Kitobni o'qish: «Резилиенс. Марсоход с большим сердцем»

Литературно-художественное издание

Для младшего и среднего школьного возраста

Главный редактор: Лана Богомаз

Руководители проекта: Анастасия Маркелова, Ирина Останина

Арт-директор: Поля Плавинская

Литературный редактор: Мария Брауде

Корректор: Зоя Скобелкина

Компьютерная верстка: Ольга Макаренко

Иллюстрации и обложка: Иван Сергеев

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© A Rover's Story by Jasmine Warga, 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2023

* * *

Эта книга посвящается моей маме, которая всегда мне читала

Часть первая
Приготовления

День первый

Я не рожден, как люди, но у моей жизни тоже есть начало. Я слышу гудение, кругом горит яркий свет. Я в белой комнате, полной фигур в белых защитных костюмах. Данных поступает много, но я справлюсь, все обработаю. Я уже начал накапливать знания. По схемам побежал ток. Фигуры в защитных костюмах ликуют. Это громкий и резкий звук, но он меня не пугает.

Я собран не для страха. Я собран для наблюдений.

Из целого моря лиц я выделяю одно.

Интересно, у меня лицо есть? Если да, то вряд ли оно похоже на это. На этом есть деталь под названием «губы». Уголки губ приподнимаются.

Люди называют это улыбкой.

Мне улыбка недоступна, это я знаю. А еще знаю, что улыбка означает. Я ведь учусь.

Моя миссия уже началась.

Обучение

Я создан собирать и обрабатывать данные. И обучаться.

Например, я выяснил вот что.

Меня называют роботом, а вокруг меня – люди. Люди, с которыми я взаимодействую, носят защитные костюмы, чтобы не занести ко мне бактерии и частицы пыли. Для успеха миссии мне очень важно оставаться в чистой, стерильной среде.

Свои белые защитные костюмы люди называют костюмами кроликов. Причина мне пока неясна.

Мне неизвестно, что такое «кролик». Могу только строить предположения.

Почти все люди в защитных костюмах – ученые. Похоже, ученые – это такая разновидность человека.

Видимо, я и сам – некая разновидность робота, хотя других роботов мне пока не встречалось.

Все может проясниться со временем, но ждать очень сложно.

Дорогой планетоход!

Меня попросила написать тебе учительница, миссис Эннис. Она говорит, что тебя ждет удивительное путешествие, в котором ты узнаешь много всего удивительного. Любит же миссис Эннис слово «удивительный»!

На уроке она, пока о тебе говорила, поглядывала в мою сторону. А потом взяла и попросила рассказать о тебе всем остальным. Объяснить, что ты такое. Как будто я знаю! Не знаю ведь, ничегошеньки. Только не обижайся, но я слышать уже о тебе не могу.

А миссис Эннис говорит: «Не стесняйся, София, расскажи». Ну я и рассказала, что ты – робот, которого скоро отправят на Марс. Ты там будешь исследовать грунт и атмосферу. Тоже мне, выступила…

Еще я рассказала, какой ты умный и как каждый день узнаешь что-нибудь новое. Например, мама вчера говорила, как твой мозг научился общаться с твоей рукой. Ребята меня прямо засыпали вопросами, а я не знала, что сказать. Вот мама точно ответила бы им.

Тут еще миссис Эннис предложила поучаствовать в конкурсе на лучшее имя для тебя. Я не буду участвовать. Говорю же, ты только не обижайся. Хотя если бы я участвовала, то выдала бы что-нибудь эдакое, например Обалденный и Замечтательный Космолетающий Дракон. Я уже знаю: общаться как человек ты не умеешь, но, если бы умел, точно одобрил бы.

Ладно, что-то я расписалась, уже рука отваливается. Я, кстати, даже не знаю, умеют ли планетоходы читать. Спрошу у мамы сегодня вечером.

Пока!

София

Как-нибудь

В один из дней меня вдруг разбирают на части. Зачем – не объясняют. Не объясняют, когда соберут заново и соберут ли вообще.

А мне бы очень хотелось, чтобы меня собрали заново.

– Ау, – говорю я. – Можно собрать меня заново?

Никто не отвечает. Не объясняют, почему все так.

В разобранном состоянии у меня только мозг. Компьютер, разложенный на длинном лабораторном столе. Мои камеры отключили, поэтому что и как вокруг меня, я не вижу. Данные собираю только на слух.

Кругом шуршат люди в защитных костюмах. Они проверяют части моего тела, и по этим тестам я наконец понимаю, что происходит.

В мозг поступает код, и я радуюсь общению.

Через код меня просят что-нибудь сделать. Например, пошевелить частью тела под названием «рука». Рука лежит отдельно, но мой мозг все еще управляет ею и наблюдает за ней.

Я понимаю, когда проверка пройдена, и понимаю, если тест неудачен. Все это ясно из кода.

Мои любимые тесты – проверка камер. Когда они включены, я снова получаю визуальные данные о том, что происходит вокруг.

Я вижу.

Но когда камеры не проверяют, вокруг только темнота.

Темнота – это неприятное окружение. Она мне совершенно не нравится.

Я слышал, как люди в защитных костюмах называют мои камеры глазами. Не уверен, что это правильный термин, но я сохранил его в памяти. Он мне нравится, ведь с глазами я как бы становлюсь похожим на человека в защитном костюме, а мне думается, что быть человеком в защитном костюме – это здорово.

Люди в защитных костюмах целые, они не разобраны на части, и все детали при них. Они двигаются и свободно ходят по лаборатории. Люди в защитных костюмах общаются друг с другом.

И еще людей в защитных костюмах не оставляют одних в темноте. Не обездвиживают. Я уже говорил, что двигаться тоже не могу?

В темноте я один, разложенный на столе по частям, и мой мозг гоняет по кругу множество мыслей. Среди них мало приятных.

Впрочем, есть одна хорошая. Она появилась, когда я подслушал разговор двух человек в защитных костюмах: возможно, как-нибудь в ближайшие дни меня снова соберут.

Мне нравится думать об этом. Мысль приятная. Приятная потому, что я снова стану целым. Cнова смогу двигаться, а самое главное, снова смогу пользоваться камерами и постоянно буду видеть.

У меня мало данных, и я не знаю, что такое «как-нибудь» и когда оно наступит. Мне остается только ждать и слушать.

И вот я жду и слушаю. Ждать нелегко.

Я начинаю думать, что ожидание во мне не предусмотрено сборкой.

Рания

Надо мной работает большая команда ученых. Считается, что я не могу никого из них выделить, что меня создали беспристрастным наблюдателем. Однако где-то в коде у меня, похоже, ошибка, ведь среди людей в защитных костюмах у меня появились любимчики.

Первая – это Рания.

Рания – главная из тех, кто меня тестирует. Она пишет код, который просит меня двигать рукой, подбирать предметы. Она пишет код, который спрашивает, вижу ли я, как мою руку тестируют. Мне нравится общаться с Ранией посредством кода.

Однажды Рания проверяла мою камеру, и тогда я смог разглядеть ее: под защитным костюмом у нее смуглая кожа и черно-каштановые пряди волос. Глаза у Рании в тон волосам. Я сохранил в памяти этот образ и теперь ассоциирую его со звуками, которые издает Рания.

