Kitobni o'qish: «Вы – несчастная любовь фюрера»

Jean-Noёl Orengo

Vous êtes l'amour malheureux du Führer

* * *

© Éditions Grasset & Fasquelle, 2024

© Н. Добробабенко, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

Любовь с первого взгляда
(1930–1933)

1

Июль 1933, Мюнхен

Когда архитектор впервые встретился с фюрером, тот сидел за столом и сосредоточенно чистил пистолет. Адольф Гитлер – фюрер, вождь – отодвигает детали оружия и велит Альберту Шпееру – архитектору, художнику – разложить на освободившемся месте свои эскизы. Шпеер принес фюреру проект оформления для съезда национал-социалистической партии, первого после прихода к власти. Съезд должен состояться в августе в Нюрнберге. Проект предусматривает все необходимое для впечатляющей постановки: эстраду, освещение, трибуны. У архитектора это первый по-настоящему значимый заказ. Ранее он успел переоборудовать несколько партийных зданий и оформить интерьер квартиры министра образования и пропаганды Йозефа Геббельса. Успех укрепил его репутацию, что и позволило ему сегодня возглавить этот очень важный проект. Однако никто не был готов дать ему окончательное согласие на начало работ. Все тянули время и в конце концов отправили архитектора в Мюнхен, где вождь проводил лето. Только он может решить судьбу дизайнерского замысла.

Вождь ни разу не поднял на посетителя глаз. Но чертежи он рассматривает тщательно. После чего, все так же не поднимая глаз, бесцветным голосом, лишенным какой-либо эмоциональной окраски, произносит: «Согласен».

Встреча завершена, архитектора без единого слова выпроваживают. Все и так понятно, потому что вождь возвращается к чистке, смазке и продувке ствола, магазина, курка, ударника, рукоятки пистолета неизвестного архитектору типа.

2

Эта сцена, прелюдия к их отношениям, взята у биографов Шпеера, которые, в свою очередь, позаимствовали ее из текста самого действующего лица.

Некоторые романы играют со временем; флешбеки и забегание вперед – это часть их инструментария, и пора уже прямо сейчас сделать подобный ход и нарушить комфорт линейного рассказа.

Альберт Шпеер пережил войну; в некотором смысле он пережил собственную историю, в разные моменты которой вполне мог погибнуть. Он все описал в своей книге «Третий рейх изнутри. Воспоминания рейхсминистра военной промышленности. 1930–1945», увидевшей свет в 1969 году и ставшей бестселлером. Благодаря этим «Воспоминаниям» он вернул себе определенную респектабельность, относительное финансовое благополучие, а в общественном мнении – уникальный и сбивающий с толку имидж. Из всех бывших нацистских руководителей, открыто признавших свое прошлое, он был единственным, кому это удалось. Едва появившись в книжных магазинах, «Воспоминания» вышли за рамки жанра, превратившись в нечто особенное. Младшие чины СС и главари военного и политического руководства режима тоже публиковали свои мемуары, но по сравнению с книгой Шпеера их успех выглядел смехотворным, а специалистам не составило труда понять, что впечатление, которое они старались произвести на читателя, имело мало общего с реальностью.

В случае Альберта Шпеера все по-другому. Его версия самого себя вышла на первый план, оттеснив трактовки, предложенные историками и расследователями. В результате его биографии, написанные разными авторами, слишком часто оказываются парадоксальным образом адаптациями его собственных «Воспоминаний». И это не плагиат. Строки исходного текста выстраиваются в линию фронта, историки сражаются с ним, предъявляя документы, изобличая ложь и замалчивания, но одной правды недостаточно и в конце концов победителем из битвы выходит Шпеер.

Похоже, что в сфере мемуаристики он развязал неслыханную доселе войну, успешно вести которую не мог никто, кроме него, вследствие его эксклюзивных отношений с Гитлером и компетентности в области искусства и военного производства. Мало кому удавалось проявить таланты и прославиться в обеих этих отраслях одновременно. Он был мастером создания как декора, так и оружия и выбрал для себя роль главного свидетеля, зрителя и в то же время действующего лица, выдвинув на первый план Адольфа Гитлера и его присных и отодвинув на задний план уничтожение евреев в Европе, превратив его в фон. Да, все те устрашающие практики, которые нам сегодня известны и о которых он якобы узнал только после 1945 года, у него действительно проходят своего рода фоном, создавая бесспорно нездоровое драматическое напряжение.

Сцена встречи с Гитлером была описана в конце 1960-х и относится к событию, произошедшему в 1933 году; основанная на простых и убедительных утверждениях, с малым количеством подробностей, она тем не менее поражает воображение и приобретает решающее значение, как удачный ход в шахматной партии.

Двое мужчин в комнате, револьвер, эскизы.

По одну сторону стола власть, по другую – искусство.

По одну сторону человек, обладающий властью, перед которым лежит оружие, по другую – человек искусства с листами ватмана под мышкой. Типичный тандем европейской культуры. Это могли бы быть папа Юлий II и Микеланджело. Но это Адольф Гитлер и Альберт Шпеер.

И связь между этими двумя персонажами началась с определения расклада сил.

3

Есть нечто неправдоподобное в этой первой профессиональной встрече, предметом которой был – ни больше ни меньше – главный политический съезд нового режима. Нечто карикатурное, но полностью соответствующее атмосфере, возникшей после Первой мировой войны и наглядно демонстрирующей фюрера, уже приступившего к активномуперевооружению.

Адольф Гитлер придавал огромное значение визуальной и звуковой символике национал-социалистической идеологии. Он выбрал эмблемой своего движения свастику – универсальный и вполне миролюбивый символ, чей смысл он преступно исказил, сделав его синонимом бойни и расовой ненависти. Эти отрицательные коннотации не исчезли и по сей день, хотя свастика по-прежнему присутствует в культуре многих народов, в особенности в Индии и Юго-Восточной Азии.

В 1933 году оформление знаков и символов нового режима еще не приняло устойчивых форм, удовлетворяющих вождя. Гитлер ищет того, кто смог бы решить эту задачу.

Сегодня невозможно понять, чем в 1920-х и 1930-х годах Адольф Гитлер притягивал толпы своих сограждан и даже иностранцев. Все его биографы пасуют перед этой загадкой. Гитлеровский магнетизм невозможно объяснить социальными факторами вроде экономического кризиса или антисемитского контекста эпохи – слишком велик размах совершенных этим персонажем преступлений. Да и сам Гитлер необъясним с экзистенциальной точки зрения. Ни жестокий отец, ни полная разочарований юность и уж тем более ни так называемые разоблачения его сексуальности или анатомических особенностей не позволяют напрямую связать его с газовыми камерами. Истребление евреев в Европе раскололо историю надвое. Исчезло взаимодействие между тем, что было до, и тем, что стало после. Похоже, что Альберт Шпеер понял это быстрее других или, по крайней мере, раньше остальных сумел осознать этот разрыв и использовать его к собственной выгоде.

После войны миллионы немецких детей требовали ответа от родителей, превозносивших Гитлера как своего фюрера, и, когда дочь Шпеера задаст ему в письме прямой вопрос, он ответит, что «чудовищность преступления делает бессмысленной любую попытку оправдаться».

Таким образом, ни личные амбиции Шпеера, ни строгость его отца, да и вообще ничто не может полностью объяснить отношения, которые установились между ним и его вождем.

Но что известно наверняка, так это то, что в тот день он встретил человека, самого фотографируемого в Германии и одного из самых фотографируемых в мире. После 1918 года популярность стала одной из основных социальных ценностей. В 1933 году вождь, как и Ганди, – самый медийный политический персонаж планеты. Если не считать нескольких писателей и кинематографистов, которые находились в изгнании и не воспринимались всерьез, только Уинстон Черчилль сумел в статье 1934 года предугадать последствия расовой одержимости Гитлера, отразившейся в законодательстве и политике такой передовой страны, как Германия. Для многих антисемитизм фюрера ничем не отличался от их собственного или же представлял собой печальную причуду человека, который всего лишь хотел восстановить свою страну. Коммунисты недооценивали его и высмеивали, Гертруда Стайн, американская писательница, еврейка и лесбиянка, предлагала присудить ему Нобелевскую премию мира, а Чарли Чаплин считал его гениальным актером. Суперселебрити.

В качестве приветственного подарка вождь вручил молодому архитектору букет противоречивых эмоций.

Гость покидает кабинет счастливым, озадаченным, разочарованным безразличием вождя, недоумевающим, гордым тем, что его эскизы были одобрены, и огорченным из-за того, что личный контакт не установлен. Он не в состоянии разобраться со своими впечатлениями, а такого с ним никогда не случалось. Все они – как приятные, так и неприятные – невероятно сильны и необычны. Музыка его времени экспериментирует с атональностью, то есть с отсутствием гармонической тональности, иерархии внутри гаммы. У слушателей, воспитанных на многих веках гармонической композиции, новые веяния вызывают чувство дискомфорта, дестабилизации слуха, неблагозвучия, но заодно провоцируют неодолимое влечение и звуковое опьянение. Нечто подобное происходит во время выступлений вождя. Это опыт выхода за рамки морали, в ходе которого невозможно контролировать свои эмоции. Ярость, страх, любовь к своим и ненависть к чужим смешаны в совокупность примитивных архетипов, значимых для любого сообщества, ощущающего себя в опасности.

