Kitobni o'qish: «США во Второй мировой войне. Мифы и реальность»

© Жак Р. Пауэлс, 2016

© Маленко И., перевод на русский язык, 2016

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

Предисловие к новому изданию на английском языке

Эта книга была написана на нидерландском языке, точнее, на одном из вариантов нидерландского языка, распространенном в Бельгии и более известном как фламандский. Впервые она была опубликована в Бельгии в 2000 году. Англоязычное издание появилось двумя годами позже, в 2002 году. С первых лет двадцать первого века мы стали по-другому смотреть на мир, чему способствовала трагедия 11 сентября 2001 года, а также последовавшая за ней так называемая «война с терроризмом». События 11 сентября были объявлены «новым Перл-Харбором», и американская «война с терроризмом» была преподнесена – и продолжает преподноситься – властями и основными СМИ как еще одна «хорошая война», наподобие Второй мировой войны.

Однако многие люди внутри и за пределами Соединенных Штатов задаются вопросом, в чем подлинная причина «войны с терроризмом», и убеждаются, что это на самом деле, хотя и не обязательно исключительно, ресурсы, такие, как нефть, представляющая огромный интерес для трестов, связанных с бывшим президентом Джорджем Бушем, а также прибыль для корпораций военно-промышленного комплекса, например, таких, как Halliburton, тесно связанной с бывшим вице-президентом Диком Чейни, являются истинными причинами войны. В этом контексте стало легче воспринимать выдвинутый в данной книге тезис о том, что даже во время Второй мировой войны, которую в Америке пытаются представить как «хорошую войну», роль Соединенных Штатов определялась в большей степени интересами крупных корпораций и банков страны, чем теми идеалистическими мотивами, которые выдумали власти в то время и которые с тех пор эхом повторяются в средствах массовой информации, в школах и университетах, в учебниках истории и, конечно же, в голливудской продукции. Вторая мировая война, якобы «самая хорошая война за всю историю» Америки (Майкл С. С. Адамс), больше не является той «неприкасаемой» историографической священной коровой, которой она была еще десяток лет назад. Начиная с 2002 года в свет вышли многочисленные новые книги и статьи на соответствующие темы, такие, как экономическая история нацистской Германии и американское экономическое проникновение в Европу в целом и в Германию в частности. В качестве примера можно привести книгу Адама Туза «The Wages of Destruction: The Making and Breaking of the Nazi Economy» (2006). Самыми важными для нашей цели, естественно, были новые публикации, касающиеся сотрудничества американских корпораций с нацистским режимом Германии до и во время войны. Хорошие примеры таких публикаций – исследование Генри Эшби Тернера о фирме Opel, немецком подразделении General Motors, озаглавленное «General Motors and the Nazis: The Struggle for Control of Opel, Europe’s Biggest Carmaker» (2005), и работа Эдвина Блэка «Nazi Nexus: America’s Corporate Connections to Hitler’s Holocaust» (2009).

Сегодня стало известно гораздо больше, чем десять лет назад, о сотрудничестве крупных корпораций и банков – не только американских, но и немецких, французских, швейцарских и т. д. – с фашистскими движениями и режимами в целом и с нацизмом в частности. (Я исследовал эти связи в книге «Big Business avec Hitler», изданной в 2013 году на французском языке.) Таким образом, были выявлены новые факты и истолкования, подтверждающие понимание исторических событий, представленное в первом издании книги о «хорошей войне», что позволило усилить и проиллюстрировать многие из аргументов, выдвинутых в том издании книги. Конечно, это было включено в новое издание.

С другой стороны, некоторые новые данные сделали необходимой или, по крайней мере, желательной переработку некоторых частей книги. Например, в этом новом издании содержится более детальное обсуждение и более правдоподобное объяснение трагического наступления на Дьепп в августе 1942 года, в котором, и это было не случайно, в основном канадские войска были принесены в жертву. Более длинная и более подробная глава в этом издании посвящена еще одной загадке Второй мировой войны, а именно печально известной бомбардировке Дрездена. Эта глава была переписана в ответ на публикацию и успех, особенно (и неудивительно) в Великобритании и Германии, довольно нашумевшей книги, пытающейся реабилитировать этот ужасный, хотя, казалось бы, бессмысленный эпизод войны, а именно работы Фредерика Тейлора «Dresden: Tuesday, February 13, 1945», опубликованной в 2004 году. Я также счел целесообразным включить совершенно новую главу об истинном поворотном моменте во Второй мировой войне – не высадке в Нормандии, даже не титанической битве за Сталинград, а битве под Москвой осенью 1941 года. Эта относительно малоизвестная битва, и особенно начало контрнаступления Красной армии 5 декабря 1941 года, ознаменовала конец чрезвычайно успешного до того момента германского «блицкрига», или стратегии «молниеносной войны». Таким образом, она обрекла нацистскую Германию на поражение в этой войне, что поняли уже в то время не только сам Гитлер и его генералы, но также некоторые хорошо информированные иностранные наблюдатели (например, Ватикан и швейцарские спецслужбы).

Примечательно, что этот поворот в войне произошел за несколько дней до того, как США вступили в войну против нацистской Германии 11 декабря 1941 года. Надо также отметить, что поворот в войне произошел за несколько лет до высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года, которую слишком часто и совершенно ошибочно восхваляют как начало конца для нацистской Германии. Справедливо утверждать, как мы и сделаем в данной книге, что американцы и их британские и канадские союзники высадились в Нормандии, чтобы предотвратить нанесение поражения нацистской Германии Красной армией в одиночку, полное освобождение ею Европы и то, чтобы она единолично пожинала плоды этой победы.

Примечателен также тот факт, что Америка не вступила в войну против нацистской Германии с холодной головой и открытыми глазами, но была невольно и неожиданно «втянута» в неё, как выразился популярный и знаменитый американский историк Стивен Эмброуз, именно потому, что через несколько дней после нападения Японии на Перл-Харбор Гитлер беспричинно объявил войну США.

В этой новой редакции книги были предприняты усилия прояснить обстоятельства нападения Японии на Перл-Харбор и запутанный способ, которым это событие привело к втягиванию Америки в войну против Германии. Эта книга по-прежнему фокусируется на войне против Германии, войне на «европейском театре», но в данной новой редакции гораздо больше внимания уделяется войне Америки против Японии. В отличие от войны против Германии, конфликт с Японией был очень желанным в американском истеблишменте, который ожидал получить от него большие дивиденды. Именно по этой причине война с Японией была во многом спровоцированной администрацией Рузвельта, как убедительно показал Роберт Б. Стиннетт в своей книге «Day of Deceit: The Truth about FDR and Pearl Harbor» (2000).

Наконец, новому изданию очень помогло то, что за примерно последнее десятилетие автор имел возможность познакомиться с очень проницательными исследованиями ряда итальянских ученых, в том числе историков и философов: покойного Филиппо Гая, автора «Il Secolo Corto: La Filosofia del Bombardamento», «La Storia да Riscrivere» (1994); Лучано Канфора «La Democrazia: Storia di un’Ideologia» (2008) и, прежде всего, Доменико Лосурдо, из впечатляющих опусов которого для нашей работы важнее всего оказался «Il Linguaggio dell’Impero: Lessico dell’Ideologia Americana» (2007). Я говорю «Molto Grazie!» (большое спасибо) своему итальянскому другу Сильвио Кальцаварини, который перевел книгу о «хорошей войне» на язык Данте, за то, что он обратил мое внимание на работы этих ученых.

Предисловие: цели и методология

Эта книга не является плодом кропотливых исследований, проведенных в Вашингтоне в монументальных зданиях Национального архива или других внушительных коллекций документов; в ней мало или почти совсем не использовано то, что историки именуют «первоисточниками». Более того, на страницах этой книги вы не найдете драматических откровений или доселе неизвестных фактов. Тем не менее мы надеемся, что это краткое исследование внесет что-то ценное, а именно новую и, возможно, способную вызвать удивление интерпретацию исторических фактов, которые уже известны многим из нас.

Исследования, которые в основном базируются на первоисточниках, – это практически всегда монографии, другими словами, подробный анализ исторических фактов, и они, как правило, освещают лишь небольшие фрагменты великих загадок таких сложных исторических событий, как Вторая мировая война. Научные книги и эссе, написанные экспертами-историками, являются примерами такого типа анализа, они обычно написаны не для широкой публики, для которой чтение подобных текстов часто является очень сложным, а, скорее, для коллег-ученых. О таких опусах частенько говорят, что они служат для продвижения границ исторического знания. Такие монографии действительно могут быть очень полезны, но они редко, а то и вообще никогда не предлагают всеобъемлющий обзор или более или менее убедительную интерпретацию крупной исторической проблемы во всей ее сложности; они показывают нам не загадку в целом, а только ее части.

Следовательно, нам нужен не только анализ, но и другой тип исторического исследования – синтез. Такие исследования гораздо менее заинтересованы в деталях, чем в общей картине исторической драмы. В отличие от анализа, синтез действительно предлагает обзор и интерпретацию; он основывается, скорее, на вторичных, а не на первичных источниках, на существующих аналитических данных, а также на том, что социологи именуют «парадигмой», то есть общей теорией, которая вдохновляет толкования.

Данное исследование не анализ, а стремление к синтезу. Это попытка предложить относительно короткий эскиз, а также последовательную интерпретацию роли Соединенных Штатов во время Второй мировой войны. Эта интригующая и важная тема уже была предметом многочисленных работ в духе синтеза в течение последних двадцати лет в самой Америке. Настоящее исследование, однако, отличается во многих существенных отношениях от «ортодоксальных» обзоров истории Второй мировой войны в целом и роли Соединенных Штатов в этом конфликте. Прежде всего, мы утверждаем, что действия Соединенных Штатов или, точнее, политических и экономических кругов, обладающих властью в Америке в военное время, не руководствовались прежде всего идеалистическими мотивами, как это принято считать. Подавляющее большинство общепринятых работ типа синтеза, посвященных роли Соединенных Штатов во Второй мировой войне, являются типичными примерами работ так называемой истории, «которая позволяет себя хорошо чувствовать». Этот термин относится к душещипательной исторической литературе, которая стремится подтвердить то, что средний американец сначала слышит во время учебы в школе, а затем в течение жизни слышит снова и снова от СМИ своей страны: что во время Второй мировой войны якобы идеалистические США взяли на себя руководство «крестовым походом» за демократию и против диктатуры и победили в этом «крестовом походе» практически в одиночку. Настоящее исследование не подпадает под эту категорию. Оно не принадлежит к тому, что британский историк Николай Толстой назвал школой военной историографии «труб и барабанов». Вместо этого оно ставит сложные вопросы и указывает на то, что американский политолог Майкл Паренти назвал «грязными истинами», вместо того, чтобы ограничиваться рамками приятных и удобных фактов¹. Этот тип интерпретации встревожит некоторых читателей; другие, как хочется надеяться, примут его и найдут его освобождающим. Цель данного исследования – бросить вызов читателям и заставить их размышлять. Кроме того, в отличие от «ортодоксальных» работ, которые, как правило, рассматривают войну как проблему международных отношений и часто лишь как почти чисто военное мероприятие, данное исследование предлагает взгляд с точки зрения политической экономии. Это попытка объяснить чрезвычайно важную роль, которую играли Соединенные Штаты во время Второй мировой войны, в свете экономических, социальных и политических устремлений, трудностей и возможностей для их лидеров. Следовательно, большое внимание уделяется, например, взаимосвязи между внутренними социальными и экономическими проблемами Америки и международной дипломатией и военной стратегией Вашингтона.