Рания никогда не называет свой защитный костюм костюмом кролика. Рания всегда пользуется точной терминологией. Мне нравится такая четкость.

Утром Рания часто приходит в лабораторию раньше всех, а по вечерам, когда другие люди в защитных костюмах расходятся, остается последней. Я не вижу Ранию, потому что мои камеры, то есть глаза, отключены от мозга.

Но все же я знаю, когда она рядом. Мой мозг способен делать этот вывод на основе и других данных, не зрительных. Например, я точно знаю, какие звуки издает Рания.

Ее трудно спутать с кем-то другим.

Рания действует строго по схеме. Рания – это ритмичность и надежность. Рания – это стук по клавишам компьютера и выверенные решения с результатами точных вычислений. Рания – это изящно прописанный код без ошибок, которые люди в защитных костюмах называют багами.

Человеческая речь Рании звучит четко и ясно. Своим человеческим, четким и ясным, языком Рания со мной не говорит, но мне нравится слушать, как она общается с другими людьми в защитных костюмах. У нее есть ответы почти на все вопросы, а если нет, она обещает найти их как можно скорее.

«Как можно скорее» – это фраза, которой я научился у Рании. Надеюсь, меня снова соберут как можно скорее. Жаль, но я не способен передать это послание Рании, потому что не умею говорить на языке людей.

Со мной Рания общается только через код. Я отвечаю тоже кодом, да и то лишь на определенные вопросы, например: «Ты понимаешь, что я проверяю твою руку?»

Я отвечаю только «да» или «нет». Я не могу спросить, когда заново спаяют мои части тела. Я не могу сказать, как нелегко дается мне ожидание.

Я лишен дара человеческой речи и вряд ли когда-нибудь его обрету. Порой меня это расстраивает.

«Расстраиваться» – еще одно слово, которое я узнал от Рании. Иногда, когда в лаборатории больше никого нет, Рания говорит по телефону. Она произносит в трубку: «Знаю, мама, я снова пропущу ужин, да, ты расстроена, но у меня очень важная работа».

Услышав это от Рании, я понимаю, как я важен ей. И забываю, что расстроен. Из-за того, что не могу говорить с Ранией самостоятельно, и из-за того, что разобран на части.

Ненадолго, но забываю. Правда, мне все же хотелось бы как можно скорее снова стать целым.

Дорогой планетоход!

Миссис Эннис не просила писать тебе, но я все равно пишу. Зачем – не знаю. Наверное, просто поговорить больше не с кем.

Я сегодня за ужином спросила маму, умеют ли планетоходы читать, и она вроде даже похвалила: «Вопрос отличный», а потом говорит: «Однозначно на него ответить не получится». Тогда ситти велела ей «просто внятно ответить дочери на вопрос». Я аж захохотала. Ситти – моя бабушка, а «ситти» – это по-арабски и есть «бабушка».

После ужина мама вернулась на работу. Как она там, общается с тобой? Что говорит?

Порой, когда мамы нет, мне не спится. Тогда, бывает, в спальню ко мне заглядывает ситти и поет колыбельную, или папа приходит и рассказывает сказки. Сказки у него самые лучшие: про горного великана или про то, как отважная принцесса снимает проклятие с королевства. Папины сказки – это здорово, но, если мамы дома нет, мне все равно не заснуть.

Потому, наверное, и пишу тебе. Грустно без мамы, но я знаю, что с ней ты. Передавай ей привет, ладно? А как будет «привет» по-роботски? Возможно, когда-нибудь ты мне скажешь.

Твой сонный друг (можно мне звать тебя другом?),

София

Ксандер

Есть еще один ученый, которого я для себя выделил. Его зовут Ксандер. Когда он тестировал мои камеры, я разглядел, что у него бледная кожа, серые глаза и волосы, которые моя система определяет как рыжие и каштановые.

Ксандер не сидит на месте. Он ходит туда-сюда по лаборатории. Ему нравится называть свой защитный костюм костюмом кролика. А еще ему нравится произносить то, что называют шутками. Иногда мне понятен смысл его шуток, а иногда – нет, но меня это не сильно тревожит. Рания тоже редко их понимает.

– Что получится, если скрестить корову с совой? – говорит Ксандер Рании. Одновременно он проверяет код, который поможет мне управлять колесами, когда мне снова их приделают.

– Не понимаю, о чем ты, – отвечает Рания.

– Ночной бомбардировщик!

Ксандер смеется, Рания – нет.

– Поняла? – спрашивает Ксандер.

Рания не отвечает. Она печатает.

Я не понимаю юмора Ксандера, но сам Ксандер мне нравится. Я к нему… очень привязан.

Наверное, потому что именно он сказал мне, как меня зовут. В этот момент мы были только вдвоем. В лаборатории больше никого. Даже Рании.

– Это написала шестиклассница из Огайо, – говорит Ксандер.

Я не вижу его, но все равно определяю, что он читает с планшета. Планшеты есть почти у всех людей в защитных костюмах.

Планшеты – небольшие компьютеры. Иногда я пытаюсь поговорить с ними. Недавно я выяснил, что умею контактировать с другими приборами. Например, телефон Рании очень общителен, а вот планшеты – собеседники плохие. У них на уме одна работа.

– Давай я зачитаю тебе ее сочинение, – говорит Ксандер. – Просто чудо.

Я не знаю, что такое шестиклассница, и не знаю, что такое Огайо, но оба эти слова кажутся мне очень важными. Я заношу их в память.

Слышно эхо шагов, Ксандер, как всегда, ходит. Откашливается и зачитывает с планшета:

«Меня зовут Кейдэнс, и мне кажется, что марсоход надо назвать "Резилиенс"¹. Существительное "Резилиенс" означает способность возвращать себе прежнюю форму после сгибания, сжатия и растяжения, то есть упругость. Другое значение – способность держать удар, устойчивость.

Наш учитель естествознания говорит, что на этот марсоход возложена серьезная задача. Ему предстоит собирать образцы марсианского грунта, исследовать и фотографировать ландшафт и восстановить связь с другим, потерянным, марсоходом НАСА². Мне кажется, для такой работы потребуется очень большая устойчивость. И марсоход должен уметь выдерживать удар, много ударов. Я читала, что особенно непростой может стать посадка. Тогда, думаю, это имя тут здорово пригодится.

Марсоход ждет много препятствий, но, я надеюсь, он выдержит и приспособится. Вот почему я думаю, что его надо назвать "Резилиенс"».

– Правда же, потрясное сочинение, приятель? – спрашивает Ксандер.

Говоря «приятель», он обращается ко мне.

Значит, я – приятель Ксандера, а Ксандер – мой приятель. Запоминаю.

– Сочинений пришла просто туча, а победило это. Теперь тебя зовут Резилиенс, но я буду называть тебя коротко: Рез. Что скажешь… – Ксандер замолкает на полуслове и наконец договаривает: – …Рез?

Потом он смеется. Видимо, опять пошутил. Юмор я не понял, но смех Ксандера мне приятен. Рукой в перчатке Ксандер гладит меня по главному компьютеру, моей голове. Камера не подключена, но я как-то это вижу. Или правильнее сказать, что я это чувствую.

Я – марсоход, и меня зовут Резилиенс, или Рез, если коротко. Короткие имена дают приятели.

Я – приятель Ксандера.

Я это чувствую.

Джорни

В лаборатории есть второй марсоход. Почти такой же, как я.