Фюрер – фигура атональная, а заодно и экспрессионистская; персонаж, сошедший с полотен и вышедший из партитур своего времени, хотя он ненавидит экспрессионизм и атональную музыку и преследует художников, музыкантов и поэтов, развивающих эти направления. Он персонаж в полном смысле этого слова, поскольку выработал неотразимый аудиовизуальный стиль, в котором сочетание грубости высказываний, фальши, многословности, манеры поведения заставляет оценивать его как одновременно смешного, умного, вульгарного, современного; мечтателя, провидца, пацифиста; успокаивающего, будоражащего и т. д. В своих выступлениях он бесконечно касается ограниченного числа одних и тех же тем, навязчиво провоцируя целый комплекс чувств и экстремальных, внутренне противоречивых суждений.

И вот этот вождь протягивает архитектору руку, самую желанную для любого художника – руку заказчика, мецената и защитника. При этом хозяин кабинета бесстрастно и сосредоточенно всматривается в детали разобранного револьвера.

4

Наверняка это былWalther PP. Или его более компактная версия Walther PPK. Германский бестселлер. У вождя было несколько экземпляров такого оружия. 30 апреля 1945 года он пустил себе пулю в лоб из, вероятно, одного из них, который так и не нашли. Возможно, он хранится у какой-нибудь семьи из бывшего Советского Союза. Именно они, советские граждане, солдаты славной Красной Армии, первыми вошли в Берлин и в знаменитый Фюрербункер, фигурирующий в многочисленных фильмах о последних часах жизни вождя и его окружения – кинематографисты из поколения в поколение ухитрялись тщательно его воспроизводить. Не исключено, что один из красноармейцев завладел предметом, успевшим превратиться в реликвию и обзавестись зловещей патиной легенды. В интернете гуляет множество статей на этот счет. Нацизм, как и порнография, собирает в поисковиках бессчетное число запросов. Как раз в пучинах этих в разной степени научных материалов посетители, страстно увлеченные историей Второй мировой войны и Третьего рейха, выдвигают гипотезу о том, что речь идет о Walther PPK. Но это все предположения. Факты и детали отсутствуют.

Детали, безусловно, имеют значение. Они наводят на мысль о начале первой главы «Капитала» Карла Маркса: «Богатство обществ, в которых господствует капиталистический способ производства, выступает как огромное скопление товаров». Произведения историка, беллетриста или поэта действуют ровно так же.

То есть богатство текста, в котором господствует исторический, поэтический или беллетристический способ написания, выступает как огромное скопление деталей.

Готовя эскизы проекта к съезду 1933 года, архитектор не вдавался ни в детали, ни в оформительские решения. Высоко висящие длинные баннеры со свастикой задают ритм заднику длинной эстрады. В центре парит гигантский орел с распростертыми крыльями. Дерево и ткань, из которых планируется выполнить задник, – материалы довольно непрочные и вряд ли сохранятся надолго.

Похоже, что вождю этого хватило и ему не понадобились дополнительные уточнения по проекту или еще одна беседа с его автором. Правда, вопреки тому, что может показаться, вождь и раньше встречался с архитектором и не забыл его.

5

Октябрь 1932, Германия

Впервые вождь познакомился не с архитектором лично, а с его произведением и высоко оценил его – как достаточно скромное, но многообещающее. Он посещал Дом партии в Берлине осенью 1932 года. Он располагался в здании постройки конца ХIХ века, когда увлекались стилем, характеризуемым как помпезный. Фасады перегружены карнизами, фронтонами, ангелочками, фризами, кариатидами. Гитлер как раз считает вторую половину ХIХ века своего рода апогеем искусства, а для него искусство – это прежде всего архитектура, музыка, живопись и скульптура, а литература не входит в круг его интересов. Разве Рихард Вагнер не самый великий немецкий композитор? И разве он не типичный представитель ХIХ века? Дорогое Вагнеру понятие тотального искусства не оставляет Гитлера равнодушным. А еще есть кинофильмы, которые он обожает смотреть по ночам, организуя для ближайших соратников изнурительные просмотры. Он полуночник и редко ложится раньше четырех или пяти утра, а часто и вовсе с рассветом.

Глядя на результат реконструкции, – Шпеер почистил интерьер – убрал пыльные гобелены и отвратительные ковры, чтобы подчеркнуть высоту стен и красоту частично сохраненного декора – лепнины и деревянных панелей, – Гитлер почувствовал склонность архитектора к монументализму и был ею очарован. Своим энтузиазмом он поделился с окружающими. Возможно, втайне от архитектора разузнал подробности его биографии.

В «Воспоминаниях» говорится, что вождю были известны не все факты из жизни Шпеера, который выдавал их постепенно, вызывая у своего хозяина удивление, смятение и даже некоторое восхищение. И в данном случае он наверняка не кривит душой.

Тем не менее эта версия вряд ли достоверна. К моменту их первой встречи рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер уже закончил формирование службы внутренней разведки. Его картотека содержит исчерпывающее досье на каждого, кто имеет должность в партии, государстве, СМИ, промышленности, банковской или научной сфере, в искусстве и литературе и т. д. – или стремится ее получить. Эта служба – мощная бюрократическая машина, в ее распоряжении впечатляющий объем документов. Гитлер, безусловно, не бюрократ. Он редко читает досье, какими бы важными они ни были. Зато выслушивает по каждому устный отчет. Вполне возможно, он обсуждал персону высокого и стройного молодого архитектора с кем-то из эсэсовцев.

Если так и было, это бросает свет на его поведение в первые месяцы их общения. Складывается впечатление, что он все время на шаг впереди, и потому его отношение меняется от теплого к прохладному и обратно, а в ответ на рассказы архитектора о своей жизни он демонстрирует удивление, особенно льстящее Шпееру.

Собранные разведслужбой карточки с фактическими сведениями иногда напоминают страницы словарей или Википедии, и только формат романа позволяет переосмыслить их, предложив сопоставления, недопустимые в научном исследовании.

6

Около 1932 года вождь принимает с докладом у себя в кабинете некого эсэсовца.

Альберт Шпеер – гражданин Германии арийского происхождения. До сих пор в его генеалогическом древе не было найдено следов еврейских предков. Он родился 19 марта 1905 года в Мангейме, на западе страны. Его семья не очень богата и влиятельна, однако он в отличие от фюрера и не из самых низов.Эсэсовец, конечно, об этом умалчивает, но, возможно, отмечает мысленно, в рамках внутреннего монолога, своего рода потока сознания, который стремятся вставлять в свои литературные произведения авторы-авангардисты того времени. Сам эсэсовец наверняка имеет высшее образование, диплом юриста или медика, как многие представители разведслужбы, и может принадлежать к зажиточной буржуазии, разоренной и обедневшей вследствие кризиса 1929 года. Эти люди обладают сильными классовыми рефлексами и оппортунизмом карьеристов, которые исчезнут у молодых эсэсовцев, с детства взращенных на нацистской идеологии, стопроцентно фанатичных и не способных на малейшую, даже молчаливую, иронию по отношению к фюреру.

Отец Шпеера – архитектор. Архитектором был дед. Семья принадлежит к высшему слою буржуазии. С 1918 года она окончательно обосновалась в Гейдельберге, в своем бывшем летнем доме. У них есть слуги, имеются автомобили. Соседи не сообщают о них ничего плохого. Они владеют зданиями, приносящими ощутимый доход. Альберт Шпеер мог бы жить, не работая. Он похож на отпрыска богатой семьи из какого-нибудь романа Томаса Манна.От этого сравнения эсэсовец тоже воздерживается, ведь Томас Манн отнюдь не поклонник нацизма. Тем не менее молодой Альберт Шпеер – типичный персонаж саги о Будденброках, хоть и с серьезным отличием: он вовсе не декадент, как последний наследник семьи из произведения Манна. У него прекрасное здоровье, он высокий, стройный, сдержанный и холодный, но при этом, как утверждают его товарищи, дружелюбный. То есть он идеально соответствует описанию немца будущего, предложенному вождем в своей недавней речи. По его словам, настоящий германец будущего «должен быть стройным и гибким, быстрым, как борзая, прочным, как выделанная кожа, и твердым, как сталь Круппа». Среди его теперешних или прошлых спортивных занятий – гребля, регби, лыжи, альпинизм, пеший туризм – wanderweg (дословно – пешеходная тропа, туристический маршрут, но вообще-то в Германии это слово используют в более широком понимании). Он знает наизусть великую романтическую Германию лесов и горных вершин, он изучил ее сердцем и исходил ногами. Он высокий. Он худой. Он отлично одевается. Двубортный костюм хорошо сидит на нем. У него руки художника. Он обладает прекрасными математическими способностями и когда-то хотел стать математиком, но послушался отца и стал архитектором. Он не страдает из-за того, что повиновался отцу. Он так устроен: его обучили подчиняться авторитетам, отцовской власти. Женщины не играют в его жизни значимой роли, и по этой причине он для них не опасен. В семнадцать лет он познакомился с девушкой по имени Маргарета (уменьшительное Маргрет), немкой арийского происхождения, своей ровесницей. Женился на ней 28 августа 1928 года. О его поползновениях на адюльтер ничего не известно. Он не донжуан – как и вы, мой фюрер, вы настолько моногамны, что это почти неестественно, если учесть, какие горы объяснений в любви вам присылают наши сестры, дочери, матери и даже наши подружки, которым вы всегда отвечаете (если отвечаете) одинаково: «Я женат на Германии». Шпеер читает лекции в Берлинской высшей технической школе, где он раньше изучал архитектуру под руководством некого Генриха Тессенова. Позже он стал его ассистентом. Он вступил в НСДАП 1 марта1931 года, номер его членского билета 474 481. Более примечательно то, что его мать тоже член партии. Вождь всегда боготворил свою мать.

