Kitobni o'qish: «Будущее отца. Как изменится его место в семье и обществе?»

Ариане, Изии, Жозефу и Базилю

Издание осуществлено в рамках Программ содействия издательскому делу при поддержке Французского института Cet ouvrage a beneficie du soutien des Programmes d’aide a la publication de 1’Institut frangais

Jean-Pierre Winter

En collaboration avec Daniele Levy

L’AVENIR DU PERE

Reinventer sa place?

Suivi de Entre

I’ethique et la pratique

de Gemma Durand

Albin Michel

Приложение Джемма Дюран

Между этикой и практикой

Перевод с французского

Эльвира Дюбуа

Будущее отца: Как изменится его место в семье и обществе? /Винтер Жан-Пьер, Пер. с фр. – М.: Когито-Центр, 2021

Все права защищены. Любое использование материалов данной книги полностью или частично без разрешения правообладателя запрещается

© Editions Albin Michel – Paris, 2019 Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates © Когито-Центр, перевод на русский язык, 2021

Пролог
Основополагающий миф

Что мы понимаем под словом «отец»? Каков отец сегодня? Есть ли у отца будущее? Эти вопросы затрагивают множество дисциплин: социологию, историю, антропологию, экономику, политику, психологию. Психоаналитики тоже имеют свое мнение по этому вопросу, они отстаивают свою точку зрения, которая чаще всего остается плохо понятой. Эта небольшая книга – попытка разъяснить и уточнить некоторые перспективы вопроса. Должен сказать, что она представляет всего лишь один аспект проблемы.

В конце XIX века философ-провидец по имени Ницше объявил: «Бог мертв». Он предвидел целую серию тревожных изменений, которые действительно определенным образом реализовались, по крайней мере, на Западе. Это возрастающая изолированность индивидов, ожидание сверхчеловека, надежда на авторитарную, а то и тоталитарную власть. Ницше не мог предугадать в деталях то, что явственно обозначается сегодня: не только «Бог мертв», но вместе с ним по методу рикошета мертва и фигура Отца. Отцы изменились, все это видят, многим это внушает тревогу. Движемся ли мы к обществу без отцов? Может быть, мы уже стоим в нем одной ногой? Каких изменений можно ждать в связи с этим?

Тема смерти отца, или мертвого отца, не чужда психоанализу, она даже является одной из его центральных тем. Это способ обозначить некий феномен, который мы открываем в психической жизни. Шаг за шагом исследование человеческой психики подтверждает яркие интуитивные предвидения Ницше. С точки зрения бессознательного отец как таковой действительно может исполнить свою функцию только в качестве «мертвого» отца, к тому же мертвого «уже целую вечность».

Как понимать это парадоксальное утверждение, авторство которого принадлежит Фрейду? Для этого нужно вспомнить, как он к нему пришел. Представим краткую историю того, как возник этот концепт, принимая во внимание сегодняшний уровень знаний по психоанализу.

В 1900-е годы Фрейд был известен как венский доктор, лечивший болезни, называемые «нервными», потому что медицина того времени не могла определить их внятные причины. Фрейду пришла в голову идея – нелепая для той эпохи и все еще зачастую плохо понимаемая сегодня – дать «выговориться» своим пациентам. Он довольствовался тем, что слушал их, не выписывая при этом никаких лекарств, и предлагал им вернуться к беседе в следующий раз, как бы только для того, чтобы услышать «продолжение». Слово пациента таким образом стало интересным само по себе. Большинство спонтанно начинало рассказывать о своей жизни, периодически возвращаясь к ее болезненным эпизодам или к определенным аспектам своей жизненной ситуации.

Это видимое отсутствие метода имело неожиданные последствия: с одной стороны, патологии затушевывались или исчезали, как будто их никогда и не существовало. В то же время менялся дискурс пациентов, и не только дискурс. Они менялись сами, и происходило это в той мере, в какой «освобождалось» их «слово». Имея зачастую сложный жизненный опыт, составленный из «несчастных случаев», пациенты эволюционировали, менялось их поведение и их позиционирование в жизни.

Отмечались также флуктуации в их отношении к доктору. В целом эти метаморфозы свидетельствовали о том, что они начинали лучше осознавать как окружающую их реальную жизнь, так и их собственную реальность. Фрейд приписал эти изменения в самоощущении своих пациентов некоему феномену, который он назвал «психической реальностью». Процесс «освобождения» слова, поток речи пациента, обращенный к тому, кто его терпеливо слушает, – все это позволяло пациентам лучше осознать то, кем они являются, и то, что их окружает.

Как объяснить эти феномены, в которые трудно поверить? Пришлось громоздить гипотезы, проверять их на нормальных людях, не имеющих невроза, потом с накоплением материала и опыта их модифицировать. Именно этому подходу, когда клиническая картина строится с помощью теоретических концептуализаций, нуждающихся в постоянном переосмыслении, мы и обязаны рождением психоанализа.

* * *

В процессе подобной работы возникли вопросы, касающиеся определения места родителей. Казалось, что людям так никогда и не суждено выбраться из сложных запутанных отношений со своими родителями, с матерью – с одной стороны и с отцом – с другой, с родительской парой в целом и вообще из отношений между различными действующими лицами семьи. Каково место ребенка в этих отношениях? Как существовать внутри этого родительского узла и как существовать вне его?

Загадка, которая интриговала Фрейда больше всего – это место и роль отца в жизни ребенка. В психической жизни пациентов этот персонаж, похоже, сильно отличается от того человека, каким является их реальный отец, или папа, если таковой существует. Внимание Фрейда привлек тот факт, что его пациентов неотступно преследовал вопрос смерти отца. Желание его смерти, иногда даже открытое, всегда вызывало интенсивное переживание чувства вины, которое признавалось или отрицалось пациентом. Но когда эта смерть действительно наступала, большинство не верили в нее до конца. Фигура отца по-прежнему присутствовала в их воображении. Почему некоторых людей постоянно преследует мысль об отце – они все время боятся, что он умрет, или же боятся его убить и при этом чувствуют, что либо соперничают с ним, либо находятся в его подчинении? Есть и такие, которые буквально посвящают себя отцу в неиссякаемой надежде завоевать его любовь. Во всех случаях независимо от того, выражается ли привязанность к отцу как ненависть или как безнадежная любовь, она кажется безграничной. Таким образом, Фрейду было над чем поразмышлять, и эта интрига держала его в постоянном умственном напряжении.

* * *

Фрейд увидел иллюстрацию этой проблематики в мифе, описанном Дарвином и другими антропологами, что помогло ему осмыслить то, что он наблюдал в своей практике и что его интриговало. В образной системе этого мифа присутствовали все отличительные аспекты фрейдовского психоаналитического опыта: навязчивые идеи смерти и любви, ревность и вина, восхищение и горечь, а также признание того, что отец никуда не исчезает, и его присутствие становится еще более явным именно после его смерти.

