Kitobni o'qish: «Поволжские немцы. История этнического меньшинства великой страны, 1763–1941 гг.»

Name: Поволжские немцы. История этнического меньшинства великой страны, 1763–1941 гг.
Author: Жан-Франсуа Бурре
ISBN: 978-5-9524-6757-6

Жан-Франсуа Бурре

Shrift:

На протяжении веков многие немцы играли важную роль в политической, экономической и культурной жизни России. Одна из немецких общин была основана эмигрантами, прибывшими по большей части из мелких княжеств западной части Священной Римской империи. Эти люди откликнулись на изданный 22 июля 1763 года манифест Екатерины II с призывом к иностранцам переселяться в Россию. На обоих берегах Волги неподалеку от Саратова обосновалось от двадцати пяти до тридцати тысяч иммигрантов, а к началу Первой мировой войны их потомков там было уже более четырехсот тысяч. Эта община долгое время жила замкнуто и играла весьма скромную роль в жизни Российской империи. Революция 1917 года придала ей особую значимость и превратила в символ: поволжские немцы первыми из некоренных народов получили 19 октября 1918 года автономию. Их территория стала Советской социалистической республикой немцев Поволжья. В 1941 году она была упразднена, а ее население рассеялось по стране. На сегодняшний день советские немцы, наряду с крымскими татарами, являются одним из немногих народов, не имеющих собственной территориальной автономии.

Темой нашего исследования являются факторы, сделавшие возможным сохранение и развитие немецкой культуры на чужой земле в период с 1763 по 1941 год. История заставила разделить работу на две части: с 1763 по 1917 и с 1917 по 1941 год.

Часть первая
История культуры поволжских немцев в Российской империи
(1763–1917)

Глава I
Исторические вехи

1. Возникновение немецких колоний в Поволжье

Вторая половина XVIII века отмечена многочисленными колонизационными мероприятиями, и различные государства соперничали в поисках подданных, которыми можно было бы заселить новозавоеванные либо не обрабатывавшиеся до того времени земли: Англия – североамериканские колонии, Австрия – недавно приобретенные владения на востоке. Манифест Екатерины II от 4 декабря 1762 года, приглашавший иностранцев эмигрировать в Россию, находился в рамках тогдашней практики. Этому манифесту предшествовал указ от 14 октября 1762 года, которым Сенату давалось разрешение, в соответствии с законами и в согласии с Коллегией иностранных дел, принимать всех желающих поселиться в России, за исключением евреев. Глебову¹было приказано перевести манифест от 4 декабря 1762 года на все языки и опубликовать его в иностранных газетах.

В этом коротком манифесте², содержащем менее двухсот слов, Екатерина II сначала излагает общие соображения: свою заботу не только о мире и благополучии империи, но и об увеличении числа ее жителей. Далее манифест обращается к русским, покинувшим страну, и обещает им амнистию за все деяния, за которые они преследовались правосудием. Среди этих рассуждений призыв к «иностранцам разных наций, кроме жидов» остался почти незамеченным; об условиях же иммиграции в манифесте сказано лишь, что государыня поручила Сенату принять решения и опубликовать их.

Этот текст не получил никакого отклика за границей, но российское правительство не отказалось от мысли залучить в Россию подданных, проживающих в западных странах. Пресса в 1763 году часто упоминала о демаршах русских дипломатов при иностранных дворах. Например в номере Gazette de France от 5 августа 1763 года, со ссылкой на сообщение из Берлина от 16 июля 1763 года, писала: «Чрезвычайный посланник России при этом дворе потребовал возвращения русских солдат, дезертиров и иных, которые во время войны поступили на службу к Его королевскому величеству, число каковых достигало от шестидесяти до шестидесяти пяти. Тот же посланник запросил возвращения еще шестисот – семисот человек русских…» Король Пруссии распорядился их разыскать. По информации из Санкт-Петербурга от 9 июня 1763 года, польскому послу была вручена нота по пограничному вопросу, «нерешенность коего является причиной того, что большое количество слуг, армейских дезертиров и крестьян с семьями переходят российскую границу с Литвой и Польшей». Русские не возвращались, иностранцы не откликались, так что никаких колонистов на Волге в 1763 году не появилось. В первом квартале 1763 года Екатерина II создала органы управления иммигрантами, главным из которых стала Канцелярия опекунства иностранных, ее президентом был назначен граф Григорий Орлов, а его заместителями Глебов и канцлер Воронцов. Эта канцелярия должна была принимать прибывающих, обеспечивать их проезд и обустройство (строительство домов, снабжение материалами, скотом, семенами); также она должна была вести регистр иммигрантов с внесением в него привезенного ими с собой имущества. Предварительно она должна была выбрать наиболее благоприятные для размещения переселенцев губернии, составить их планы, а также «убеждать» иммигрантов селиться там. Указом от 26 июня 1763 года императрица предписала Канцелярии немедленно приступить к работе, а 22 июля 1763 года подписала три инструкции по организации иммиграции, важнейшей из которых стал манифест.

Манифест от 22 июля 1763 года

В преамбуле государыня упоминает о манифесте от 4 декабря 1762 года и объясняет его неудачу сжатостью данных объяснений. Манифест от 22 июля 1763 года максимально детализирует делаемые иммигрантам предложения.

Введение коротко описывает страну, многие области которой еще не возделаны, хотя недра изобилуют полезными ископаемыми; реки, озера и моря как служат путями сообщения с другими районами, так и предоставляют возможности для устройства заводов и мануфактур. Десять статей подробно расписывают льготы и привилегии, предоставляемые иммигрантам. Те могут селиться в губерниях по своему выбору (статья 1). И хотя в статье 4 приводится список наиболее благоприятных для устройства поселений губерний, там же вновь подчеркивается, что каждый может селиться там, где ему больше понравится.

Статья 6 гарантирует религиозную свободу, миссионерская деятельность в отношении мусульман разрешается, но категорически запрещается в отношении православных. Параграф 5 статьи 6 предоставляет внутреннюю автономию каждой колонии. Слово «колония», которому в манифесте не дается точного определения, обозначает группу людей, которой предоставлен некий земельный надел. Поселенцы основывают деревню. Количество семей в колонии официально не устанавливается. Единственное общее правило, применяемое при организации колонии, – это религиозное единство.

Право выезда из России гарантируется статьей 9. К этим основным правам добавлялись льготы и привилегии, из которых становился ясен смысл всего манифеста. В десятом параграфе шестой статьи прямо говорилось об иностранных инвестициях, но многочисленные льготы, обещанные в нем, свидетельствуют, что адресован документ в первую очередь малоимущим, которым предстоит развивать сельское хозяйство в отдаленных областях.

Статья 3 обещает оплату государством расходов на поездку в Россию, перечисляется ряд привилегий: освобождение от податей и повинностей (в частности, от постойной повинности) на пять, десять или тридцать лет; кредиты для желающих заняться сельским хозяйством и ремеслом или создавать мануфактуры (статья 6, параграф 3);

помощь в строительстве жилого дома или первоначальная дотация на основание фермы либо занятия ремеслом (материалы, скот, инструменты). Беспроцентные денежные ссуды, возвращаемые тремя равными ежегодными взносами начиная с одиннадцатого года проживания; беспошлинный ввоз всеми иммигрантами всего их имущества, а кроме того, освобождение от пошлин товаров, ввозимых на продажу, из расчета суммы в 300 рублей на семью; беспошлинный экспорт в течение десяти лет любой промышленной продукции, произведенной поселенцами до приезда в Россию; освобождение от воинской повинности и гражданской службы.

По прибытии в Россию иммигранты должны будут (статья 4) сказать, желают ли они быть записаны в купечество или в цех и в каком городе или же желают поселиться колониями, чтобы заниматься ремеслом или сельским хозяйством. Эта статья позволяет увидеть сложности в выборе места проживания, ожидающие тех, кто не являются ни торговцами, ни ремесленниками с подтвержденной квалификацией. Пятилетние льготы распространяются на Санкт-Петербург, Москву и города Лифляндии, Эстляндии, Ингрии, Карелии и Финляндии, десятилетние – на все остальные губернии, тридцатилетние – на неосвоенные земли. Данные меры и распоряжения, отданные Екатериной II Канцелярии опекунства иностранных, ясно показывают истинные цели императрицы и идеи, повлиявшие на нее.

Русский двор традиционно поощрял иммиграцию ремесленников. Например, почти все петербургские часовщики были немцами. Но Екатерина II, под влиянием идей физиократов, делала основной упор на сельское хозяйство, что чувствуется в некоторых деталях, излагаемых в манифесте от 22 июля 1763 года; щедрость мер по отношению импорта-экспорта, возможно, вызвана влиянием идей Франсуа Кене о свободном обмене. Есть необходимость в крестьянах, но слово это в манифесте не появляется, потому что крестьяне – это те, кого можно продавать и покупать, и за иммигрантами признается право владеть крепостными (статья 6, параграф 10); так что в тексте используются иносказания: «склонным к хлебопашеству», «поселиться… на землях для хлебопашества».

Если выбор в пользу развития земледелия во многом обусловлен заимствованными с Запада, в частности из Франции, идеями, то места организации колоний выбирались по причине постоянных волнений среди киргизов, башкир и калмыков; обеспечение присутствия империи на ее восточных рубежах становилось все более настоятельной задачей; сеть пограничных крепостей была слишком редкой, и данная проблема приобретала неотложный характер в связи с пограничными конфликтами с Китаем. В течение всех шестидесятых годов они становились все более и более острыми, и отзвуки их звучали все ближе и ближе. О них упоминала даже статья в Gazette de France от 26 сентября 1763 года: «Также сообщают, что многочисленные племена калмыков и многие татарские орды перешли на сторону китайцев и угрожают южной части Сибири». Именно в этом контексте следует понимать выбор Тобольской, Астраханской, Оренбургской и Белгородской губерний, составляющих южный пояс. Подобно тому, как пустыни останавливают лесопосадками, Екатерина II решила укрепить его колониями. В самом манифесте мы видим единственное упоминание о вооруженной защите, которая будет предоставляться по просьбе колонистов (статья 6, параграф 5), но из него следует, что все предприятие не лишено опасности.

Чтобы победить последние колебания, десятая и последняя статья манифеста допускает возможность дополнительных привилегий после переговоров с Канцелярией опекунства. Взамен на все предоставляемые льготы Екатерина II требовала от иммигрантов лишь принести клятву о вступлении их в ее подданство.

Распространение манифеста от 22 июля

С учетом условий той эпохи данный манифест распространялся по Западной Европе быстро. 13 сентября 1763 года он был полностью опубликован в Staats- und Gelehrte Zeitung des Hamburgischen Unpartheyischen Correspondenten (Государственной и научной газете гамбургского беспристрастного корреспондента), а 23 сентября в Thцrnische Wцchentliche Nachtrichten und Anzeigen (Торнском еженедельном журнале новостей и объявлений). Отдельно был опубликован его перевод на немецкий.

Французская пресса словно не заметила этого события. Зато оно не осталось без внимания со стороны иностранных франкоязычных газет. Gazette de Cologne описывала льготы, предоставляемые иммигрантам, цитируя корреспонденцию из Санкт-Петербурга, датированную 31 июля: «Возможно, указ, опубликованный Правительствующим сенатом, является неожиданностью. Он гласит, что все иностранцы, приехавшие в Россию с намерением там поселиться, могут остановиться в гостинице Далмана, на Миллионной улице, и могут в ней находиться две недели, совершенно ничего не платя».