Есть и еще различия между этой книгой и общепринятыми исследованиями роли Соединенных Штатов в большом Армагеддоне двадцатого века. Не только сама война находится в центре нашего внимания, но также и важные довоенные, и даже послевоенные события. Другими словами, в этой книге прослеживается хронологическая взаимосвязь. В ней подчеркивается преемственность между 1920-ми, 1930-ми годами, годами самой войны и послевоенной эпохой, в том числе относительно недавними событиями, такими, как воссоединение Германии. В ней автор пытается ответить на такие вопросы, как: почему так много влиятельных американцев симпатизировало фашизму до войны? Почему прошло столько времени, прежде чем Америка наконец-то вступилась за демократию против нацистской Германии? И почему для Соединенных Штатов потребовалось японское нападение на американское владение, Гавайи, чтобы оказаться случайно втянутыми в войну против нацистов Германии, вместо того чтобы намеренно вступить в такую войну?² Действительно, ведь это нацистская Германия объявила войну США, а не наоборот. Что касается послевоенной эпохи, то почему американские политики не искоренили все формы фашизма в Германии и других странах после 1945 года? Почему они выбрали вместо этого противостояние антифашистам? Кроме того, это исследование также сосредоточит внимание на огромном влиянии войны на американское обществе, на роли Америки в послевоенном мире вообще и американских отношениях с Германией и Советским Союзом в частности. Например, будет показано, что в некоторых отношениях военные цели американских лидеров были полностью реализованы лишь в конце «холодной войны». Разделение Германии на два антагонистических государства и в конечном итоге их воссоединение будут проанализированы в этом контексте. Читатели, несомненно, будут поражены непрерывностью и последовательностью политики довоенной, военной и послевоенной политики Вашингтона внутри своей страны и за рубежом. Это политика, которая руководствуется в первую очередь не идеалами свободы, справедливости и демократии, а интересами американской промышленности, «большого бизнеса» и финансов – другими словами, правящей элиты Америки.

На каких аналитических материалах и на какой парадигме базируется данное исследование? Ни одно подобное исследование не способно охватить все те аналитические данные, которые когда-либо были опубликованы по такой сложной теме. Каждое исследование-синтез неизбежно базируется на ограниченной выборке доступных аналитических материалов, и наша работа не исключение. Для работы над этой книгой мы избирательно использовали не только чисто исторические анализы, но также исследования в области экономики и политических наук и внутри – и междисциплинарные эссе, опубликованные не только в Северной Америке и Великобритании, но также в Германии, Франции, Италии и других странах.

На этот необычный синтез нас вдохновила прежде всего серия оригинальных и спорных исторических исследований, проведенных преимущественно в начале 1960-х годов, но в некоторых случаях также и в последние годы, – исследований, которые до сих пор не были использованы в целях написания обзора роли Соединенных Штатов в ходе Второй мировой войны. В этом разнородном семействе исследований мы находим, прежде всего, работы так называемых «ревизионистских» историков, которые стали известными в Америке во время войны во Вьетнаме. Ревизионисты, такие, как Уильям Эпплмэн Уильямс и Гэбриэл Колко, привлекли внимание своей критической точкой зрения на американскую внешнюю политику до, во время и после Второй мировой войны, в начале «холодной войны» и во время войны во Вьетнаме. Другим известным ревизионистом является Гар Альперовиц, чье тщательное исследование американской «атомной дипломатии» в 1945 году вызвало определенное волнение в Соединенных Штатах в 1995 году – по случаю пятидесятой годовщины уничтожения Хиросимы³.

Термин «ревизионист» вызывает некоторую путаницу, потому что он также используется для описания всех тех, кто стремится «пересмотреть» историю Второй мировой войны и нацистской Германии в том смысле, что они отрицают историческую реальность холокоста. Однако американские историки-ревизионисты, для которых более подходящим было бы название «радикальные историки», не имеют абсолютно ничего общего с теми, кто стремится свести на нет холокост и реабилитировать Гитлера. Историки, которые инициировали это исследование, являются ревизионистами в том смысле, что они участвуют в критической экспертизе исторической роли Соединенных Штатов вообще и ее роли во Второй мировой войне в частности. Таких ревизионистов можно также найти за пределами Соединенных Штатов. В Германии, например, очень интересные критические исследования малоизвестной роли Америки в оккупации и послевоенном разделении этой страны были опубликованы в 1990-е годы.

Тесные, неафишируемые, но высокодоходные связи, которые крупные американские корпорации, такие, как Coca-Cola, IBM, Ford, General Motors, и ITT, поддерживали со своими дочерними фирмами и (или) немецкими фирмами-партнерами в гитлеровской Германия до Второй мировой войны и которые продолжали играть важную роль во время и после войны, не получили достаточного внимания со стороны историков. Такая научная скрытность имеет, несомненно, много общего с тем, что влиятельные корпорации, участвовавшие в сделках с нацистами, предпочитают держать это под закрытой крышкой ящика Пандоры. Тем не менее некоторые неопровержимые исследования по этой болезненной теме были опубликованы, в том числе «Trading with the Enemy» Чарльза Хигема, «Chrome Colossus» Эда Крея, «Working for the Enemy», написанная немецко-американской группой исследователей: Рейнгольдом Биллштейном, Каролой Фингс, Анитой Куглер и Николасом Левисом, и «IBM and Holocaust» Эдвина Блэка. Их выводы также были приняты во внимание в данной работе. Хотя многие – но далеко еще не все – факты американского корпоративного участия в промышленности и экономике нацистской Германии уже известны, данное исследование особое внимание уделяет причинам такого сотрудничества и его последствиям для внешней политики Вашингтона. Наше исследование вдохновили вышеупомянутые работы, и мы разделяем не только их критический взгляд на политику, проводимую американскими лидерами во времена мира и войны, но и некоторые аспекты их методологии. Для того чтобы найти объяснение сложным и иногда неоднозначным историческим событиям, нужно ответить на вопрос, который часто задает сыщик во время своих расследований, а именно: кому это выгодно? Cui bono?

Не только историки, но и критически настроенные американские политологи оказали большое влияние на нашу работу. Два примера: С. Райт Миллс, автор классического исследования политической, социальной, экономической и военной элиты Америки, и Майкл Паренти, известный политический инакомыслящий, ученый из Калифорнии, который развеял множество мифов американской политики и истории в таких своих книгах, как «Democracy for the Few». Ноам Хомский также заслуживает упоминания здесь: в своих междисциплинарных работах он обращает внимание на исторический вклад Америки в развитие современной мировой экономики, в которой Вторая мировая война представляет собой чрезвычайно важный этап. Хомский просит нас, например, сопереживать народам третьего мира: для них этот мировой конфликт выглядел как кровавая разборка между разбойниками, воевавшими за территориальную добычу вроде Гонконга и Перл-Харбора, которые эти разбойники – колониальные державы – вырвали у третьей стороны⁴. Идеи Хомского, Уильямса, Колко и прежде всего Паренти вместе составляют парадигму, общую теорию, на которой основано данное исследование: развитие капиталистического хозяйства Соединенных Штатов Америки требует, чтобы американские социальные, экономические и, соответственно, политические элиты последовательно проводили свои классовые интересы у себя дома и за рубежом с помощью демократов или диктаторов, мирными средствами или с применением насилия и без особого учета ценностей демократии, свободы и справедливости, которые Америка якобы так яро защищает.

Это исследование не является идеально объективным, да это и неизбежно, ведь его тема – не физическое явление вроде движения планеты вокруг Солнца, другими словами, не феномен такого рода, который можно полностью объективно исследовать, что долгое время считали возможным, пока Гейзенберг не показал иллюзорность подобной веры. Наше исследование фокусируется на исторической драме, от которой не просто дистанцироваться, драме, к которой невозможно отнестись с совершенно прохладной объективностью. Полностью объективных исторических интерпретаций просто не существует. Однако в отношении объективности у данного исследования есть некоторые скромные заслуги. Во-первых, многое из того, что претендует на объективность, в реальности не более чем, как пишет Паренти, «установленное знакомство и единодушие в предвзятости», «ортодоксальность доминирующей точки зрения, которая выставляется напоказ как объективная»; от подобной ложной объективности эта книга гарантированно полностью свободна⁵. Кроме того, читатель, несомненно, будет рад заметить отсутствие откровенной субъективности, которая была так характерна для большинства работ основного течения в исторической науке эпохи «холодной войны», когда некоторые вещи просто нельзя было сказать. Например, в настоящее время автор может упомянуть тот бесспорный исторический факт, что Советский Союз внес наибольший вклад в победу союзников над фашистской Германией, без того, чтобы прослыть за это марионеткой Москвы. Гораздо более объективный взгляд на историю Второй мировой войны стал возможным после окончания «холодной войны», и эта большая объективность, как мы надеемся, отразилась на страницах этой книги.

Но достаточно об объективности. Исследованию-синтезу присущи и другие качества, которые важно упомянуть. Во-первых, толкование нацелено на большую свободу от противоречий, оно должно быть максимально последовательным. Во-вторых, мы вправе рассчитывать, что новая интерпретация объяснит нам некоторые события и обстоятельства, которые было нельзя или трудно истолковать в свете других интерпретаций. Другими словами, важнейшим качеством любого исследования-синтеза является его убедительность в сравнении с другими работами. Каждый читатель должен решить для себя, насколько убедительна наша интерпретация по сравнению с другими.