Мифы – это не только занятные истории. Они иллюстрируют то, что мы не можем выразить словами. Эти воображаемые истории объясняют нашу реальность, рассказывая о том, что «будто бы произошло» в самом начале нашей цивилизации. Не считая сложных современных теорий, только мифам удается подвести нас к осознанию того, что недоступно нашему пониманию, настолько это сложно и противоречиво. Мифы позволяют осознать то, что иначе осознать невозможно.

* * *

Миф, найденный Фрейдом у Дарвина, объясняет структуру общества в начальный период человечества. Фрейд излагает свою версию этого мифа в работе 1913 года под названием «Тотем и табу». Он дает новую интерпретацию дарвиновскому мифу в свете того, что мог констатировать у своих современников. Вот резюме того, как он «реконструирует» эпоху примитивного человечества.

Можно предположить, что в те времена существовало несколько примитивных племен, структурированных примерно одинаково, поэтому в демонстрации Фрейда речь идет только об одном племени.

Во главе такого первичного племени стоял доминирующий самец, самый сильный и, без сомнения, самый хитроумный из всех. Он один «наслаждался» всеми женщинами своего племени, начиная с матерей, и беспощадно расправлялся с соперниками. Он считался всемогущим, его боялись и им восхищались. В этом можно распознать не только модель животной стаи, но и некий фантазм, до сих пор присутствующий в современной жизни, публичной или частной. Фрейд называет этот эмбрион общества «примитивная орда». Орда – это еще не племя в настоящем смысле слова, потому что племя подчиняется постоянно действующему правилу и в нем четко расписаны возможности каждого.

Однажды сыновья, подталкиваемые ревностью и нежеланием попадать под руку отцу, объединились, чтобы избавиться от этого чудовища. Они сговорились между собой, возможно, по инициативе самого младшего из них и при соучастии одной из матерей. Но когда «всемогущий отец» превратился в труп, пришла очередь всем удивиться: «Он еще более велик мертвый, чем живой!» (восклицание короля Генриха III перед трупом убитого герцога де Гиза). Так и случилось. Убийство отца осталось на совести сыновей, и ужас от содеянного был так велик, что изменил образ жизни всего племени. Их обуяли смятение и тревога, ведь они разрушили порядок, которому подчинялись с самого рождения.

Тогда братья разделили между собой труп отца и решили сделать так, чтобы это больше никогда не повторялось – не повторялись всемогущество, убийство и тревога. Отсюда, согласно Дарвину и Фрейду, возникли мораль, религия, право, нравы и все, что мы обозначаем сегодня словами «жить вместе».

Однако, подчеркивает Фрейд, вопреки этой инаугуральной революции новая организация общества не уничтожила предыдущую полностью. Она всего лишь загнала ее в подсознание, то есть, согласно терминологии психоанализа, вытеснила ее. Фантазм отца, единолично наслаждающегося всеми женщинами и убивающего своих соперников, присутствует в психическом сознании каждого, и сегодня это так же верно, как и в бесконечно далекие времена. Он прорывается наружу при малейшем случае, каким бы ни было поведение «реального» отца.

Именно чтобы учесть эту скрытую данность, которая неизменно проявляется в психической реальности, Фрейд и ввел понятие бессознательного и стал практиковать психоанализ.

Ссылка на этот странный миф показывает, чего следует ожидать тому, кто заинтересуется психоанализом. Он окажется перед неожиданными утверждениями, в которые трудно поверить и которые часто раздражают, а иногда и просто возмущают. Тем не менее есть в них что-то такое, что звучит как отзвук правды. Эти идеи, может быть, странны, но они не бесплодны. Что бы они ни вызывали – симпатию или антипатию, в любом случае они заставляют думать. Часто они ассоциируются с воспоминаниями, вызывают в памяти эпизоды нашего собственного поведения и ведут к их переосмыслению. Удивительно видеть, какими резкими реакциями, неистовым отрицанием, гневом, сопротивлением, неверием, злой иронией это может сопровождаться. Значит ли это, что существуют нежелательные истины, с которыми трудно смириться?

Терпение… вслушаемся. Вы уже предупреждены, что то, что открывают нам опыт психоанализа и его теории, чаще всего не соответствует общепринятым идеям и понятиям, кажущимся очевидными. Есть от чего прийти в замешательство.

Первая часть
Фигуры отца

Нам предшествуют художники» – любил повторять Фрейд. Действительно, художникам удается прямо ухватить то, что мы, люди науки, открываем лишь наощупь, частями, посредством разных обходных путей.

Несколько фигур отца, к которым мы обратимся, чтобы приступить к нашему анализу, «увидены» и «услышаны» с точки зрения психоанализа. А раз так, то возможны некоторые сюрпризы, и не обязательно приятные. Некоторые ситуации взяты из моей клинической практики, другие из прессы; в двух случаях анализируются художественные произведения, показавшиеся мне особенно интересными. Несмотря на то, что эти две истории вдохновлены реальными событиями, способ их реконструкции в художественном произведении проливает дополнительный свет на занимающий нас вопрос: в чем и как распознается отец?

Мы проиллюстрируем вопрос о том, что такое отец в психической реальности индивида, сначала на примере современного произведения – романа Мишеля Кента «Страшные сады», вышедшего в 2000 году. Затем на примере серии «случаев» – это шесть «историй» анализантов. И в качестве заключения – углубленный анализ замечательного фильма Роберто Бениньи «Жизнь прекрасна».

1. «Страшные сады», или амбивалентность

Читатель предупрежден, что с некоторыми знаниями, получаемыми с помощью психоанализа, ему будет трудно смириться. Психоанализ – это определенный способ слышать пришедшего на прием человека, принимая во внимание его бессознательное измерение. А что касается отца, то вот вывод, способный, пожалуй, разочаровать больше всего: признание того факта, что у ребенка был отец (или его не было), не зависит ни от его человеческих качеств, ни от той любви, которая была (или не была) между ребенком и его отцом. Здесь важно другое.

Почему именно эта книга?

Существует множество произведений, рассказывающих об отношениях отца и сына. Эта тема побудила меня обратиться к небольшому роману Мишеля Кента «Страшные сады»¹, название которого происходит от следующих строчек поэмы Аполлинера «Каллиграммы»:

 
И как трогательны гранаты
В наших страшных садах.
 

«Каллиграммы» появились на свет между 1913 и 1916 годами и имеют подзаголовок «Поэмы мира и войны». Аполлинер умер в 1918 году: его сады – это поле битвы. Мишель Кент посвятил роман своему деду – шахтеру, воевавшему под Верденом, и своему отцу, школьному учителю, участнику Сопротивления. Параллельно с реальной историей, происшедшей в годы Второй мировой войны, я увидел в этой книге – в чистом, беспримесном виде – отношение сына к отцу, его взгляд на отца. Это история мальчика, который стыдился своего отца, и того, что случилось потом.