В лейденской Nouvelles Extraordinaires de Divers endroits («Необычные новости из разных мест»), вышедшей 20 сентября 1763 года, корреспонденция от 23 августа из Санкт-Петербурга резюмирует содержание манифеста и уточняет роль в этом деле российских представителей за границей: «Для развития коммерции, мануфактур и увеличения населения» императрица издала указ, которым ее императорское величество обещает большие льготы иностранцам, каковые переселятся в ее державу. Ее дипломатам в иных государствах статьей третьей данного указа дозволяется выдавать необходимые денежные суммы тем, кто пожелают совершить таковое путешествие. Публикация не сопровождалась никакими комментариями, если не считать предостережением читателям информацию о жизни в Санкт-Петербурге, помещенную несколькими строчками ниже: «Кражи и убийства увеличились здесь так сильно, что безопасности нет ни на улицах, ни в своих домах».

20 сентября 1763 года Gazette de Cologne публикует в своем «Приложении» начало Манифеста в официальном переводе на французский:

«Сенат приказал напечатать и огласить указ императрицы, в котором говорится следующее:

„Внимательно осматривая протяженность земель нашей империи, мы видим, в числе прочего, что множество мест плодородных и очень пригодных для житья, многие из которых скрывают в своих недрах неисчерпаемые богатства в различных металлах, до сих пор остаются пустующими.

Располагающие к устройству мануфактур, фабрик и иных предприятий многочисленные леса, реки и озера и расположенные самым счастливым образом для торговли моря побудили Нас ради блага Наших верноподданных издать 4 декабря прошлого 1762-го манифест.

Но поскольку Наша воля относительно иностранцев, желающих поселиться в Нашей Империи, была в нем изложена кратко, Мы повелели широко распространить и опубликовать настоящий Наш указ, в каковом торжественно устанавливаем и повелеваем в точности исполнять нижеследующее:

1. Позволяем всем иностранцам приезжать в Нашу империю и поселяться во всех Наших губерниях по их выбору.

2. Они могут не только приезжать (и) обращаться в Нашей столице в Канцелярию опекунства иностранных, специально для этого учрежденную, но также к губернаторам и (или), где их нет, к комендантам городов во всех пограничных городах Нашей Империи, где кому удобнее.

3. Те из иностранцев, пожелавших поселиться в России, кто не смогут приехать за свой счет, могут обращаться к Нашим посланникам при иностранных дворах, каковые не только отправят их в Россию за счет Нашей казны, но и выдадут им денег на дорогу.

В этом указе имеются и другие статьи, все направленные на поощрение иностранцев, которые захотят приехать населить Наши обширные пустующие пространства“».

Подрядчики

Прежде чем поручить вербовку колонистов комиссарам, уполномоченным российскими представителями в Германии, Канцелярия опекунства иностранных подписала контракты с подрядчиками, которые брали на себя обязательства набирать переселенцев, опекать их во время путешествия и, наконец, селиться с ними в качестве начальников колоний.

Первый контракт такого рода был подписан 17 ноября 1764 года в Париже между князем Голицыным³и подрядчиками Боссом, Прекуром и де Отривом. Этот документ послужил основой для двух других контрактов, одного с Ле Руа и Пикте, другого – с бароном Кано де Борегаром. Последний подписал контракт 19 мая 1765 года с графом Орловым, президентом Канцелярии опекунства иностранных.

Контракт касается перевозки иммигрантов и организации колоний. Кано обязуется вербовать по три тысячи семей ежегодно. Он должен доставлять их либо в Гамбург, где заботу о них примет на себя местный дипломатический представитель Российской империи, либо в Любек, где их встретит комиссар на службе российского правительства. После доставки переселенцев в данные порты с подрядчика снимается вся ответственность. С депозитного счета российского представителя в Гамбурге Кано получит аванс в 15 тысяч рублей (пункт 5). Для поездки к месту посадки на корабли он может тратить до 40 рублей на семью за перевозку и 1000 рублей на сто семей за еду и проживание. Единицей расчета служит семья, включающая: мужа, жену, их сыновей моложе двадцати лет и дочерей моложе восемнадцати лет. Начиная с данного возраста молодые люди могут самостоятельно вербоваться как холостяки. По прибытии на место подрядчик получит новую ссуду 4000 рублей на сто семей «на их хозяйственное обустройство», возвращаемую в три приема через десять лет, без процентов. Также он получит по 350 рублей на сто семей в вознаграждение своих усилий; эта сумма предназначена для финансирования строительства его дома. Начальнику колонии предоставляется монополия на охоту и рыбную ловлю. Касательно земельного участка пункт 2 указывает, что в случае отъезда или пресечения семьи подрядчик должен отдать землю за вычетом 3 процентов, которые он может сохранить для себя без права продажи, дарения или обмена. Но начальник колонии должен получать доходы с труда колонистов: «Что же до собственных доходов (начальника) и иных обязательств, заключенных ими (начальником и колонистов) друг перед другом, они вольны улаживать их по собственному усмотрению». Дух, в котором Кано организует свои деревни, изложен в третьем пункте приложения, по которому разрешается «делить колонистов на швейцарский манер, по полкам, ротам, взводам и присваивать им звания, дабы пробудить в людях состязательность и рвение».

Канцелярия опекунства иностранных будет осуществлять контроль за потоком иммигрантов, опираясь на манифест от 22 июля 1763 года и в целом на законы империи, в том, что касается общей собственности, например лесов, но предоставит начальнику полную свободу заключать любые сделки с колонистами. Ему будет дано право беспошлинной торговли в течение десяти лет продукцией, произведенной колонистами, – еще один знак его власти над ними.

Однако первый пункт контракта несовместим с первым параграфом манифеста: «Всем иностранным дозволяем в Империю Нашу въезжать и селиться, где кто пожелает, во всех Наших губерниях». Согласно же первому пункту контракта, Канцелярия опекунства иностранных указывала конкретный ненаселенный округ, предназначенный для колонизации. Стороны заранее договорились, что речь пойдет о регионе вдоль Волги, к югу от Саратова. Кано де Борегар упоминает нижний берег Волги и просит разрешения разместить колонистов на высоком берегу. Так обозначаются левый берег, который вскоре получит название Луговая (Wiesenseite) сторона, и правый, Нагорная (Bergseite) сторона. Противоречие контракта с важной гарантией, дарованной манифестом, таило в себе причины для последующего его оспаривания.

17 ноября 1763 года Екатерина II подтверждает положения типового контракта, содержащего предшествующие меры и призванного служить на будущее образцом всех соглашений с вербовщиками, работающими над увеличением населения России. В этом контракте уже не содержится обещания расселять иммигрантов в районах по их выбору, а говорится о местах «благоприятных для поселения на необработанных землях». Этот типовой контракт предполагает, что семья переселенцев приедет со своей прислугой; таковая будет рассматриваться в качестве обычных поселенцев (пункт 4) в том, что касается выделения земельного участка, а хозяин сможет извлекать выгоду из работы прислуги на объединенных участках. Пункт 5 устанавливает ответственность подрядчиков за долги колонистов перед короной, а также их обязанность выплачивать таковые в случае смерти или неспособности колонистов, находящихся под их управлением. Пункт 8, абзац 1 напоминает о запрете давать колонистам какие бы то ни было обещания, противоречащие российским законам или выходящие за рамки условий, изложенных в манифесте от 22 июля 1763 года. Контракты должны четко устанавливать (пункт 8, абзац 2), что колонисты не имеют права покидать Россию до уплаты долгов перед государством. Пункт 8, абзац 3 напоминает вербовщикам обязанность соблюдать законы в части добровольности и фиксации выплат, которые колонисты должны делать в пользу начальников колоний.

Эти подрядчики окружали себя авантюристами высокого полета, любителями громких вымышленных титулов, но имевшими порой темное происхождение. В Росслау, одном из сборных пунктов, один из комиссаров-вербовщиков Кано, Ж.Б. фон Котцер, именовался начальником российской императорской колонии Катариненлен Жан-Батистом Кост де Сабревилем, уроженцем швейцарского Фрибура, капитаном русской службы, завербовавшимся в 1765 году к барону Кано де Борегару, а в действительности был неким Кабюссоном, также называемым Сабревилем, конюшим маркиза де Пюизье, в то время министра иностранных дел, приговоренным к пожизненной каторге на галерах за кражи, но сбежавшим после десяти лет заключения в 1761 году. Он действовал в качестве вербовщика на севере Франции, в Париже, где в 1766 году был арестован и изобличен в том, что «завербовал в Амстердаме около двадцати семей для русских колоний». Директор де Прекур, называвший себя «сьер де Сен-Лоран, заместитель командующего аркебузирами Франции», оказался бывшим полицейским инспектором по фамилии Менье, вынужденным бежать из Парижа. Личности некоторых французских агентов и их злоупотребления побудили российское правительство организовать вербовку по официальным каналам.

Комиссары-вербовщики российскогоправительства

Рескриптом от 30 июля 1765 года Екатерина II дала согласие на предложение своего посла при Регенсбургском сейме Ивана Симолина нанять двух комиссаров-вербовщиков в Ульме и Франкфурте-на-Майне. Выбор Симолина пал на Карла Фридриха Мейкснера из Аугсбурга и Иоганна Фациуса из Ханау. Два эти человека принадлежали к огромной толпе служащих в многочисленных дипломатических миссиях при германских дворах. Иоганн Фациус в течение десяти лет находился на службе послов Великобритании в Мюнхене и Регенсбурге. К.Ф. Мейкснер колебался в выборе между предложением Симолина и местом управляющего в маленьком княжеском имении Эливанген в Швабии. На основании различных предписаний из Санкт-Петербурга, в частности рескрипта от 30 июля 1765 года, Симолин составил инструкцию для комиссаров Российской империи Карла Фридриха Мейкснера в Ульме и Иоганна Фациуса во Франкфурте-на-Майне. Этот документ от 9/20 сентября 1765 года устанавливает статус комиссаров, их задачи и предоставляемые в их распоряжение средства.

После принесения присяги Фациус и Мейкснер стали российскими чиновниками и начиная с 1 октября 1765 года на все время своей миссии получали ежегодное жалованье соответственно в четыреста и пятьсот рублей. Их задачей было знакомить жителей мест, где им предстояло действовать, с содержанием манифеста от 22 июля 1763 года (пункт 1). Географический сектор их деятельности не был четко определен. Стариков и лиц, непригодных к сельскому и ручному труду, вербовать не следовало (пункт 3). Вербовка должна была производиться при помощи посредников, которым причиталось вознаграждение в сумме от трех или четырех дукатов за семью (пункт 5). Под семьей понимались муж, жена и их дети, либо двое холостяков мужского пола, либо четыре незамужние особы женского пола (пункт 5). Комиссар выплачивает денежное вознаграждение работающим под его началом вербовщикам (пункт 7). Затем он должен организовать перевозку колонистов группами от шестидесяти до ста человек в Любек, где попечение над ними примет российский императорский комиссар Кристоф Генрих Шмидт. Путешествие через Германию могло проходить с середины марта по 15 сентября, дабы избежать слишком позднего приезда в Любек, из-за которого становилась бы необходимой зимовка в этом городе (пункт 4). Расходы за переезд по Германии не должны были превышать сорока рублей на семью (пункт 5). Эмигранты, способные самостоятельно оплачивать удовлетворение своих потребностей, должны получать лишь советы и поддержку; остальным полагался ежедневный аванс в 16 крейцеров на взрослого человека, 10 на подростка и 6 на ребенка (пункт 6). Пункт 2 данной инструкции резюмирует дух, в котором должны работать российские представители, дабы исполнить свою миссию «с рассудительностью, осторожностью и благоразумием», дабы избежать жалоб и ограничений свободы на выезд.