Наконец, надо отметить, что это исследование, помимо всего прочего, в значительной степени является результатом долгих дискуссий – с преподавателями и студентами североамериканских университетов, с друзьями и незнакомыми людьми в барах и самолетах, с другими попутчиками – иногда ветеранами войны – во время посещения мест сражений и воинских кладбищ, от Монте-Кассино до Нормандии и Перл-Харбора, концентрационных лагерей, таких, как Бухенвальд, и других памятных мест Второй мировой войны. Именно благодаря таким дискуссиям образ Второй мировой войны в целом и роль Соединенных Штатов в частности претерпели постепенное изменение и начали все более отличаться от традиционной интерпретации, которая и так многократно предлагается – пусть и с небольшими вариациями – в широко распространенных исследованиях. То есть в этой книге Вторая мировая война представлена не в обычной манере – как «хорошая война», как великий американский «крестовый поход» против фашизма и милитаризма, но как конфликт, в котором на карту были поставлены деловые интересы, деньги и прибыль.

Глава 1
Введение. Америка и миф о «великом крестовом походе»

Всем известно, что Соединенные Штаты внесли большой вклад в победу союзников над немецким фашизмом, в разгром европейского фашизма в целом и, конечно, в разгром японского милитаризма. Не менее известным является тот факт, что значительная часть Европы была освобождена самими американцами. В силу этого та благодарность и доброжелательность, которыми они могли наслаждаться в послевоенной Европе, конечно, не были незаслуженными. Но почему Соединенные Штаты действительно вступили в эту войну? Многие, если не большинство европейцев, никогда не узнают ответ на этот вопрос ни в начальной, ни в средней школе: история, которая там преподается, предпочитает уделять внимание славным деяниям Цезаря, Колумба и других героев из далекого и, следовательно, безопасного прошлого, а не потрясшим нашу Землю драматическим событиям близкого ХХ века. В любом случае европейские школьники никогда не узнают многого из истории – давайте признаемся в этом – важной, но далекой от нас страны – Соединенных Штатов Америки, края ковбоев и индейцев, бандитов и кинозвезд, и не в последнюю очередь страны, о которой так часто утверждают – утверждают совершенно ошибочно, но с полной уверенностью, – что у нее вообще-то не слишком много истории.

Что мы знаем или, точнее говоря, предполагаем: о роли Соединенных Штатов во время Второй мировой войны, мы, кажется, узнали прежде всего от Голливуда, то есть от американской киноиндустрии. Бесчисленные популярные фильмы на военную тематику, снятые в Голливуде пятидесятых и шестидесятых годов, такие, как эпос о дне высадки союзников в Нормандии, 6 июня 1944 года, – «Самый длинный день», распространяют без каких бы то ни было нюансов, но зато очень эффективным способом идею, что идеалистичные США вступили в войну ради восстановления свободы и справедливости в Европе и почти во всем мире⁶. Уже во время самой войны именно так американские власти начали представлять причины участия в войне американскому народу и всему остальному миру. Генерал Эйзенхауэр, главнокомандующий армии западных союзников в Европе, любил описывать вмешательство его страны во Вторую Мировую войну как «великий крестовый поход», а президент Франклин Д. Рузвельт говорил о войне, в которой Америка якобы боролась за такие ценности, как свобода, справедливость и даже, как он однажды выразился со всей искренностью, «наша религия»⁷.

Как правило, принято считать, что военные цели США и их трансатлантического британского партнера лучше всего представлены в Атлантической хартии – документе, с которым совместно выступили американский президент Франклин Д. Рузвельт и премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль во время их встречи на линкоре в прибрежных водах Ньюфаундленда 14 августа 1941. В тот момент Вашингтон, хотя и не находился официально в состоянии войны, действовал как де-факто союзник Великобритании из-за его активной моральной и материальной поддержки англичан. В этой «хартии» два партнера заявили, что они выступают против нацистской Германии ради самоопределения всех народов и ради так называемых «четырех свобод», а именно свободы слова, свободы религии, свободы от нужды и свободы от страха.

Тем не менее к этим красивым (и очень неопределенным) словам нельзя относиться с доверием. Вашингтон и Лондон явно не были намерены позволить населению своих собственных колониальных (или полуколониальных владений) и протекторатов, таких, как Британская Индия или находящиеся под американским гнетом Филиппины, пользоваться всеми этими свободами. В любом случае провозглашение Атлантической Хартии послужило поводом для запуска в оборот идеи о том, что Америка вместе со своим британским союзником якобы боролась за свободу и справедливость, и эта идея активно начала распространяться в последовавшие за встречей союзников у побережья Ньюфаундленда месяцы и годы. Иллюстрация, созданная популярным американским художником Норманом Роквеллом, послужила в качестве важного инструмента в этом мифотворческом процессе. Сентиментальное изображение Роквеллом «четырех свобод» впервые появилось в популярном журнале “Saturday Evening Post”, и миллионы копий были впоследствии распространены в Америке и за рубежом в виде плакатов, которые тогда еще были очень важным средством пропаганды.

Бесчисленное множество людей, причем не только американцев, таким образом, пришло к выводу, что Соединенные Штаты решили осуществить «божественную миссию, чтобы спасти мир», как заявил философ и историк И. Берлин, бывший в то время британским дипломатом в Вашингтоне, в своем докладе в Лондоне⁸. Таким образом, официальный дискурс породил официальную «истину», или, скорее, официальную мифологию, в соответствии с которой чисто идеалистические мотивы определили роль Соединенные Штаты во время Второй мировой войны.

Такая мифология широко распространилась по всему миру во время и после войны не только благодаря плакатам Роквелла, голливудским фильмам на военную тематику, многочисленным американским документальным фильмам о Второй мировой войне и таким американским изданиям, как “The Saturday Evening Post”, “Life”, и читателям «Дайджеста». В странах, которые на самом деле были освобождены американцами, драматические слова Рузвельта и Эйзенхауэра о свободе и справедливости нашли заинтересованный отзыв в официальном языке местных высокопоставленных лиц, используемом ежегодно во время празднований под сенью американских военных мемориалов в Нормандии, в бельгийских Арденнах и в других местах. Подобные «проповеди» также служат для закрепления той же самой «удобной» официальной «истины» в сознании многих благодарных граждан и усердных школьников, которые с верой и правдой присутствуют на этих церемониях.

Американские (а также британские и канадские) ветераны войны, посещающие такие церемонии, как правило, польщены такой официальной похвалой. Тем не менее сделанные в неформальной обстановке, иногда даже циничные замечания ветеранов войны показывают, что они, безусловно, не шли на войну из-за каких бы то ни было идеалистических побуждений. Кроме того, из устных рассказов, таких, как история американского автора Стадса Теркеля, а также из ряда замечательных исследований мотивации и поведения американских солдат во время войны также становится ясно, что обычные американские солдаты – так называемые «джи-аи» – взяли в руки оружие по самым различным причинам, но, безусловно, не из желания уничтожить фашизм и милитаризм и восстановить демократию и справедливость в Европе, как уверяет официальная мифология.

Накануне Второй мировой войны большинство американцев просто не были настроены на крестовый поход против фашизма в целом и ее немецкую разновидность – гитлеровского национал-социализма (нацизма) – в частности. Они мало или вообще ничего не знали обо всех этих европейских «измах», а самим им непосредственно фашизм не угрожал. Не волновал их и милитаризм, будь то немецкий или японский: в конце концов, в самих Соединенных Штатах милитаризм и насилие традиционно прославлялись, а не осуждались. Джи-аи, кстати, позже жаловались, что они впервые познакомились с фашистской (или, по крайней мере, квазифашистской) практикой именно в своей собственной армии в виде ежедневных мелких унижений и плохого обращения, того, что стало известно как «дедовщина»⁹. Большинство американских солдат также мало знали о людях и странах, которые они освободили, да и не интересовались ими.

Знаменитый генерал Паттон – способный военачальник, который, однако, стралал манией величия и терроризировал своих солдат масштабной дедовщиной, был совершенно точно не единственным американцем, который проявлял больше сочувствия к немецким гражданам и военнослужащим, чем к голодным, больным и грязным изможденным людям, с которыми американцы столкнулись в концлагерях¹⁰.

Предыдущему поколению американцев внушали, что Первая мировая война была «войной за то, чтобы покончить со всеми войнами», или, как заявил президент Вильсон, «войной за демократию». Однако исход ужасной резни показал всю ложь этой красивой фразеологии, и мировоззрение разочарованной Америки в двадцатые и тридцатые годы было поэтому решительно антивоенным¹¹. Поколение американцев, на долю которого выпало участвовать в «Великой войне», больше не было восприимчивым к идеалистическим фразам Вильсона, которые теперь хлынули из уст Рузвельта и Эйзенхауэра. Люди этого поколения на самом деле не знали, за что они боролись; на идеологическом уровне его представители боролись, как выразился американский историк (и ветеран войны) Пол Фасселл, «в вакууме». Он же пишет: «Войска на поле битвы не были настроены ни возвышенно, ни низменно. Они вообще не были никак настроены». Американские солдаты не хотели этой войны, и они не хотели бороться за красивые идеалы свободы, справедливости и демократии, они боролись, чтобы выжить, чтобы выиграть войну, для того, чтобы положить ей конец, для того, чтобы иметь возможность оставить армию, для того, чтобы иметь возможность вернуться домой. Когда они слышали идеалистическое объяснение войны, они, как правило, отвечали на это выразительным и кратким: “Чушь!” Солдатами руководила абсурдная, но неотразимая логика, – как пишет Фасселл. – Чтобы попасть домой, надо было закончить войну. Завершение войны было причиной того, ради чего вы воевали. Единственной причиной»¹². Тот же мотив пронизывает фильм «Спасти рядового Райана», в котором один из американских солдат замечает, что они боролись «за право вернуться домой»¹³. У большинства американского гражданского населения тоже не было четкого представления, о чем, собственно, шла речь в этой войне. Опрос Гэллапа сентября 1942 года показал, что 40 процентов американцев вообще не имели понятия, почему их страна была вовлечена в войну, и что менее чем одна четверть американцев вообще когда-либо слышала об «Атлантической хартии». Только 7 процентов смогли назвать одну из перечисленных в ней «четырех свобод». Для американского народа война была не крестовым походом за свободу и демократия, а просто, как писал журнал «Fortune», «болезненной необходимостью», прискорбной, но неизбежной неприятностью¹⁴.