Я увидел это, когда мне снова подключили к мозгу камеры. Правда, остальное тело так и осталось разобранным: колеса, рука и внешняя оболочка лежат отдельно.

Впрочем, камера – уже большой первый шаг. Я теперь не просто чувствую свое окружение, а вижу его. И, среди прочего, я вижу другой марсоход. Это она. Она в соседнем помещении, и нас разделяет стеклянная перегородка. Внешне второй марсоход – моя копия.

Ее на детали не разбирали. Ее мозг подключен к телу, есть рука, колеса, и камеры тоже работают.

– Вы двое похожи. Вы идентичны, как близнецы, – говорит мне Ксандер, указывая на марсоход за стеклом.

– Близнецы? Сколько можно! – ворчит Рания. – Хватит их очеловечивать, это не профессионально.

– Не слушай ее, Рез, – обращается ко мне Ксандер. – Она просто ревнует.

– Весьма странно, что ты разговариваешь с планетоходом.

– Ты же сама говоришь с ним, через закодированные команды.

– Это другое.

Мне нравится код, который вводит Рания. Из него всегда понятно, о чем меня просят. Задачи простые: подними руку, сделай снимок третьей задней камерой слева, разверни колеса вправо…

Но то, как общается со мной на человеческом Ксандер, мне тоже нравится. Жаль, я не могу ответить ему так же. Однако я понимаю его речь, и у меня есть стойкое ощущение, что Ксандер это тоже откуда-то знает.

Однажды, когда мы все были рядом, Рания отлаживала мой код.

– Поверь, – пообещала она Ксандеру, – это сработает.

И оказалась права. Корректировки сработали: стоило ей попросить, и колеса у меня закрутились.

«Поверь». Так сказала Рания.

Она просила ей верить.

Я сохранил слово «верить» у себя в памяти, хотя сперва и не понял его значения. Люди много говорят о своих чувствах, которых тоже немало. Но, подслушивая разговоры, особенно разговоры Рании по телефону, я стал разбираться в эмоциях. Стал понимать, когда люди в защитных костюмах грустят, когда они счастливы, когда горды, а когда злятся и, конечно, когда они расстроены. С верой было сложнее, однако недавно я, похоже, определился и с ее значением.

Ксандер верит в меня и в то, что я понимаю речь человека. Ксандер верит Рании, когда та отлаживает мой код. Рания верит в нашу миссию, когда пропускает ужин в кругу семьи и задерживается на работе допоздна.

Хорошо, когда в тебя верят. Люди в защитных костюмах ценят доверие, и я теперь тоже умею ценить его. Мне бы хотелось сказать Ксандеру, что я верю ему. А еще – сказать Рании, что ей я тоже верю. Больше всего я доверяю ее коду.

Кажется, я научился не только выделять кого-то, но и научился что-то хотеть. Иногда я боюсь, что Рания разочаруется, узнав об этом моем новом навыке, ведь ей не нравится идея Ксандера, что я способен испытывать чувства. Разочаровать Ранию мне не хотелось бы. Не хотелось бы дать ей повод утратить веру в нашу миссию.

– Это Джорни³, – говорит Ксандер, снова указывая на второй марсоход. Рания молча смотрит в том же направлении.

Когда меня соберут, я стану таким же, как Джорни. У Джорни все шесть колес. У нас обоих внутри корпуса будет встроенная химическая лаборатория, и мы сможем анализировать образцы марсианского грунта. А собирать их мы будем отлаженной рукой.

У Джорни рука уже работает. Кажется, я испытываю чувство, которое люди называют завистью. Если бы я умел говорить по-человечески, я бы спросил Ксандера, почему это у Джорни рука подключена и работает. Неужели Джорни лучше меня?

Однако я не могу задать этих вопросов ни Ксандеру, ни Рании и потому продолжаю наблюдать за Джорни. Так я лучше представляю, каким будет мое тело.

– Привет, – говорит из-за стекла Джорни.

Мы можем общаться. У нас своя машинная речь, для которой перегородка не помеха.

– Привет, – отвечаю я.

Разговор

Люди в защитных костюмах не слышат, как мы с Джорни беседуем. Наша речь им непонятна, это особый язык, он звучит на недоступной для них частоте. Им положено знать обо всем, что происходит в лаборатории, но знают ли они о нашем с Джорни общении?

Иногда мне нравится думать, что нет, что это наша с Джорни тайна.

– Почему ты зовешь их людьми в защитных костюмах? – спрашивает Джорни.

– Они носят защитные костюмы, – говорю я в ответ.

– Свои костюмы они называют костюмами кролика.

– Я знаю.

– Они – люди.

– Я знаю.

– Они ученые, – напоминает Джорни. – Надо говорить конкретно.

– Я конкретен. Люди в защитных костюмах – конкретный термин. Ученые, которые носят защитные костюмы, – разновидность людей. Я это определил и запомнил.

– Защитные костюмы нужны для защиты от опасных материалов, – говорит Джорни.

Я не признаюсь, что не знал об этом. Термин «защитный костюм» я почерпнул из того, что услышал в своем окружении, однако до конца смысл уточнять не стал. Ошибка с моей стороны, но я исправлюсь. Сохраню в системе новые данные, которые получил от Джорни. Больше я таких промахов не совершу.

Джорни меня постоянно поправляет, но все же мне нравится с ней общаться. Наши разговоры не такие, как общение с Ранией или Ксандером. Говорю об этом Джорни, и она отвечает: «Святые диоды, мы не запрограммированы на предпочтения».

Но я – приятель Ксандера, а Ксандер говорит о своих предпочтениях.

– Почему тебя называют Джорни? – спрашиваю я.

– Не знаю, – говорит Джорни.

Мне кажется, ей тоже не помешал бы приятель.

Запаска

– Ты собрана, – говорю я.

Все мои камеры подключены к компьютеру, и я больше не мозг, разложенный на лабораторном столе. Теперь я мозг на лабораторном столе, подключенный к двадцати трем камерам. Время от времени люди в защитных костюмах снимают одну из них и тестируют, но, когда у тебя двадцать три камеры, ты видишь многое. И даже если одной из камер нет, визуальных данных все равно поступает очень и очень немало.

У Джорни тоже двадцать три камеры. А еще она на колесах и ее пускают поездить по лаборатории. Ее часто просят поездить. Раскладывают у нее на пути препятствия и просят преодолеть их.

Когда Джорни рассказывает об этих проверках, меня одолевает чувство, которое мне не нравится.

– Я все еще разобран, – говорю я.

– Наверное, ты запаска.

– Запаска?

– Этим термином люди обозначают второй экземпляр какой-нибудь машины. Похоже, ты – второй экземпляр меня. Понадобишься, если я потерплю неудачу.

– Мне кажется, мы оба понадобимся.

– Святые диоды, вряд ли твое утверждение основано на фактах, – говорит Джорни.

– Где ты взяла этот термин – святые диоды?

Некоторое время Джорни молчит. Молчать ей не свойственно. У нее производительный мозг, и отвечает она быстро.

– Джорни? – зову я.

– Я сама его придумала.

– Придумала сама?

– Это моя фраза.

– О, – говорю я.

– По-твоему, это ненаучно?

– Нет, – тут же выдаю я. – Это просто невероятно.