Территориально функции двух комиссаров не были четко разграничены. Юридически правильным было бы поставить обоих под начало посла при Имперском сейме. Но это рассуждение не соответствовало политическим реалиям той эпохи. Аккредитованные при Сейме послы страдали из-за невысокого престижа данного органа. Так, город Франкфурт не признал письмо Симолина с просьбой аккредитировать комиссара: «Магистрат Франкфурта не считает положение господина Фациуса в достаточной степени узаконенным исходящим от меня письмом», – пишет Симолин российскому послу в Вене князю Д.М. Голицыну. Задачей Симолина будет тормозить активность некоторых вербовщиков, а когда это не получится, защищать их перед властями различных германских государств; его система вербовки даст важные результаты.

Вербовка проводилась в индивидуальном порядке с рекламной подготовкой в виде распространения летучих листков. Один такой найден в семейном архиве Даниэля Хеймана, который подпишет контракт колониста 16 апреля 1766 года. Реклама была рассчитана на жителей Гессена, местом сбора желающих эмигрировать назначен замок Фейербах возле Фриберга в Веттерау.

Данный документ был напечатан за счет барона Кано де Борегара, «главного начальника» колонии Катариненлен недалеко от Саратова, между 50-м и 52-м градусами северной широты. В соответствии с пунктом 6 контракта, подписанного между Кано и Канцелярией опекунства иностранных, этот документ был составлен в соответствии с манифестом от 22 июля 1763 года, что удостоверил российский посол в Гааге граф Александр Воронцов. Данный летучий листок состоит из двух равного размера частей, первая из которых является описанием региона будущей колонизации, а вторая конкретизирует общие условия, предлагаемые эмигрантам.

Первая часть имеет черты публицистического произведения. Регион изображен сказочной страной, идеально подходящей как для земледелия, так и для скотоводства. Автор завлекательно перечисляет названия растений и животных: «пшеница, рожь, ячмень, полба, конские бобы, гречиха, овес, просо, горошек, чечевица и т. д., «пенька, лен, табак, марена, рис, хлопок и шелковица», «зайцы, глухари, рябчики, куропатки, дикие голуби, гуси, утки, а в Волге – белуга, или huso huso, осетры, стерлядь, окуни, щуки, огромные карпы…». Этот прием особенно эффективен при чтении вслух, а ведь в последней четверти XVIII века примерно половина населения германоязычных стран была неграмотной. Порой яркий образ поражает воображение, например, такой: «Эти вишневые и миндалевые деревья, плодами которых покрыта почва» или: «Эта трава в человеческий рост». Но эта сказочная страна не должна показаться слишком далекой, слишком экзотической. Культурное влияние Греции, Рима и Италии, отношения между империей и папством, все эти связи севера с югом оставили глубокий след в коллективном бессознательном народа, и не случайно для того, чтобы заинтересовать читателей, окрестности Саратова сравнивались с южными пейзажами: климат, мол, похож на район Лиона, там производят такие же вина, как в Аликанте.

Вербовали ремесленников, специалистов, мастеров, но главным образом опытных и старательных земледельцев. В документе содержатся весьма разнообразные подробности, способные привлечь внимание разных категорий потенциальных переселенцев. Для тех, кто не связан с сельским хозяйством, указывают цены на основные продукты питания: фунт мяса или десяток яиц стоят одну копейку. Для крестьян сообщают цены за корову (от трех до пяти рублей), за пару волов (до семи рублей), а также цифры урожаев (в пятнадцать – шестнадцать раз больше посеянного). Для купцов дают советы по выходу на рынок, что в то время было в значительной степени связано с транспортными путями. Регион, по утверждению документа, расположен крайне удачно: благодаря бассейнам Волги и Дона он связан с Балтийским, Каспийским и Черным морями, а также с Азовским, именуемым своим древним именем Меотийское озеро. Зимой можно доставлять товары на санях до самого Санкт-Петербурга по цене семьдесят пять копеек за квинтал. Грандиозная панорама края, расположенного в самом сердце сети коммуникаций и связанного со всей Европой, предназначалась для предприимчивой публики с авантюрной жилкой.

Вторая часть летучего листка уточняет условия эмиграции. В двенадцати пунктах воспроизведены положения манифеста. Ежедневные авансы по пути до Любека такие же, как обещал Симолин, с той разницей, что замужние женщины получают авансом всего десять крейцеров, как и взрослые дети (девушки от шестнадцати до восемнадцати лет, юноши от шестнадцати до двадцати). Из уточнений относительно состава семьи следует, что вербовать можно одиноких людей: женщин до сорока лет и мужчин до сорока восьми. В двух пунктах обещания, содержащиеся в данном документе, превосходят те, что изложены в манифесте: в пункте 2 говорится, что эмигранты будут иметь необходимые школы и учителей; в пункте 11 – обещаны «врачи, хирурги, акушеры и повитухи». По важному пункту принесения присяги, вследствие чего эмигранты станут подданными императрицы, документ молчит.

Еще один документ того же рода, озаглавленный «Обзор преимуществ колоний, создаваемых в России», находится в «Архивах Бастилии»; он короче и сдержаннее по стилю, однако описывает район колонизации в восторженных выражениях: «особам обоего полу, а особенно небогатым семьям…» он обещает «ту обеспеченность, каковую честный человек должен иметь, но не всегда имеет»; «семьи, что не имеют сейчас на родине ничего, в России станут собственниками…». Переезд в Россию – это шанс для детей, «которые в противном случае стали бы такими же несчастными, как их отцы». В проспекте излагаются положения манифеста, но не упоминается о присяге на верность. Уточняется размер выделяемого земельного участка – пятьдесят арпанов⁴. Документ обещает эмигрантам возмещение дорожных расходов «с места отбытия до места колонии», тогда как в инструкции Симолина и проспекте Кано де Борегара говорится лишь о ссуде. Данный рекламный проспект специально подчеркивает обязанности руководства колонией Катеринебург «в южной части России, на реке Волга, в Астраханском царстве»: «Начальники колонии также будут уделять особое внимание поддержанию изобилия… Они ничего не будут жалеть для того, чтобы доставить молодежи развлечения, способствующие ее отдохновению в дни, когда божественная служба приостановит работы».

Некоторые документы не столь проработаны. В одном из них просто сообщается, что российская императрица приглашает землепашцев и людей, владеющих ремеслом. «В Росслау близ Дассау их будет кормить в „Черном медведе“… Трактирщик Гоффман выплачивает ежедневно по четыре гроша каждому мужчине, два гроша шесть пфеннигов его жене, предоставляет бесплатный кров и транспорт. Приглашаются также и незамужние женщины ввиду последующего их вступления в брак, но всем следует прибыть сюда как можно скорее, потому что комиссар отбывает в Санкт-Петербург через четыре недели. Написано 12 апреля 1766 года».

Контрактные документы, использовавшиеся подрядчиками, состояли из двух отдельных частей, написанных на двух разных листах, и ни один из них не ссылался на другой. Первый документ был контрактом в собственном смысле, второй – личным обязательством колониста. Оба полных контракта были уже опубликованы: один – между Антоном Менном, двадцати лет, из Дюссельдорфа, и Кано де Борегаром, заключенный 9 марта 1766 года в замке Фейербах в Веттерау; другой подписан в том же месте и тем же подрядчиком с Даниэлем Хейманом.

Собственно контракт и личное обязательство были двумя совершенно самостоятельными документами, не всегда подписывавшимися в один и тот же день. Так, Хейман заключил контракт 26 июля 1766 года с представителем Кано, Иоганном Фридрихом Вильгельмом фон Нолтингом. Личное обязательство он подписал 14 августа 1766 года в Любеке, где подрядчика представлял майор Де Гас де Фрилё. Контракт был подписан колонистом и представителем начальника колонии. Обязательство эмигранта имело еще и подписи свидетелей.

Условия контракта, подписанного Даниэлем Хейманом, во многих пунктах полностью совпадают с манифестом Екатерины II от 23 июля 1763 года и контрактом, заключенным 19 мая 1765 года между Канцелярией опекунства и бароном Кано де Борегаром. В соответствии с манифестом пункт 11 гласит, что «во время своего пребывания в России колонист должен вести себя как верноподданный Ее императорского величества», что означает соблюдение законов и полицейских уставов, как то предусматривается Канцелярией опекунства иностранных. Пункт 8 контракта от 19 мая 1765 года санкционирует пункт 13 контракта Хейман – Кано, в соответствии с которым первый обязуется ежегодно отдавать начальнику колонии десятую часть своего урожая, а второй отдавать первому предпочтение при любых продажах. В приложении к контракту содержится напоминание, что все условия применяются к колонисту и к его наследникам как к подданным ее величества императрицы Всероссийской, что контракт действителен для колонии Катариненлен, где колонист получит в свою полную собственность, передаваемую по наследству его потомкам, земельный участок площадью восемьдесят арпанов, и данное условие должно еще раз быть подтверждено начальником колонии в Любеке. Личное обязательство колониста юридически вытекает из пункта 8 контракта Кано – Канцелярия опекунства иностранных. Самым неблагоприятным для будущего колониста является пункт 3, которым он заранее обязуется «повиноваться всем распоряжениям, каковые начальник колонии пожелает отдать для общего блага этого учреждения».

Эти контракты не превращали колонистов в крепостных. Конечно, согласно пункту 2 подписавший контракт брал обязательство за себя и свою семью не покидать без разрешения начальника колонии своего земельного надела, дабы поселиться в другом месте. Но это условие уравновешивалось пунктом 7, по которому подрядчик обязывался позволить колонисту покинуть Россию. Пункт 2 запрещал колонисту селиться где бы то ни было, кроме колонии Катариненлен, пункт 1 уточнял, что заключивший контракт брал на себя обязательство обрабатывать землю в учреждении, организованном по военному образцу. А пункт 7 разрешал колонисту по своей воле покинуть Россию, взяв нажитое добро, при условии предварительного возврата выплаченных ему ссуд и уплаты налога на имущество, впрочем уменьшавшегося после пяти лет проживания.

Денежные авансы на переезд, строительство фермы, покупку сельхозинвентаря, скота и семян возмещались в полном объеме без процентов на одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый годы эксплуатации участка, земля выделялась бесплатно, продажа не облагалась налогом в течение десяти лет, сам участок не подлежал налогообложению в течение тридцати лет: за столь благоприятные для него условия контракта колонист обязан был отдавать десятую часть произведенного начальнику колонии.