На самом деле неважно, что думали американские солдаты или гражданское население, потому что их мнение не играло роли в процессе принятия решений, которые привели к вступлению их страны в Вторую мировую войну. Соединенные Штаты представляют собой демократию в том смысле, что американским мужчинам и женщинам время от времени позволяется избрать республиканских либо демократических кандидатов на пост президента и в члены Конгресса; они на самом деле пользуются этим правом, если для них имеют значение зачастую весьма тонкие различия между двумя политическими партиями, но это явно относится к не очень-то высокому проценту американцев. В любом случае существование избирательного ритуала не означает, что рядовые граждане США имеют большое влияние в коридорах власти в Белом доме, Капитолии, Пентагоне или где-нибудь еще в Вашингтоне. Решения американского правительства, касающиеся внутренней и внешней политики, как правило, являются лишь весьма бледным отражением мнений и интересов простых американцев.

С другой стороны, было бы также неверно полагать, что президент монополизирует процесс принятия решений, подобно всемогущему диктатору, хотя он широко считается «самым влиятельным человеком на Земле». В действительности американские президенты пользуются гораздо меньшей властью, чем обычно предполагается; они не могут рассчитывать даже на автоматическую поддержку членов их собственной партии в Палате представителей и Сенате, и они также должны принимать во внимание мнения генералов Пентагона, влиятельных членов кабинета, высокопоставленных чиновников, СМИ и различных мощных лоббистских групп. Кроме того, уже не секрет, что ФБР и ЦРУ зачастую преследуют официальные и неофициальные американские политические цели дома и за рубежом, иногда без ведома «арендатора» Белого дома. Поэтому американская политика во время войны не должна объясняться как в первую очередь зависящая от личных мотивов и целей президента Рузвельта, как это обычно делается многими историками, которые до сих пор придерживаются распространенного в девятнадцатом веке понятия, что «великие люди» определяют ход истории¹⁵. Этот вид исторических исследований недостаточно принимает во внимание неназванные экономические и социальные факторы, которые для отдельных лиц – «великих людей», таких, как Наполеон, Гитлер, Черчилль или Рузвельт, дают возможность играть ведущую роль в исторической драме того или иного определенного периода. История, таким образом, слишком часто вырождается в биографии. Данная работа, в отличие от них, исходит из того, что история, скорее, определяет, кто станет великими людьми, чем великие люди определяют курс истории. Поэтому мы стремимся понять роль Америки во Второй мировой войне в свете внутренних сил в американском обществе, чья важность далеко превосходит любого, даже важного, по общему признанию, президента, например, Рузвельта.

В Америке важные общественно-политические решения не принимаются ни президентом в одиночку, ни американским народом в целом. Как писал Майкл Паренти, Соединенные Штаты можно определить, как «демократию для немногих», то есть государство, которое во многих отношениях выглядит как демократия, но в котором за веревочки дергает лишь небольшая группа обладающих властью, как правило, очень богатых людей. То, что Америка делает или не делает, как правило, отражает и продвигает интересы политической, социальной, экономической и военной элиты страны – того, что описывается как «правящая элита» в одноименной книге Ч. Райт-Миллса, хорошо известного социолога, который преподавал в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Как писал Миллс, члены этой правящей элиты власти «правят крупнейшими иерархиями и организациями современного общества. Они правят подлинным треугольником власти». Но в то время как Миллс, как правило, считает, что все «отряды» правящей элиты – «вояки», «политиканы», «корпоративные богачи» и так далее – примерно равны по своей власти и важности, данное исследование подчеркивает ведущую роль экономических интересов и, следовательно, элиты экономической. С нашей точки зрения, правящая элита США мотивируется прежде всего экономическими интересами, интересами бизнеса, и ее подлинными нервными центрами являются крупные американские корпорации, такие, как Ford, General Motors (GM), ITT и IBM, которых часто коллективно именуют «большой бизнес». Эти крупные корпорации пользуются огромным влиянием в Вашингтоне, и не будет преувеличением сказать, что во многом американское государство, прежде всего, служит их потребностям и продвигает их интересы. Учитывая, что правящая элита США действует прежде всего в интересах американских корпораций, Соединенные Штаты, действительно, можно назвать «корпоративным государством», как пишет Майкл Паренти. Так обстояли дела уже задолго до Второй мировой войны, в двадцатые годы, когда президент Калвин Кулидж категорично, но откровенно заявил, что «дело Америки – это бизнес».

Каковы интересы промышленности Америки, предприятий Америки, корпораций страны? И как американское государство должно их защищать и продвигать? Сегодня, как и в прошлом, руководители корпоративной Америки ожидают, что внутренняя и внешняя политика их страны будет направлена на удаление ограничений на все виды бизнеса так, чтобы держать американских рабочих как можно более послушными, чтобы они работали за как можно более низкую заработную плату, чтобы она обеспечивала источники сырья, а также рынки сбыта для американской продукции и сводила к минимуму риски отечественной и зарубежной конкуренци, и так, чтобы американские корпорации (и индивидуальные предприниматели) могли получать максимально возможные прибыли. В других странах крупный бизнес ожидает аналогичной политики от своего политического руководства такой же преданности делу получения прибыли и так далее. То же самое ожидается от наднациональных бюрократических организаций, таких, как Европейский союз, которые взяли на себя многие, если не все, важные функции национальных правительств, избираемых более или менее демократически и, следовательно, не абсолютно надежных с корпоративной точки зрения. Тем не менее нет, пожалуй, ни одной крупной страной в мире, где бизнес имел бы столько же влияния на правительство, как в Соединенных Штатах, и где правительство так старалось бы обеспечить бизнесу «полную свободу», где капитализм был бы настолько же, по-настоящему «неограниченным». И несмотря на это представители американского бизнеса не перестают жаловаться, что Вашингтон недостаточно чувствителен к их корпоративным ожиданиям.

Естественно, что в рядах правящей элиты есть различия во мнениях (как это было и в тридцатые, и сороковые годы) о том, как лучше всего достигнуть эти корпоративные цели, о том, как государство может лучше служить делу получения прибыли, делу «накопления капитала». Как и везде в мире, бизнес в США не является монолитным, но разделен внутри самого себя не только на бесчисленные предприятия, большие и маленькие, но и, что более важно, на фракции с конфликтующими интересами и потому очень разными мнениями о всевозможных вопросах внутренней и внешней политики. (Некоторые авторы употребляют в этом отношении термин «элитный плюрализм»). Так, в 1939 году некоторые фракции корпоративной Америки считали, что они выиграют от продолжения нейтральности, а другие ожидали преимущества от союза с Великобританией. Традиционное соперничество между Республиканской и Демократической партиями также отражает важное различие между теми, кто ожидает «спасения» от последовательного применения принципов невмешательства, и теми, кто верит в мудрость более интервенционистского и социально ориентированного курс государственной политики.

Учитывая эту фрагментацию американского бизнеса и давление на лиц, определяющих курс государственной политики, из других источников, таких, как профсоюзы и средства массовой информации, и полученные в результате этого уступки и компромиссы, ни внутренняя, ни внешняя политика Вашингтона никогда не приведет в восторг все существующие бизнес-группировки. Вместо этого она постоянно подвергается всевозможной критике. Американское правительство просто не может удовлетворить бизнес независимо от того, как старательно оно пытается это сделать, но именно из-за этого менее вероятно, что широкая общественность сможет заметить, как политика Вашингтона, будь то выработанная республиканцами или демократами, последовательно стремится служить корпоративным интересам. И поэтому американскому народу так легко внушить официальную мифологию, которая провозглашает, что его политическая система плюралистическая, в которой все заинтересованные группы – бизнес, профсоюзы, фермеры и так далее – вносят примерно равный вклад в общественно-политический процесс таким образом, что власть широко рассредоточена, а не сконцентрирована в руках элиты¹⁶.

Данное исследование ставит своей целью объяснить, почему и как после войны, которая разразилась в Европе в 1939 году, интересы правящей элиты Америки поначалу лучше удовлетворялись нейтралитетом, но в конечном итоге еще лучше послужило им активное участие Америки в войне. Наше внимание будет, таким образом, сосредоточено на решающих экономических и социальных вопросах, которые стояли перед Америкой в тридцатые и сороковые годы, наполняя правящую элиту этой страны страхами, но также и надеждами, которые определили курс внутренней и внешней политики Вашингтона и в конечном итоге привели к войне с Японией и Германией. Наиболее важные военные события будут представлены и объяснены в рамках этой структуры, но не будут рассматриваться в этой книге подробно; поклонники боевых мелочей смогут найти их – вместе с обилием иллюстраций – в бесчисленных публикациях, которые почти исключительно посвящены военным аспектам Второй мировой войны и освещают их с американской точки зрения.

Те, кто изучал историю Второй мировой войны с помощь дидактического материала, доступного в Голливуде и из «Reader’s Digest», возможно, воспримут это исследование как антиамериканское, но в действительности это не так. Прежде всего, данная работа основывается – но никоим образом не исключительно – на американских источниках, и вдохновение, основная парадигма, большинство данных и многие конкретные сведения были почерпнуты нами у американских авторов. Кроме того, эта книга является отнюдь не обличительной проповедью против США как таковых и, конечно, не против американского народа, то есть мужчин и женщин, гражданских лиц и солдат, которые принесли жертвы для победы в этой титанической борьбе с крайне опасным врагом. Напротив, симпатия к тем невоспетым героям на самом деле является здесь важным лейтмотивом. Это исследование, действительно, предлагает очень критический взгляд на роль правящей элиты США и политику, проводимую американским правительством до, во время и даже после Второй мировой войны. Это также далеко от антиамериканизма, потому что сами американцы не устают критиковать действия своего правительства и роль политической, социальной и экономические элиты страны, которая имеет такое огромное влияние на эти действия. Очевидно, что нельзя назвать «антигерманским» осуждение политики нацистов, которые правили этой страной с 1933 по 1945 год, что критика Франко не является «анти-испанской» и так далее. Также критически рассматривается здесь мифология о роли Соединенных Штатов в войне, мифология, которая спустя более полувека после окончания потрясшего весь мир конфликта по-прежнему распространяется в качестве «официальной правды» не только в самой Америке, но и в Европе, и практически по всему миру. Возможно, эта официальная «правда» может польстить какой-то части честолюбивых американцев, но в действительности она не оказывает услуги США, и поэтому ее нельзя считать проамериканский. Причина этого заключается в том, что Америке полезнее было бы бросить критической и реалистичный взгляд на ее собственную недавнюю историю, чем верить в мифы и иллюзии. Это также относится к Германии и Японии, странам, которые часто упрекают – в частности, это делают американские чиновники, ученые и журналисты – за их нежелание участвовать в критическом историческом самоанализе в отношении Второй мировой войны. Эта война определенно была не простым противостоянием черного и белого, добра и зла, а сложной исторической драмой, из которой ни один из ее участников не вышел с «чистыми руками», хотя очевидно, что по сравнению с беспрецедентными преступлениями нацистов проступки их антагонистов представляют собой лишь незначительные нарушения. Следовательно, она обязывает не только побежденных, но и победителей, в том числе американцев, критически относиться к своей военной истории. И автоматическое осуждение критического анализа роли Америки во Второй мировой войне как «антиамериканского» так же неверно, как и быстрое осуждение некритического, «позволяющего себя хорошо почувствовать» проамериканского взгляда. Наконец, в нынешнюю эпоху глобализации, истоки которой будут прослежены в этой книге во Второй мировой войне, нас всех глубоко затрагивет политика единственной сверхдержавы в мире; и потому то, какую позицию мы займем, хотелось бы надеяться, сможет каким-то образом повлиять на эту политику. Поэтому это не только наше право, но и наша обязанность тщательно и критически изучать ту роль, которую сыграл Вашингтон на сцене недавней мировой истории.