7

Эсэсовец представляет второе досье, на Генриха Тессенова. Вождь хочет точнее узнать, что за человек этот наставник высокого и стройного молодого архитектора. Тессенов – гражданин Германии арийского происхождения. Практически старик. Родился 7 апреля 1876 года в Ростоке. Представитель старой Германии. Вождь ненавидит старую Германию. В архитектуре Тессенов модернист, приверженец модернистских материалов и форм: стекла, бетона, сухих функциональных линий. Вождь ненавидит бетон, стекло, сухие линии зданий, которые умерли, не успев пожить. Молодой человек объединился с этим мужчиной, с этим старым немцем, типичным для той Германии, которую вождь навсегда уничтожит. Но это не важно. Тессенов не еврей и не коммунист. Он равнодушный гражданин, вот и все. Его вкусы, безусловно, сформировались под еврейским влиянием. Студенты-нацисты его, конечно, освистывали за излишне космополитические концепции использования стекла и бетона. Но в ответ на протесты других студентов партия направила ему типовое письмо с уверениями в полнейшем к нему уважении.

В последовавшие за встречей месяцы вождь следит за жизнью молодого архитектора. У него теперь есть собственный эксперт по архитектуре. Его зовут Пауль Троост. Он мюнхенец – вождь обожает Мюнхен. Они познакомились в 1929 году. Троост – пожилой немец арийского происхождения 1878 года рождения, очень высокий, очень сильный; этот профессор – воплощение вечной Германии, неоклассической Германии, греко-римской Германии, частично латинской Германии, отнюдь не германской Германии – никакой готики, никакого Вагнера и его стилистики. Но противоречия не смущают вождя, пусть он и почитает Вагнера и в юношеских работах педантично изобразил несколько готических соборов. В проектах Трооста много колонн, отсутствует декор, все гладкое, ровное, массивное, без куполов и фризов, без выразительных изгибов. Но таким он был не всегда. Раньше он порой изменял классике с модернизмом. Флиртовал с некоторыми идеями Баухауса – вождь ненавидит Баухаус. Но, главное, он создал для роскошных пароходов простую, функциональную, удобную мебель со сдержанными плавными линиями в стиле, называемом в СШАStreamline Moderne, а во Франции style paquebot¹. Это подвид ар-нуво в семействе декоративных искусств. Вождь всегда обращается к Паулю Троосту «герр профессор».

Путь молодого архитектора все чаще совпадает с путем партии.

1933 год, январь. Нацисты пришли к власти, он счастлив.

Март. Он переоборудует здание для вновь созданного министерства образования и пропаганды, которым руководит Йозеф Геббельс, один из самых близких к фюреру людей.

В том же марте он называет беспомощным проект оформления эспланады берлинского аэропорта Темпельхоф, где должен состояться митинг, на котором будет выступать вождь. Ему бросают вызов: попробуй сделать лучше. На следующий день он предлагает установить длинную трибуну, над ней – гигантские баннеры со свастикой, освещенные большими прожекторами. Мероприятие проходит 1 мая и имеет огромный успех; вождь приходит в восторг от декора сцены.

В июне он молниеносно переоборудует квартиру Геббельса. Вождь не верит в осуществимость этого проекта и с улыбкой заключает со своим министром пари. Он, как и его приближенные, любит заключать пари на рискованные действия подчиненных; для них это такая азартная игра, и они часто устраивают жестокие розыгрыши тех, на кого спорят. Молодой архитектор сумел выполнить заказ вовремя, и вождю любопытно ознакомиться с результатом. Он находит все великолепным, кроме развешанных на стенах «картин» некого Эмиля Нольде. Это гражданин Германии арийского происхождения, восторженный поклонник нацизма и фюрера, антисемит из антисемитов, чьи обличительные речи против евреев сравнимы с выступлениями самых неуемных штурмовиков. Последователь экспрессионизма, Нольде предпочитает искаженные, карикатурные, отвратительные фигуры и лица неоклассическим красавцам эфебам и красавицам кариатидам, столь любимым вождем. Вождь ненавидит экспрессионизм; увидев эти произведения у своего министра, который гордится авангардистскими вкусами, он негодует. Нольде пишет, как еврей, значит, это немец c корнями, замазанными еврейством. Еврей, маскирующийся немцем арийского происхождения. Нацист еврей! «Кто еврей, решаем мы сами», – вроде бы заявил Геббельс кинорежиссеру Фрицу Лангу, ашкенази по матери, которого убеждал остаться в новой Германии. И только они решают, кто имеет право быть нацистом. Нольде экспрессионист, следовательно, неправильный нацист. У него не тот вкус, и он совершил художественное преступление, поэтому Геббельс тут же снимает его картины, заодно обвиняя во всем «этого Шпеера». Вождь пожимает плечами; для него это неважно.

Геббельс относится к молодому архитектору сравнительно равнодушно. Он обращает на него не больше внимания, чем на остальных работников, и их отношения – это отношения начальника и подчиненного. Да, Шпеер архитектор, но не единственный; в рядах партии все время появляются новые архитекторы. К нацистам также присоединяется все больше юристов и врачей – представители этих трех профессий массово стремятся в партию, привлеченные нацистскими программами – строительной, юридической и расовой. Геббельс без опасений рассказывает своим приближенным, а те передают Шпееру, об увлечении вождя его недавними работами – в Темпельхофе и в министерстве пропаганды – и о вспышке ненависти к картинам Нольде.

Архитектор усваивает полученную информацию, лучше узнает вождя и мгновенно адаптируется. Так его никто и никогда не хвалил, и уж точно не Тессенов. Одобрение самого могущественного в Германии человека наполняет Шпеера радостью.

Совпадение мнений для него всегда важнее и приятнее, чем разногласия. Вообще-то он сам не знает, любит ли экспрессионизм, и ему это безразлично. Например, он называет себя меломаном, бывает на концертах, знает известных дирижеров и музыкантов, о которых кратко, но с восхищением пишет в своих «Воспоминаниях». Однако ни разу не упоминает в них Антона Веберна, Игоря Стравинского, Альбана Берга или Арнольда Шёнберга, которых странно игнорировать, если интересуешься музыкой. На первый взгляд, он один из молодых образованных буржуа 1920-х годов, преследуемых навязчивой боязнью пройти мимо набирающих силу ценностей и нежеланием походить на своих родителей, бабушек и дедушек, с презрением встретивших импрессионизм, фовизм, Гогена, Ван Гога и остальных гениев последней четверти XIX и начала XX века. Но на самом деле в его социальной среде считается обязательным любить искусство потому, что так принято, а не по убеждению. Живопись и музыка для него скорее развлечение, чем нечто большее, он не участвует в яростной и страстной полемике, какая случается у подлинных меломанов и поклонников живописи. В лучшем случае эти виды искусства выполняют для него роль декора.

А Шпеер – мастер декора, причем в любом масштабе, от квартир до массовых мероприятий, так же, как вождь – мастер искусства манипулировать аудиторией посредством голоса, вне зависимости от того, выступает он перед огромной толпой или перед одним человеком.

Этому молодой архитектор был свидетелем на протяжении всей своей жизни, даже тогда, когда с презрением отрекся от вождя. Шпеер стал нацистом в один вечер благодаря этому голосу и перспективам, о которых тот вещал.

8

Декабрь 1930, Германия

Впервые архитектор увидел фюрера на митинге в зале собраний городского сада. Главное, он впервые его услышал. Это было в декабре 1930 года в Берлине во времена Веймарской республики, пагубного периода существования «системы».

Коммунисты и нацисты называли Веймарскую республику «системой» и сохранили это ее обозначение навсегда. Они говорили, что «система» – это гнилой государственный механизм, помесь мягкости по отношению к преступникам и авторитаризма по отношению к честным трудящимся, за ней скрывалась худшая из диктатур, диктатура демократов, продавшихся всем: американцам, евреям, владельцам предприятий, мировой олигархии банков и трастов. Нацисты всегда будут отзываться о ней именно так на всех сборищах новой власти, даже когда в свою очередь невероятно разбогатеют. Они часто будут повторять, что граждане Германии арийского происхождения пострадали от «системы» гораздо больше тех, у кого имелись смешанные или чисто еврейские корни. Достаточно было посетить кабаре и ночные заведения Берлина, Ганновера или Дюссельдорфа, окунуться во всю эту вибрирующую ночную жизнь Веймарской Германии, чтобы увидеть обедневших красавиц-ариек с голой грудью и длинными ногами, продающих себя пестрой псевдогерманской толпе отвратительно пузатых и опухших личностей сомнительного происхождения, с багровыми щеками, сигарной вонью изо рта и вытаращенным глазом за стеклом монокля.

Архитектор тогда прозябал на жалкой позиции даже не профессора, а ассистента профессора Тессенова в Берлинской высшей технической школе и понятия не имел, что ждет его в будущем. Он не посещал ночные клубы и кабаре; с молодости он вел жизнь верного мужа, разделяющего с женой любовь кwanderweg – туристическим прогулкам с рюкзаком за спиной в лесах и горах Германии. Но он ждал чего-то, сам не зная, что это будет.