Обязательство, подписанное колонистами Менье де Пре-кура 21 сентября 1765 года, содержало те же условия. «Они заявляют, что приняли решение и явились по доброй воле, чтобы переехать в Россию, и признают господина Менье де Прекура своим начальником, в каковом качестве он утвержден российским императором⁵, добросовестно выплачивать ему десятину со всех плодов земли, что они соберут в будущем на своем месте жительства в России, отдавать ему предпочтение в случае, если захотят что-либо продать, если он будет предлагать ту же цену, что и другой. Взамен господин де Прекур обещает во всем заботиться о них.

Они обещают… вести себя во время путешествия дружно, не ввязываться ни в какие споры, изгонять тех, кто захочет учинить шумство, держать себя в чистоте, насколько это возможно, отнюдь не есть сырых плодов, дабы избежать болезней, не напиваться и не удаляться от корабля».

В документах того времени встречаются намеки на практические условия вербовки. Интересное свидетельство оставил Христиан Готтлоб Цуге, родившийся в 1746 году в Гере. Этот сын ткача-ремесленника с детства мечтал о дальних странствиях. Чтобы отбить у него вкус к ним, отец послал его сразу в две школы, а в шестнадцатилетнем возрасте отправил учиться ремеслу. Ничего не помогло. Получив наконец в 1764 году отцовское позволение, он отправился в Любек, откуда надеялся добраться до Гамбурга, Амстердама и Америки. В харчевне кузнеца, где он остановился, паренек познакомился с двумя путешественниками, отсоветовавшими ему ехать в Америку, где «тот, кто приехал без значительных средств и надежных рекомендаций, непременно попадет в настоящее рабство». Потом другой продолжил: «Поехали с нами в Россию… Там великая Екатерина, сама немка, открыла для всех своих соотечественников, которым тут не нравится, новый рай на земле. В самом благоприятном районе своей огромной империи она устраивает немецкие колонии и не только дает деньги на переезд, но еще и на несколько лет жизни, сколько необходимо; а вдобавок она распорядилась выдавать каждому по пятьдесят рублей, чтобы было на что обустроиться на новом месте. А там, прежде чем достигнуть цели путешествия, проедешь немалую часть мира, познакомишься с казаками, калмыками, мордвинами, чукчами и множеством других неизвестных народов, увидишь бесчисленные вещи и явления, о которых здесь толком и не слыхали». В этом свидетельстве собрана большая часть аргументов, высказывавшихся на рыночных площадях и деревенских кабачках. Жаждущим приключений рассказывали об экзотичности этого дальнего путешествия, других успокаивали ненавязчивым напоминанием о немецком происхождении российской императрицы. Бедняков заманивали немедленными денежными выплатами и несколькими годами существования на пособия от империи. В общем, рисовали рай для всех обездоленных. В качестве доказательств правдивости предъявляли манифест, рекламные листовки и письма уже переселившихся колонистов. Цуге полагал, что эти письма – фальшивки, сфабрикованные комиссарами российского правительства и другими «торговцами живым товаром». Однако немецкая эмиграция в Россию началась очень давно, и не исключено, что вербовщики использовали подлинные письма. Зато ни одно из этих писем не было отправлено из района Саратова, и упоминающиеся в проспекте Кано де Борегара письма пасторов, патеров (католических священников) и других иностранцев, поселившихся в тех краях четырьмя годами ранее, содержат неточные сведения.

Российский посол при Имперском сейме Иван Симолин в суровых выражениях описывал поведение вербовщиков частных подрядчиков: «Для достижения своих целей заинтересованные лица из алчности стараются нахватать побольше людей и весьма часто позволяют себе использовать для этого самые недопустимые методы. Прапорщик Казар сам хвастался своими фальшивыми предприятиями». В другом письме императрице Симолин вспомнил беспорядочные и лихорадочные действия подрядчиков и их посредников, которым противопоставил верность и аккуратность агентов, нанятых им самим. Однако Мейкснеру и Фациусу приходилось исполнять посреднические обязанности того же рода. Когда императрица попросила Симолина требовать расписки за любые выдаваемые суммы, тот ответил: «Вознаграждения лицам, помогающим комиссарам находить добрые семьи колонистов, относятся к совершенно особому роду, и за них отнюдь нельзя требовать отчета».

В донесении императрице от 17/28 апреля 1766 года Симолин изложил свои взгляды на вербовку колонистов: высказав мнение, что слишком многие частные вербовщики, излишне многочисленные в некоторых районах Европы, причиняют вред делу колонизации, он заключает: «Если, напротив, это колонизационное предприятие велось бы в правильном порядке, избегая всяческих эксцессов, германские государи не препятствовали бы усилиям российской стороны и «Германия могла таким образом если не единовременно, то постепенно в изобилии населить российские колонии и стать для нее [России] неисчерпаемым людским источником». Симолин утверждал, что комиссары тщательно следят за тем, чтобы не вербовать людей, не получивших освобождения от своих государей: «Всем нашим комиссарам в Германии категорически предписано не перевозить в Россию ни единого человека, который не может доказать аттестатом от своего сеньора или его чиновника, что обладает полной свободой на отъезд».

Претензии Симолина относились не ко всем иностранным подрядчикам. Конечно, во Франконии, Швабии, рейнских государствах посредники на службе начальников колоний были многочисленны, и каждый старался надуть другого. Они не оставались незамеченными: некий фон Штейн, присвоивший себе звание российского императорского советника и работавший на Кано, был арестован в Ауфенау близ Франкфурта, но после вмешательства Симолина освобожден. В Регенсбурге субкомиссара Флорантена, агента Ле Руа, магистрат терпел только из-за присутствия российского посла. Имеющий почти официальное поручение курировать организацию вербовки колонистов, вынужденный прикрывать злоупотребления частных агентов, на которых он не имел никакого влияния и которые бесследно исчезали, наделав ошибок, Симолин столкнулся еще с одной трудностью: недовольством германских государей успехами вербовочной кампании.

Путешествие из Германии в Россию

Иммигрантов размещали в нескольких сборных пунктах. Один такой находился в 1766 году во Фрибурге-ин-Брисгау, где комиссар Дрейсток работал на Ле Руа в Ульме, под началом Гогеля. Самыми крупными местами сбора являлись Росслау на Эльбе, замок Фейербах возле Фридберга в Веттерау, и Бюдинген. Сначала Симолин отправил своих комиссаров в вольные имперские города Ульм и Франкфурт-на-Майне, но Фациусу пришлось поселиться в маленьком княжестве Изенбург. Мейкснер же остался в Ульме, но не добился никаких успехов: к 1 мая 1766 года он отправил в Россию всего девять человек. К тому же времени Фациус отправил уже шестнадцатую группу.

Тремя главными артериями были Дунай, Рейн и Эльба. По первому маршруту известен всего один отправной пункт: Гюнцбург в маркграфстве Бургау. Там для некоторых эмигрантов начались приключения. Эта деревня являлась также отправным пунктом для эмигрантов, направлявшихся в Венгрию: «На обозы с колонистами, которые один частный комиссар направляет в эту сторону по Дунаю, постоянно совершаются нападения, невзирая на выданные мною паспорта, на кои австрийские чиновники не обращают никакого внимания. При каждой возможности они хватают людей, находящихся там по своей воле, чтобы обратить их в солдаты. Таков случай Иоганна Шрайбера из Лотарингии, который был забран из партии вместе с женой и тремя детьми». Несмотря на существование многочисленных свидетельств сложностей, имевших место в Гюнцбурге, мы не знаем ни каким путем колонисты в дальнейшем добирались оттуда в Россию, ни как группы, спускавшиеся по Рейну до Амстердама, продолжали свой путь. Некоторым, как, например, Иоганну Георгу Мёрингу, пришлось совершить длительное путешествие. В воспоминаниях, озаглавленных «Хронологические заметки», он рассказывает, что был завербован в качестве колониста 26 февраля 1766 года амстердамским торговцем Иоганном Брюгманом. После отъезда Брюгмана, что позволяет предположить, что колонисту пришлось прождать некоторое время в Амстердаме, функции комиссара исполнял бакалейщик из Нюрнберга, Хоммель. Из Амстердама Мёринг направился в Вёрт возле Нюрнберга, потом через Байройт, Хоф, Геру, Цейц, Халле достиг Магдебурга, а оттуда группа переселенцев, в которой он состоял, вышла на одну из основных дорог движения эмигрантов.

Из Росслау караван судов спускался по Эльбе. Некоторым колонистам приходилось проделывать путь пешком, особенно это относилось к тем, кто были прусскими солдатами и не имели разрешения на эмиграцию. Власти Магдебурга останавливали караван и обыскивали порой дважды за день. Высаживались на берег в Саксбавенбурге, как Август Штальбаум, или в Лавенбурге, как Мёринг. Оттуда колонистов на повозках везли в Любек. Проезд через Германию занимал несколько недель. Например, Мёринг выехал из Вёрт близ Нюрнберга 17 апреля 1766 года, а в Любек прибыл 8 мая.

Нам не известен точный маршрут колонистов, отправлявшихся из Бюдингена или Фридберга, но в записке от 12 мая 1766 года князя Д. Голицына вице-канцлеру Священной Римской империи князю Коллоредо, в которой говорится, что следующие государи предоставляют свободный проход и обещают содействие: курфюрст Майнцский, ландграфы Гессен-Кассельский и Гессен-Дармштадтский, а также наследный принц Гессен-Кассельский в качестве правящего графа Ханау. Из этого можно сделать вывод, что существовало два маршрута: один по Рейну, другой – прямой сухопутный. Существование первого подтверждается пропуском, обнаруженным в «Архивах Бастилии». Второй упомянут в пункте 4 инструкции Симолина Фациусу и Мейкснеру: «Перевозка колонистов за счет короны должна осуществляться малыми группами от шестидесяти до ста человек, на двух или трех повозках» в направлении Любека.

В вышедшем в 1768 году анонимном труде «Письма об эмиграции подданных, в особенности в Россию» имеется одно из редких описаний этих караванов:

«В тот день, который выдался очень жарким, они прошли долгий и трудный путь. Многим, помимо самих себя, приходилось заниматься несколькими детьми; однако едва они заметили городок J, как напрягли все оставшиеся у них силы, чтобы первыми купить еду, из чего легко заключить, что с собой у них было недостаточно припасов.

Приобретенный опыт научил их в этом отношении, и последним приходилось довольствоваться самой дурной пищей или даже просто черствым хлебом и водой, особенно если они потратили ежедневное пособие раньше и не могли купить ничего дополнительно.

В харчевне они спали на конюшне, в условиях ничуть не лучших, чем скот, отданные во власть и произвол не знающих жалости начальников и их фаворитов. Эти люди показались мне толпой алжирских рабов».