Глава 2
Находящаяся у власти в Америке элита и фашизм

Обоснованно или неправомерно, но Соединенные Штаты уже давно считаются – и сами считают себя – колыбелью свободы и демократии. В силу этого понятно, почему традиционная историческая наука, как правило, предполагает, что в кризисе, кульминацией которого стала Вторая мировая война, Америка с самого начала была на стороне свободы, демократии и справедливости, противостояв фашистской диктатуре, хотя почему-то она не вступила в войну вплоть до довольно поздней ее стадии. И хотя бесчисленное множество людей по обе стороны Атлантический океан принимают эту точку зрения просто потому, что она вызывает у них такие приятные чувства, более внимательное рассмотрение проблемы показывает, что историческая реальность этому совершенно не соответствует.

Прежде всего, хотя американские власти всегда заявляли о своей любви к демократии в теории, они частенько проявляли предпочтение диктатуре на практике. В одной только Латинской Америке, задолго до Второй мировой Войны, смогли начать свою длительную карьеру благодаря активной поддержке, полученной ими от дяди Сэма, многочисленные диктаторы, такие, как Трухильо (в Доминиканской Республике) и Сомоса (Никарагуа). Более того, даже после Второй мировой войны и травмирующего опыта с фашистами вроде Гитлераи Муссолини, в то время, когда Америка стала лидером международного сообщества, с гордостью именующего себя «свободный мир», Вашингтон вполне терпимо относился к присутствию в этом сообществе таких жестоких гражданских и военных диктатур, как, например, в Испании, Португалии, Греции, Турции, Иране, на Тайване, в Индонезии, на Филиппинах, в Аргентине и Чили (а также в Южной Корее. – Прим. перев.). В действительности многие из этих диктаторских режимов были бы не состоянии выжить так долго, как им это удалось, без активной поддержки американского правительства и его «экспертов по борьбе с повстанцами»¹⁷.

Перейдем к делу немецких и итальянских фашистских диктатур в тридцатые годы, которые имеют гораздо большее отношение к теме данной работы. К сожалению, эти диктатуры пользовались гораздо большей симпатией и даже восхищением в Америке, чем обычно принято считать, причем не только в тридцатые годы, но и вплоть до самого момента провозглашения Гитлером войны против США в конце 1941 года. Вряд ли является секретом, что многие американцы немецкого или итальянского происхождения обожали фюрера и дуче. Гораздо меньше известно, однако, о том, что фашизмом была очень увлечена католическая часть американцев и, что более важно, американская верхушка.

На миллионы американских католиков – большинство из них ирландского, польского и итальянского происхождения, – несомненно, повлиял пример Рима. Уже в двадцатые годы Ватикан с энтузиазмом одобрил режим Муссолини. Приход дуче к власти произошел не в результате широко разрекламированного «марша на Рим», который на самом деле был фарсом, а с помощью активной поддержки Папы Римского, а также итальянского короля, армии, крупных землевладельцев и других столпов итальянской правящей элиты. Путем учреждения фашистской диктатуры эта элита пыталась подавить революционное движение, которое угрожало изменить коренным образом Италию и положить конец власти и привилегиям элиты страны. Благоприятное отношение Ватикана к фашизму также резко проявилось в конкордате, заключенном им с нацистской Германией еще 20 июля 1933, спустя лишь полгода после прихода Гитлера к власти. Это была инициатива кардинала Эудженио Пачелли, бывшего папского нунция в Германии, который позже стал Папой Пием XII. Этот конкордат стал первым крупным дипломатическим триумфом Гитлера, и это узаконило его режим в глазах католической части немцев; а также совершенно естественно было воспринято американскими католиками как своего рода Nihil obstat («зеленый свет») для национал-социализма и фашизма в целом. Кроме того, многие влиятельные американские прелаты последовали примеру Ватикана и открыто провозгласили свои симпатии к Муссолини и Гитлеру; так было в случае с Джорджем Мунделейном, архиепископом Чикаго, и с Фрэнсисом Спеллманом, помощником епископа Бостона начиная с 1932 года, который затем стал известным архиепископом Нью-Йорка. Если католические американцы, как правило, имели благоприятное мнение о фашистских диктаторах, то, безусловно, это было потому, что католической церковной элите нравился фашизм, и она поддерживала его. Гораздо более важным, с нашей точки зрения, однако, является тот факт, что многие члены социальной, экономической и политической элиты США также проявили себя поклонниками Муссолини и Гитлера¹⁸.

Как и их немецкие «собратья», богатые и консервативные американцы первоначально с подозрением отнеслись к Гитлеру, плебейской выскочке, чья идеология называлась «национал-социализмом», чья партия определила себя как Рабочая партия, и кто говорил грозно об осуществлении «революционных» перемен. Однако опять же, подобно своим немецким «собратьям», они скоро поняли, что фашизм «тевтонского типа» Гитлера, как и любая другая разновидность фашизма, является не революционным, а консервативным и даже реакционным по своей природе и, следовательно, потенциально может быть чрезвычайно полезен для их целей. Более того, после массивной финансовой и политической поддержки со стороны немецкого эстеблишмента, которая сделала возможным приход Гитлера к власти¹⁹, американская и международные элиты обнаружили, к своему большому удовлетворению, что Гитлер в самом деле повел себя крайне консервативно в социальном и экономическом отношениях. Так называемая нацисткая «революция» не сделала ничего угрожающего социальным и экономическим привилегиям немецких элит, а за потерю своей политической власти эти элиты получили более чем достаточную компенсацию в виде безжалостной ликвидации профсоюзов и всех левых политических партий. «Богемский Капрал», как президент Германии фон Гинденбург снисходительно называл Гитлера, прежде чем его полезность была открыта для себя немецким эстеблишментом, оказалось, не имеет ничего против принципа частной собственности – краеугольного камня капиталистической системы. Не случайно огромная надпись над главными воротами в концлагере Бухенвальд, где заключенные якобы «перевоспитывались» в духе доктрины национал-социализма, гласила: «Jedem Das Seine», то есть «каждому – свое».

Такой лозунг произвел бы хорошее впечатление на собственников, акционеров, и менеджеров бесчисленных фирм Америки, больших и малых. Большинство американских компаний переживали очень трудные времена в тридцатые годы, то есть во время тяжелого экономического кризиса, который вошел в историю как Великая депрессия. Вину за эти тяжелые времена часто возлагали на якобы «жадные» профсоюзы, на чернокожих, которые, как утверждалось, «крадут» рабочие места у белых, или на «алчных» евреев. Американцы, которые видели мир через такую призму, ощущали родственную душу в Гитлере, который так же обвинял «козлов отпущения» во всех бедах Германии, и, таким образом, они восхищались им как проницательным человеком, политиком, который осмелился говорить правду, и лидером, который, не колеблясь, прибегал к жестким мерам, необходимым в данной ситуации.

На американских бизнесменов особое впечатление произвели два «достижения» Гитлера. Во-первых, после прихода к власти в начале 1933 года он сразу же запретил социалистические и коммунистические партии и распустил профсоюзы. Во-вторых, в течение последующих лет он вывел Германию из пустыни Великой депрессии с помощью необычных, но казавшихся очень эффективными методов, таких, как строительство автомобильных дорог и другие общественные работы, и, прежде всего, крупное перевооружение страны. Немецкий диктатор и его фашистские идеи особенно нравились и вызывали восхищение у собственников, менеджеров и акционеров тех американских предприятий, которые уже сделали значительные инвестиции в Германии или вступили в совместные предприятия или стратегическое партнерство с немецкими фирмами в 1920-х годах. Их немецкие дочерние компании и (или) партнерские фирмы, например: завод по розливу кока-колы в Эссене, автомобильный завод Opel General Motors в Рюссельсхайме недалеко от Майнца, завод Форда Ford-Werke в Кельне, объекты IBM в Берлине или печально известной немецкий партнер Standard Oil, IG Farben, процветали в годы гитлеровского режима, уничтожившего профсоюзы и вызвавшего поток заказов своей программой перевооружения, с которым можно было заключать все виды высокоприбыльных сделок благодаря услугам таких коррумпированных нацистских бонз, как Герман Геринг, недобросовестных банкиров, таких, как печально известный Яльмар Шахт, и финансовых учреждений в самой Германии или в Швейцарии²⁰. Немецкий филиал Coca-Cola, например, увеличил свои продажи с 243.000 ящиков в 1934 году до 4,5 миллиона ящиков к 1939. Этот успех во многом объяснялся тем, что, как объяснял любовавшийся Гитлером и подражавший ему национальный менеджер Макс Кит, безалкогольный напиток с кофеином показал себя функциональной альтернативой пиву для освежения рабочих в Германии, от которых требовалось, чтобы они «работали все упорнее и быстрее». В гитлеровском Третьем рейхе, где профсоюзы и политические партии рабочего класса были запрещены, рабочие «немногим отличались от крепостных, было запрещено не только бастовать, но и менять работу, и их заработная плата была преднамеренно довольно низкой». Это, как пишет Марк Пендерграст, в сочетании с увеличением объема продаж значительно повысило рентабельность Coca Cola, как и в случае со всеми корпорациями, которые действовали в Германии²¹.