Рассказ

Отец мальчика, учитель, изображал клоуна на семейных и школьных праздниках. Добровольно взяв на себя обязанность участвовать во всех мероприятиях городка, он посвящал этому все свои выходные, а также неизменно приводил на них свою семью – жену и двух сыновей. Семье, казалось, это нравилось, за исключением одного из сыновей, рассказчика, который буквально умирал от стыда. Каждый раз он старался показать, что не имеет ничего общего с этим отцом-клоуном, раскрашенным, с красным носом, с зелеными волосами, который к тому же так плохо играл!

В один прекрасный день один из кузенов отца зовет их в кино на фильм о войне под названием «Мост». Имея свою семью, этот человек тем не менее приходит к ним каждое воскресенье обедать, и кажется непонятным, почему он так часто обретается у них. Подросток догадывается, что этот фильм, рассказывающий о героических эпизодах Второй мировой войны, должен иметь для него какое-то особое значение… И действительно, выйдя из кино, кузен отводит его в сторону со словами: «Я должен тебе рассказать одну историю». И вот что он рассказывает:

«Во время войны мы с твоим отцом уже были друзьями. Мы были молоды и хотели немного поучаствовать в Сопротивлении, чтобы развеять скуку и чтобы не стыдно было смотреть на себя в зеркало. И вот однажды мы решили взорвать вокзальный трансформатор. Мы пошли вдвоем, не зная, удастся ли нам привести наш план в действие, с таким чувством, с каким играют в лотерею, уповая на удачу и благоприятное стечение обстоятельств. И вот мы взорвали трансформатор и благополучно вернулись домой! На следующее утро, спокойно выспавшись, мы были заняты тем, что расставляли в подвале банки с вареньем, и тут вдруг приходят немцы и приказывают нам следовать за ними. Мы трясемся от страха, думая, что они знают, что это мы взорвали трансформатор, но скоро понимаем, что они этого не знают. Они просто арестовали нас и держат.

И вот нас с твоим отцом и еще двоих держат в большой яме, а мокрая глина скользит под ногами, и мы не можем оттуда выбраться, даже встав один другому на плечи. Им не нужен был даже часовой, чтобы охранять нас!

Но на следующее утро над нашими головами появляется охранник, он усаживается на краю ямы и свешивает ноги. Он пытается достать из кармана бутерброд, потом еще несколько бутербродов, делая вид, что у него не получается, потом бросает их в воздух, неуклюже ловит, дует в свое ружье, как будто в трубу. Издевается он над нами, что ли?

Потом он начинает ронять на нас бутерброды, как будто по неосторожности, и мы понимаем наконец, что он принес их специально для нас».

Далее кузен рассказывает, что после того, как им удалось чудом спастись в этих чрезвычайных обстоятельствах от смерти, они узнали, что этот человек пытался скрасить их последние часы перед казнью и что в гражданской жизни он был профессиональным клоуном. Он немного говорил по-французски и, будучи клоуном, пытался дать им другую идею о жизни, чем та, которую навязывала эпоха.

В книге рассказ кузена совпадает по времени с процессом Мориса Папона. Автор говорит, что у входа в трибунал видели величественного клоуна с плохо наложенным макияжем, в странном костюме, пытавшегося проникнуть в зал дворца юстиции Бордо, но полиция его не пропустила. Говорили, что тот же самый клоун дождался выхода обвиняемого, но не подошел к нему и не пытался с ним заговорить, а только смотрел издалека. Тот же человек, но уже без клоунского одеяния, несколько раз присутствовал на судебных слушаниях и прениях. Каждый раз он ставил на колени желтый чемоданчик из потертой кожи, в котором хранил свой клоунский костюм. Один судебный пристав позже вспомнил, что он слышал слова этого человека после того, как был вынесен приговор: «Если нет истины, то откуда взяться надежде?».

Когда кузен рассказал ему эту историю, подросток наконец-то понял, почему отец изображал клоуна – в память о том человеке, который спас им жизнь, им двоим.

История заканчивается тем, что этот мальчик «присваивает» историю, случившуюся с отцом, делает ее своей. В конце книги рассказчик пишет: «Завтра я подведу большими черными кругами веки, наложу на щеки белый грим, как у фальшивого покойника. Я попытаюсь, папа, быть теми, чей смех навеки заглох в том березовом лесу на рассвете – тот смех, который ты пытался воскресить, играя клоуна. Я попытаюсь быть тобой – человеком, который никогда не терял памяти. Попытаюсь как смогу. Я постараюсь быть хорошим клоуном. И может быть, я смогу быть человеком – во имя всех».

* * *

Это произведение замечательно иллюстрирует один из важнейших элементов дарвиновского мифа – амбивалентность отношения к отцу. Под амбивалентностью следует понимать сосуществование порыва любви и одновременно разрушительных импульсов ненависти. Эти противоположные порывы не смешиваются, подобно тому как черное и белое, смешавшись, могут окрасить жизнь в серое. Может случиться, что любовь и ненависть выразятся в одном жесте, но это смешение нестабильно. Может случиться, что позитивные и негативные чувства будут вызваны одним и тем же, но они не живут вместе долгое время. Они сменяют друг друга.

Вот для иллюстрации пример, проверенный сотни раз: мой отец соглашается одолжить мне свою машину с тысячей предупреждений и советов, что в конце концов делает его доверие ко мне относительным. Я начищаю ее снаружи и изнутри, натираю до блеска, сажусь за руль. Километр спустя я почему-то «не увидел», что у впереди идущей машины зажглись красным задние сфары… Можно объяснить это случайностью, рассеянностью, усталостью, избытком напряжения. Но что-то меня убеждает в «преднамеренности» моей неосторожности, иначе откуда это неуходящее ощущение вины и неловкости от этого дорожного происшествия – к счастью, без серьезных последствий? К тому же еще и вопрос: а кто заплатит за ремонт машины?

Амбивалентность по отношению к отцу проявляется не от случая к случаю. Она конститутивна по отношению к отцу вообще. Она не зависит от «манеры быть отцом» по отношению к сыну или дочери, мы еще вернемся к этому. Эта амбивалентность присутствует в психическом всегда независимо от того, ведет ли он себя как тиран или как его противоположность. Отца всегда легко обвинить в несправедливости, хотя бы потому, что он – большой, а ребенок начинает свое существование маленьким! Амбивалентность существует не только в чувствах и мыслях, она проявляется и в повседневной жизни – в более или менее неловких или неудачных поступках, например, в повторяющихся неудачах. Она может выражаться также «обратным» способом, в избыточном желании услужить, принося в жертву собственные интересы, чтобы быть на высоте отцовских ожиданий. Так что не стоит забывать об этой составляющей отношения к отцу, пусть даже с этим трудно жить. Ибо амбивалентность – это то, что мешает «хорошему отцу».