Русские и немецкие авторы потратили немало сил, пытаясь дать характеристику этим эмигрантам, примешивая к своим оценкам моральные критерии, плохо подходящие для строгого анализа. Это идет от Хаберле, который полагал, что Россия стремилась вербовать в первую очередь южных и западных немцев, способных принести «в сельское хозяйство высокую культуру труда и богатый опыт», и Клауса, взявшего в пример бедного эмигранта и сделавшего вывод об их моральной нищете: «Поэма одного из этих первых эмигрантов красноречиво демонстрирует нам, какого полета птицами были эти колонисты, поставляемые комиссарами». В целом авторы, касающиеся этого вопроса, либо подтверждают, что эмигранты были отбросами Германии, либо последовательно оспаривают это утверждение. Например, Куфельд (Der Deutsche Kulturprisma, vol. 5, 1906, s. 7–8) утверждает: «К сожалению, отнюдь не самые лучшие и трудолюбивые сто сорок лет назад отправились на берега Волги в поисках лучшей доли. В большинстве своем это были авантюристы или полные неудачники». Хаберле идет еще дальше и в «Handbuch des Deutschtums im Ausland» (1904) пишет, что родина избавилась от лентяев, которые уехали искать счастье на Волге, и что некоторые из них, мучимые ностальгией, якобы неделями пьянствовали, прежде чем возвратиться в Германию. Д. Шмидт (Studien ьber die Geschihte der Wolgadeutschen: Seit der Einwanderung bis zum imperialistischen Weltkriege, Pokrovsk/Moscou/Kharkov: Zentral-Vцlker-Verlag, 1930, t. 1, s. 40) внес некоторую торжественность в эту дискуссию: «Нам кажется очевидным, – пишет он, – что именно под давлением нужды наши предки эмигрировали из Германии, поскольку положение трудящихся масс в ней было таково, что они не жили, а прозябали». Еще в 1768 году анонимный автор «Писем об эмиграции» писал: «Когда человек убежден в том, что его счастье есть высшая цель его государя, тогда он не покинет этого доброго короля (ибо каждый друг людей достоин этого имени, будь он даже простым буржуа), подобно тому, как пчела не улетит от своей королевы-матки».

Одна фраза Герхарда Бонвеча разоблачает рассуждения большинства авторов о моральных достоинствах первых эмигрантов. Лучшие эмигранты, объясняет он, позже, в Любеке, заметили, что «большинство их спутников происходит из подонков общества». Отождествление бедности и порока подразумевается и, по крайней мере для Бонвича, подтверждается свидетельством Цуге, приехавшего в Любек: «Большая часть этого общества составилась из отбросов, искавших себе убежища в далеких негостеприимных краях, потому что родина их извергла либо, по меньшей мере, таковая участь им угрожала». Преступники и всякого рода проходимцы, проститутки и сутенерши составляли, по мнению Цуге, первую категорию эмигрантов, тогда как «люди дурной нравственности» представляли вторую; в третью же, самую малочисленную, входили несчастные, на которых обрушились различные удары судьбы и которые мечтали начать жизнь сначала вдали от родины; искатели приключений и беззаботные составляли последнюю, самую многочисленную категорию.

Бесспорно то, что эмигранты, прибывавшие в Любек, в большинстве своем были бедны. «В Любеке я получил для себя и жены две рубашки, две пары башмаков, две пары чулок», – перечисляет Мёринг. Штальбаум объясняет, что в Любеке «тех, кто был наг, одели в платье из фриза, чаще всего синего цвета; мужчины и женщины получили также башмаки, чулки и шляпы». Ассмус: «Через шесть недель (в Любеке) всех тех, кто были бедны и наги, одели». Бедняки надеялись, «что смогут составить свое счастье», как пишет С. Коливек; они «искали свое счастье» в тех краях, подтверждает Каспар Шек. Эти выражения объясняют, как был встречен манифест 1763 года. В тот год родился Жан-Поль Рихтер⁶, который одной фразой даст ключ к пониманию миграции: «Больше всех надеются бедняки».

Роль Любека в эмиграции в Россию

Выбор Любека в качестве порта отправки был естественным как по географическим причинам, так и в силу связей, соединявших Россию с центром Ганзейского союза. В архивах Любека сохранилась переписка городского совета с российским императорским агентом Виллебрандтом, аккредитованным Санкт-Петербургом при вольных городах Любек, Бремен и Гамбург; переписка с российским посланником при Регенсбургском сейме Симолиным и двумя представителями Любека при Сейме, Иоганном Фридрихом и Фридрихом Людвигом Хаберле. Письма Мусина-Пушкина, российского посланника в Гамбурге, также входят в число этих документов, основную часть которых составляет переписка между городским советом Любека и российским императорским комиссаром Христофом Генрихом Шмидтом.

Наиболее четко политика Любека в отношении эмиграции изложена в письме городского совета императору Иосифу II от 17 августа 1768 года, после того как тот издал императорский указ, запрещающий эмиграцию: совет по политическим соображениям рассматривал всех эмигрантов уже как подданных российской императрицы: «Мы не считали себя вправе по собственному хотению препятствовать проезду подданных столь великой государыни, с владениями которой к тому же ведется нами наиболее значительная часть нашей торговли и нашего судоходства». Российская императрица, со своей стороны, относилась к Любеку уважительно, например поручив в сентябре 1763 года епископу этого города управление герцогством Гольштейнским.

По предложению Симолина Канцелярия опекунства решила нанять в Любеке комиссара, и Мусин-Пушкин предложил любекского купца Христофа Генриха Шмидта. Задачами комиссара были организация проживания эмигрантов в Любеке и их посадка на суда. Также он должен был платить жалованье коронным вербовщикам и выдавать эмигрантам положенные ежедневные субсидии. Он являлся юридическим представителем колонистов в их взаимоотношениях с городом; он должен был предотвращать любые клеветнические и деморализующие действия против дела колонизации.

Цуге вспоминал о пребывании колонистов в Любеке, где должно было собраться их число, достаточное для того, чтобы зафрахтовать корабль. Заботой комиссара Шмидта было предотвращение дезертирств. Его служащие следили за эмигрантами; их багаж был передан на хранение смотрителю дома, где они проживали, а документы – комиссару Шмидту. Если эмигрант казался ненадежным, его помещали под стражу вплоть до посадки на корабль. Предполагалось, что эмигранты будут дожидаться, пока их наберется количество, необходимое для отправки, но иногда ожидание затягивалось по причинам, никак не связанным с наполненностью корабля, или погодными условиями. Каждая семья имела право беспошлинного вывоза товаров на продажу на сумму до 300 рублей, но большинство колонистов не имели возможности воспользоваться данной привилегией. Поэтому подрядчики ввозили в Россию товары от имени колонистов. Заключаемые торговые сделки тормозили отплытие, так что городской совет решил вмешаться, опубликовав 15 марта 1766 года декрет, ограничивающий восемью сотнями максимальное количество эмигрантов, которые могут находиться в городе одновременно.

Декретом от 21 марта 1766 года Шмидту предлагалось размещать вновь прибывающих в бараках перед городскими воротами или на Лехтенфельд, возле Травемюнде. В письме Виллебрандту от 5 апреля 1766 года совет Любека утверждал, что через город в 1766 году должны пройти 20 тысяч человек. Накануне, 3 апреля, совет удовлетворил просьбу Шмидта и увеличил до 1400 человек максимальное количество колонистов, имеющих право находиться в городе одновременно, причем основная их часть должна была размещаться на складах негоцианта Вульфа. Приток был таким, что 30 апреля 1766 года совет запретил впускать в город еще хоть одного колониста. В течение этого апреля количество эмигрантов, транзитом проследовавших через территорию Любека, превысило 10 тысяч. Совет написал в Регенсбург, в Гамбург, в Санкт-Петербург, чтобы были приняты меры по ускорению посадки мигрантов на суда. 12-го, а затем 23 апреля совет приказал Шмидту вывезти его людей. А 7 мая 1766 года совет в отчаянии издал обращенный к Шмидту декрет о том, что сейчас дуют попутные ветра. Кризисная ситуация апреля – мая 1766 года была вызвана массовым притоком мигрантов, а также болезнью Шмидта, который 30 мая умер.

Власти Любека старались облегчить транзит колонистов, но проявляли большую щепетильность в том, что касалось суверенитета города. Это подтверждают два примера. Некий магистр Демут совершал крещения и бракосочетания на территории Любека, поскольку был нанят подрядчиком Ле Руа. Он подвергся нападкам городского совета, получившего из Санкт-Петербурга заверения, что во время своего пребывания в Любеке колонисты должны исполнять распоряжения городской полиции, в том числе в делах духовных и политических. Комиссар Флорантен, на свою голову, подтвердил это. По прибытии в Любек во главе партии колонистов, он грубо обошелся с носильщиками, требовавшими выплаты им заработанных денег, а потом спровоцировал несколько драк. Совет постановил арестовать начальников колонистов: капитана фон Ухтерица, начальника группы Аккермана и Флорантена. Невзирая на усилия послов Симолина и Де Нилуса, российское правительство отказалось ходатайствовать перед советом Любека за арестованных, и Флорантен отбыл почти полностью назначенное ему наказание: шесть месяцев тюремного заключения. По поводу инцидентов этого рода Симолин писал в мае 1766 года князю Голицыну: «В целом, кажется, в Петербурге существует мнение, что дела, касающиеся колоний, не из той категории, что страдает при обращении к иностранным дворам для устранения трудностей, встречаемых комиссарами при исполнении их миссии».

Архивы Любека интересны для изучения дипломатических сношений и деятельности агентов процесса колонизации. Но в них не осталось никаких сведений, относящихся к собственно путешествиям; они лишь позволяют подтвердить факт транзита от 20 до 30 тысяч эмигрантов, направившихся в Россию между 1764 и 1766 годами.

В Любеке зародилась первая организация колонистов. Комиссары выбрали из эмигрантов ответственных лиц, которых называли шульце (Schulze, староста), фогт (Vogt, управитель) или форштегер (Vorsteher, начальник). Среди первых таких начальников были Даллафус, Хольцмиллер, Рот. Перед отправкой из Любека начальники, или форштегеры – именно это название вытеснило остальные, – получали продовольствие, которое должны были распределять во время плавания по морю. Каждой семье выдавалось в этот момент специальное пособие, называемое буттергельд, в размере 60 шиллингов на человека, чтобы приобрести перед посадкой на корабль продукты питания. А дальше начиналось настоящее приключение.

Из Любека в Саратов

Колонисты отправлялись в плавание, занимавшее от девяти до одиннадцати дней, на русских, германских и английских кораблях. Некоторые капитаны, не обремененные совестью, брали с собой большое количество съестных припасов, организовывали бесплатную раздачу вина и французской водки, чтобы создать атмосферу эйфории, и затягивали рейс до тех пор, пока эмигранты не истратят свой последний шиллинг. Так, плавание Цуге длилось около четырех недель.

Колонистов размещали в трюме. При малейшем порыве ветра их охватывала паника, поднимался крик, слышались нестройные хоры, исполняющие католический гимн или протестантский псалом, некоторые принимались перебирать четки. Все способы были хороши, чтобы вытянуть деньги из напуганных морем людей, например, сбор пожертвований, когда корабль счастливо миновал Борнхольм и ускользнул от злого глаза его жителей. Эмигранты были сухопутными жителями, как то подтверждает история одной матери, несколько дней прятавшей тело своего умершего ребенка, чтобы похоронить его в земле.

Одни корабли причаливали в Кронштадте, другие – близ Ораниенбаума, где приехавшие проходили регистрационные формальности. Затем их везли в Санкт-Петербург, где размещали на баржах, которые должны были их везти дальше. Пребывание в Кронштдате, Ораниенбауме и Санкт-Петербурге длилось четыре-пять недель, но некоторые провели там по несколько месяцев.