Немецкий филиал Форда, Ford-Werke, который нес тяжелые финансовые потери в начале тридцатых годов, впечатляюще увеличил свою годовую прибыль под эгидой гитлеровского режима – с жалких 63,000 RM (рейхсмарок) в 1935 году до вызывающих уважение цифр в 1.287.800 РМ в 1939-м. Этот успех объясняется не только прибыльными государственными контрактами в рамках гитлеровской программы перевооружения Германии, но и ликвидацией Гитлером профсоюзов и партий рабочего класса, что позволило сократить затраты на рабочую силу от 15 процентов всего объема бизнеса в 1933 году до всего лишь 11 процентов в 1938 году. Что касается общего объема активов Ford-Werke, они между 1933 и 1939 годами росли как грибы – с 25.8 до 60.4 миллионов РМ. (Официальный обменный курс на то время был 2.5 РМ за один доллар, а курс доллара в конце тридцатых годов был примерно в семь раз выше, чем в настоящее время).

Заводу Opel, принадлежавшему GM, в Третьем рейхе повезло еще больше. Доля компании Opel на германском автомобильном рынке выросла с 35 процентов в 1933 году до более чем 50 процентов в 1935 году, и немецкая дочерняя компания General Motors, которая несла потери в начале тридцатых годов, стала чрезвычайно прибыльной благодаря экономическому буму, вызванному программой перевооружения Гитлера. Прибыль в размере 35 млн. РМ – почти 14 миллионов долларов! – была получена ею в 1938 году, через год после этого общая стоимость Opel оценивалась в 86.7 миллионов долларов, более чем в два раза больше суммы, которую GM вложила в фирму десятилетием ранее, а именно 33,3 млн. долларов²². «Немецкий филиал американского бизнеса, который несколько лет назад был почти банкротом, со временем превратился в курицу, несущую золотые яйца», – писал Генри Эшби Тернер, известный американский историк, которого General Motors попросила написать историю ее немецкого отделения во время Третьего рейха и который опубликовал книгу на эту тему²³.

В 1939 году, накануне войны, председатель General Motors Альфред П. Слоун публично защищал ведение бизнеса в гитлеровской Германии, указывая на высокорентабельный характер операций GM в Третьем рейхе. В том же году GM и Форд вместе контроливовали 70 процентов немецкого автомобильного рынка и были готовы поставлять немецкой армии все виды оборудования, необходимые в предстоящей войне²⁴.

Еще одна американская корпорация, которая процветала в гитлеровском Третьем Рейхе, – это IBM. Ее немецкий филиал, Dehomag, поставил нацистам технологию перфокарт, предшественника компьютеров, небходимую для автоматизации производства в стране, начиная от хождения поездов по графику и кончая идентификацией евреев с целью конфискации их имущества и в конечном счете их уничтожения. Эдвин Блэк документально описал эту постыдную корпоративную сагу очень подробно в своей книге «IBM и Холокост». Однако все, что было важно для IBM, – это то, что в Германии она «делала деньги», и много денег. Уже в 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, Dehomag получила прибыль в размере $ 1 миллиона, а в первые годы его правления немецкий филиал должен был заплатить IBM в Соединенных Штатах около 4,5 миллиона долларов в виде дивидендов. К концу 1938 года, когда депрессия еще была в полном разгаре, «чистая стоимость компании [Dehomag], по существу, выросла в два раза по сравнению с общим объемом инвестиций в 1934 году (с 7.7. миллионов до более чем 14 миллионов рейсхмарок), – пишет Блэк, – и ежегодный доход был в 2,3 млн. РМ, или 16 процентов рентабельности чистых активов» В 1939 прибыль Dehomag снова впечатляюще увеличилась – до около 4 млн. RM²⁵. Если основатель и председатель IBM Томас Уотсон, как и многие другие американские магнаты с активами в Германии, восхищался Гитлером, то вовсе не из-за якобы неотразимого обаяния или харизмы фюрера, а просто потому, что с Гитлером можно было «делать бизнес», и потому, что ведение бизнеса с Гитлером было очень прибыльным. Многие американские корпорации впервые инвестировали в Германии, когда эта страна был еще парламентской демократией, известной как Веймарская республика. Тем не менее число американских инвестиций в Германии значительно выросло после прихода Гитлера к власти в 1933 году и преобразования демократической Веймарской республики в фашистскую диктатуру, известную как Третий рейх. Одной из причин для этого растущего как грибы американского капиталовложения было то, что прибыль, полученная зарубежными фирмами, уже не могла быть ими вывезена, по крайней мере, в теории. В действительности это эмбарго можно было обойти с помощью таких хитростей, как выписывание немецким филиалам счетов за «роялти» и всевозможных «сборов», как мы увидим позже. В любом случае это ограничение означает, что прибыль в значительной степени реинвестировалась в Германии, например, в модернизацию существующих объектов, в строительство или приобретение новых заводов, а также в покупку облигаций Рейха и приобретение недвижимости. IBM, например, реинвестировала свою значительную прибыль в новый завод в Берлин-Лихтерфельде, в расширение своих объектов в Зиндельфингене возле Штутгарта, в многочисленные филиалы по всему Рейху, и в покупку арендной недвижимости в Берлине и другого недвижимого имущества, и в значительные активы²⁶. Американское корпоративное присутствие в Германии, таким образом, продолжало расширяться при Гитлере, и ко времени Перл-Харбора общий размер американских инвестиций в гитлеровском Третьем Рейхе оценивался в 475 миллионов долларов²⁷. Элита около двадцати крупных и мощных американских корпораций получила огромные прибыли от связи с Германией в тридцатые годы. Эта элита включает Ford, GM, Standard Oil of New Jersey (по выражению Чарльза Хайэма, главный драгоценный камень в короне империи Рокфеллера, в настоящее время известный как Exxon)²⁸, Du Pont, Union Carbide, Westinghouse, General Electric, Goodrich, Singer, Eastman Kodak, Coca-Cola, IBM и – в последнюю очередь, но от этого не менее важную – ITT. Кроме того, американские корпорации также вложили сотни миллионов долларов в фашистскую Италию. Наконец, значительное число американских адвокватских контор, инвестиционных компаний и банков также активно и прибыльно участвовали в «инвестиционном наступлении» Америки в фашистских странах, среди них банки JP Morgan and Dillon, Read and Company, а также известная на Уолл-стрит юридическая фирма Sullivan and Cromwell. В числе «звезд» Sullivan and Cromwell были два брата, Джон Фостер и Аллен Даллес, о которых мы услышим позднее. Еще одним игроком в прибыльной инвестиционной «игре» США в Германии (и наоборот) был относительно небольшой и малоизвестный банк под названием Union Bank of New York. Он был тесно связано с финансово-промышленной империей Тиссена, немецкого «стального барона», без значительной финансовой поддержки которого, как известно, Гитлер никогда не смог бы прийти к власти. Этим банком руководил Прескотт Буш, отец президента Джорджа Буша-старшего и дед президента Джорджа Дабл Ю Буша. Утверждают, что Прескотт Буш был также ярым сторонником Гитлера, которому он посылал деньги через Тиссена, и что он был вознагражден за это бизнес-сделками с фашистской Германией. Он заполучил много денег в этом процессе и использовал часть этой прибыли для того, чтобы обеспечить своему сыну Джорджу место в техасской нефтяной промышленности²⁹.

Гигантский трест Du Pont, финансовый родитель General Motors, инвестировал значительные средства в немецкую военную промышленность. Он также занимался контрабандой оружия и боеприпасов в Германию через Нидерланды и, возможно, получил прибыль больше, чем любая другая американская фирма от агрессивной политики Гитлера и его программы перевооружения. В этом контексте не удивительно, что председатель Du Pont обожал Гитлера. Однако так же, как Форд и Рокфеллер, он уже предоставлял щедрую финансовую поддержку нацистскому движению задолго до прихода Гитлера к власти в 1933 году. Другой американской корпорацией, которая пользовалась интимными отношениями с нацистским режимом, была ITT, чей основатель и президент, Сосфенес Бен, не скрывал своей симпатии к Гитлеру. (ITT сохранила свою склонность к фашистским диктаторам надолго после исчезновения Бена со сцены; ее связь с режимом Пиночета в Чили хорошо известна). Босс нефтяного гиганта Texaco, Торкилд Рибер, был еще одним влиятельным американским предпринимателем, который восхищался Гитлером, и он был также личным другом Геринга; под его руководством Texaco не только получала прибыль от всякого рода коммерческих сделок с фашистской Германией, но также помогла фашистам Франко победить в гражданской войне в Испании с помощью поставок нефти, которые противоречили американским законам о нейтралитете³⁰. Агент немецкой разведки сообщал о Рибере, что он был «абсолютно прогерманским» и «искренним поклонником фюрера»³¹.

Конечно, был и предел любви американских бизнесменов к Гитлеру и его нацистскому режиму. Например, как традиционные сторонники свободного предпринимательства, они были принципиально против того, что нацисты регламентировали деятельность фирм в Германии, в том числе американских дочерних компаний, например, путем ограничения репатриации прибыли, и того, что принадлежавшие германским собственникам предприятия часто пользовались привилегиями по сравнению с конкурирующими предприятиями американских и других иностранных владельцев. Но это были мелкие неприятности. Высшая заслуга Гитлера в глазах практически всех лидеров корпоративной Америки была в том, что благодаря буму перевооружения их немецкие активы принесли им огромные богатства, о которых они могли только мечтать в условиях американской депрессии, и что в Третьем рейхе их не беспокоили профсоюзы, ибо они, конечно же, мешали им дома. Забастовка в американском филиале в Германии сразу же вызывала вооруженную реакцию гестапо и волну арестов и увольнений, как это было на заводе Opel в Рюссельсхайме в июне 1936³². (Как писал после войны учитель и член антифашистского сопротивления в Тюрингии Отто Йенссен, корпоративные лидеры Германии были счастливы, «что страх перед концлагерями сделал немецких рабочих кроткими, как домашние собачки»³³). В свете этого можно понять, почему председатель General Motors, Уильям Кнудсен, описывал нацистскую Германию после своего визита в 1933 году, как «чудо ХХ века», и тот факт, что у многих других представителей американской правящей элиты нашлись слова высшей похвалы для Гитлера и его нацистского государства. Довольно многие из них даже мечтали, открыто или тайно, о появлении аналогичного фашистского «спасителя» на их стороне Атлантического океана³⁴.