Униженный отец

Об отце, вызывающем насмешки, похожем на шута, на клоуна, к тому же плохо играющем, уже писали многие авторы от Дидро до Клоделя, не говоря уже о Бальзаке и Гюго. Это персонаж униженного отца. Драма Виктора Гюго «Король забавляется», послужившая сюжетом оперы Верди «Риголетто», является яркой тому иллюстрацией. Риголетто – это придворный шут, человек, который может безнаказанно говорить герцогу правду, потому что никто не принимает его всерьез и потому что его роль состоит в том, чтобы смешить людей. Он вдов, и у него есть единственная дочь, которую он, конечно же, обожает. Но вот девушка влюбляется в герцога, и тот ее похищает. Бедный отец пытается тайно ему отомстить, но месть его терпит фиаско. Таким образом, единственное, что ему остается, – это дивно изливать свое отчаяние в своей предсмертной арии.

У Пруста отец чаще всего отсутствует. В те редкие моменты, когда он появляется – не более четырех или пяти раз на протяжении нескольких тысяч страниц романа, – он всегда смешон, по крайней мере, в восприятии рассказчика. А отец Горио, которого обобрали собственные дочери и который умрет один в нищете, как, впрочем, и король Лир, впадающий к тому же в безумие? Старый Эдип тоже безумен.

Униженный, презираемый отец – это перевернутое отражение всемогущего Отца. Вообще обращение того или иного чувства в его противоположность – константа нашей психической жизни.

Добавим, ибо это очень важно, что такая «дисквалификация» отца заставляет страдать сына. В «Страшных садах» негодование сына следует рассматривать как выражение этого страдания. Сын не прощает своему отцу того, что тот смешон… в его, сына, глазах.

Фрейд не без причины отмечал: «Отношение к отцу в общем проходит под знаком сакральности». Близость отношения к отцу и отношения к сакральному, то есть к Богу, представляется естественной, спонтанной. Это объясняет, почему выставлять отца в смешном виде кажется святотатственным.

Склонность сближать Отца и Бога не должна нас удивлять. Как подчеркивает Фрейд (лингвисты и антропологи с ним согласны), понятие сакрального всегда амбивалентно. В латинском языке одно и то же слово sacer означает не только сакральное, но и проклятое, ужасное. В «Энеиде» Вергилия находим выражение auri sacra fames – «проклятая жажда золота». Объединяет эти два противоположных понимания то, что сакральное в обоих случаях – это неприкасаемое.

Вторжение комического

Смех, комическое могут быть результатом контраста между сакральностью воли отца, ставшей бессмертной благодаря фантазму его «убийства», и жалкостью его воплощения в обыкновенном мужчине.

Смех присутствует и в основополагающем мифе нашей культуры, который мы называем Писанием. Когда посланник Бога объявляет Аврааму, что тот станет первым патриархом и что его 90-летняя жена Сарра через год родит сына, какова была ее реакция? Она смеется, потому что в это нельзя поверить. Но Бог сотворит невозможное – и обещанный сын будет назван Исааком, что означает «он смеялся». Попытка принесения Исаака в жертву – это не жертва «для смеха», ибо, после того как его жизнь была спасена в последний момент рукой Бога, мальчик и его потомки будут жить по новому закону.

Мифы находятся всегда поблизости от богов – не потому ли в них так редко смеются? Вот разве что если бог «застрянет» в человеческом теле, как это происходит в авантюрах Зевса, когда он хочет соблазнить смертных женщин. Традиционно считается, что смех присущ только человеку, но этологи говорят нам сегодня, что смеются и некоторые животные! Если не способность смеяться, то свойство видеть комичное определенно присуще только человеку.

В книге «Остроумие и его отношение к бессознательному» Фрейд говорит нам, что есть три вида комических ситуаций. Если применить их к отцу, мы получим три типа отцов, которые смешат людей: отец как homme d’esprit, остроумный человек; отец-комик, который выставляет себя в смешном виде, а также отец-юморист, то есть человек, делающий трагическое смешным.

«Страшные сады» объясняют нам, что отец, который выставляет себя в смешном виде перед публикой, от этого не перестает быть отцом. Настойчиво подчеркиваемая «смехотворность» отца (он не только потешает публику, но и сам смешон) – это выражение амбивалентности сына. Эта смесь любви и ненависти всегда присутствует в отношениях между детьми и отцовской фигурой. По отношению к матери тоже есть амбивалентность, но другая.

Сын в конце концов обретает свое достоинство, находя достоинство в отце. При этом ему приходится отказаться от некоторых своих претензий. Так открывается двойная суть его чувства к отцу.

2. Фигуры отца в психической жизни

Перед тем как перейти к углубленному анализу другого художественного произведения, представлю небольшую галерею «портретов» – большинство из этих людей я принял в своем кабинете в качестве пациентов, некоторых встретил в других обстоятельствах. Их объединяет то, что у всех у них «дефективные» отцы, каждый на свой манер. Мы увидим при этом, что формы отсутствия или «недостаточности» отца далеко не эквивалентны.

Трудно с точностью определить, что такое отец. Но несколько примеров могут подсказать нам путь к пониманию.

Будучи психоаналитиком, я оказался перед загадкой: я встретил множество детей, которые жили без отца, то есть не имели «папы». Либо его не было в живых, либо он уехал и оставил семью, то есть отказался заботиться о ребенке, либо даже не знал, что у него родился ребенок. Большинство этих детей, не имеющих папы, тем не менее имели отца. Значит, необходимо объяснить эту разницу.

Два первых случая отсутствия отца парадоксальны только на вид. Эти две истории сначала сильно меня удивили, потом заставили задуматься и в конце концов привели к новому пониманию того, что такое отец в психической жизни индивида.

Отсутствие элемента системы позволяет понять, какова его функция. Это отсутствие побуждает к размышлению. Действительно ли он необходим, этот отсутствующий элемент? Можно ли его заменить и чем? Каковы будут последствия этого отсутствия для системы и для ее составляющих, в данном случае для семьи и для ребенка? Нужно проследить также, что происходит за пределами этой семьи, ибо семья всегда имеет свою историю, она «располагается» во времени и в определенном социальном пространстве.

1. Тот самый вопрос

Меня хочет видеть молодой человек чуть старше двадцати лет. Побеседовав с ним чуть более получаса и не заметив в нем ни волнения, ни признаков страдания, я не могу понять, что его привело ко мне и в чем заключается его проблема. Знаю по опыту, что к психоаналитику идут только в том случае, если есть что-то, что мешает жить. Хочу наконец спросить, в чем же состоит его жизненная проблема, но он говорит сам: «Моя мать и бабушка отказываются сказать мне, кто мой отец».

Этот молодой человек выглядит хорошо подготовленным к жизни: он инженер по профессии, состоит в профсоюзе. Он пришел, чтобы попытаться понять, как сказывается на нем то, что он не знает, кто его отец. И то, что близкие не хотят ему это сообщить.

Мне же хочется понять, почему этот молодой человек кажется вполне нормальным, тогда как внутренне, по опыту я ощущаю его ситуацию как очень серьезную, способную вывести человека из психического равновесия. Он регулярно ходит ко мне на сеансы, что подтверждает тот факт, что действительно где-то у него серьезная проблема. От сеанса к сеансу он становится все более и более настойчивым по отношению к своей матери и осаждает ее требованиями сказать, кто его отец. Эта настойчивость и даже агрессивность приводит меня в некоторое замешательство, тем более что он легитимизирует свои требования к матери тем, что ходит к психоаналитику.