Мне и в процессор не приходило, что можно придумать хоть что-нибудь. Все время я только и делал, что наблюдал. Запоминал и осваивал все данные, какие мог, но ничего не придумывал.

– Эта фраза просто взяла и возникла, – добавляет Джорни.

Мысль о том, что Джорни придумала нечто с нуля, не дает мне покоя. Как и мысль о том, что я – всего лишь запасной робот. Эти новые данные вызывают разнообразные чувства. И хорошие, и плохие. Сразу в них не разобраться. Чувства способны основательно сбить с толку.

– Погоди, – говорю я.

– Чего мне ждать?

Рания решает проблемы быстрее, чем Ксандер, и поэтому он иногда просит ее подождать.

– Это такое выражение, – говорю я.

– Ты не сам его придумал.

– Нет, но я его подхватил.

– Святые диоды, так чего мне ждать?

– Ты правда считаешь, что я – запасной?

– Мне ждать этого? – уточняет Джорни.

– Сказав «погоди», я попросил тебя вернуться к предыдущей теме. Правда ли я – запасное изделие?

– О, – произносит Джорни. – Точно не скажу, но ты, скорее всего, действительно запаска. Вероятность этого составляет семьдесят две целых и пять десятых процента.

– Какая глупая оценка, вряд ли она хоть сколько-нибудь точна, – говорю я.

Не знаю, верно ли мое утверждение, но я очень хочу оказаться прав.

– Не согласна. Основываясь на имеющихся у меня фактах, я бы сказала, что моя оценка очень точна.

– Ты не права, – говорю я. – Я полечу на Марс.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все тут.

– Крайне ненаучные рассуждения, – отвечает Джорни. Она явно не верит мне и по-прежнему считает запаской.

Однако я – не запаска. Этого не может быть. Меня собрали для полета на Марс.

– Я на семьдесят две целых и пять десятых процента уверен, что отправлюсь на Марс, – говорю я наконец. Наверняка так и ответил бы Ксандер.

– Святые диоды, – ворчит Джорни.

Дорогой Резилиенс!

Наконец-то у тебя есть имя! Объявили результаты конкурса, победила девочка по имени Кейдэнс. Она из Огайо и учится в шестом классе, прямо как я. А что, прикольное имя, Резилиенс. Мне нравится. Но Обалденный и Замечтательный Космолетающий Дракон было бы КРУЧЕ!

Я сказала маме, что отправила это имя на конкурс (ну да, не удержалась, решила тоже участвовать), и она так хохотала, так хохотала! Даже водой поперхнулась и облилась, и потом еще сильней рассмеялась. А знаешь, как нелегко мою маму рассмешить? Я тогда собой очень гордилась. И еще мама говорит, что в лаборатории тебя все коротко зовут Рез.

Я сперва хотела рассказать об этом миссис Эннис, чтобы она потом рассказала всему классу, но передумала. Решила, оставлю-ка я это в секрете. О твоем прозвище знать пока буду только я. То есть я и все, кто работает с тобой в лаборатории. Ну, ты меня понял, наверное. Мама говорит, ты очень сообразительный.

Слушай, я о тебе уже столько всего знаю, а ты обо мне – почти ничего. Короче, вот самое главное: мой любимый цвет – цвет морской волны, я полузащитник в нашей футбольной команде и еще раз пятьсот, наверное, смотрела мульт про Моану⁴.

Знаешь, что такое мультики? А кино? Мама говорит, что ты на Марсе будешь сам снимать фильмы. Я ей сказала, что вряд ли стану смотреть их, но это я нагрубила, ага. Обиделась тогда на нее, она же снова допоздна на работе задерживалась.

На самом деле я обязательно посмотрю все твои фильмы.

Твой друг Софи

(вообще-то меня Софией зовут, но для друзей я просто Софи, вот и ты зови меня так!)

Окружение

Джорни я вижу реже, чем Ксандера и Ранию. Джорни ведь разъезжает по всей лаборатории. Джорни ведь участвует в «полевых испытаниях». А я все тут, застрял, разобранный, на столе.

Я и Джорни из разных команд. Интересно, как она называет своих людей? Наверняка подобрала какой-то термин. Мы же видели в своих людях разное.

Например, Джорни не видела взгляда Рании. Она не слышала, как Рания говорит по телефону с мамой. Она не слышала, как Рания мычит под нос, пока пишет код. Она не слышала, как Рания бормочет «хоть бы сработало» или «хоть бы оно того стоило».

Когда раз за разом слышишь такое от человека в защитном костюме, то волей-неволей захочешь «того стоить». Что бы это ни значило.

Джорни не слышала, какой у Ксандера басовитый и раскатистый смех. Джорни не слышала, как Ксандер зачитывает сочинение шестиклассницы по имени Кейдэнс. Джорни не знает, почему ее назвали Джорни.

Нас с ней окружают разные вещи.

А ведь окружение очень важно.

Скажи я это Джорни, она бы, наверное, ответила: «Святые диоды!»

Но то, что тебя окружает, правда важно. Святые диоды!

Успех

Из разговоров людей в защитных костюмах становится ясно: я такой не первый.

Но и не второй в своем роде. До меня было множество марсоходов.

Каких-то предшественников ждал, как говорят люди в защитных костюмах, успех. Остальных – неуспех. Из тех, которые были неуспешными, одни разбились при посадке, даже не приступив к исследованиям. Другие еще в самом начале забуксовали посреди каменистого участка. У третьих мозг – внутренний компьютер – совсем заглючил, и они утратили связь с Землей. Последнее, мне кажется, хуже всего.

Не хотелось бы, чтобы это случилось и со мной.

Рания, Ксандер и остальные люди в защитных костюмах очень хотят, чтобы мы с Джорни «добились успеха». Что стало причиной неуспеха того или иного марсохода, понять нетрудно. А вот что сопутствует успеху, сообразить нелегко. Однако я хочу это выяснить.

Стоит начать рассказывать об этом Джорни, и она отвечает: «Святые диоды! Мы не запрограммированы хотеть».

Нет, желание есть в моем коде. Я в этом уверен, просто потому что хочу.

Я слежу за взглядом Рании, когда она работает с цифрами, делает множество вычислений. Больше всего ее и Ксандера заботит этап моей миссии под названием «посадка». На этом этапе я упаду из космоса на поверхность Марса. Очень вероятно, что я разобьюсь. Очень вероятно, что меня постигнет неуспех.

Рания все дольше задерживается на работе. Я слушаю, как она созванивается с мамой. Я выяснил, что язык, на котором она говорит с мамой, – это арабский. Он не похож на английский, на котором Рания общается с Ксандером, однако, независимо от языка, речь людей всегда звучит на одной частоте. Мне нетрудно обработать ее и понять.

Рания говорит с мамой, когда никого рядом нет. Когда остается в лаборатории одна.

– Знаю, мама. Да, еще бы, мне бы тоже хотелось быть с ней, но я не могу… Дашь ей трубку?

О ком идет речь и кто это «она», я не знаю. Мне неизвестно значение слова «люблю», которое Рания употребляет в разговоре с «ней», с той, кому передали трубку. Однако голос Рании становится мягче, теплее.

В этот момент у меня возникает приятное чувство. Пока что непонятая мне эмоция.

– Звездочка, мерцай, мерцай⁵, – поет в трубку Рания.