Опять-таки, все это он рассказывает нам спустя десятилетия после событий, описывая их в исповедальной тональности, в искренность которой сложно поверить. Но это неважно, поскольку за его строками встает идеально точная картина, выражающаяZeitgeist – тот самый дух времени, который историки и авторы романов находят в атмосфере 1930-х годов и который представляет собой смесь суровых социальных кризисов и ярого политического мессианства.

Однажды вечером студенты Шпеера уговорили его пойти послушать необыкновенного человека. Многие из них уже вступили в партию вождя, настоящего идола молодежи. Архитектору известно, кто такой Гитлер; ему трудно, не теряя внимания, воспринимать его нескончаемые речи. Безграничная ненависть, пропитывающая их, раздражает архитектора и мешает дослушать каждую до конца. К людям его круга так не обращаются. К тому же этот человек одет в военную форму, будучи лишенным выправки настоящего офицера. Архитектор, конечно, антисемит, но антисемит того типа, который называют «светским» и который широко распространен в Европе или в Соединенных Штатах. Он антисемит скорее потому, что «так принято», чем по настоящему убеждению, и однажды он признается в письме, что ничего не имеет против евреев, а лишь испытывает в их присутствии некоторую неловкость. Он разговаривает с ними вежливо и уважительно, как с любым человеком. Евреи, по сути, безразличны ему, у него нет к ним никаких четко определенных позитивных или негативных чувств.

Шпеер идет на встречу из любопытства – ну и чтобы ненароком не проглядеть набирающую силу величину. Он попадает в битком набитый зал. Собралось несколько тысяч студентов вместе с преподавателями разного возраста. Вождь не всегда обращается к массовой аудитории, часто он встречается с более специфичной публикой. Этим зимним вечером мероприятие напоминает выступление автора бестселлера. Ничего удивительного. Книга «Майн кампф», опубликованная в 1925 году, постепенно заполняет полки книжных магазинов.

Он появляется на трибуне в элегантном двубортном костюме, со ставшими знаменитыми усами и пробором, которые бросаются в глаза на всех его фотографиях и обсуждаются как поклонниками, так и критиками. Он выглядит взволнованным и сосредоточенным. Раньше архитектор никогда толком не слушал его выступления, передаваемые по радио, а зачастую включал приемник посреди одной из характерных тягостных тирад, выкрикиваемого низким голосом монолога, нашпигованного антисемитскими угрозами и ненавистью. В начале выступления его ошеломляет тон речи, нечто между колебанием и смирением перед масштабом обсуждаемой темы, темы искусства и его не сравнимого ни с чем значения для цивилизации. Можно подумать, что вождь ставит политику на службу искусства, а не наоборот. Он утверждает, что любое государство, любая страна существует лишь благодаря созданным ею памятникам, скульптурам, живописи, музыке. Он повышает голос, сетуя на воцарившееся декадентство, финансовое и духовное обнищание молодых творцов, не способных работать и реализовывать свои амбиции в условиях режима с прозаичными и меркантильными установками. Потом берется за евреев, но говорит о них недолго, и в памяти архитектора остается в основном тема глубокой любви к искусству. Все это банальности, но в 1930 году в Германии выкрутасы и тонкости уже ни к чему. Все это трюизмы, но любое зрелище начинается с трюизма. Вождю это известно лучше, чем кому-либо другому, а теперь благодаря вождю становится совершенно очевидным и архитектору. Например, купол собора с его арками, кессонами, изгибами, акустикой – это тысячелетний архитектурный трюизм, но, будучи возведенным, собор возносит публику к вершинам восторга. Это неотразимо и срабатывает всегда. Тонкие натуры могут сколько угодно пожимать плечами, но своим величием собор всегда подавит приверженцев тонкостей.

В конце выступления взрывается буря аплодисментов, обрушивается поток энтузиазма, возникает толкучка в сражении за автограф и за возможность обменяться с вождем несколькими словами.

Архитектор потрясен. Он не подходит к студентам, а сразу покидает зал, садится в машину и проводит ночь в размышлениях на берегу Хафеля, реки, протекающей через западную часть Берлина, глядя на лунное небо в квартале Шпандау. Это могла бы быть драма Гете – «Под сень твоих колеблемых ветвей, / О древня, густолиственна дубрава, / Как в тихое святилище богини, / Еще поныне с трепетом вхожу»² – или живописное полотно Каспара Давида Фридриха, сцена в обрамлении пейзажа 1930 года, иллюстрирующего вечный романтизм Германии. Романтизм – это то, что делает Германию общечеловеческой, особенно для молодежи, вне зависимости от эпохи или государства. Жизнь архитектора помещена под кров германского романтизма. Это его лучшая защита, и он от нее никогда не отступит.

Итак, в течение почти трех лет они встречались несколько раз, но никогда не разговаривали, хотя наблюдали друг за другом и восхищались один другим, не признаваясь в этом. Вождю, безусловно, известно об архитекторе больше, чем он будет потом утверждать, но он не знает, до какой степени тот поддерживает его величественные мечтания. В свою очередь, архитектор не знает, насколько искренни положительные оценки вождем его работ, и не исключает, что это просто формулы вежливости, не предполагающие никаких последствий.

Осень 1933 года. Вождь уже абсолютный властелин Германии. Архитектору поручено переоборудовать резиденцию рейхсканцлера, от которой исходит душок – заплесневелый душок старой Германии. В действительности проект делает Троост, но он живет в Мюнхене, тогда как Шпеер знаком с Берлином и его строительными предприятиями; поэтому именно ему поручен надзор над реализацией проекта.

Вождь посещает стройку каждый или почти каждый день. В ожидании окончания работ он живет в крохотной квартире этажом выше. Он доброжелательно общается с рабочими, что-то обсуждает с ними, но никогда – с архитектором. Его он игнорирует. Архитектор мирится с этим, увлеченно выполняет свою задачу, и этого ему достаточно.

Однажды вождь неожиданно приглашает его на обед.

Медовый месяц
(1933–1934)

9

Молодой архитектор удивлен и растерян. Его куртка перепачкана штукатуркой, вид у него непрезентабельный. Он захвачен врасплох, ошеломлен, счастлив, напряжен, обеспокоен неожиданным приглашением.

Вождь успокаивает его, внимательно рассматривает, оценивая фигуру. Архитектор, безусловно, выше него, но разница в росте минимальна: вождь, вопреки утверждениям его противников, вовсе не коротышка. Метр семьдесят пять – это не маленький рост, и зачастую только телохранители эсэсовцы, стоящие рядом, заметно возвышаются над ним. Вождь приказывает принести один из его собственных пиджаков и примеряет на архитектора. Оказывается, он отлично на том сидит! Пиджак украшен орлом со свастикой в когтях, вышитым золотой нитью. Это личная эмблема фюрера, и никто другой не может появляться с ней. Вождь приглашает молодого архитектора проследовать за ним в столовую.

Двойной сюрприз для приглашенных. Большинство присутствующих не знают этого молодого человека, вошедшего вслед за фюрером. Он стройный и высокий, метр восемьдесят два ростом, тогда как остальные гости ниже и старше. Он впервые появляется среди них, и на его пиджаке эмблема фюрера. Геббельс вдвойне удивлен и возмущен. Он не может удержаться и с сердитым недоумением замечает Шпееру, что на том эмблема фюрера. Вождь сухо поясняет, что одолжил архитектору собственный пиджак. И сажает его за стол рядом с собой.

И все же разница в росте ощутима. Метр восемьдесят два и метр семьдесят пять – не одно и то же. Любопытно, что пиджак Гитлера так подошел Шпееру. В его «Воспоминаниях» он сидит на нем как влитой. Символически он уже делает из него потенциального наследника фюрера. К 1969 году все присутствовавшие на этом обеде уже умерли. Шпеер один на один с эпизодами своего прошлого.

На протяжении всего обеда эти двое, вождь и архитектор, отгораживаются от остальных гостей. Вождь подробно расспрашивает архитектора о его семье, об отце и деде, тоже архитекторах, об их работах. Он слушает. Удивляется. Узнает, что это именно он, совсем молодой художник, был автором потрясающего оформления первомайской манифестации 1933 года на эспланаде в Темпельхофе. Судя по реакции, для него это действительно открытие. Так это были вы! Это же настоящие политические декорации. Совершенно новое для нашего времени решение. Возможно, такое существовало когда-то давно, в Риме. Ну да, конечно, триумфальные мероприятия в честь победы над варварами. Голливуд довольно хорошо их воспроизводит, следует признать. Любит ли архитектор – художник – кино? Любит ли он вестерны? Любит ли он костюмные фильмы о временах античности? А комедии с красивыми актрисами? Вождь обожает кино. Не пожелает ли архитектор как-нибудь вечером, когда резиденция будет готова, прийти посмотреть фильм? В любом случае оформление первомайского митинга в Темпельхофе не имело себе равных. Даже большевики с их парадами в Москве не сделали ничего похожего. На такие эффекты они не способны. Коммунисты вообще не чувствуют искусства. Они не понимают, что политика это своего рода изобразительное искусство. Именно одним из видов изобразительного искусства считает политику вождь. Он может показать гостю собственные рисунки, архитектурные проекты. Они могли бы встретиться в более серьезной обстановке и обсудить эти темы.