Колонисты следовали двумя основными маршрутами. Первый из них, зимний, на крытых санях, проходил через Новгород, Тверь, Москву, Рязань и Пензу до Петровска в Саратовской губернии. Прочие пути были речными. Наиболее часто используемый шел по Неве, Шлиссельбургскому каналу и Волхову до Новгорода. Оттуда дорога следовала к бассейну Волги. В Торжке путешественники снова садились на суда. Весной 1767 года партия колонистов добралась оттуда до Оки наземным путем. Варианты данного маршрута использовались группами, проделавшими на санях часть пути от Новгорода до Торжка через Бронницу и Шиловку или на телегах из Ораниенбаума в Новгород. Различные группы зимовали в Кириллове, Торжке, Твери, Костроме.

Германские государства и российскаяколонизация

Сразу после принятия проекта колонизации было решено начать пропагандировать его в Германии. Часто такой выбор объясняют происхождением Екатерины II. Скорее следует проанализировать политическую ситуацию, существовавшую на тот момент. Множество мелких государств и отсутствие сильной центральной власти облегчали действия иностранных агентов. Кстати, наибольшую активность вербовщики проявляли в раздробленной части Германии, к западу от крупных территориальных образований: Ганновера, Бранденбурга, Саксонии и Баварии. Юридическим подспорьем в работе агентов российского правительства было отсутствие в Германии общеимперского закона об эмиграции. Каждое государство решало этот вопрос по своему усмотрению. Единственное ограничение, действовавшее на всей территории Германии, касалось вербовки солдат.

Соседи Священной Римской империи пользовались данной ситуацией, и западная часть Германии в XVIII веке превратилась в арену конкурентной борьбы между агентами-вербовщиками из разных стран. Франция нашла добровольцев для колонизации Гвианы. Ганновер вербовал их для Британской империи и развернул в этом плане такую активную деятельность, что, когда в 1765 году по случаю избрания на трон Иосифа II представители Богемии вынесли на обсуждение сейма, собравшегося во Франкфурте, проект обязательного для всей империи закона о запрете эмиграции немцев за моря, именно из-за энергичных протестов представителей Ганновера проект был снят с обсуждения. Пруссия тоже вербовала для себя население. Но основными конкурентами агентов, работавших на Россию, были австрийские вербовщики.

Победа над Османской империей, закрепленная Карловицким (1699) и Пажаревацким (1718) договорами, позволила Австрии осуществить экспансию на восток. Карл VI, Мария Терезия и Иосиф II принялись населять завоеванные территории, в первую очередь в Венгрии, немцами. Активность австрийских вербовщиков объясняет местные запреты на эмиграцию и длительное отсутствие общеимперского запрета на нее, который стеснил бы Австрию сильнее, чем все прочие государства, заманивавшие к себе переселенцев.

Манифест Екатерины II от 22 июля 1763 года стал распространяться в то время, когда некоторые дворы начали принимать меры против австрийских агентов. Рескриптом от 28 апреля 1763 года курфюрст и архиепископ Трирский объявил о вечном изгнании эмигрантов и конфискации их имущества; то же наказание грозило тем, кто побуждал к эмиграции. Иностранных вербовщиков выставляли у позорного столба, после чего высылали из страны за подкуп населения. Также в целях противодействия австрийским вербовщикам Пфальц 27 февраля 1764 года запретил эмиграцию. Указ от 28 февраля 1764 года ввел запрет на эмиграцию из Баварии, приравняв действия вербовщиков, провоцирующих депопуляцию страны, к государственной измене. Поскольку первый контракт с французским подрядчиком был подписан в ноябре 1764 года, а Мейкснер и Фациус начали свою деятельность только в 1765-м, этот баварский запрет изначально был направлен против вербовщиков, работающих на Францию, Великобританию, Пруссию и Австрию. Данные примеры запретов показывают, что российское колонизационное движение началось в неблагоприятных условиях, в момент, когда германские государства уже озаботились данной проблемой.

21 апреля 1765 года город Франкфурт-на-Майне, в свою очередь, запретил эмиграцию, и в этот раз решение, видимо, было направлено против агентов, работающих на Россию. Этот мотив становится очевидным при повторном оглашении этой меры 21 апреля 1766 года, в котором содержался призыв доносить на вербовщиков и запрет оказывать какую бы то ни было помощь проходящим партиям эмигрантов: не давать крова и пищи ни людям, ни животным. Франкфурт, которому сильно мешала деятельность вербовщиков, работающих с территории сопредельных государств, например графства Изенбург-Бюдинген, пытался добиться введения полного общеимперского запрета. По этой причине франкфуртский эдикт говорил не столько об особой ситуации в городе, сколько о той, что сложилась на границах империи, и обличал процесс, противоречащий законам империи и грозящий потерей населения всем германским государствам.

Год 1766-й стал годом крупного наступления на эмиграцию в Россию. С 17 февраля новый рескрипт архиепископа Трирского запретил эмиграцию, причем в нем упоминались именно российские эмиссары. То же самое 27 мая 1766 года сделал Пфальц. Но есть один документ, который лучше, чем эти решения, показывает политическую ситуацию в вопросе эмиграции. Речь идет о письме курфюрста Баварского и архиепископа Зальцбургского франконским и швабским государям от 4 апреля 1766 года, написанном по патриотическим мотивам и содержащем настоятельную просьбу установить запрет на эмиграцию в Россию, «чужую страну, никак не связанную с нашей дорогой немецкой родиной». Причину написания этого письма следует искать не в жалости к эмигрантам, которым тяжело приходится в непривычном климате окрестностей Астрахани и Поволжья, и не в абзаце, упоминающем об угрозе потери населения, а в словах о стране, не связанной с Германией. Похоже, авторов тревожит не эмиграция как таковая, а именно эмиграция в Россию, мешающая действиям Марии Терезии и Иосифа II. Симолин был убежден в том, что возбуждение против российских вербовщиков скрытно возбуждается и направляется венским двором.

В этой ссоре явно видно беспокойство русских по поводу того, что место, оставленное турками, заняла Австрия. В ноте князя Д. Голицына вице-канцлеру Священной Римской империи князю Коллоредо читаем: «И да будет позволено заметить, каждый день у нас на глазах совершаются регулярные и многочисленные миграции в Венгрию из всех округов Германии. Тем не менее нельзя отрицать, что это королевство столь же чуждо империи, как всякое иное». Ту же точку зрения ранее высказывал Симолин: «По отношению к империи Венгрия такое же чужое государство, как Россия».

Зимой 1765/66 года деятельность вербовщиков была очень интенсивной, особенно в Эльзасе, Лотарингии и рейнских государствах. Центром ее являлось графство Изенбург-Бюдинген, где работали Фациус и частные подрядчики. Если «многие округа Верхнего и Нижнего Рейна даже очень довольны избавлением от избытка своих подданных, живущих чересчур скученно, и без затруднений выдают им разрешения на выезд», немалое число правительств запрещали эмиграцию, которая все увеличивалась, и подданные курфюршества Майнцского, Верхнего Пфальца, графства Ханау, Баварии и Пруссии (указ от 1 мая 1766 г.) не могли завербоваться. Письмами от 29 и 30 апреля 1766 года правящие государи Верхнего Рейна попросили все государства этого округа запретить эмиграцию, начать преследование вербовщиков и отказать в транзите партиям эмигрантов. В Вюртемберге ситуация была иной, поскольку герцог заключил с сословным представительством пакт, гарантирующий каждому вюртембержцу свободу передвижения. Все большее число германских государств пыталось удержать своих подданных, но некоторые правительства предоставляли беспрепятственный транзит организованным группам эмигрантов. Так, в частности, поступали по коммерческим причинам курфюрст Майнцский и ландграфы Гессен-Кассельский и Гессен-Дармштадтский.

Переполненность Любека весной 1766 года, усиление недовольства многих германских правителей, озабоченность Екатерины II тем, чтобы не придавать масштабов государственного дела трудностям, с которыми столкнулись ее агенты, – все это способствовало снижению активности вербовщиков. 18 апреля 1766 года Канцелярия опекунства иностранных открыла еще на двух счетах кредит в 334 125 голландских крон для покрытия расходов на вербовку колонистов. Однако через несколько дней она решила прекратить вербовку на 1766 год. Сначала это решение было сообщено Вышлаеву, российскому переводчику в Гамбурге, через которого направлялись средства. Тот в письме от 4 мая 1766 года передал Фациусу распоряжение о прекращении вербовки. Начиная с весны 1766 года деятельность вербовщиков постепенно затухала. 7 июля 1768 года общеимперский указ запретил эмиграцию для всех германских государств. Действиям России он никак не помешал, поскольку они остановились более чем за год до того.

Происхождение колонистов

У нас нет точной информации относительно происхождения всех колонистов, но имеющиеся сведения совпадают. Паллас⁷нашел в Кочетной сорок девять семей, приехавших из епископств Франконии. Были проведены частичные исследования. Из ста трех семей, прибывших в 1764 году, две приехали из Гессена, восемь из Мекленбурга, двенадцать из Виттенберга в Вестфалии, несколько из Дании, Финляндии и Швеции. Большинство из девяноста семей, основавших Ягодную Поляну, происходили из Нидды, Шоттена и района Бюдингена. Основная часть той сотни семей, что основала Бальцер, прибыла из Пфальца, графства Изенбург, ландграфства Гессен-Дармштадт, маркграфства Баденского. В евангелической церкви Бюдингена в 1766 году было сыграно 375 свадеб колонистов, отправляющихся в Россию. Изучение мест, откуда происходили колонисты, выявляет крайнее разнообразие: наиболее представлены Гессен-Дармштадт и архиепископство Майнцское – они упоминаются не менее десяти раз. Также встречаются выходцы из многочисленных мелких государств, расположенных южнее Мюнстерского епископства и Ганновера и западнее Бранденбурга, Саксонии и Баварии. В списке колонистов имеется десяток французских фамилий, но происхождение их обладателей не раскрывается. Точно так же нам неизвестно, откуда приехали 214 пар, которые поженились в Росслау на Эльбе с мая 1765 года по осень 1766-го. По сведениям Палласа, 1300 семей Катариненлена, жившие в деревнях, руководимых Борегаром, прибыли из всех районов Германии, а также из Франции и Голландии.

Изменения в демографии

Самым ранним документом, дающим нам точные цифры, является донесение графа Григория Орлова Екатерине II от 14 февраля 1769 года, согласно которому были созданы сто четыре колонии, насчитывающие 6433 семьи или 23 109 жителей. Давая цифры на 1773 год, Паллас указывает 6194 семьи и 25 781 жителя. По сведениям Эрдмана⁸(J.F. Erdmann, Betrдge zur Kenntnis des Inneren von Russland, Leipzig: P.G. Kummer, 1825 II, 2, p. 243), в 1811 году численность населения колоний составляла 55 000 человек. Следующая таблица дает сведения по демографической ситуации вплоть до Первой мировой войны.