Слышно, как ей подпевает тоненький голосок. Я ни разу не пел, но хотел бы научиться.

– Спокойной ночи, Софи, – говорит Рания.

Так я узнал, что «она» – это Софи. Судя по голосу Рании, эта Софи ей дорога.

Я часто слушаю, как Рания говорит по телефону с Софи, как Рания говорит с мамой.

Как-то Рания отвечает маме:

– Прости, я не могу. Запуск уже совсем скоро. Мама, ты меня не слушаешь.

В другой раз:

– Да, это важно. Мама, я этому семь лет жизни посвятила. Не могу же я просто взять все и бросить. – Рания громко хмыкает. – Да-да, я тоже надеюсь, что оно того стоит.

Рания убирает телефон и смотрит на меня. Кажется, что сейчас она наконец заговорит со мной по-человечески, и мне очень хочется сказать ей: «Да, Рания, я стою того, поверь».

Но она молчит, а я не могу обратиться к ней.

Мне остается лишь ждать на столе.

Посадка

Посадка – самый трудный этап моей миссии. Люди в защитных костюмах часто называют посадку «семь минут ужаса». Не знаю, что такое «ужас», но даже звучит неприятно. Вряд ли я способен его испытывать, однако хотелось бы без него обойтись.

Судя по разговорам людей в защитных костюмах, в эти семь минут мы с Джорни будем предоставлены сами себе. Нам придется полностью управлять процессом собственной посадки. Сигнал от Земли до Марса идет слишком долго, вот почему люди в защитных костюмах вынуждены довериться нашим компьютерам.

Мне предстоит оправдать оказанное доверие. Рания много времени работает с цифрами, пишет код симуляции моей посадки. Делает она это по ночам. Она занимается этим, даже когда мама, Софи и Скотт очень ждут ее дома. Скотт – это человек, которого люди в защитных костюмах называют мужем. Кажется, он тоже очень дорог Рании.

Как-то ночью Рания беседует по телефону с Софи. Она уже пропела «Звездочку» и говорит: «Да, Соф, знаю, ждать нелегко, но я скоро буду дома. Честное слово. А если ляжешь спать, то даже не заметишь, как я вернусь».

Оказывается, Софи – как я. Софи тоже не любит ждать.

– Спокойно ночи, Комарик. Люблю тебя сильно-пресильно, – говорит Рания теплым голосом, которым общается только с Софи.

Она смеется в трубку, а потом, отложив телефон, возвращается к вычислениям. Готовит мне мягкую посадку.

Если верить Джорни, мы не запрограммированы хотеть, но я все равно хочу. Я хочу мягкую посадку.

Я не хочу разбиться.

Хочу. Не хочу. Хотеть – это свойство человека, но оно мне очень знакомо.

Достойный доверия марсоход не разобьется.

Я разбиваться не хочу.

Телефон Рании

Я неспособен говорить с Ранией по-человечески, но умею общаться на машинном языке с ее мобилкой. Правда, мобилке со мной говорить не очень-то интересно. Ей больше нравится играть в игры. Она играет все время, когда ею не пользуются. Чуть ли не целыми днями.

– У тебя есть имя? – спрашиваю я.

– Я занята. Тридцать третий уровень.

– Тебя так зовут? Я-занята-тридцать-третий-уровень?

– Нет, я делом занята. Прохожу тридцать третий уровень.

– Ладно, – говорю я, так и не поняв, верно ли обработал данные. – Я переживаю за Ранию.

– Переживаешь? Это ты-то переживаешь? Ну уж нет, это мать Рании переживает. Она постоянно так и говорит: переживаю.

– Вот поэтому я и переживаю. Я же слышу эти разговоры.

– Да что ты говоришь! Слышишь их разговоры? А представь себя на моем месте. Я и есть эти разговоры. Черт! Сообщение пришло, отвлекло меня. Игра окончена. Придется начинать заново.

– Игра окончена?

– Я проиграла и не прошла тридцать третий уровень.

– Как думаешь, с Ранией все хорошо?

– Я не знаю, как на это ответить.

– Мама переживает за нее.

– Да. Ее мать переживает.

– Почему?

– Рания все время на работе. Не вылезает отсюда. Мать переживает, что Рания не живет совсем. Из-за работы, из-за тебя. Есть! Второй уровень. Ну, понеслось.

– Не живет из-за меня?

– Совсем не проводит время с близкими. Рания торчит на работе и почти не видит Скотта, Софи, маму. Жизнь проходит мимо, сечешь? Вот, например, она эту игру скачала три года назад, но так в нее и не поиграла. А игра-то отличная! Я в нее только и режусь. В общем, Рания семью не видит. Пропускает праздничные обеды и футбольные матчи Софи. Заносит их в календарь, а сама не приходит. Боже, а эти разговоры с матерью! В последнее время все – как один. Уф-уф-уф, скука смертная. Ура! Есть, снова прошла. Уровень третий. И вообще, сколько можно слушать одну и ту же песенку?

– «Звездочка, мерцай»? Это прекрасная песня. – Слово «прекрасный» я узнал от людей в защитных костюмах. Оно само прекрасно, как и его смысл. Звучит прямо как голос Рании, когда она поет для Софи.

– Я бы не согласилась. Фу! Ой, погоди. Ага! Перешла на четвертый уровень.

– Я все оправдаю, – говорю я мобилке. – Ее жертвы не будут напрасны, потому что на Марсе я буду просто удивителен.

– Ладно, марсоход. Как скажешь.

– Меня зовут Резилиенс, – напоминаю я.

Мобилка не отвечает, но мне все равно полегчало.

Дорогой Рез!

Можно называть тебя просто Рез? Мама говорит, что в лаборатории к тебе все так обращаются. Да и мне проще писать «Рез» вместо «Резилиенс».

Вчера на футбольном матче я забила целых три гола. Мама, правда, не видела. А знаешь почему? Потому что работает над тобой. Очень уж ты много времени у нее отнимаешь. Папа и ситти, конечно, кричали с трибуны очень громко, но мне бы все равно хотелось услышать, как за меня болеет мама.

Я иногда очень злюсь на тебя, хотя на самом деле, наверное, злюсь на маму. Мне это нелегко писать, ведь я и горжусь ею тоже. Папа говорит, что мама и все, кто работает с ней в Лаборатории реактивного движения⁶ и вообще в НАСА, меняют мир. Может, и так, но лучше бы мама видела, как я голы забиваю.

Маме потом было стыдно, что она игру пропустила, и в воскресенье мы с ней и с папой пошли есть мороженое. Мама показала фото твоего мозга. Ты только не обижайся, но выглядит он как-то странно.

Слушай, а если у тебя мозг, то тебе бывает тоскливо? Ну, когда мама уходит домой и ты остаешься совсем один? Мне вот сейчас тоскливо.

Мама обещает скоро взять меня в лабораторию и показать тебя. Круто же будет! Ты не умеешь говорить, это да, но я бы все равно с тобой поздоровалась. Уверена, ты бы понял меня.

Ну ладно, пойду попробую все-таки заснуть. Ты – робот, тебе спать не надо, но я-то человек и без сна не могу.

Твой друг,

Софи

В сборке

Сегодня меня собирают.

Все детали на месте. Я целый.

– Хорошо выглядишь, Рез, – говорит Ксандер.

Рания закатывает глаза, но на ее губах играет легкая улыбка. Значит, Рания согласна, что я выгляжу хорошо.