10

Позже, уже накануне войны, вероятно в Оберзальцберге, на одной из прогулок, где они сфотографированы вместе, вождь делает молодому архитектору признание. Оберзальцберг, Бергхоф, резиденция вождя в Баварских Альпах. Возможно, этот разговор состоялся в сумерках в гостиной с большим панорамным окном, выходящим на горы, меньше похожие на реальный пейзаж, чем на декорации, как бы взятые в кадр кинематографичными оконными рамами. Но Гитлер и Шпеер редко остаются в этом роскошном помещении вдвоем; почти всегда здесь присутствуют приближенные фюрера. Так что, вне всяких сомнений, это было сказано наwanderweg в лесу, на высоте, голосом, который постепенно наполняется слезами. Вождь держит поводок, он в перчатках и кожаных сапогах, он выгуливает Блонди, одну из своих обожаемых собак. На ощутимом расстоянии за ними идут другие представители ближнего круга. Вождь молчит. Архитектор молчит. Они шагают, опустив взгляд на дорогу. На них военные фуражки, придающие глазам еще больше сумрачности. Каждый прокручивает в уме картины будущего гигантского храма или гигантской триумфальной арки. И оба молчат, сосредоточившись на своих мечтах из камня.

Неожиданно вождь начинает говорить тихим серьезным голосом и признается: «Я заметил вас во время инспекционных посещений. Я искал архитектора, которому мог бы доверить свои проекты. Он должен быть молодым. Потому что, как вам известно, это проекты, нацеленные на будущее. Мне нужен человек, способный продолжить мое дело после моей смерти, пользуясь властью, которую я ему передам. Этим человеком будете вы».

11

После первого обеда архитектор входит в ближний круг фюрера. Принадлежать к нему – особая честь. Быть избранным и находиться в орбите великого человека. Это обычное явление среди тех, кому принадлежит власть. Архитектор это знает, ведь он не новичок. Он уже испытал подобное на своем уровне, в Берлинской высшей технической школе рядом с Тессеновом, и помнит, какие маневры проделывал, чтобы получить должность, отодвинув других кандидатов. Для попадания в ближний круг любого президента, или промышленного магната, или фюрера, нужно обладать определенными способностями и амбициями, позволяющими плести интриги. Почтительность, подхалимаж, лесть, послушание, страх, напряженное стремление соблазнять, всегда соблазнять, – вот что постоянно занимает мысли и чувства любого царедворца. В кулуарах совета директоров крупного предприятия или престижного факультета перед главными лицами стелются, заискивают, пыжатся или унижаются точно так же, как в приемных диктаторов. В окружении вождя эти банальные симптомы соперничества проступают особенно ярко, вызывая несравненно более серьезные моральные последствия. Стоит вождю что-то сказать, и приближенные соревнуются, стараясь наперегонки передать его мысли и облекая в письменные приказы то, что было сформулировано устно.

Впрочем, известны и примеры бесспорной любви с первого взгляда. Случается, особенно в области политики и искусства, что два индивидуума распознают друг в друге «своего» помимо прагматических амбиций, финансовых выгод или личных пристрастий. Изобразительное искусство и политика взаимно притягиваются и служат отражением одно другой; от пирамид до папских и королевских дворцов архитектура была и остается главной территорией таких встреч. Вдруг возникает родство душ, угадывание друг друга, то, что называется «потому что он был он, потому что я был я». Но даже с учетом этого в случае Шпеера и Гитлера масштаб моральных последствий несопоставим ни с чем иным.

Вождь прибегает к своего рода приему контраста. В отношениях с архитектором фюрер как частное лицо резко отличается от фюрера как лица публичного. В частном общении вождь ведет себя настолько же дружелюбно, насколько на публике он властен и безжалостен. Этот резкий театральный эффект производит на архитектора неотразимое впечатление. Эстетический опыт, полученный в самом сердце власти, напоминающий то, что в музыке именуют хроматизмом, а в живописи – кьяроскуро, но без каких-либо нюансов. Близость к вождю звучит контрапунктом к всемогуществу, он начинает ощущать себя избранным, причем избранным не кем-нибудь, а полновластным диктатором. Он сидит за его столом, впитывает его признания, его взгляды, уединяется с ним и благодаря ему становится другим. Это партитура симметричных чувств: присутствуя на одном из его застолий и следуя этой партитуре, он думает о других членах ближнего круга, которых здесь нет.

Это круг в той же мере, в какой кругом является обручальное кольцо. Войти в него – значит почувствовать на своем пальце кольцо.

Архитектор теперь дышит воздухом другой планеты.

Он снимает мастерскую на улице, расположенной в нескольких сотнях метров от рейхсканцелярии. Он хочет иметь возможность в любой момент явиться к тому, кого называет «своим заказчиком». Он сделал важнейшее открытие – безумно полюбил свою работу, и теперь это его главная любовь, с которой ничто не может сравниться. Семейная жизнь не дарит ему таких ощущений. Подобное открытие часто делают представители разных профессий. Когда архитектор в своей мастерской, он не работает, а живет. Физически процесс захватывает его полнее, чем любовь, которой он занимается с женой. После встречи с вождем он все реже появляется дома.

Его новая работа не существует сама по себе. Ее воплощение – вождь. В мастерской, где архитектор склоняется над проектами и чертежами, в особенности когда неустанно трудится над адаптацией того или иного старого здания под нужды партии, весь смысл его работы – это Гитлер, вождь, фюрер.

А заказы множатся. Чтобы реализовать их должным образом, он собрал команду, состоящую исключительно из молодых мужчин. Таков критерий отбора. Они молоды, и архитектор одобряет и ценит их преданность делу в ущерб личной жизни. С утра до вечера они существуют в лихорадочной атмосфере мастерской, где бурлит кипучая деятельность и которую часто посещает вождь. Их молодость посвящена архитектору, который посвящает себя вождю.

12

«Невразумительно!» – так вождь оценивает только что обновленное жилище министра-президента Пруссии, председателя рейхстага, рейхсминистра авиации и давнего товарища по борьбе Германа Геринга. Фюрер прогуливается по комнатам, холодно рассматривая их. Как можно жить в таком месте, в этих манерных маленьких комнатах, похожих на бонбоньерки или кукольные домики, заставленных массивной мебелью и с окнами, утяжеленными еще более массивными драпировками? Почти всюду какие-то нелепые закоулки, переизбыток кушеток, словно имитирующих альковы, как будто все готово для ежеминутного страстного объяснения в любви и актов ее совершения с этими неоднозначными персонажами, которыми, как ни печально, особо увлекается министр-президент Пруссии, председатель Рейхстага, рейхсминистр авиации и давний товарищ по борьбе Герман Геринг. К тому же везде множество свастик. И это, возможно, хуже всего. Они присутствуют повсюду, на стенах, на полу, на подушках. Похоже на то, как ребенок рисует сердечки где только можно, чтобы родители его полюбили. Это недостойно человека с таким статусом. Следовательно, все это «невразумительно».

Во время одного из традиционных обедов в кругу приближенных Геринг спрашивает своего фюрера – как и все, он обращается к нему «мой фюрер», но его голос, его униформа и его подчеркнутое раболепие придают этому и без того напыщенному воинственному обращению инфантильный и карикатурный оттенок, – не Шпеер ли спланировал интерьер его великолепной личной квартиры. Вождь отвечает утвердительно. Он лжет. Шпеер не был автором, он лишь координировал работы по проекту Трооста, но Гитлер говорит «да». Геринг спрашивает разрешения заказать Шпееру новую переделку своей квартиры. Вождь разрешает и произносит «да», не дожидаясь согласия молодого человека, который в восторге. Архитектор принадлежит Гитлеру, и последний демонстрирует это всем, передавая его Герингу, не потрудившись поинтересоваться его мнением, а для архитектора принадлежать вождю – это привилегия и удовольствие.

После обеда Геринг отвозит Шпеера в своем сверкающем роскошном автомобиле с откидной крышей в действительно «невразумительный» дом – архитектор полностью согласен с вождем. Геринг заявляет, что терпеть не может это жилище и что у него есть единственное требование: пусть все будет, «как у фюрера».

Оформитель интерьеров, вот я кто сейчас, думает молодой архитектор. Он путешествует по дворцам власть имущих нового режима, таких как Геринг. Он сносит перегородки, оборудует просторные помпезные залы, обязательно предусматривает высокие потолки, подчеркивает перспективу, впуская свет и играя с тенями. Заказчикам нравятся его театральный взгляд на жилое пространство и виртуозное умение создавать атмосферу оперных декораций.

Как бы то ни было, он остается режиссером домашней жизни сильных мира сего. Так ли это важно? Он вошел в круг приближенных главы Германии, на что всего несколько месяцев назад не мог и надеяться. Проблема в том, что он не готов этим удовлетвориться. И еще в том, что посещение вождя приводит его в состояние эйфории, и причина тому – архитектура. Архитектура сводится к управлению пространством. Все архитекторы – люди властные и полностью отдающие себе отчет в том, что с помощью своих креативных решений руководят нашей жизненной средой. Современные архитекторы воспринимаются политиками как «творцы» в гораздо большей степени, чем художники, музыканты или скульпторы, и уж тем более чем писатели или танцовщики. Но в случае вождя это клише поднимается на невиданный ранее уровень. Канцлер воспринимает себя как творца, как архитектора – главу государства. В архитектуре он одобрительно относится к самым запредельным амбициям, что находит отражение в его эскизах, поражающих своим масштабом: триумфальная арка или храм всегда – это правило – должны быть выше всего, что было построено ранее. Как если бы он сражался с творениями других наций и прошлого, в том числе прошлого Германии. Война памятников и война символов. Свастика противостоит христианскому кресту, не говоря уж о серпе и молоте – вульгарной эмблеме, лишенной корней, полагает вождь. Благодаря фюреру, думает архитектор, воплощенная в камне символика таит в себе обещание невиданных прежде эмоций и размаха. Обещание власти.