Изменения демографической ситуации немецкого населения Поволжья

2. Особый статус

Инструкция для Канцелярии опекунстваиностранных

Колонизация была поручена структуре, упомянутой в статье 5 манифеста от 22 июля 1763 года: Канцелярии опекунства иностранных, по-французски название выглядит как Канцелярия защиты иностранцев, в немецком варианте: Tutel-Kanzeley или Kanzelei der Vormundschaft fьr die Auslander. Действительно речь идет скорее о защите; практика же, напротив, больше походит на опекунство. Мы будем использовать оба понятия.

Подготовительные работы по колонизации начались в 1762 году, инструкция от 22 июля 1763 года определила для Канцелярии опекунства обязанности по приезду в Россию и обустройству иностранцев.

Во Введении Екатерина II напомнила, что ее империя много больше других государств, потому в ней немало неиспользуемых мест, освоение которых тем не менее пошло бы на пользу всей нации. Это соображение побудило ее обратиться «ко всем свободным иным народам». Слово «свободный» можно толковать двояко. Либо Екатерина II имела в виду свободных людей в противопоставлении их крепостным, но в таком случае неуместно слово «народ». Либо – и этой точки зрения придерживаемся мы – термин обозначает все христианские народы, без различия конфессий. Список языков, на которые был переведен манифест, подтверждает такое толкование.

Преамбула инструкции также напоминает, что Канцелярия была создана для того, чтобы просьбы иностранцев после их приезда на место проживания удовлетворялись без промедления. Данная Канцелярия была уравнена с другими государственными коллегиями, что показывает значение, придававшееся проекту колонизации. Согласно пункту 1, пребывание иностранцев следовало максимально облегчить, чтобы они быстро получили все необходимое и поселились на отведенном им месте, что должно было побудить к приезду новых потенциальных колонистов. В данном тексте неоднократно выражается желание благополучного осуществления данного дела. Пункт 2 показывает двойственность предложения: с момента приезда иностранцы получат право на одну или несколько комнат на семью, где смогут проживать «до того, как каждый из них отправится, куда пожелает», однако следует «убеждать их, но без принуждения, селиться в пустынных местах».

При этом уроженцам прибалтийских провинций, желающим переехать в другой регион России, это не разрешалось (пункт 3). Канцелярия получала первую дотацию в размере 200 тысяч рублей (пункт 4) на собственные нужды и на помощь в обустройстве тем, кто желает заняться сельским хозяйством, и тем, кто хочет создать мануфактуры, с отдачей приоритета новыми отраслям промышленности. Этой же четвертой статьей предусмотрена также помощь ремесленникам, при условии, что речь идет о деятельности, полезной всему обществу. Статья 5 напоминает, что каждый может прибыть в любой пограничный город империи. Статья 6 отсылает к плану, приложенному к манифесту от того же числа, где представлены места для расселения, но рассматривает возможность обустройства как деревней, так и индивидуально. Площадь выделяемого участка земли ставилась в зависимость от количества членов семьи, без иных уточнений.

Статья 7 напоминает о предоставляемых льготах при импорте, предоставляемых шестым абзацем шестой статьи манифеста, и просит Канцелярию составить точный перечень ввозимых товаров, чтобы государство могло отстоять свои права в случае преждевременного отъезда иммигрантов.

Также напоминается, что неимущие переселенцы должны получать помощь от российских дипломатических представителей при иностранных дворах. Поэтому Канцелярии следует установить для этого все необходимые связи и нанять секретаря-полиглота (пункт 8). Президент Канцелярии во всем этом предприятии подчиняется только государыне, и лишь Ревизион-коллегия имеет право контроля ее (Канцелярии) счетов. Пункт 10 уточняет, что Канцелярия может вносить предложения по организации дела. На базе этой инструкции и работала Канцелярия.

Инструкция от 19 марта 1764 года

Императорская директива от 19 марта 1764 года установила точные условия колонизации. Географически район, выделенный под колонии, ограничивался узкой зоной, а о пожеланиях иммигрантов не было речи. Переселенцы должны были распределиться по округам в 60–65 верст. Административной единицей являлся округ, в котором могли поселиться не более тысячи семей одного вероисповедания, что должно было избавить «от всякой враждебности и ненависти». Каждая семья получала участок в 30 десятин, из которого половина была предназначена для сельхозработ, а другую часть составляли луга, леса и прочее. В каждом округе следовало оставлять свободные земли для следующих поколений, а в каждой деревне не использовать одну шестую площади, дабы сделать возможным последующее поселение там ремесленников.

Эта инструкция также содержит правила, которые станут основой семейной структуры и общественной жизни колоний на протяжении более чем целого века. Стабильность эксплуатации сельскохозяйственных угодий обеспечивалась правилом, по которому наследником фермы становился младший сын. Эта система, названная минорат, обеспечила большую устойчивость власти и создала условия динамичной экономической экспансии, поскольку старшие сыновья в семьях были вынуждены изучать какое-то ремесло либо создавать собственное хозяйство, если желали стать независимыми.

В этом тексте выражена идея главы семьи, «хозяина» (Hausvater, Hauswirt): не запрещается «братьям или родственникам договариваться, чтобы жить в одном доме, при условии, что он из них будет главным, а не все». Данная инструкция также предусматривает процедуры на случай слишком юного возраста или иной причины недееспособности младшего сына. В этом случае хозяйство передается под управление общины. Действительно, когда глава семейства умирает до того, как законный наследник сможет вступить в исполнение своих обязанностей, не другие члены семьи, а именно неопределенно указанные «власти той местности» назначают опекуна. Таким образом, общество имеет право на управление сельскохозяйственными угодьями, но его вмешательство ограничивается моментами, касающимися земли. Движимым имуществом родители располагают по своему усмотрению. Это право дается совместно отцу и матери. В случае отсутствия завещания вдова получает четвертую часть движимого имущества, дочери делят между собой четверть, а сыновья получают половину, на наследника недвижимого имущества возлагается обязанность содержать мать до ее смерти, а сестер – до их замужества. Законодатели заботились в первую очередь о том, чтобы избежать дробления собственности. Вдова, не имеющая сыновей, вместе с дочерьми имеет право пользоваться землей, которая перейдет к первому мужчине, который вступит в брак с вдовой или одной из дочерей.

Комплекс этих мер объясняется тем фактом, что «ни главы семей, ни их наследники не имеют права продавать, закладывать или дробить свои земельные наделы, остающиеся неделимой собственностью жителей деревни». Также собственностью колонии в целом являются участки земли, на которых будут построены мастерские, фабрики, церкви либо высажены виноградники, а также торфяники, глиняные карьеры, реки, озера и т. д. Общественная жизнь колоний будет организовываться исходя из этого положения и останется неизменной (за исключением некоторых частностей) вплоть до 1871 года.

Завершается инструкция напоминанием о том, что законы для колоний создаются при участии самих колонистов. В этом седьмом и последнем пункте инструкции от 19 марта 1764 года встречается выражение, которое будет часто комментироваться сто лет спустя. Станет ли данное внутреннее законодательство «постоянным законом колонии и всех колонистов округа», как будут толковать этот текст российские юристы с 1871 года, или же это будет «закон, применяемый на вечные времена», как будут утверждать немецкие колонисты?

Контора Канцелярии опекунства иностранных

Колонисты подчинялись саратовскому воеводе. Отсутствие интереса региональных российских властей к колониям, произвол комиссаров, которые были главами партий переселенцев, а позднее первыми ответственными за обустройство, а также удаленность от столицы стали причинами создания местного органа Канцелярии опекунства. Указом от 28 апреля 1766 года в Саратове была образована контора Канцелярии опекунства иностранных.

Поскольку сама Канцелярия считалась равной по рангу министерству, ее Саратовская контора имела тот же статус, что и иные коллегии. Возглавлял ее главный судья, которому помогали два асессора, секретарь, счетовод, переводчик, землемер и два врача. Судья назначался монархом, остальные – Канцелярией, за исключением землемера, которого нанимал главный судья. Контора имела двойную задачу: улаживать все административные вопросы колонии и осуществлять судебные функции. В этом качестве она являлась апелляционной инстанцией по делам, рассмотренным изначально автономной администрацией колонистов. С 1769 года автономная юрисдикция деревни потеряла свою роль суда первой инстанции, кроме как в отношении мелких нарушений, а контора, таким образом, стала единственным судом без возможности подачи апелляций на ее решения. Ее компетенция распространялась только на дела между колонистами. Как только сталкивались интересы колониста и русского, дело передавалось на совместное рассмотрение конторы и саратовской Военной канцелярии. В административном плане роль конторы заключалась в основном в контроле за деятельностью колонистов. В этом ей помогали комиссары, работавшие на местах, но под руководством конторы. Возглавляемая армии бригадиром Иваном Гавриловичем Резановым, контора следила в первую очередь за тем, чтобы колонисты становились и оставались земледельцами. Большая часть решений конторы вынесена по вопросам сельской экономики.

Цуге оставил колоритное описание начала деятельности этой конторы, которую он называет по-немецки Canzellei, и ее руководителя, отнюдь не бывшего другом немцев. Двое его заместителей, Диллинг и Дарамстерн, имели чин майора. В конторе работала целая толпа секретарей и писцов; в соседних комнатах все протоколы переводились на русский язык. В те времена, когда Цуге жил в Саратове (1765–1774), важным лицом в конторе был швед Ниберг, служивший переводчиком, но проводивший в трактире намного больше времени, чем на своем рабочем месте. Так вот, когда его присутствие было необходимо, начальство приковывало его цепью к столу. Вообще, в конторе работали из-под палки, а если точнее, из-под хлыста, которым, по обыкновению, лупили нерадивых секретарей. Кстати, часть комнаты ожидания, отгороженная решеткой, служила тюрьмой для осужденных за незначительные правонарушения. В ней часто находилось от тридцати до сорока мужчин и женщин, просивших подаяния. Сюда же вновь прибывшие приходили получать причитающуюся им ссуду в 150 рублей, часто выдававшуюся мелкой медной монетой, что представляло огромную кучу денег.

Что же касается правосудия конторы, оно вершилось быстро. Немцы были в шоке от приговоров к битью кнутом за деяния, которые на их родине наказывались небольшим штрафом. Они требовали применения к ним германского уголовного права, но все было напрасно.

Контора представлялась временным органом, который должен был прекратить свое существование, когда колонисты свыкнутся с русскими нравами. Ее ликвидация вписывалась в политику Екатерины II по унификации управления империей. 7 ноября 1775 года императрица издала «Учреждение», устанавливающее правила для администраций губерний, которые предстояло создать. Проведение этой административной реформы было предписано указом от 30 апреля 1782 года. В этот же день были упразднены Канцелярия опекунства и ее местный орган, Саратовская контора. Тем самым колонисты были уравнены в правовом отношении с государственными крестьянами.

В течение пятнадцати лет, с 1782 по 1797 год, немецкие колонии не имели каких-либо особых связей с российским правительством. Функции конторы были переданы обычным властям: Казенной палате и суду. Первая занималась всеми экономическими делами губернии (статья 118), контролируя, в частности, сбор налогов (статьи 119 и 122). Данная судебная палата не была судебным органом (статья 118), судебные функции осуществляли различные суды. Задачи, выполнявшиеся в колониях окружными комиссарами, перешли к окружным (земским) капитанам (или исправникам) (глава XVIII), которых поволжские немцы по привычке называли комиссарами. Это уравнение колонистов с государственными крестьянами вступало в противоречие с условиями манифеста 1763 года, и 30 июня 1797 года Павел I подтвердил воссоздание Саратовской конторы.