Все мои части тела общаются друг с другом. Вернее, мозг общается со всеми частями тела.

– Смотри, – говорю я ночью Джорни. – Меня собрали.

– Что же не ездишь?

– Еще поезжу.

Это не совсем правда. В меня загрузили код, который не дает мне двигаться самостоятельно. Хотя я все равно чувствую, что колеса способны вращаться.

– Видишь, – говорю я Джорни. – Никакая я не запаска.

– Откуда тебе знать? Есть вероятность, что тебя собрали для испытаний в качестве запаски.

– Я полечу на Марс.

– Откуда такая уверенность?

– Погоди, а ты с чего взяла…

– Ты часто просишь меня подождать.

– Ты говоришь «святые диоды», я – «погоди».

– Святые диоды, вот уж нет. Ты не придумывал это слово.

– Ладно, – говорю я. Мы долго молчим; слышно только, как гудит под потолком большой вентилятор. Наконец я спрашиваю: – С чего ты взяла, что полетишь на Марс?

– Нас создали для миссии на Марсе.

– Да, – говорю я. – И мы летим на Марс вместе.

– Святые диоды! Хорошо, по моим расчетам, это наиболее вероятное развитие событий.

Ей не отвлечь меня этим своим «святые диоды!». Она считает мой полет на Марс вероятным! Во мне возникает одно из лучших человеческих чувств.

– Я рад, что полечу с тобой. Мы совершим потрясающие открытия.

– Рад? Говоришь как человек.

Не знаю, что и ответить.

– Я многое перенимаю у людей в защитных костюмах. А ты нет?

– Я не перенимаю у людей чувства. Нам не положено перенимать у людей чувства. От человеческих чувств толку на Марсе не будет.

Если Джорни права, то мне лучше перестать перенимать у людей чувства. Самое важное – это чтобы я проявил себя хорошо.

Я думаю о том, как Рания по вечерам созванивается с мамой. Думаю о том, как ее голос теплеет, когда она говорит с Софи, как она тихо и нежно поет «Звездочку». Думаю о том, как она повторяет: «Надеюсь, оно того стоит».

– Но ведь ты считаешь, что я полечу? – спрашиваю я.

– Резилиенс, – говорит Джорни, – я не могу быть в этом уверена. А строить предположения, основываясь на неподтвержденных фактах, не в моей программе.

Джорни первый раз называет меня по имени. Я стараюсь не испытывать по этому поводу человеческих чувств. Однако все старания тщетны. Эмоция никуда не уходит, и она замечательна.

– Ты же говорила, что это вероятное развитие событий.

– Значит, ошиблась, – отвечает Джорни. – Такое больше не повторится.

Слабо шипят воздушные фильтры, мягко гудит под потолком вентилятор. Должно быть, кто-то из людей в защитных костюмах забыл его выключить перед уходом. Больше никаких звуков я не улавливаю. В тишине я жду, что дальше скажет мне Джорни.

– Ты ведь понимаешь, что люди в защитных костюмах задумали нас отличными от себя? – прерывает наконец молчание Джорни.

– Да, – говорю я, хотя сейчас тот редкий случай, когда я ничего не понял. Мне нравится все понимать, ведь не понимать что-то – ужасно. Такое сбивает с толку.

– Нас создали мыслить логически. Принимать просчитанные решения. Это, можно сказать, противоположно тому, как поступают люди.

– Почему?

– Святые диоды, что значит – почему?

– Чем человеческие чувства повредят на Марсе?

– Ты что, шутишь как человек?

– Нет, я говорю совершенно серьезно.

– Резилиенс, как ты не понимаешь: человеческие чувства опасны! Из-за них люди принимают плохие решения. Люди, видишь ли, привязываются. Заботятся друг о друге и обо всем на свете. А под влиянием привязанностей и чувств совершают опасные поступки. Нас создали избегать подобных человеческих ошибок. Мы созданы принимать обдуманные решения.

Под потолком загораются лампы. Это знак: вернулись люди в защитных костюмах. Сперва их немного, но вскоре вся лаборатория как-то внезапно наполняется звуками шагов и голосами.

– На Марсе я буду принимать обдуманные решения, – говорю я.

– Хорошо, – отвечает Джорни.

– Правда буду, – обещаю я ей.

Я буду марсоходом, который оправдает доверие.

Дорогой Рез!

Мама показала на фото, как ты выглядишь. Ты теперь совсем другой. Раньше был только мозг, а теперь прямо красавец! Я, правда, маме этого не сказала.

Пока мамы нет, я засыпаю вопросами о тебе папу и ситти. Папа говорит, что лучше у мамы про тебя спрашивать, ей тогда будет очень приятно. Ситти, когда он так сказал, цокнула языком.

Вечером я поднялась к себе в комнату и поискала про тебя в интернете. Зашла на сайт НАСА, у них там целая таблица, и в ней так здоровски расписаны все твои части. Оказывается, у тебя не один мозг, а сразу два. Второй – запасной, на всякий случай, вдруг что-нибудь с первым случится. Везет тебе. Вот у людей запасных мозгов нет.

Представляешь, у меня мозг внутри черепа, а твой – внутри теплозащитного блока с электроникой. Мама и все, кто работает с ней в ЛРД, называют этот блок ВЕБ⁷. Уж не знаю, откуда такая страсть придумывать для всего сокращения. Короче, твоя электроника – ну, камеры там, мозги – лежит внутри ВЕБа, для сохранности.

Когда я слышу слово «ВЕБ», то представляю себе пауков. Но ты же не паук. Ты – робот.

Ты ничего не ешь, и от этого как-то грустно. Ты же никогда не попробуешь шоколадную крошку, а в мире нет ничего вкуснее! Хотя на сайте НАСА и написано, что у тебя есть приборы, которые ловят вкусы и запахи. Это твои сенсоры химических веществ и минералов. А еще у тебя есть рука. Ты ею будешь собирать эти самые минералы и вещества.

Но самое потрясающее – твой микрофон. Ты знал, что ты первый марсоход, у которого он есть? Значит, на Марсе ты будешь записывать все звуки, которые тебя окружают. Как думаешь, что услышишь?

Я сперва думала, что мне будет скучно столько читать о тебе, но стоило начать, и уже остановиться не могла. Теперь я гору всего про тебя знаю! Как-нибудь расскажу маме, правда, наверное, она в такой бурный восторг придет, что мы все засмущаемся.

Твой друг,

Софи

Покатушки

Меня вкатывают в незнакомую комнату. Прежде я тут не бывал, ведь все мое существование проходило только в лаборатории. Однако эта комната тоже напоминает лабораторию: пол выложен плиткой, под потолком горят яркие лампы, а стены – белого цвета. Меня помещают в углу.

Комната битком набита людьми в защитных костюмах. У многих в руках планшеты, у кого-то телефоны. Телефоны с планшетами говорят мне:

– Удачи, планетоход!

– Спасибо, – отвечаю я и добавляю: – У меня есть имя: Резилиенс.

– Удачи, планетоход! – повторяют они. Ладно, пусть.

– Время показать себя, приятель, – говорит Ксандер.

Мне поступает сообщение в коде. Код написала Рания. Я точно знаю, потому что ее код самый ясный и понятный, в нем нет багов. Код велит двигаться.