13

Войдя в ближний круг, архитектор с наслаждением подчиняется ритуалам новой жизни.

Обеды и ужины очень важны. Тот факт, что вы среди приглашенных, не обязательно определяется вашим местом в партии и правительстве. На самом деле ближний круг разделен на несколько кругов, и это, конечно же, не круги на воде – в образе нескольких множеств внутри одного нет никакой насмешки.

Так, например, есть круг Генриха Гиммлера, который редко появляется за столом, поскольку почти всегда занят со своей загадочной сектой СС.

Есть круг Германа Геринга, который приходит все реже. «Там и впрямь невкусно, – сказал он однажды Шпееру, – а все эти старые соратники фюрера всего лишь мелкие буржуа из Мюнхена, как ни крути!»

Есть круг Рудольфа Гесса, секретаря рейхсканцелярии, который был секретарем самого вождя, когда тот писал свой бестселлер «Майн кампф». Гесса все больше отодвигают в сторону. У него неприятные причуды, например, он приходит с собственной вегетарианской едой, поскольку придерживается странной теории биодинамики, основанной на верованиях в существование в реках и ручьях русалок, а также эльфических духов и леших, которые живут в растениях и деревьях. Архитектор видит: вождь всерьез обижается на Гесса, заметив, что на кухне разогреваются его личные котелки.

Есть круг Йозефа Геббельса. Он, несмотря на интенсивную светскую жизнь, часто присутствует на обедах и ужинах. Это один из самых ядовитых гостей. Вождь его обожает, поскольку Геббельс развлекает его за счет других приглашенных.

А еще есть Мартин Борман, и в его круг входит только он сам. Официально он секретарь Гесса, который, в свою очередь, секретарь рейхсканцелярии. Но так как Гесс все чаще отсутствует, Борман охотно занимает его место. Он постоянно рядом с вождем. Заведует его финансами. Планирует его встречи. Организует поездки. Управляет Оберзальцбергом, где хотели бы обосноваться многие члены круга. Он контролирует обеды и просьбы о приглашении на них. Ведет лист ожидания, записывая в него всех, кроме Геринга, Геббельса, Гиммлера, Шпеера и еще нескольких человек, которых принимают всегда. Особенно Шпеера, без которого вождь больше не может обойтись.

Есть еще приближенные первых лет нацизма: Зепп Дитрих, командир личных телохранителей фюрера, Юлиус Шрек, его шофер. У обоих такие же усы, как у вождя. Это смущает, тревожит и выглядит нелепо, считает архитектор. Впрочем, к Зеппу Дитриху он всегда относился с большой теплотой, в особенности когда тот стал генерал-полковником танковых войск СС и в 1942 году женился на элегантной красавице, частой гостье на светских мероприятиях. Вдвоем они составили пару изысканно контрастирующих друг с другом, очень эстетичную, точно вписывающуюся в образ «красавицы и чудовища». Тем более что к этому времени Зепп Дитрих уже сбрил усы.

Участвуют в застольях и малозначащие фигуры, например руководитель пресс-службы канцелярии, врач и хирург, которые должны быть под рукой круглые сутки на случай проблем со здоровьем, или несколько «одноразовых» гостей – старых товарищей по партии, которых вождь переносит все хуже, поскольку они ведут себя с ним с прежней фамильярностью, не соответствующей его новому положению и новым функциям. Впрочем, это не столько функции, сколько миссии – в области вооружений, внешней и внутренней политики, расовой политики, не говоря уж об искусстве Третьего рейха. Многие из этих незначительных посетителей являются членами СА Эрнста Рёма, чьи вульгарные нравы все больше раздражают фюрера.

Архитектор отмечает, что изнутри эти круги разрывают противоречивые интересы и зависть; никто не видит, что он ведет наблюдение; он как будто витает мыслями где-то далеко и полностью поглощен искусством, которое так высоко ценит вождь. Высокомерная и отрешенная манера очень ему идет и выглядит как типичная для «художника», персонажа, представляющего собой нечто большее, чем реальный художник, – развлекающего, восхищающего и раздражающего сильных мира сего.

Как бы то ни было, за обеды у вождя Борман взимает с приглашенных плату. Она составляет по 50–100 марок. Третий рейх – не «система», здесь не жрут на халяву, с удовольствием повторяет он.

14

Дни вождя похожи один на другой. Он встает поздно, ложится очень поздно, застолья длятся часами, от чего страдает работа.

Это своего рода сериальное существование; в его рамках в разных комбинациях обсуждаются одни и те же темы, слегка оживляемые актуальными событиями – «Ночь длинных ножей», аншлюс, – которые для членов их круга, особенно для архитектора, служат чем-то вроде фона.

1933, 1938, 1936… в их монотонном существовании, в котором время остановилось, эти даты начинают наползать одна на другую. Обедают в два часа дня, около четырех или пяти расходятся, приходят снова в восемь, ждут появления вождя, он является, все едят, болтают, слушают одни и те же произведения Вагнера и одни и те же оперетты, вроде «Летучей мыши» или «Веселой вдовы», смотрят один или несколько фильмов, всегда одних и тех же, ложатся спать глубокой ночью или под утро. Это раз и навсегда расписанная партитура, согласно которой монологи вождя бесконечно повторяются, вводя в отупение своей монотонностью. Монотонность, монологи – проходят годы, похожие один на другой как две капли воды и выстраивающиеся в бесконечную последовательность.

Это что, гипноз? Работа страдает, зато все развлекаются.

Однажды в самый обычный полдень, в 1936 году – но это могло быть и в конце 1933 года, во время медового месяца вождя и молодого архитектора, – Геббельс мимоходом замечает, что пресс-секретарь НСДАП по связям с зарубежной прессой посмеялся над отсутствием боевого задора у немецких добровольцев из легиона «Кондор», действующего в Испании. Геббельс ненавидит пресс-секретаря, старого соратника вождя. Его рост метр девяносто три, он великан, и по контрасту его фамильярно называютPutzi, «малыш». Зато Геббельс и правда маленького роста, хромой, уродливый, о чем говорят все старые товарищи. Над ним смеются, вышучивая его хромоту, неудачные романы, отталкивающую внешность, и он ненавидит Путци.

Вождь возмущен словами Путци, переданными Геббельсом. Как можно смеяться над этими мальчиками? Он, вождь, знает, что они чувствуют, он побывал под огнем во время Великой войны, ему известны и страх, и храбрость, которая помогает с ним справиться.

Вождь негодует, но это предлог для того, чтобы разыграть хорошую шутку.

В зале приемов рейхсканцелярии проходит несколько одинаковых, без изменений, вечеров, следующих один за другим.

За это время розыгрыш уже состоялся, и в один обычный, не отличающийся от других вечер Геббельс о нем рассказывает. Гитлер знает эту историю наизусть, но она такая забавная, что ему нравится слушать ее снова и снова. Путци надо было лететь на самолете в Лейпциг. В воздухе второй пилот сообщает ему, что его высадят в Испании, на «красной территории», где он, как это сформулировано, должен будет шпионить в интересах Франко.

Это приказ фюрера. Путци в панике. Объясняет, что это невозможно, что это какая-то ошибка, он этому не обучен. Долго умоляет пилотов, унижается. Экипаж в курсе розыгрыша, не поддается на уговоры, постоянно информирует пассажира о продвижении самолета и предупреждает, что необходимо готовиться к вынужденной посадке.

По ходу рассказа вождь хохочет, гости тоже смеются, и архитектор вместе со всеми.

В конце концов самолет без проблем приземляется в Лейпциге. Это была шутка, и Путци преподали хороший урок. Но ближний круг смеется уже не так весело, когда узнает, что пресс-секретарь, до смерти напуганный этим приключением, рванул за границу, прихватив государственные секреты. И все же они хорошо посмеялись, архитектор, Геббельс и все остальные. В своих «Воспоминаниях» Шпеер продолжает потешаться над этой историей; похоже, его отношение к ней не слишком изменилось. Он вообще пересказывает много шуток и розыгрышей, до которых вождь был так охоч и которые зачастую сам организовывал.

В другой раз на роль жертвы розыгрыша и посмешища за ужином был назначен комендант дома вождя. Этот преданный и хороший человек не сделал ничего плохого. Дело было зимой 1939 года или, возможно, в 1933 году, хотя нет, уже шла война, которая предоставляет великолепные возможности продумать розыгрыш вплоть до мельчайших деталей, как это делается при разработке планов сражения.

Вождь на ходу сообщает коменданту, что он мобилизован и будет направлен в «туманометную» роту – так между собой называют огнеметы. Комендант уже не молод, и он приходит в ужас. Довольно долго он размышляет, как бы обсудить это с вождем, и вождь наблюдая за его мучениями, наслаждается – рассказом о них можно будет хорошо повеселить компанию, в этом он уверен. Неловкие попытки коменданта обратиться к нему, поговорить с ним развлекают вождя. Через какое-то время комендант все же решается, и ответ вождя краток. Увы! Любое нарушение недопустимо, эпоха «системы» закончена, подлая эпоха Веймарской республики навсегда завершилась, и больше никто и никогда не сможет отсидеться в тылу. Комендант на пределе. Комендант в полном отчаянии. Он приводит последний аргумент: ему известны все вкусы и предпочтения вождя, и потому, оставаясь рядом с ним, он принесет больше пользы ему и, следовательно, рейху, чем в «туманометной» роте.