Du Pont и многие другие корпорации, даже оказывали щедрую финансовую поддержку фашистским организациям в самой Америке, таким, как печально известный «Черный легион»³⁵. Расовая ненависть, пропагандируемая Гитлером, не ранила чувства американцев в двадцатые и тридцатые годы в такой степени, как это было бы в настоящее время. После отмены рабства во время Гражданской войны негры продолжали считаться низшими существами со стороны многих, которые и обращались с ними соответсвующим образом, и расизм отнюдь не был универсально осуждаемым, а оставался социально приемлемым. Линчевания были обычным явлением в южных штатах в двадцатые и тридцатые годы, даже за только предполагаемые мелкие правонарушения, и даже умеренные предложения о введении законов, запрещающих линчевание, были неоднократно отклонены Конгрессом. Строгая расовая сегрегация между белыми и черными осуществлялась не только к югу от линии Мейсона – Диксона, но и в Вашингтоне, округ Колумбия, и пережила даже Вторую мировую войну. Во время войны чернокожие были вынуждены сидеть в задней части трамваев и театров в южных штатах, иногда позади немецких военнопленных. Американская армия сама изобиловала расизмом. «Белая» и «черная» плазма крови строго разделялись в больницах, и довольно многие генералы, в том числе Эйзенхауэр, Маршалл, и Паттон, были убеждены, как и нацисты, в превосходстве белой расы. После войны черные ветераны, привезшие с войны белых жен, или, раз уж об этом зашла речь, белые ветераны, вернувшиеся с азиатскими невестами, не имели права поселиться во многих штатах, где продолжали действовать законы, запрещающие смешанные, межрасовые браки. Что касается крайне расистских теорий евгеники, которые в нацистской Германии привели ко всевозможным бесчеловечным экспериментам по «расовой гигиене», «в том числе стерилизации и эвтаназии», они нашли широкое понимание в Соединенных Штатах тридцатых годов, где иммиграционные законы, например, официально дискриминировали в отношении лиц «ненордического» происхождения»³⁶. Это «ирония истории», как пишет известный американский историк Стивен Эмброуз, что «мы боролись в самой значительной для нас войне самого расистского в мире государства при помощи расово сегрегированной армии и, сохраняя у себя дома, при помощи законов либо традиций, систему расовой сегрегации»³⁷. Так что в 1930-е годы слишком многие американцы не возражали против расизма нацистов, как было выявлено в «опросах, показывающих близость взглядов американцев к немецким понятиям расовой иерархии»³⁸. Антисемитизм Гитлера и его фашистских приспешников тоже не был для Америки большой проблемой. Антисемитизм был довольно модным в двадцатые и тридцатые годы не только в Германии, но и во многих других странах, в том числе в США. В 1930-е годы, да и позднее, слишком многие американцы сами были антисемитами и поэтому терпимо относились к нацистским антисемитским действиям, а то и симпатизировали им³⁹. Американские промышленники и банкиры и элита страны в целом не представляла собой исключения из этого общего правила. В эксклюзивные клубы и прекрасные отели, которым они покровительствовали, например, евреи, как правило, не допускались.

Самым известным антисемитом Америки был промышленник Генри Форд, влиятельный человек, который восхищался Гитлером, поддерживал его материально и вдохновил его своей антисемитской книгой «Международное еврейство», которая была опубликована в начале двадцатых годов. Восхищение было взаимным; фюрер повесил портрет Форда в своем кабинете, признал его источником своего антисемитского вдохновения, а в 1938 году удостоил его самой высшей награды, которую нацистская Германия могла даровать иностранцу.

Форд также финансировал пронацистскую пропагандистскую кампанию, которую активно вел по всем Соединенным Штатам известный авиатор Чарльз Линдберг, друг Геринга. Еще одним страстным и влиятельным американским антисемитом был Чарльз Е. Кохлин, католический священник из Мичигана, настраивавший в ежедневной радиопередаче миллионы своих слушателей против иудаизма, который он приравнивал к большевизму точно так же, как это делал Гитлер. Что касается американских бизнесменов, то значительное их число, возможно, большинство из них, глубоко презирало политику президента Рузвельта, известную под названием «Новый курс», которую эти бизнесмены осуждали как «социалистическое» вмешательство в экономику страны. Антисемиты считали это частью еврейского заговора и клеймили «Новый курс» как «курс еврейский». Они также считали президента тайным коммунистом и, следовательно, агентом евреев, или тайным евреем, и часто называли его «Розенфельд»⁴⁰. Американские банкиры, которые посетили Германию в июне 1934 года, пожаловались послу своей страны в Берлине, что администрация Рузвельта была «полна евреев».

Очевидно, что американские бизнесмены и банкиры не презирали нацизм или фашизм в целом за его антисемитизм; напротив, они с симпатией относились к фашистам и к Гитлеру, в частности из-за их антисемитизма. Руководимая, прямо или косвенно, такими людьми, Америка не была готова начать крестовый поход в Европе из-за гитлеровского антисемитизма. Хотя надпись на постаменте Статуи Свободы приглашает в «гавань Америки всех уставших, бедных, неприкаянных людей Земли, жаждущих дышать свободно» и хотя правительство США и считало время от времени нужным выразить свое недовольство некоторыми аспектами антисемитской политики Гитлера, очень и очень немногие еврейские беженцы из Германии получили документы, позволившие им въехать в США⁴¹. Весной 1939 года кораблю, полному беженцев из Германии, в Сент-Луисе было отказано в разрешении на высадку пассажиров в Америке или хотя бы на Кубе, которая тогда еще де-факто была протекторатом США. Корабль был вынужден вернуться в Германию, но получил разрешение в крайнем случае взять курс на Антверпен, и его еврейские пассажиры получили убежище в Бельгии, Нидерландах, Франции и Великобритании⁴². Во время войны Вашингтон также мало беспокоился о судьбе евреев в Германии и в оккупированной ею Европе, несмотря на то, что становилось все более очевидным, что осуществляется систематический геноцид. В 1945 году, во время американской оккупации Германии и непосредственно после капитуляции Германии, многочисленные выжившие в Холокосте держались в концлагерях уже американскими властями, которые систематически плохо и даже жестоко обращались с ними там. Эта прискорбная ситуация подошла к концу только после того, как президент Трумэн был вынужден признать в сентябре 1946 года, что «мы, по-видимому, обращаемся с евреями так же, как это делали нацисты, с той единственной разницей, что мы не убиваем их», и отдал приказ вмешаться генералу Эйзенхауэру⁴³. Только уже спустя годы после окончания войны евреи начали пользоваться определенной мерой уважения в Соединенных Штатах Америки, а именно после того, как новое государство Израиль, который с его кибуцами первоначально напугал их как нежелательного рода социалистический эксперимент, проявил себя как очень полезный союзник Америки в осином гнезде Ближнего Востока⁴⁴.

Также заслуживает упоминания, что Гитлер далеко не сразу лишился значительной симпатии, которую к нему питали высшие круги в Соединенных Штатах, после того как он развязал войну, атаковав Польшу 1 сентября 1939 года, или когда в 1940 году его армия захватила Нидерланды, Бельгию, Люксембург и Францию.

Когда 26 июня 1940 года немецкий торговый представитель организовал ужин в Уолдорф-Астория в Нью-Йорке, чтобы отпраздновать победы вермахта в Западной Европе, в этом вечере приняли участие ведущие промышленники, такие, как Джеймс Д. Муни, топ-менеджер из General Motors. За услуги GM нацистской Германии Муни уже был удостоен Гитлером той же медали, которую Генри Форд получил от фюрера. (Еще одним американским магнатом, который отличился заслугами перед Третьим рейхом и в результате этого получил медаль от Гитлера во время его визита в Германию в 1937 году, был Томас Уотсон из IBM.) Пять дней спустя немецкие победы снова отмечались в Нью-Йорке, на этот раз на вечеринке, организованной упоминавшимся уже профашистским боссом Texaco Рибером. Среди лидеров корпоративной Америки, которые присутствовали на этой вечеринке, были те же Джеймс Д. Муни и сын Генри Форда, Эдсель. Тем же самым летом, которое было зенитом гитлеровской карьеры, Рибер также предоставил щедрую моральную и материальную поддержку германскому посланнику, который посетил Соединенные Штаты для того, чтобы вести пропаганду дела Третьего рейха⁴⁵.

Американские автомобильные и нефтяные магнаты праздновали триумф Германии не без причины. Без грузовиков, танков, самолетов и другого оборудования, поставлявшегося немецкими филиалами Ford и GM, и без большого количества стратегического сырья, в частности резины, а также дизельного топлива, смазочных масел и других видов горючего, поставлявшихся Texaco и Standard Oil через испанские порты, немецкие воздушные силы и пехота не смогли бы так легко победить своих противников в 1939 и 1940 годах. Альберт Шпеер, архитектор Гитлера и его министр вооружения во время войны, позже заявил, что без определенных видов синтетического топлива, которые стали доступны при помощи американских фирм, Гитлер «никогда бы не решился на вторжение в Польшу». Американский историк Брэдфорд Снелл согласен с этим; намекая на сомнительную роль швейцарских банков во время войны, он отмечает, что «нацисты смогли бы напасть на Польшу и Россию без швейцарских банков, но не без General Motors». Военные успехи Гитлера основывались на новой форме войны, блицкриге, состоявшем из чрезвычайно быстрых и сильно синхронизированных нападений по воздуху и по земле. Но без вышеупомянутой американской поддержки и без самых современных коммуникаций и информационной технологии, которую обеспечили ITT и IBM, фюрер мог только мечтать о blitzkriege и blitzsiege («молниеносной войне» и затем «молниеносной победе»)⁴⁶.

Гитлером восхищались отнюдь не все американцы. Как и в случае с другими странами, в том числе с самой Германией, мнения о Гитлере и о фашизме в целом разделились. В Соединенных Штатах тоже было огромное количество людей, презиравших немецкого диктатора, некоторым гражданам США нравились определенные аспекты политики Гитлера, но не нравились другие ее аспекты, а были, как и сейчас, многочисленные американцы, которые просто мало или вообще не интересовались делами других стран и международными отношениями и поэтому не имели никакого особого мнения по поводу фюрера и его фашистских коллег. Кроме того, мнения о Гитлере колебались по мере взлета и падения его карьеры. После нападения на Польшу, к примеру, его престиж значительно пошел на спад в США, где в таких городах, как Чикаго, многие люди гордятся своими польскими корнями. Важно, однако, то, что до и даже после начала войны в Европе Гитлер и его национал-социализм и фашизм, в общем, пользовались непропорционально большой симпатией в рядах американской правящей элиты.