Я понимаю, что мать начинает страдать от этих обвинений. Он продолжает ее терзать, но безрезультатно, только делая ей еще больнее. Я задаюсь вопросом, как утихомирить эти бесполезные требования, и говорю ему следующее: «Когда мы не получаем ответа на вопрос, может быть, это из-за того, что вопрос плохо поставлен». У меня не было ни малейшей идеи, каким должен быть в его ситуации «именно тот вопрос», но через несколько дней он приходит с довольным видом и говорит: «Я поставил именно тот вопрос и получил на него ответ!». И он рассказывает мне, что спросил у своей матери: «Почему ты не хочешь сказать мне, кто мой отец?». И мать ответила следующее: «Я не могу тебе этого сказать, потому что твой отец, узнав о моей беременности, попросил меня обещать, что я никогда не скажу тебе, кто твой отец». Этот ответ матери, по всей видимости, успокаивает молодого человека. Я сильно удивлен. Он перестает преследовать ее своими вопросами. Она сказала ему нечто об этом человеке, который не захотел быть его отцом и который «блистает своим отсутствием». Действительно, как я узнаю впоследствии, этот человек добился высокого положения и у него есть какие-то причины, по которым он потребовал от матери молчания. Приемлемы они или нет, но это его причины.

Однако, в отличие от «незаконнорожденных» детей классической литературы, молодой человек не обижается и не впадает в гнев от того, что отец не захотел его признать. Наоборот, он кажется теперь умиротворенным, как если бы он «нашел свое место». Впоследствии я узнаю, что он на пути к такой же успешной карьере, какую сделал его далекий отец.

Отметим важнейшую вещь – отсутствие отцовской заботы и отцовской любви не мешает жить, хотя определенно заставляет страдать.

Комментарии

1. Что же так его успокоило вопреки ожиданиям? Я вижу здесь единственное объяснение: он убедился в том, что мать держит слово, данное его отцу. Может быть, речь идет о верности женщины мужчине и определенно о верности данному слову. Мать таким образом подтверждает существование отца, и, вопреки его физическому отсутствию, здесь присутствует его воля. Слово матери, данное отцу, подтверждает связь между двумя родителями, даже если эта связь никоим образом не улавливается. Этот человек что-то решил в отношении своего ребенка, и то, что его решение выполняется, означает, что он существует в качестве отца. Соблюдение этого решения свидетельствует также о существовании некоего факта, остающегося секретным – факта, свидетельствующего о том, что между этими мужчиной и женщиной имело место желание, обоюдное притяжение и что от этого у них родился ребенок. Факт этого рождения, однако, не привел к явной «символической ратификации» – признанию отцом ребенка. Единственная «символическая ратификация» здесь – это соблюдение матерью данного ею слова, которого от нее попросил отец ребенка, и это равнозначно пакту.

Здесь мы видим первый результат сеансов психоанализа: сын вначале не хотел признавать факта отсутствия отца и обижался на мать и бабушку за их молчание. Узнав причину их отказа говорить, преобразовав свои требования в «правильный» вопрос, он получает определенную информацию, позволяющую начать настоящий психоанализ. И он пойдет на это.

Отсутствие – это не «ничто». В жизни ребенка есть все-таки место, «отмеченное» отцом. Отсутствующий отец – это не то же самое, что не иметь отца вовсе.

2. То, о чем договорились родители – это что-то вроде пакта. Пакт – это не контракт, хотя наша эпоха склонна их путать. Контракт ангажирует чаще всего две стороны, касается одной или нескольких вещей и действителен на определенное время, тогда как пакт идет гораздо дальше. Вдумаемся в разницу между браком и брачным контрактом. Брачный контракт касается лишь разделения имущества между сторонами, тогда как брак ангажирует человека полностью, ангажирует все его существо. Поэтому говорят: «Я (есть) женатый человек», «Я (есть) замужем». Брак – это моральное обязательство, в котором человек добровольно идет на ограничение своей свободы. В браке речь идет не только о разделении материальных благ и имущества. В браке речь идет о личностях, которые ангажируются полностью, вкладывают себя без остатка. Еще одно отличие – контракт может быть заключен между частными лицами, иногда без свидетелей, без присутствия третьего лица. Тогда как пакт заключается при участии официальной инстанции, то есть того или иного закона, признаваемого участвующими в нем лицами. Брак заключается в мэрии и записывается в акты гражданского состояния. Регистры этих записей публичны и доступны всем. Брачная связь порождает обязанности, определяемые законом. Например, еще до недавнего времени супружеская верность была обязанностью, ибо констатация адюльтера оправдывала подачу иска о разводе. Если брак заключается в церкви, он также записывается в регистры, которые доступны всем, и накладывает обязанности, которые могут различаться в зависимости от предписаний той или иной религии.

2. Символический ответ

Другая анализантка, отец которой «исчез, не оставив адреса» вот уже несколько десятков лет назад, никогда не теряла надежды найти его. Мать рассказывала ей о нем – понятно, не всегда хорошее, – но и этого было достаточно, чтобы она могла обозначить для себя то место, которое занимал отец. Однажды в результате долгих поисков, когда дочери наконец-то удалось узнать его местонахождение, она отправляет ему известие (при посредничестве административного органа), что хотела бы встретиться с ним. Несколько недель спустя посредник передает ей ответ этого человека. Согласно употребленной в нем формулировке, ее отец «задернул занавес над своим прошлым» и не желает иметь с ней никакого контакта.

Парадоксальным образом анализантка не чувствует себя ни уязвленной, ни обиженной этим отрицательным ответом. Она тоже, как и молодой человек в предыдущем случае, «получила ответ»: с одной стороны, достаточный, чтобы убедиться, что этот человек жив (в чем она не была уверена), с другой – и это самое главное, – он ответил ей, пусть через посредника и пусть единственно для того, чтобы сообщить ей о своем отказе. Он выразил таким образом свое личное отношение к собственному прошлому. Он узнал, что ребенок, которого он «стер» из своей жизни, стал взрослым человеком, и выразил свою волю по отношению к нему. Она не стала от этого счастливей, чем была, и это ее не утешило. Но успокоило: «Теперь у меня есть почва под ногами».

Комментарии

Такие случаи свидетельствуют о том, что есть «минимум отца», «минимальный» отец. Его как бы нет, но он все-таки есть. Конечно, это не то, что мы называем «хорошим папой», но тем не менее это отец. Он существует – не потому, что заботился о ребенке, и не потому, что любил его, – не это определяет факт существования отца. А определяет этот факт сочетание двух элементов: существование «слова» матери, которая «указывает» ребенку, кто его отец, а также то, что она «передает» ребенку волю отца по отношению к нему.