Вождь хохочет. Его розыгрыш удался, он победил, как победил в Польше. Он признается коменданту, что это была шутка.

Слушая вождя, гости смеются, архитектор смеется, Геббельс и все остальные смеются. По мере продолжения войны розыгрыши будут исчезать, и смех вместе с ними.

Геббельс с удовольствием посмеялся бы с вождем над Шпеером, а Борман с удовольствием посмеялся бы с вождем над Геббельсом и Шпеером, но это пока невозможно. И, наблюдая, как молодой архитектор и фюрер вдвоем что-то обсуждают, вглядываясь в чертежи или в макет, они понимают, что, если вдруг Шпеер однажды даст слабину, вождь ни за что не будет смеяться, он заплачет от ярости, от разочарования и ярости, и заплачет кровавыми слезами.

15

Они часто ездят в Мюнхен, чтобы встретиться с профессором Троостом и со своими воспоминаниями.

Мюнхен, размышляет вслух вождь в уносящем их поезде или самолете, это не просто баварский город, который он любит, где прошла его довоенная молодость и где он после своих венских провалов собирался изучать изящные искусства. Мюнхен – это кузница. Мюнхен – место, где он ковал знаки своего гения. Он знает, что гениален и избран судьбой, а Мюнхен – место, где он в первый раз выступил вечером в пивной и его аудитория отставила кружки, неожиданно завороженная этим человеком, который не пил спиртное, был вегетарианцем, ненавидел беспорядочные половые связи и посещение публичных домов. Перед дамами вождь смешно расшаркивается; когда его знакомят с женщинами, прибегает к абсолютно нелепым формулам вежливости и выражениям восхищения, – иначе говоря, он не может быть собутыльником и компаньоном по походам в бордель и в пивной ему делать нечего. Но, стоит ему взобраться на стол и заговорить, и в зал врывается воздух иной планеты, а его голос преображает разочарование каждого из присутствующих в энергию общего движения к радикальному счастью Германии.

Именно в Мюнхене он отшлифовал свой внешний образ: усы, пробор, особый взгляд, движения рук и кистей, поддерживающих речь. В Мюнхене он отточил специальный голос, как будто прилетающий из дальних миров и приносящий его восторженным поклонникам воздух другой планеты. И в Мюнхене он начал войну знаков: голоса, мимики, свастики, которую он нарисовал для партии, черного цвета формы. Эти знаки теперь известны во всем мире, их узнают в газетах Америки, Англии, Франции, и он хотел бы запечатлеть их в камне посредством гигантских памятников, символизирующих силу его голоса.

В поезде или самолете вождь, не повышая того самого выкованного в Мюнхене голоса, неожиданно разражается гневными речами. Его голос звучит глухо, напоминая негромкое ворчание вулкана перед началом извержения; он медленно и тщательно произносит слова, пропитанные ни с чем не сравнимой, долго вынашиваемой злобой. В них бушует холодная ненависть. И направлена эта ненависть против евреев, именно и только против евреев.

Архитектор слушает. Он не за и не против евреев, он к ним равнодушен. Вокруг него нет ни одного еврея, ни одного преподавателя-еврея, который мог бы вызвать его восхищение или ненависть. А если бы он знал таких евреев или говорил бы, что когда-то знал, он бы относился к ним с той же вежливостью, с какой принято вести себя с незнакомцами. По отношению к евреям он придерживается тех же общих, свойственных большинству его современников предрассудков. Но евреи не занимают его мысли неотступно. Есть евреи, нет евреев, это ничего не меняет в его страсти к математике и архитектуре, никак не влияет на его амбиции, никак не вмешивается в его намерения покататься на лыжах или погулять в горах. Там, куда он ездит, нет радушного хозяина ресторана – еврея, которого он хотел бы снова встретить. Как и нерадушного, который был бы ему несимпатичен. Евреи ничего ему не сделали, ни хорошего, ни плохого, и ему совершенно безразлично, есть они или их нет. А если евреи до такой степени отвратительны вождю, то у того должны быть для этого свои причины; никто не идеален, даже если ему, архитектору, постепенно становится утомительно и неловко выслушивать эти неожиданно прорывающиеся вульгарные тирады насчет евреев.

Вождь продолжает возмущаться евреями, но неожиданно задумывается о Троосте. Он представляет себе, что они с архитектором увидят в его бюро, и волнуется. Он любит профессора Трооста, он ненавидит евреев, он любит Трооста, в одном и том же предложении он перескакивает с темы на тему и вслух размышляет о том, что придумает профессор для заказанного ему Дома искусств. Фюрер отвлекается на выбор возможного оформления первого этажа. Запутывается в портиках, где будут прямоугольные колонны – множество колонн, похожих на гигантских солдат, застывших по стойке смирно. Погружается в цифры монументальных размеров строения – 175 метров в длину, 75 метров в ширину. Вождь запоминает все цифры с большой точностью, потому что размер имеет значение.

Размер – основа всего, и не стоит искать какую-то пошлую подоплеку этой зацикленности на размере.

Здания должны превосходить по габаритам все, что было выстроено в прошлом, поскольку это наилучший способ и сохраниться надолго, и завоевывать толпу в настоящем. Достаточно понаблюдать за массами, когда они приходят в соборы еврейского культа, каким является христианство. Достаточно видеть, как их завораживают гигантские своды, нефы, витражи, как они подчиняются ритуалам и величию пространства. И достаточно оценить, как ими манипулирует кинематограф. Сомнамбулы.

Вождь развязал войну символов и с сегодняшним миром, и с историей, и с прошлым, и с будущим. В гигантских строениях он предложит им невиданные доселе церемониалы, раньше известные только из мифов.

Эти рассуждения никогда не надоедают архитектору. Он возбужденно слушает вождя и вместе с ним погружается в пока еще туманный образ огромных зданий на службе у новых обрядов.

Они выходят на вокзале или в аэропорту Мюнхена, садятся в ожидающий их автомобиль, за ними и впереди их движутся машины сопровождения из СС, и кортеж направляется к жалкому двору на одной из улиц Мюнхена. Здесь, на втором этаже такого же жалкого, как и двор, здания находится мастерская профессора Трооста. Вокруг царит очаровательная атмосфера богемы.

Вождь там чувствует себя как дома. Он более или менее подробно вспоминает, что тоже был когда-то богемным художником, и при этом всячески поносит жидовствующих бюрократов у власти в венском искусстве эпохи его молодости: те едва не довели его до голодной смерти. Он подразумевает, что не выбирал политику, она сама его выбрала, тогда как он стремился посвятить себя величественному одиночеству искусства, расцвеченному оттенками богемы. Но Вена и Мюнхен принадлежали тогда евреям и их друзьям, поддавшимся еврейскому влиянию. Теперь он растроган возможностью пообщаться, как в былые времена, с художниками и архитекторами и взять их под свою защиту, чтобы вместе реализовать общие проекты и одновременно разделить с ними богемный образ жизни, когда и ложишься спать очень поздно и поздно встаешь.

Троост никогда не встречает вождя у подножия лестницы. Вождь поднимается по ней, его одолевает нетерпение, он «больше не может», как он говорит Троосту. В присутствии своего молодого архитектора вождь признается: «Я больше не могу ждать, герр профессор, есть что-то новое? Давайте посмотрим!»

16

Несколько месяцев подряд, пока длится их медовый месяц, вождь возит Шпеера в Мюнхен.

Они приезжают туда каждые десять или двадцать дней – этот медовый месяц состоит из отдельных отрезков. Они обедают или ужинают вOsteria Bavaria, любимом ресторане вождя. Там они едят блюда итальянской кухни – вождю очень нравятся равиоли. Они гуляют. В течение какого-то времени бродят по городу, посещают Трооста и другие мастерские, мечтая о грандиозных архитектурных и урбанистических проектах. Отправляются на виллу Генриха Гофмана, фотографа вождя. Фюрер особенно хорошо себя чувствует в семье одного из своих самых старых товарищей, безупречного нациста, не чуждого искусству, что редко встречается в партии. Гофман еще и издатель, и торговец антиквариатом. Вождь обожает бывать там, в саду у дома он ложится прямо на газон, поддернув рукава, и рассуждает о картинах, которые ему предлагает Гофман. Любопытно, что он в восторге от работ Эдуарда фон Грютцнера, специализировавшегося на изображении пьяных пузатых монахов, краснолицых и развеселых участников разнообразных застолий. Его картины смутно напоминают работы Йорданса и Рубенса. Возможно, они ассоциируются у вождя со встречами со штурмовиками в пивных Мюнхена? Архитектор в недоумении застывает перед выставляемыми напоказ горами мяса и веселого жира, которые коллекционирует вождь, вегетарианец и трезвенник. Но таков вождь, и его противоречия обладают обаянием неожиданности. Он умеет удивлять и своих друзей, и своих недругов. Как раз в гостях у Гофмана он встретил однажды вечером юную ученицу фотографа. Он представился ей как герр Вольф, господин Волк, игра слов с его именем Адольф, означающим на древненемецком «благородный волк». Ее зовут Ева, но вождь никогда не говорит о ней. Он ее прячет. Он принадлежит немецкому народу.