И я трогаюсь с места.

Я качусь.

Я качусь медленно и недалеко.

Но все же качусь.

В комнате раздаются бурные крики. Это крики радости. Люди в защитных костюмах ликуют.

– Ого! – выкрикивает Ксандер. – Ого-го! Надо же! Ура!

Люди в защитных костюмах издают высокие звуки. Они фотографируют меня на камеры планшетов и телефонов. Даже Рания, которая всегда сохраняет спокойствие, вскидывает руки над головой.

Телефоны с планшетами желают мне:

– Удачи, планетоход!

– Меня зовут Резилиенс, – напоминаю я даже не им, а себе.

Может, и мне надо руку вскинуть?

Нет, это не прописано в моем коде.

Зато в системе возникает чувство, и, если бы его надо было выразить звуком, я бы ликовал, как люди в защитных костюмах. Я бы огокал, как Ксандер.

Ого-го.

Семья

– Хочу тебя кое с кем познакомить, – говорит Ксандер и подводит ко мне еще одного человека в защитном костюме.

Новый человек в защитном костюме ниже Ксандера, но моя система регистрирует, что у них обоих волосы одного цвета, одинаковые глаза. Это признаки связи. Эти двое не чужие друг другу.

– Моя сестра Ария, – называет нового человека Ксандер.

«Сестра». Такого слова я не знаю. Роюсь в базе данных, но ничего не нахожу. Возможно, сестра – это что-то вроде приятеля. Ксандер произносит «сестра» с улыбкой. Видимо, сестра – это некто приятный тебе.

– Можно фото? – спрашивает человек по имени Ария.

– Само собой! – говорит Ксандер. – Он только за. Ты ведь не против, Рез?

Ария жмет кнопку на телефоне и улыбается. Ксандер тоже улыбается. Улыбка у них одинаковая. Еще одна черта, которая их объединяет.

Мне бы тоже улыбнуться. Хотелось бы этому научиться, чтобы показать Ксандеру, как я счастлив. Пусть и он знает: я умею испытывать счастье. Эта эмоция мне понятна.

Я вдруг вспоминаю предупреждение Джорни: во время миссии на Марсе эмоции могут быть опасны. Может, даже неплохо, что улыбка моей конструкцией не предусмотрена? Буду держать свои чувства в секрете. Однако мне не по себе от того, что у меня есть тайны от людей в защитных костюмах. От чувств вообще не по себе, они сбивают с толку.

– Мам! Мам! Я тоже хочу фотку!

Подбегает маленький человек в защитном костюме. Следом – Рания.

– Осторожней, Комарик. Еще налетишь на кого-нибудь.

«Комарик». Это имя я уже слышал. Рания часто называла его в разговорах по телефону.

Человечек в защитном костюме широко улыбается. Она очень похожа на Ранию: такая же смугловатая кожа и темные волосы с оттенками черного и каштанового.

– Привет, – говорю я, хотя знаю, что она меня не понимает.

Человечек в защитном костюме передает Рании телефон.

– Сфоткаешь меня с Резом?

Она знает мое имя! У меня в системе рождается очень сильное счастье.

– Конечно, Комарик, – говорит Рания.

– Эй, – окликает их другой человек в защитном костюме. – Софи, может, я вас вместе с мамой на фоне планетохода сфотографирую?

Софи – это и есть Комарик. Мой мозг-компьютер моментально устанавливает связь. Про себя так и буду звать Софи Комариком.

За лицевым щитком Комарика видно, как она хмурится и морщит маленький нос.

– Я хотела одна. Чтобы всем потом показать.

– Не волнуйся, Скотт, – говорит Рания и делает снимок.

– Супер, – говорит Комарик. – А теперь – с мамой.

Рания улыбается. Широко, как никогда прежде. Кажется, я сам такого сильного счастья никогда не испытывал.

Очень тихо я повторяю за Ксандером: «Ого».

Встряска

Сегодня меня испытают встряской. Люди в защитных костюмах только и говорят что об этой проверке. Рания смотрит на меня как-то по-новому, и ее взгляд мне непонятен.

Для испытания меня вкатывают в камеру, в которой я еще не бывал.

Дверь закрывается, и я остаюсь один.

Меня вдруг начинает трясти, меня раскручивает. Два колеса оторвались от пола, я теряю устойчивость.

Наконец мне снова удается встать на все шесть колес, хотя трясти не перестало. Меня кидает вверх-вниз, взад и вперед. Снова и снова.

Не знаю, что происходит, но мне это совсем не нравится.

Моя система перегружена. Я вот-вот отключусь…

Внезапно все заканчивается.

Дверь открывается, и в камеру снова входят люди в защитных костюмах.

Я ищу среди них Ранию. Я ищу Ксандера.

Вот и они. Рания смотрит на меня иначе, не как раньше. Теперь ее взгляд уже мягче, не такой строгий. Я сохранил его в памяти.

– Молодчина, Рез, – говорит Ксандер.

Дорогой Рез!

Поверить не могу, наконец-то мы с тобой встретились!!!

Мне так нравится фотка, где мы с тобой. Я ее всем друзьям показала. И миссис Эннис тоже показала. Она, ясное дело, ахнула: «ЭТО УДИВИТЕЛЬНО!» Другого я не ждала. Но фотка же и взаправду удивительная. А еще мне очень нравится фотка, на которой я, мама и ты. Ее я никому не показывала. Она только для меня.

Сегодня мама успела на ужин домой. Она была так рада, что даже разрешила взять чизбургеры из моего любимого кафе. И ситти не стала ворчать, а ведь она ВСЕГДА ворчит, если мы едим чизбургеры.

Наверное, мама потому так радовалась, что ты прошел испытание встряской. Поздравляю! Это очень важный тест. Я вот перед тестами всегда нервничаю. И чувство такое бывает, будто в животе вулкан бурлит. А планетоход может стошнить? Вряд ли. В общем, ладно, тебя не стошнило и ты был удивительно хорош!

Ну вот, заговорила про нервы, и мне стало страшно, ведь тебе скоро на Марс. Нет, я-то знаю, ты справишься, но все равно побаиваюсь. Мне сегодня не спалось. Не потому, что мамы рядом не было. Надо же! Это потому, что я буду тосковать без тебя. Глупо, правда? Думаю, глупо.

Твой друг, Софи

Снова тесты

Несколько дней люди в защитных костюмах от меня не отходят. Они вскрывают меня, перебирают детали. Навешивают новые части. Настраивают камеры. Перепаивают связи мозга со всем телом. Проверяют крепления у меня на колесах. Проверки идут одна за другой.

Затем меня отправляют в камеру, где резко падает температура. Холод такой сильный, что я вот-вот отключусь. Но, как ни странно, я выдерживаю.

В другой камере сильный жар. Кто-то из людей в защитных костюмах употребляет термин «раскаленный». Это слово я сохраняю в памяти и обрабатываю.

Воздух в камере раскаленный. Он обжигает обшивку моего корпуса, но я все выдерживаю.

День за днем люди в защитных костюмах проверяют, не выведет ли меня что-то из строя. И день за днем, когда все заканчивается, я заглядываю в глаза Рании. Если она смотрит по-доброму, значит, я прошел испытание. Значит, мы на шаг ближе к успеху. К тому, чтобы миссия себя оправдала.