Тот факт, что в данном случае отец выразил свою волю по отношению к своему ребенку и что он передал ему эту свою волю, – это опосредованный способ личного обращения к нему. Это и есть минимальное содержание отцовской функции.

Мы давно знаем, что есть огромная разница в том, признал отец ребенка или нет. Эту разницу трудно сформулировать, но каждый из нас чувствует это. Важно подчеркнуть, и мы это увидели в вышеприведенных случаях, что результат акта признания ребенка не из категории «доставляющих удовольствие». Отцовского признания ищут не для того, чтобы обрести счастье. Но оно успокаивает, умиротворяет, хоть и не заполняет пустоту. Оно не разрешает жизненных проблем, но позволяет их осознать, а также часто признать и найти для них новый ответ. По крайней мере, оно позволяет взглянуть на них под другим углом зрения. Потому что до этого проблемы «разыгрывались» в другой плоскости: в неотступной тревоге, неконтролируемом поведении, переживании отсутствия корней.

Человеческое существо ощущает необходимость в признании, более того, признание это жизненно важно для него. Те, кто не получил его, всю жизнь одолеваемы трудностями, не находят им объяснения. Это признание отличается от благодарности, которую мы испытываем за то, что нам сделали что-то хорошее. Речь идет здесь о другом виде признания, скорее о чем-то вроде уважения, близкого к тому, чего требуют от нас сегодня наши подростки. Это признание должно быть символическим, ибо достаточно получить его один раз, чтобы оно продолжало существовать, какой бы ни была окружающая реальность.

3. Щенок

Несколько лет назад ко мне на консультацию пришла одна семейная пара. У них был сын, с которым они не могли справиться. Оба работали, матери приходилось частенько уезжать, и она не могла быть постоянно при ребенке, у отца же было больше времени, чтобы заботиться о сыне.

Вот они входят в мой кабинет с очаровательным блондинчиком, возбужденным, как «чертик на палочке». Они говорят мне, что он «сумасшедший», «никогда не слушается» и т. д. Мать отзывается об отце ребенка как о «тряпке». Влюбленный в свою жену, он подчиняется ей во всем, но, по ее словам, «не может принять ни одного решения». Она пренебрежительно отзывается о нем прямо в присутствии ребенка. Она говорит, что он не заслуживает того, чтобы по-настоящему называться отцом, хотя биологически и является им. «Он только с виду отец, и то совсем немного».

После нескольких сеансов (ребенок по-прежнему не может усидеть на месте) выясняется, что почти одновременно с рождением ребенка в семье завели щенка. И вот мы говорим о том периоде их жизни. Оказалось, что мать уделяла щенку больше внимания, чем ребенку, или, по крайней мере, была серьезно занята «благополучием» щенка, к тому же по-другому, чем благополучием ребенка. Она разрешала щенку (а позже псу) все, особенно то, что запрещала своему сыну: например, заходя в дом из сада, мальчику не разрешалось залезать на диван в обуви, тогда как на пса с его грязными лапами она никак не реагировала.

Что усвоил ребенок из этой ситуации? Он усвоил, что, чтобы мать его любила – так, как он того хотел бы, – нужно вести себя как этот молодой пес. И он так и поступает. Он идентифицировал себя с ним, ибо мать любит этого молодого пса. Ведь она никогда его не ругает! Таким образом, пес – главное лицо в доме, потому что ему можно делать все, что заблагорассудится.

Комментарии

1. Замечание насчет третьего лица. Вольная интерпретация некоторых идей, распространенных психоанализом, идентифицирует отцовскую функцию с третьим лицом, которое вмешивается в эксклюзивную связь матери и ребенка. Осторожно, это софизм! В этой маленькой семье отца не видно и не слышно. Может, это пес выполняет роль третьего лица между ребенком и его матерью? Хоть и верно, что ребенок ведет себя «как сумасшедший пес», является ли пес отцом? Если пес – это «отец», тогда кто угодно может занять это место. Франсуаза Дольто рассказывала о ребенке, который выбрал себе в качестве модели поведения швейную машинку матери. Мать уделяла все свое время швейной машинке, гораздо больше, чем своему ребенку. Значит, швейная машинка оказалась «третьим лицом» между ним и его матерью? Нужно ли доказывать, что недостаточно быть «третьим лицом», чтобы быть отцом?

Действительно, отец оказывается на месте «третьего», но это не значит, что любой «третий» элемент может быть отцом. Любое лицо или любой предмет, оказавшийся в «третьей» позиции, не может играть роль отца. Для этого нужно соответствовать некоторым другим критериям.

2. Такие истории, когда в жизни семьи нет никаких «несущих стен», весьма нередки. Последствия этого могут быть трагическими; тюрьмы полны людей, выросших в условиях отсутствия фундаментальных условий для формирования личности! Этого «нельзя вынести», как не может этого выносить мальчик, который все время вертится и не может усидеть на месте по примеру щенка, которому все разрешено. Он живет в состоянии чрезмерного напряжения, и это с большой вероятностью приведет его впоследствии к ситуациям, в которых он будет терпеть фиаско за фиаско. Как и многие дети, он думает, что, если мать его любит, это означает, что она разрешит ему все, что он захочет. То, что ребенок находит свое «место», имитируя щенка, наводит на мысль о всемогущем отце первобытной истории, к тому же в этой семье «место отца» не занято. Ребенок может надолго «застрять» в этой позиции, и это может привести к необратимым последствиям. Неслучаен здесь факт, что мать презрительно отзывается об отце при ребенке. Это свидетельствует о многом. Подчиненность отца матери и его попустительство «излишествам» в поведении сына могут только усугубить непослушание и вертлявость ребенка. Этот человек ведет себя как «хороший муж», но оставляет пустым место отца ребенка.

3. Это верно, что детерминизм никогда не бывает абсолютным, потому что всегда есть люди, которые тем или иным способом выбираются из подобной ситуации. Например, мальчик может найти впоследствии увлечение, которое послужит выходом для его излишней активности. Если швейная машинка – единственный предмет, интересующий его мать, то такой ребенок может стать кутюрье, мастером по ремонту швейных машинок или кем-то еще, связанным по роду деятельности с центром притяжения его матери. Если это собака, он может стать ветеринаром, садовником (из-за грязных лап) или кинологом! Но чтобы занять одно из этих «мест», которые могли бы ему подойти, он нуждается во встрече – одной или нескольких встречах, – которые помогут ему… «войти в колею».

4. Отец, «которого слишком много»

Их передо мной трое: молчаливая мать – детский психолог, сын тринадцати лет, такой же безмолвный, внимательно рассматривающий свою обувь, и отец, учительским тоном излагающий причину их прихода. Во время первой беседы этот господин критически разбирает поведение своего сына. Он описывает его как безвольного, пассивного, ничем не интересующегося подростка. Несмотря на заботливое отцовское «присутствие» за его спиной, мальчик, кажется, совсем не думает о своем будущем. Отец продолжает говорить, давая сыну нелестные оценки. Когда я вмешиваюсь в его речь с вопросами, он записывает их в незанятые места своего ежедневника.

