подплывали. Кружили вокруг, иногда показывая белое брюхо.

«Их отгоняли шлепками по воде, но хищников становилось больше и больше». Не стоило заблуждаться – акул ударами по воде не отогнать. Просто они еще не решились напасть.

«Чем больше мы наблюдаем акул, – писал Кусто, – тем меньше их знаем. Никогда нельзя угадать, как поступит акула». Американский океанограф Леонард Энджел уверяет, что никто не понимает, почему одна акула нападает на человека, почему другая будет описывать круги вокруг возможной жертвы и почему третья равнодушно проплывет мимо.

Бывало, акула выбирала жертву в группе купальщиков и преследовала только ее. В 1952 году семнадцатилетний парнишка плыл в паре сотен метров от калифорнийского пляжа, когда появилась акула. Он замахал рукой, сигнал поняли, и пятеро крепких мужчин приплыли ему на помощь вместе с надувной камерой, чтобы спасти усталого парня, испуганного видом акулы. Они поплыли к берегу, окружив юношу. Акула описывала круги вокруг группы. И вдруг ринулась вперед – ей таки удалось смертельно ранить молодого человека.

Ночь с 17 на 18 ноября в окрестностях Гуадалканала выдалась настолько холодной, что несколько моряков с плота, где находился Хейнс, спрыгнули в воду, несмотря на опасность. Они питали безумную надежду, что успеют взобраться на плот, если хищницы приблизятся.

Акулы приплыли, и много. В ту ночь они сожрали одного моряка. Акула схватила его за ногу, он закричал и попытался взобраться на плот, но подоспели другие хищницы, вцепились в жертву и разорвали несчастного на куски. Остальные моряки дрожали от ужаса, рассудок их помутился. Один заявил, что доберется до земли вплавь. Он не проплыл и двадцати метров, как хищница утянула его под воду.

Люди на плоту стали бредить. Один сказал, что «Джуно» находится рядом, прямо под плотом. Он отчетливо видел корабль, собирался нырнуть и отыскать на затонувшем крейсере воду, еду и сухую одежду. Все вдруг разглядели, более или менее четко, огни в толще воды. Многие, в том числе Хейнс, нырнули, чтобы добраться до «Джуно». «Естественно, я ничего не нашел. У меня в голове просветлело, я понял, что совершаю глупость, и перестал верить в чужие слова». Невероятное везение – ни одна акула не подплыла к безумным ныряльщикам.

Стая шелковых акул у острова Рока-Партида (Мексика)

Занялась заря шестого дня. Наступило 18 ноября 1942 года. Ни одной акулы вокруг плота. Спокойное море. Безоблачное небо. Как только солнце поднялось ввысь, обнаженных людей вновь стали терзать муки от ожогов и неутолимой жажды. Спины и плечи обгорели до кровавых ран. Все считали, что им не выдержать мучения и придется умереть в море.

Люди то молча лежали, распластавшись на плоту, то вдруг начинали нервничать и заводиться. Если два человека задевали друг друга, следовала перебранка, в ход шли кулаки. Жалкие неловкие удары, которыми обменивались едва стоящие на ногах люди. А иной раз они принимались лихорадочно рассказывать, чем займутся, если вернутся домой. Кто-то сетовал, что семья сейчас нуждается в самом необходимом, так что придется вкалывать. Все готовы были заняться чем угодно, но только на земле. Больше никакого моря!

1.Видимо, автор спутал два созвучных названия островов – Тидоре и Тимор, который «Виктория» покинула 13 февраля 1522 г.

2.Вероятно, имеется в виду река Грейт-Фиш в Южной Африке, которая впадает в Индийский океан.

3.Старинное европейское название города Гуанчжоу.

4.Существовавшее в Париже судебное учреждение, представлявшее собой первую инстанцию по гражданским и уголовным делам.

5.Речь идет о назревавшем в Европе военном конфликте, вошедшем в историю как Семилетняя война (1756–1763).

6.Имя козы, питавшей молоком Юпитера.

7.После свержения Людовик XVI был лишен титула короля и получил фамилию Капет, по имени его предка Гуго Капета, основателя династии Капетингов.

8.Bellevue(фр.) – прекрасный вид.

Bepul matn qismi tugad.