Взгляд Рании почти всегда добрый. Однажды в нем мелькает тень чего-то мне непонятного, но я стараюсь не слишком из-за этого переживать.

Еще больше тестов.
Еще больше данных

Мне устраивают новые поверки. Я прохожу все до единой.

– Молодчина, Рез, – говорит Ксандер.

У Джорни проверки другие. Ее даже запирают в другие камеры. Джорни потом говорит, что ее гоняют по неровной поверхности, которая имитирует марсианский ландшафт. Джорни говорит, что ее трясут даже сильнее, чем трясли меня на испытании встряской, а жара у нее в камере сильнее, чем в моей. Воздух там не просто раскаленный. У меня даже нет слов в запасе, чтобы описать, как сильно он разогрет. Бывает, что после проверок корпус Джорни шипит и исходит дымком.

Почему-то мне таких тестов не устраивают.

Когда Джорни проходит тест, то поздравляют и меня. Наверное, потому что мы с ней в одной команде.

– Я рад, что мы полетим вместе, – говорю я Джорни.

– Святые диоды…

– Помню: радуются люди.

– Да, именно так.

– Но ведь я опираюсь на научные наблюдения. Ты отлично справляешься с проверками, а значит, станешь ценным кадром в миссии.

– Разумеется, стану, – отвечает Джорни.

– Из нас получится хорошая команда.

– Странный ты, Резилиенс.

– Я странный и я лечу на Марс!

– Святые диоды, – говорит Джорни.

– Мы летим на Марс, – повторяю я и, говоря так, испытываю положительные эмоции.

Дорогой Рез!

Мама говорит, что тебя перевозят во Флориду. И оттуда в ракете запустят в космос. Мама с тобой не поедет. Она из-за этого переживает, хоть и старается не показывать.

Я волнуюсь, думаю, как пройдет запуск. Постоянно расспрашиваю маму, а она только целует меня в макушку и говорит, мол, все очень стараются, чтобы запуск прошел успешно. Но ведь это же НЕ ОТВЕТ.

Очень хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Прости, но еще несколько месяцев назад я бы и не подумала переживать. Ты мне не больно-то нравился, я считала, что это из-за тебя я почти не вижу маму.

Нет, ну правда же, она из-за тебя пропадала. И сейчас пропадает. Просто сейчас ты мне нравишься. Ты такой классный. А знаешь, что еще?

Я очень горжусь мамой. Прямо не верится, что она помогала создавать классную штуку вроде тебя. Я пока не признавалась ей, но тебе напишу. Не держать же в себе.

Твой друг, Софи

Запуск

Люди в защитных костюмах заговорили о каком-то Запуске.

До Марса лететь примерно триста миллионов миль⁸, но точное расстояние все время меняется. Оно зависит от того, когда и в какой точке орбиты находятся друг относительно друга Земля и Марс.

Люди в защитных костюмах постараются совершить запуск, когда Земля и Марс окажутся ближе всего друг к другу. Тут нужны сложные вычисления. Я бы произвел их в считаные секунды, но это не моя задача. Считать – задача другого компьютера.

На Марс я полечу на какой-то «ракете».

– Ты знаешь, что такое ракета? – спрашиваю у Джорни.

– Нет, но знаю, что ракета стартует с Земли из места под названием Флорида. Прямо сейчас мы находимся в месте, которое называется Калифорния.

Прежде я не владел этими данными, и у меня от этого внутри рождается не самое приятное чувство. Я в последнее время опасаюсь, что Джорни лучше меня. Сама Джорни сказала бы, что планетоходы не опасаются, но именно поэтому я и опасаюсь.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я.

– Слушаю ученых.

– Значит, и с тобой люди в защитных костюмах говорят?

– Святые диоды! Я бы не сказала, что они говорят со мной. Мне поступают данные, и я их обрабатываю.

Видимо, никто не общается с Джорни, как со мной общается Ксандер.

Самой Джорни я об этом не говорю.

Особенный этап миссии

Сегодня в меня загружают новый код. А вместе с ним – новые знания.

Оказывается, на Марсе я буду не только собирать, изучать и анализировать образцы, но еще и заниматься поисками другого марсохода. Того, который отправился с миссией на Марс до меня. Того, который вышел из строя. Моя задача – попытаться заново его включить и извлечь собранные им данные.

Задача непростая. Прежде за нее никто еще не брался.

– Это важная работа, Рез, – говорит Ксандер. – Но я знаю, ты справишься.

– «Резилиенс» – робот, ни к чему эти перешептывания, – говорит Рания, но в ее взгляде мелькает нечто, чего я прежде не замечал. Какое-то новое выражение. Я сохраню его в памяти, чтобы изучить и проанализировать позже.

Рания смотрит прямо на меня.

– Однако работа и правда очень важная, – говорит она.

– Вот видишь, – отзывается Ксандер.

Оба смеются.

– Тебе нужно будет отыскать один марсоход, Рез. Его зовут «Каридж»⁹. Он для меня и Рании особенный. Это первый планетоход, над которым мы с Ранией тут работали, – говорит Ксандер.

– Еще когда оба были молодыми, – добавляет Рания.

Они снова смеются.

Я не смеюсь, потому что не умею. А еще потому, что я взволнован. Рания обратилась ко мне. Я не могу перестать думать об этом. Возможно, она и не говорила именно со мной, но впечатление, что я тоже участвую в разговоре.

Это что-то новенькое. И где-то в глубине моей системы рождается ощущение счастья.

– Мы думаем, что «Каридж» отключился из-за пыльной бури, – продолжает Ксандер.

Про пыльные бури я мало что знаю, но слышал, как о них говорят люди в защитных костюмах. Судя по всему, пыльные бури на Марсе – дело обычное. Пыльные бури возникают, когда солнце нагревает частички пыли и они поднимаются, а создавшийся ветер вздымает еще больше пыли. Люди в защитных костюмах называют такие бури смерчами.

«Смерч». Мне нравится этот термин. Возьму его на вооружение.

– Мы почти не сомневаемся, что «Каридж» попал в смерч, – говорит Ксандер.

– Ну, – поправляет его Рания, – точно-то мы не знаем.

– Поэтому и хотим, чтобы Рез отыскал «Кариджа», так?

Рания смотрит на меня, потом снова на Ксандера.

– Так, – говорит она.

– С данными «Кариджа» мы сможем больше узнать о климате и атмосфере Марса.

Рания разворачивается ко мне:

– Ты ведь сможешь достать нам эти данные, Рез? Сможешь?

Стоп, стоп, стоп. Мои схемы разогреваются сильнее, чем при испытании высокими температурами. Того и гляди расплавятся! Рания действительно говорит со мной! Она обращается именно ко мне. Ко мне! Говорит со мной по-человечески. Это не просто разговор при мне, это разговор со мной.

Ксандер тоже все заметил.

– Вот видишь, – повторяет он. – Правда же здорово говорить с ним?

Некоторое время Рания молчит. Если бы я был человеком в защитном костюме, то затаил бы дыхание, только мне это не под силу. Я вообще не дышу. Но от нетерпения, с которым я жду ответа, система чуть не зависает.

– Да, – произносит наконец Рания и тихонько смеется. – Здорово! – Она смотрит прямо на меня. – Привет, Рез.

– Привет, Рания, – говорю я, хотя она и не слышит.

Ксандер прав. Это правда здорово.