Ничего из того, что он говорит, не подсказывает причину их прихода ко мне. Не зная, как быть, я задаю ему последний вопрос: что он думает о психоанализе? Ведь они пришли на консультацию к психоаналитику, отдавая себе отчет в том, к кому идут. Его ответ меня поражает: «Ничего такого от психоанализа я не ожидаю, но я прошу всего лишь поменять религию!». Наконец-то я слышу что-то такое неоднозначное, что позволяет продолжить нашу беседу! Тогда я спрашиваю, к какой религии он себя относит, и его неловкий ответ меня удивляет: он еврейского происхождения, но считает себя агностиком. Тогда я обращаюсь с вопросом к его жене, на что она отвечает: «Я католического происхождения, но ради нашего брака перешла в иудейство». Обычно, когда говорят о происхождении, имеют в виду еврейское происхождение. Использование этого выражения в подобных обстоятельствах указывает на что-то вроде идентификации с мужем – идентификации, скорее похожей на смешение понятий. Отец объясняет, что он пожелал перехода жены в иудейство, чтобы не шокировать убеждений своей семьи, но для него самого это не имеет никакого значения. Тут я вспоминаю, что сыну тринадцать лет, и спрашиваю, собирается ли он принять участие в ритуале бармицвы – обязательном ритуале в иудаизме, символизирующем вхождение мальчика во взрослую жизнь. На что отец отвечает: «Что вы хотите, как он может выучить древнееврейский, когда он не может даже выучить французский!» Действительно, важный момент ритуала бармицвы – это чтение отрывка из Торы, древнееврейской Библии, – этот текст молодой человек должен читать вслух и на древнееврейском языке.

Я обращаюсь к сыну, который до сих пор не проронил ни слова, и спрашиваю: «А как ты относишься к обрезанию?». Подросток выпрямляется и с внезапным паническим выражением в глазах отвечает: «Уже!». Я успокоительно говорю, что то, что сделано, из сердца вон, и предлагаю принять его одного на следующей неделе. Постепенно я узнаю, что его отец, несмотря на то, что часто уезжает в командировки, в то же время всегда незримо с ним, присутствует в каждом моменте его жизни. Если он не дома, то обязательно позвонит, чтобы проконтролировать, делает ли сын в этот момент уроки, которые обязательно проверит, как только вернется из командировки. Мальчик говорит, что отец все время за его спиной и что он не дает ему вздохнуть, что он запрещает ему абсолютно все, если он в чем-то его не удовлетворил. А удовлетворить его практически не удается.

Через несколько недель я предлагаю следующее разрешение ситуации: подросток должен убедить родителей позволить ему уехать в интернат, что и будет сделано, ради величайшего его блага.

Комментарии

Таким образом, отец может оказаться отсутствующим из-за слишком старательного присутствия, в данном случае в «педагогических» целях. О том же фильм «Общество мертвых поэтов»: отец, выполняющий свою миссию, – это нечто другое, чем школьный учитель!

5. Наследник Мальборо

Согласно всеобщему мнению, если вашим детям плохо, то это потому, что вы их плохо воспитали или недостаточно любили. Это мнение широко разделяют и специалисты-психологи, в том числе и работающие в сфере образования. Однако есть известный контрпример этому распространенному мнению – это случай Уинстона Черчилля. Бросив быстрый взгляд на его жизнь, можно обнаружить совсем другое измерение отцовской функции, а именно в качестве «символических условий», в которых формируется личность ребенка.

Черчилль был подвержен тяжелым депрессиям, которые не помешали ему добиться блестящих успехов, некоторые из них можно даже назвать подвигами. Он был рожден от матери, у которой начисто отсутствовало материнское поведение: американка, урожденная Вандербильт, замечательная красавица, светская женщина, обожавшая политику и игру, она все-таки помогла ему сделать карьеру – позже, на свой манер, в тот момент, когда он стал молодым человеком, подающим большие надежды. Его отец Рэндольф, лорд и замечательный оратор, мог бы сделать блестящую политическую карьеру, но умер довольно молодым от сифилиса. В отношении своего болезненного и дерзкого сына он не демонстрировал ничего, кроме презрения, – типично английская история. И это при том, что мальчик, как и отец, имел яркий талант к ораторству и письму, к верховой езде и стратегии. Няня, которая вырастила его и которая была ему дорога, умерла вскоре после отца – ему не было и двадцати лет.

Родители Уинстона Черчилля не были «хорошими родителями». Но это не мешало ему обожать свою мать и обожествлять отца, несмотря на то, что тот и знать о нем не хотел. Чтобы «выстроить» свою жизнь, молодой Черчилль мог полагаться только на свою смелость, свои собственные таланты и какие-то связи из мира родителей.

Вот примечательный случай: будучи еще ребенком, помещенный в далекий пансион, он пишет матери отчаянное письмо: «Забери меня отсюда, здесь творится ужасное». Конечно, она за ним не приехала, она совсем не была чувствительной. Но удивительно то, что письмо было подписано «Уинстон Черчилль», тогда как любой ребенок, пишущий своей матери, подписался бы только своим именем. Эта деталь показывает, что его родовая принадлежность была для него важнейшим, определяющим фактором в жизни.

Как ему удалось выбраться? Он выбрался благодаря приверженности к своей генеалогии. Он принадлежал к благородному английскому роду, предки его славились либо смелостью, либо любовью к излишествам и сумасшедшими тратами. Это был один из Мальборо. Еще совсем молодым он прилагает все усилия для того, чтобы поступить в Королевскую военную академию в Сандхерсте, в течение нескольких лет участвует в колониальных войнах, которые вела Англия в то время. Еще будучи в младших чинах, он обращает на себя внимание, благодаря смелости и стратегическому таланту. Его качества – это качества военного деятеля. Он узнал войну изнутри, он видел и признал ее ужасы («здесь творится ужасное»), но при этом не отрекся от нее. Наоборот, он всегда активно действовал ради победы своих, своей страны.

Его литературный талант и поддержка матери позволят ему стать военным корреспондентом. Его хроники принесут ему большой успех и станут историями его личных битв. Он опубликует также книгу об истории своих предков и напишет биографию своего отца. Он будет жить своим пером.

Вернувшись в Англию в 1900 году, он начинает политическую карьеру, отмеченную громкими успехами и горькими провалами. И так будет всю его жизнь. Важный пример: Англия обязана Черчиллю тем, что устояла на ногах, вопреки гитлеровским бомбардировкам, и избежала нацистского нашествия. Несмотря на это, он так и не был переизбран на пост премьер-министра. Живопись и семья в промежутках между важными министерскими постами доставят ему необходимые радости жизни. Супруга Клементина будет ему постоянной и верной опорой без потворства и поддакивания.