Внутреннее управление колоний

Внутренняя автономия колоний основывалась на статье 5 шестого параграфа манифеста от 22 июля 1763 года. В той же статье определялись и границы этой автономии: свободное внутреннее законотворчество не могло вступать в противоречие с российским гражданским правом. Инструкция от 19 марта 1764 года повторяет обещание манифеста и своим параграфом 7 предусматривает создание власти, ответственной за внутреннее законодательство. Эти органы автономного управления должны быть созданы самими колонистами и приобрести законную силу после письменного утверждения правительства. Обязательное утверждение оставляло центральной власти возможность отменить местное самоуправление, если оно его не устраивало.

В действительности очень трудные условия жизни первых лет не оставляли колонистам времени на создание продуманного местного самоуправления. Главной задачей первых глав деревень, посредников между комиссарами и населениями, было обеспечение выживания только что основанных деревень.

Комиссары были начальниками многих поселений. В соответствии с двумя способами вербовки колонии были двух типов. Коронными называли деревни, основанные иммигрантами, подписавшими контракт с агентом российского правительства. Те же, кто заключал договор с частным французским подрядчиком, объединялись в частные колонии. Это разделение просуществовало всего несколько лет. Российское правительство расплатилось с подрядчиками, и все колонии обрели одинаковый статус. Только названия напоминали о бывших французских подрядчиках или их комиссарах:

Борегар стал деревней Борегард или Боргард

Буару – Боаро

Кано (Caneau) – Кано (Kano)

Шуази ле Руа – Шуази-ле-Руа

Монжу – Обермонжу

Поль – Паульское

Филипп – Филиппсфельд

Сюзанн – Сюзанненталь

Три последние деревни названы по именам детей подрядчика Кано де Борегара. Некоторые колонии – например, Йост, Бальцер, Шваб, Моор – получили имена в честь своих первых начальников, что доказывает, что назначенные государством комиссары и частные подрядчики должны были передавать свои полномочия лицам, ставшими поначалу подлинными начальниками деревень.

Нет ни одного документа, зафиксировавшего бы зарождение местной автономии в шестидесятых годах, и мы должны довольствоваться воспоминаниями, передававшимися из поколения в поколение: перед приездом комиссара несколько крестьян собирались вокруг школьного учителя или головы, чтобы подобрать темы будущего обсуждения. Между 1764 и 1769 годами первые начальники, очевидно, назначались теми, кто на местном уровне руководил колонизацией. Точно так же мы не имеем никаких документальных свидетельств правовой организации колоний за этот период. Весьма вероятно, что возникавшие в те годы проблемы улаживались в соответствии с обычаями страны происхождения, что было сделать несложно, поскольку в колониях часто объединялись выходцы из одних и тех же регионов.

Создание в 1766 года Саратовской конторы иностранных поселенцев ознаменовало начало выстраивания структуры управления, по крайней мере, в том, что касалось задач сельского головы в административной и юридической сферах. Катанео, реформатский пастор из Норки, уточняет роль головы в конце шестидесятых годов: тот отвечал за благонадежность населения. Никто не мог покинуть общину без письменного разрешения головы, который, кроме того, должен был отмечать и прибытие каждого чужака. Также голова отвечал за экономическое развитие: следил, чтобы поля, строения, инвентарь и скот каждой фермы были в хорошем состоянии, чтобы все полевые работы производились в надлежащее время. Он должен был фиксировать экономические ошибки с определением их причин. Голова также обязан был предоставлять огромное количество статистических данных: объемы посевов и урожаев, число голов скота на ферме и способ их приобретения (рождение или покупка) и утраты (продажа, убой, кража, потеря и т. д.). Голова также отвечал за содержание деревенского склада, в который каждая семья должна была вносить часть своего урожая.

Голове принадлежала главная роль в организации крепкого сельского общества. Одним из важных элементов социального и экономического равновесия была базовая ячейка общества – семья. Так вот, регистрацию браков тоже осуществлял голова. Получив прошение, он направлял его в контору, а та, поставив свою разрешающую визу, – религиозной власти, при условии, что ни голова, ни служитель культа не выдвигали веских возражений против данного брака. Главным условием являлась способность пары осуществлять деятельность, приличествующую ее общественному положению: заниматься сельским хозяйством, торговлей или ремеслом. Относительно помех религиозного плана, в частности кровного родства между сочетающимися браком, каждый священник решал это самостоятельно, потому что в первые годы над ним не было никакого начальства ни на местном, ни на столичном уровне.

Юридические структуры, созданные императорской инструкцией от 19 марта 1764 года, были уточнены инструкцией Канцелярии опекунства в апреле 1769 года. Эти правила получили новую редакцию 17 сентября 1800 года. Наконец, Устав о колониях, опубликованный в 1857 году, собрал весь комплекс распоряжений, управляющих жизнью иностранных колоний. Этот текст мы кратко проанализируем.

Почти все иммигранты, откликнувшиеся на манифест от 22 июля 1763 года, были вынуждены стать земледельцами. Их статус был объявлен параграфом 4 манифеста, предусматривавшим их поселение «колониями и местечками», чтобы заниматься землепашеством и разными полезными промыслами. Термин «колонист» появился в первых же инструкциях и имел очень четкий смысл: «Те только из иностранцев признаются колонистами, кои водворены или на казенных, или частных, или приобретенных ими покупкою землях в виде земледельцев или ремесленников, в земледельческом состоянии нужных; отнюдь не причисляются к ним иностранцы, приходящие поодиночке или семьями для торговли и промыслов или для приписки в какое-либо звание по городам». Список совместимых со статусом колониста ремеслами ограничен следующими: портной, сапожник, плотник, кузнец, медник, ткач и каменщик (пункт 112).

Основой внутренней организации колонии является деревенское (мирское) собрание (пункты 19 и 78), в которых должны участвовать не менее одного представителя от каждой фермы. Это собрание принимает решение по вынесенным на него вопросам голосованием. Если статья 20 разрешает всем колонистам участвовать в собраниях, то из статей 172 и 28 следует, что от каждой фермы должен быть лишь один выборщик. «Выборы производятся по большинству голосов, из совершеннолетних колонистов, имеющих собственное свое хозяйство» (пункт 28). При этом колонист должен также быть добрым в поведении, прилежным и примерным в хозяйстве». Это глава семейства в том виде, в каком его статус определен инструкцией от 9 марта 1764 года.

Собрание созывалось в здании школы по инициативе своего председателя, он же голова (пункт 20). Участие было обязательным, за уклонение – штраф (пункт 439). Внутренний устав состоял из двух пунктов: первый – требовал от участников соблюдать тишину и внимательно слушать, что им говорят (пункт 21); второй – «каждый подает свой голос по очереди, кто кого к чему избирает, без всякого подобострастия и не следуя ни дружбе, ни ненависти» (пункт 29).

Компетенция сельского схода определяется в статье 42: он избирает голову и двух его заместителей; дает колонистам разрешение менять профессию; рассматривает просьбы и жалобы по общественным нуждам и принимает решения по ним, раскладывает подати и повинности, исключает из общины колонистов «развратного поведения», определяет и утверждает условия на вызов священников.

Эти компетенции требуют многочисленных разъяснений. Хотя ни в одной статье нет определения колонии, из многочисленных распоряжений следует, что каждый колонист находится в зависимости от деревни в целом, представляемой деревенским сходом, каковой является гарантом экономической устойчивости колонии, что обусловливает ограничение личных свобод индивида. Каждый колонист имеет право «перейти в другое звание», «избрать другой род жизни», но деревенский сход обязан помешать ему воспользоваться этим, если его отъезд причинит вред экономике деревни (пункт 132). Забота об этом привела законодателей к установлению контроля за передвижениями колониста: никто не мог выехать даже в соседнюю деревню для продажи плодов своего труда или по личной надобности без разрешительного билета (пункт 423). Колонист, пожелавший отлучиться на достаточно продолжительный срок, должен был получить от головы увольнительное свидетельство, гарантирующее, что его отсутствие не повредит ведению его хозяйства (пункт 424). Никому не дозволялось отправиться в путешествие по империи, не уплатив подати за год вперед (пункт 425). Для поездки за границу требовалось уплатить подати за три года вперед (пункт 432).

Забота об экономическом равновесии деревни оказывала влияние и на частную жизнь. Пары не могли пожениться просто так, не получив главного документа: сертификата от головы, что кандидаты в супруги способны заниматься сельским хозяйством. Никто не мог добровольно вступить в воинскую службу без разрешения головы (пункт 180 и следующие). Голова же давал разрешение на заключение частных договоров (пункт 180 и следующие). Условия получения разрешений столь суровы, что колонисты оказываются практически прикованными к своей земле. Но и полномочия сельского схода не безграничные; сход не мог удержать колониста, нашедшего того, кто заменял его на земле (пункт 136). Всякий колонист имел право распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению в пределах империи (пункт 125), и ограничения для него касались лишь случаев вывоза имущества за границу (пункт 126). Он даже мог, при условии несения повинностей по обоим состояниям, совмещать статус колониста и, например, купца (пункт 139).

Эта зависимость колониста объясняется главным образом финансовыми обязательствами общины перед государством, которое дает ей статус юридического лица, вытекающий из понятия собственности, определенного в 1764 году и уточненного позднее в следующих выражениях: «Все отведенные под поселение колонистов земли присвоены им в неоспоримое и вечно потомственное владение, но не в личную кого-либо, а в общественную каждой колонии собственность».

Из этого общего положения вытекали многочисленные последствия, первым из которых было то, что земля не может быть предметом никаких сделок (пункт 160). Вода принадлежит колонии, а мельницы являются собственностью колонистских обществ (пункт 161). Наиболее важным последствием стала неотчуждаемость хозяйства (пункт 309). Если бездетный старик или больной мужчина не в состоянии вести свое хозяйство, он может, после согласия общины и разрешения конторы, передать его другому «собственнику», каковой обязан будет обеспечить существование первого и взять на себя оплату его долгов. Финансовые вопросы крепко связывали колонию и колонистов.

1.Глебов Александр Иванович (1722–1790) – генерал-прокурор Сената (1761–1764). (Здесь и далее примеч. пер.)

2.Опубликован в Полном собрании законов Российской империи. Т. 16. № 11720. С. 135–127.

3.Голицын Дмитрий Алексеевич (1734–1803) – князь, с осени 1764 г. полномочный министр при французском дворе.

4.Арпан – старинная французская мера длины и площади. 1 ар-пан = 0,34 га.

5.Так в тексте. В действительности в это время престол занимала императрица Екатерина II.

6.Рихтер Жан-Поль (настоящее имя Иоганн Пауль) (1763–1825) – немецкий писатель-сентименталист и преромантик.

7.Паллас Петр Симон (1741–1811) – немецкий и русский ученый-энциклопедист, естествоиспытатель и путешественник на русской службе (1767–1810).

8.Эрдман Иоганн Юлиус Фридрих (1809–1858) – российский врач и педагог, профессор Императорского Дерптского университета.

Bepul matn qismi tugad.