Время от времени происходит живое общение с народом, чаще всего не организованное заранее. Согласно «Воспоминаниям» Шпеера, никто не устраивает эти спонтанные взрывы ликования. Толпа узнает вождя, народ окружает его и демонстрирует любовь, превосходящую простое подчинение. Это завораживает архитектора. Больше всего его будоражит тот факт, что спустя всего лишь несколько часов, а то и несколько минут он сидит в ресторане или гостиничном баре наедине с этим властителем дум, которого боготворят, словно кинозвезду. Такой контраст околдовывает его. «Я был околдован» – это выражение он постоянно использует, когда у него требуют объяснить его отношения с вождем. И он всегда продолжает вопросами: а кто бы мог не быть околдованным? И кто им не был?

Молодой архитектор считает поездки в Мюнхен решающим этапом своей карьеры. Он убеждает себя: вождь хочет, чтобы Троост передал ему свои знания, чтобы между ними возникла преемственность. Вождь сильно озабочен скоротечностью времени, ему отпущено не так много лет на реализацию проекта (часто звучит формулировка: «то малое время, которое у меня есть…»), – так что он наверняка должен стремиться обеспечить долговечность монументальных сооружений, задуманных Троостом, для чего и отправляет к нему на учебу молодого архитектора. В этом, вероятно, причина.

Молодой архитектор воображает свои отношения с Троостом как отношения мастера и ученика, как это было с Тессеновом. Он уже не без удовольствия представляет, как будет трудиться в его тени.

Но 21 января 1934 года Троост неожиданно умирает от пневмонии.

В этот день молодой архитектор находится в приемной министерства пропаганды. Подчиненный Геббельса поздравляет его. У этого чиновника тот же склад ума, что и у его начальника; собственный цинизм он считает чувством юмора и часто подсмеивается над собой, чтобы повеселить окружающих. Круглоголовый и добродушный, с вульгарным ртом и вислыми щеками, он, зажав в зубах сигару, говорит молодому архитектору: «Поздравляю вас, Шпеер! Отныне вы – первый!»

Идеальное согласие
(1934–1939)

17

Пол министерства в одном из берлинских дворцов запачкан большим пятном засохшей крови. Молодой архитектор не чувствует ничего, разве что легкое отвращение, которое заставляет его развернуться и уйти, стуча каблуками кожаных сапог. Он занят очередным переустройством в связи с переносом штаб-квартиры СА из Мюнхена в столицу рейха. Наверняка это делается в последний раз. Наконец-то начинают обретать реальность монументальные проекты, до сих пор существовавшие только на бумаге.

Текущие события оживили монотонные ужины у вождя. Он только что подавил попытку путча своего бывшего близкого друга Эрнста Рёма, основателя и командира подразделений штурмовиков, СА. Они были необходимы до взятия власти, в период смертельных схваток с коммунистами; теперь они стали опасными, поскольку захотели подменить государственную армию народной. Штурмовики СА втайне противились новым связям вождя с традиционной буржуазией. Их руководители подготовили переворот, оплаченный Францией. По крайней мере, такова официальная версия, и молодого архитектора это не слишком беспокоит. Арест Рёма и членов его штаба в Бад-Висзе, на берегу озера Тегернзее в Баварии, осуществил лично вождь с револьвером в руке, явившись в этот красивый, типично германский городок, чью репутацию, к несчастью, замарали частыми визитами Рём и его приближенные.

Вождь описывает, что он видел, переходя из комнаты в комнату с оружием в руке и лично задерживая всех этих сволочей, оплаченных французами. Пары абсолютно голых взрослых мужчин и юношей. Можно не сомневаться в том, как они проводили ночи. И это не какие-то редкие эксцессы. СА насчитывает три миллиона штурмовиков, и, кто знает, не распространилась ли зараза по всей организации? Что, если из-за мерзавцев на содержании у французов гомосексуальность просачивается повсюду в Германии?

Ближний круг хохочет, ухмыляется, возмущается, горячится и обличает атмосферу содомии, царящую в СА, по крайней мере в руководстве организации, а также отвратительное пристрастие штурмовиков к дрянному мясу, пиву и переодеваниям.

Молодой архитектор слушает, не особенно вникая в суть разговора. Он – принц. Ему двадцать девять лет. Он часто облачен в элегантный двубортный костюм, подчеркивающий стройность фигуры и высокий рост; рассказ сорокапятилетнего вождя о зрелых мужчинах и обнаженных юношах в спальнях на берегу озера Тегернзее в Баварии, не особо его смущает. Его волнует конкретная мечта об успехе рядом с одним из самых могущественных людей в мире. Он говорит только об архитектуре, искусстве, урбанизме; он существует на другом уровне, политика его не интересует, и он следит за тем, чтобы туповатые члены ближнего круга верили, что политика его не интересует. И действительно, эти люди относятся к нему примерно как к одной из женщин, которых изредка допускают в их компанию. Женщины никогда не говорят о политике, очень важно, чтобы они этого не делали, вождь не выносит, когда они вторгаются в сферу политики, и изумляется, если они все же на это решаются. В его понимании женщинам и художникам не следует думать о политике, их дело – красота. Конечно, причины разнятся: женщины должны быть прекрасными, как киноактрисы, а художники призваны создавать красоту, но так или иначе те и другие определенным образом встречаются на территории красоты. Молодой архитектор не нарушает этого правила, он совмещает обе позиции, потому что хорош собой и творит великолепие на бумаге, рисуя свои эскизы.

Вскоре вождь вменяет архитектору в обязанность появляться в присутствии третьих лиц в партийной униформе. В приватной обстановке сам он предпочитает гражданскую одежду, однако бремя нацистской власти требует, увы! – вождь иногда выражает странные сожаления – перемещаться среди толпы в сапогах и полном воинском облачении. Вождь любит сетовать на собственные предписания. Этому кокетству подражают некоторые из его подчиненных, жалуясь на свои же приказы. И так они будут поступать всегда. Особенно Гиммлер. Он будет вечно сокрушаться по поводу ужасной необходимости преследовать евреев во всей завоеванной Европе. Стенать насчет жуткой необходимости убивать еврейских женщин и детей. Роптать из-за того, что он их недостаточно преследует и убивает, тем самым разочаровывая фюрера. Досадовать, что слишком редко видит жену и собственных детишек с их очаровательными белобрысыми головками.

Жалуется ли архитектор на то, что все реже и реже видит жену? Позже он будет утверждать, что огорчался из-за этого с первых дней общения с вождем.

Архитектор никогда не рассказывает вождю о своей жене. Теперь он носит униформу, и у него должность руководителя подразделения в штате Рудольфа Гесса. Позднее он будет переподчинен Геббельсу. Он бы предпочел Геринга. Шпеер всегда чувствовал небольшую слабость к Герингу, которым было легче манипулировать и который зависел от своих удовольствий, то есть был более податливым. Но все равно связи с любым из них избыточны. Он подчиняется единственному человеку – вождю. Их отношениям посредники не нужны. Его униформа – это свадебный наряд.

18

Однажды один из сотрудников Шпеера, некий Карл Мария Хеттлаге, сказал вслух то, о чем все давно догадывались со смесью изумления, легкой издевки и ревности. И вот это произносит вслух офицер СС, юрист, в чьи обязанности входит выселение берлинских евреев ради освобождения места для возведения крупных сооружений. Они только что в энный раз изучали макеты. Он обратил внимание на то, как фюрер смотрел на архитектора и слушал его.

Выходя из кабинета, он сказал ему: «Знаете, кто вы, Шпеер? Вы – несчастная любовь Гитлера».

Или, может, он сказал: «Вы – несчастная любовь фюрера».

Это говорит эсэсовец. Война скоро начнется или только что началась, нацисты шли от победы к победе, и имя Гитлера не могло быть упомянуто в таком контексте. Он наверняка сказал «любовь фюрера».

А может, он вообще не говорил ничего подобного. Хеттлаге сам по себе – персонаж, достойный отдельного романа, как и его начальник Шпеер. Блистательный юрист, блистательный специалист, он переживет войну, станет при Аденауэре госсекретарем в министерстве финансов Федеративной Республики Германии, потом членом Высшего руководящего органа Европейского объединения угля и стали. Ему придется на себе испытать последствия зловещей шутки судьбы, какие так любил ближний круг Гитлера: участник изгнания из Берлина евреев, что означало их смерть, он после 1945 года будет в рамках своих новых функций руководить возмещением убытков жертвам медицинских опытов в экспериментальных блоках лагерей смерти.

Мог ли он в 1939-м или в 1940 году, не боясь, не смущаясь, настолько фамильярно намекать на гомосексуальное влечение Гитлера к Шпееру, причем обращаясь непосредственно к последнему? Историки вроде бы не задавали ему такого вопроса, а сам он ни разу не подтвердил и не опроверг этот факт. Неизвестно, действительно ли прозвучало такое замечание, но оно гениально в своей театральной вульгарности и достойно сцены в берлинском казино или одном из поздних произведений Лукино Висконти.

«Вы – несчастная любовь фюрера…»

Архитектор удивлен, его обычная холодность от смущения неожиданно дала трещину. Что его подчиненный хотел этим сказать? Но вряд ли Хеттлаге испугался, что позволил себе сболтнуть лишнее, хотя все в Германии – от верхушки до основания нацистского режима – боялись делиться своими мыслями. В конце концов, он эсэсовец, тогда как его начальник Шпеер – нет. И он продолжил загадочным предостережением: «В горе и в радости, задумайтесь об этом!» Свадебная клятва.