Комментарии

Как объяснить, что этот недолюбленный ребенок, не имевший финансовых ресурсов, поднявшийся до культурных высот самообразованием (во время его службы в Индии мать присылала ему книги), смог дожить до девяноста четырех лет и повлиять на свою эпоху? Я думаю, что его генеалогия была для него чем-то вроде арматуры, железобетонной основы – костяк из родовых имен, – которая помогала переживать депрессии и сопротивляться случайностям политической и военной жизни. Как бы иначе он пережил свою меланхолию и тяжкие несчастные случаи? У Черчилля не было образцового отца, но он был поддержан целым рядом отцов, ярких и блистательных мужчин, которые сменяли друг друга на протяжении веков. Он не знал их лично, но осознавал, что является продолжателем их рода. Он принадлежал к двенадцатому поколению рода Мальборо.

Именно эта символическая точка отсчета, эта принадлежность позволили ему стать тем, кем он стал.

6. Сын освобожденного парижанина

Лакан представляет коллегам психически больного в госпитале Святой Анны.

Это традиционный в медицинской практике разбор клинического случая, цель которого – выявить факторы, ответственные за ту или иную психическую патологию. Он проводится обычно практикующим врачом в присутствии нескольких начинающих коллег. В психиатрии всегда присутствует медицинский аспект, наряду с социальным и индивидуальным, но непонятно, какой из них важнее. Когда подобное обследование проводится психоаналитиком, в первую очередь будут рассматриваться психические механизмы, которые явились причиной нарушения.

В тот день Лакан должен был расспрашивать пациента психиатрического стационара, и его целью было выявить что-то такое, какой-то отправной пункт, который «сбил» психическое функционирование этого человека. Ему ассистировали молодые психиатры, интерны психиатрии и несколько санитаров. Были здесь также начинающие психоаналитики, ибо нельзя освоить эту специальность, не имея опыта работы с психозами. Лакан искал ту структурно нестабильную точку, откуда могло развиться психическое нарушение.

Психическое функционирование пациента, которое необходимо выявить на подобного рода обследовании, рассматривается с точки зрения двух аспектов: его манеры говорить (нужно отметить также то, о чем он избегает говорить) и типа отношений, которые он устанавливает (или от которых отказывается) со своим собеседником.

Пациент этот был госпитализирован уже не в первый раз. Сигналом к определению его поведения как психоза было то, что он часто повторял одну и ту же фразу: «Я – сын освобожденного парижанина». Это было что-то вроде его визитной карточки! Поскольку все знали газету «Освобожденный парижанин» («Parisien libere»), то все думали, что бедный помешанный считает себя сыном этой газеты, то есть бредит, что называется, средь бела дня.

Лакан был человеком, обладавшим редким клиническим чутьем, а это требует большого опыта и знаний, а также такта и уважения к чужим секретам. Нужно при этом обладать также достаточной степенью настойчивости, ибо речь здесь идет об установлении человеческой связи с пациентом – нужно добиться того, чтобы, вопреки своему внутреннему сопротивлению, он смог изложить свою историю и свои терзания третьему лицу. Когда перед ним был слишком неразговорчивый пациент, Лакану случалось терять терпение, но, несмотря на это, он никогда не прекращал диалога. Беседа длилась столько, сколько было необходимо, пока не выявлялись все обстоятельства, вся подноготная психической болезни.

И вот через час с небольшим врачу-психоаналитику удалось-таки «вытащить на свет» что-то такое, чего пациент никогда и никому из лечивших его не рассказывал.

Во время войны его отец, военный, был политическим заключенным, затем освобожден – раньше других. Почему, как? Люди начали подозревать его в том, что он был коллаборационистом. Был ли он стукачом? Доносил ли на товарищей? Или даже хуже? А если нет, то почему был освобожден, тогда как другие оставались в заключении?

Когда этот человек вернулся в семью, никто и никогда не произнес ни слова, ни намека на бесчестящее его подозрение. Таким образом, в глазах его близких история этого человека оказалась форклюзирована. Термин форклюзия обозначает элемент рельности, который всем виден и которого в то же время как бы не существует. То, что с этим отцом произошло во время войны, было вычеркнуто, стерто, «как будто этого не существовало», писал Фрейд по поводу другого похожего случая.

Комментарии

1. Действительно, независимо от того, отличался этот пациент Лакана – сын того самого политического заключенного – предрасположенностью к психическому расстройству или нет, было от чего тронуться рассудком! Было от чего перенести свои субъективные «пенаты» в те места, где можно быть уверенным, что никто не сунет носа в его личную историю! С этой точки зрения психиатрический госпиталь оказался неплохим местом, ибо там можно было отлично спрятаться от любопытных глаз.

Так человек оказался в психиатрическом стационаре по той простой причине, что никто и ничто не помогло ему выйти из этого ада молчания. Освобожденный парижанин — это был на самом деле его отец, но он, конечно же, забыл об этом. Вместо этого, посредством странной игры слов, возникла знакомая всем формула – название газеты. Этот публичный предмет – газета – занял в его личной истории то место, которое оказалось отмеченным печатью молчания. В психозе такое происходит часто: например, пациент «принимает себя» за Наполеона, Иисуса Христа или Пресвятую Деву. Неизвестно, действительно ли они «принимают себя» за носителя одного из этих великих имен, но можно констатировать, что они могут говорить о себе только под этим именем, могут представать перед другими только в компании этого высокого персонажа. Бред – это «переодетое» представление личной истории, которая не может быть признана, потому что она необитаема.

2. Как объяснить эти «стертые страницы» в личных историях, которых, кажется, уже ничем не поправить? Лакан нашел ответ у Фрейда: это «что-то» он назвал «форклюзией имени отца». Отец здесь, но он не существует в качестве такового. В отличие от вытеснения, которое всегда оставляет какой-то след и частичное «снятие» которого иногда может иметь положительный эффект, то, что он называет форклюзией, – это фундаментальный отказ, и именно этот отказ и ответствен за психоз.

Эта демонстрация Лакана показалась настолько убедительной, что многие специалисты, работающие в области ментального здоровья, согласились с его доводами. Психоз, то есть не поддающийся управлению беспорядок в словах и в жизни личности, возникает тогда, когда на месте, где должен быть отец, – дыра. Человек не знает, кто он такой. Он знает свое имя, но часто заменяет его другим именем! У человека нет «якоря», ничто его не удерживает, он одновременно закрыт в своем собственном мире и в то же время его несет неизвестно куда волной образов, услышанных слов, атмосфер. По причине такой «проницаемости» эти люди гиперчувствительны к встречам. Часто у них можно констатировать что-то вроде необыкновенной ясности взгляда на свою ситуацию. Но их бред от этого не меняется.

Попытки психической конструкции каждый раз терпят крах, остаются лишь обломки, руины, которые держатся на плаву лишь в преображенном виде, трансформированные в бредовые идеи. Со временем эти безумные идеи организуются в бредовую систему, которая, кстати, может эволюционировать. Субъект не перестает к ней возвращаться, потому что это единственная твердая точка в его мыслях, его единственный ответ в любой ситуации, вопрошающей его идентичность. Фрейд считал, что любой бред содержит в себе ядро исторической правды.