Глава 3
Америка и «красная угроза»

Американской правящей элите был по душе европейский фашизм в целом и гитлеровский нацизм в частности, потому что фашистские режимы защищали интересы крупного бизнеса (и крупного капитала). Другими словами, потому что фашизм оказался «хорошим для бизнеса». Другой, не менее важной причиной было то, что фашизм был гораздо менее неприятен для американского истеблишмента, чем его левая альтернатива, коммунизм, или «большевизм», если использовать модный в то время термин. В глазах корпоративных лидеров США коммунизм представлят собой гораздо большую опасность, чем фашизм. Кроме того, фашизм, казалось, обеспечил эффективное решение для так называемой «красной опасности». Социально-экономическая элита Европы так же смотрела на вещи; она тоже флиртовала с фашизмом в надежде на «изгнание злого духа» большевизма. Отношение к фашизму в Соединенных Штатах и в Европе можно полностью понять только в свете их отношения к коммунизму.

Когда весть о русской революции перелетела через Атлантический океан в 1917 году, еще задолго до убийственной Второй мировой войны, эта весть поляризовала американское общественное мнение. Вполне естественно, что политическая и экономическая элиты, те, кто создал американскую капиталистическую систему и получал от нее прибыль, были чистосердечно напуганы движением, имевшим своей целью свергнуть капитализм не только в России, но и во всем мире⁴⁷. С другой стороны, среди беднейших американцев и даже среди американского среднего класса наблюдался значительный энтузиазм по отношению к революционному движению, направленному на замену капиталистической системы новой, эгалитарной социально-экономической альтернативой. Дело большевиков вызвало значительные симпатии и поддержку со стороны относительно радикального американского рабочего движения, в частности революционного профсоюза МРМ (Международные рабочие мира), и среди социалистов и анархистов Америки, которые тогда еще были многочисленными. Но и пацифисты, интеллектуалы, и другие пользующиеся уважением в обществе представители среднего класса также позитивно отреагировали на новость о «красной» революции в России. Хорошо известным примером этого является журналист Джон Рид, который стремился повлиять на американское общественное мнение в пользу Ленина и его товарищей своими заметками из России и своим бестселлером «Десять дней, которые потрясли мир»⁴⁸. «Красные», такие, как Рид и члены МРМ, были «бельмом на глазу» у американского правительства и американского истеблишмента, которые презирали большевизм и боялись, что он может вдохновить на подобное же революционное движение или по крайней мере, на требования радикальных перемен в самих Соединенных Штатах. (Аналогичный страх также преследовал элиты, находящиеся у власти в европейских странах.) Поэтому все сочувствующие большевизму беспощадно преследовались. МРМ был разогнан, и с помощью СМИ правительство организовало кампанию, направленную на то, чтобы убедить американский народ в опасности «безбожного большевизма». Пламя «красной угрозы» раздували прежде всего газеты пресс-барона Уильяма Рэндольфа Херста, который вдохновил Орсона Уэллса на его известный фильм «Гражданин Кейн»⁴⁹. А Митчелл Палмер, генеральный прокурор якобы идеалистичного и демократического президента Вудро Вильсона, во многих отношениях расист и антидемократ, подверг преследованиям и / или суммарной депортации тысячи реальных и мнимых «красных радикалов» во время так называемых «рейдов Палмера» в 1919 – 20⁵⁰. Кроме того, американские войска присоединились к контингентам английских, французских и других иностранных войск, которые были отправлены в Россию их правительствами в 1918–1920 гг. для того, чтобы помочь сторонникам царя, «белым», в беспощадной борьбе с большевиками⁵¹. Особенно усердный помощник Палмера, Джон Эдгар Гувер, был полностью одержим идеей «красной опасности». Позже, в течение своей долгой карьеры в качестве директора ФБР, он показал себя гораздо активнее в охоте на реальных или мнимых «красных», чем в борьбе против бандитов, таких, как Аль Капоне⁵². Исследователь истории ФБР Уильям У. Тернер описывает Гувера как «Бога-Отца антикоммунистического богословия» и как человека, который искал коммунистов «под каждой кроватью»⁵³. Пятьдесят лет спустя после той давней «красной угрозы» Гувер будет продолжать охотиться на «красных» дома и даже за рубежом; в 1970-х годах ФБР хранило объемистый файл на премьер-министра Канады Трюдо, которого Гувер подозревал в том, что тот является «тайным коммунистом»⁵⁴.

В то время американское правительство сражалось с «красной угрозой» при помощи внутренних репрессий и вооруженной интервенции в России, в то время как в Европе подходила к концу Первая мировая война. Тем не менее в России большевики победили и создали новое государство, Союз Советских Социалистических Республик (СССР). В самих Соединенных Штатах «красные» были подавлены, но не уничтожены; они пережили «борьбу с красной угрозой» и перегруппировались в новую Коммунистическую партию. Коммунизм сохранил значительную долю симпатий среди американского рабочего класса и влияние на него и стимулировал деятельность нескольких наиболее динамичных активистов в рамках профсоюзного движения⁵⁵.

Таким образом, призрак большевизма продолжал преследовать американский истеблишмент. Страх перед «красной революцией» даже вспыхнул снова, когда печально известный крах на Уолл-стрит 1929 года ознаменовал собой начало всемирного экономического кризиса, известного как Великая депрессия. Эта экономическая чума привела к беспрецедентному уровню безработицы и невыразимым страданиям. Она также подтвердила теорию Маркса о развитии и неизбежной кончине капиталистической системы – анализ, который вдохновил революционеров-большевиков. В любом случае Великая депрессия резко выявила недостатки Америки и международного капитализма, тем более, что на родине большевизма, где при Сталине шла быстрая индустриализация, не испытывали ни экономического кризиса, ни массовой безработицы. Напротив, в 1930-е годы Советский Союз испытывал настоящую промышленную революцию. Американский историк Джон Х. Баккер даже сравнил это быстрое развитие советской экономики с экономическим бумом в Западной Германии после Второй мировой войны, широко известным как «экономическое чудо»⁵⁶.

Первоначально огромные жертвы были принесены советским народом, но, согласно Роберту В. Тарстону, автору недавнего американского исследования о России в 1930-е годы, уровень жизни людей «улучшался медленно, но неуклонно» и [был достигнут] «ощутимый прогресс к общему благополучию» после 1933 года, в то время, когда для многих американцев ситуация становилась все более отчаянной и беспросветной. Неудивительно, что американские рабочие, безработные, интеллектуалы и художники ощущали острый интерес к социализму и к коммунистической модель нового альтернативного общества, которое строилось в СССР с таким энтузиазмом и единством цели, причем успешно⁵⁷. Молодой американский писатель Малкольм Коули так озвучил эти чувства:

«На протяжении всех 1930-х годов Советский Союз был второй родиной для миллионов людей в других странах, в том числе и в нашей. Это была страна, в которой мужчины и женщины жертвовали собой для создания новой цивилизации, не только для одной России, но и для всего мира. Это была не столько страна в глазах западных радикалов, сколько воплощение идеала, веры и международной надежды на спасение»⁵⁸.

Не без причины в Соединенных Штатах тридцатые годы иногда именуют «красными тридцатыми». В некоторых отношениях это было романтизирование Советского Союза, который служил в качестве модели в Соединенных Штатах и в других странах для различных антикапиталистических планов, потому что, безусловно, очень быстрая индустриализация СССР и сопутствующее ей строительство социализма сопровождались резкой регламентацией и потребовали очень высокой человеческой и экологической цены. С другой стороны, само существование Советского Союза и значительного социально-экономического прогресса, наблюдавшегося там, а также в большей степени возможного будущего успеха большевистского эксперимента были восприняты как реальная угроза для социальных, экономических и политических элит Америки. В конечном итоге Советы давали американским рабочим, безработным и интеллигенции источник вдохновения, а также практическую модель некапиталистического общества, неважно, насколько несовершенной она была. «Советский Союз… не рассматривался в качестве военной силы первого ранга до Второй мировой войны [и, следовательно, не считался военной угрозой], – написал американский эксперт по данному вопросу Джеймс Р. Миллар в 1980-х годах и добавил: – «Если [СССР] и рассматривался как угроза, то это была угроза идеологическая. Страх, что [американские] рабочие, а в особенности безработные в их рядах, увидят в большевистской России предпочтительную альтернативу капитализму⁵⁹.

В тридцатые годы большевизм беспокоил правящую элиту Америки гораздо больше, чем фашизм и нацизм. Несмотря на революционную фразеологию, эти движения крайне правых не стремились свергнуть капиталистическую систему, но были [в состоянии] легко «примириться с американским культом свободы и индивидуализма»⁶⁰. В глазах большинства представителей американских элит большевизм был опасен, в то время как фашизм, в том числе нацизм Гитлера, не был. Кроме того, фашизм в целом и германский фашизм в частности предложил «решение» проблемы «красной опасности». Муссолини и Гитлер были откровенными врагами большевизма, которые в своих собственных странах начали политически и часто физически устранять коммунистов (а также социалистов и лидеров профсоюзов) с момента своего прихода к власти. Они показали, как избавиться от коммунистической угрозы и рабочего движения в целом, и за это ими восхищались властные элиты не только Соединенных Штатов, но и Великобритании, Франции, и всех других стран, где эти элиты чувствовали угрозу «красный опасности» или давление со стороны профсоюзов. Именно эти соображения и стали причиной того, что традиционно находившиеся у власти элиты Италии и Германии помогли прийти там к власти Муссолини и Гитлеру⁶¹.

Кроме того, Гитлер раструбил всему миру, что он намерен рано или позже свести счеты с родиной коммунизма не для того, чтобы обеспечить Германии lebensraum («жизненное пространство»), а для того, чтобы избавить планету раз и навсегда от государства, которое служило в качестве источника вдохновения для «красных» по всему миру. Антибольшевизм – определявший большевизм как «еврейский заговор» – был лейтмотивом «Майн кампф», и будет справедливо сказать, что Гитлер считал уничтожение Советского Союза главной миссией своей жизни, задачей, возложенной на него самим провидением⁶². «Фундаментальным политическим убеждением Гитлера, его добровольной обязанностью с того момента, когда он начал свою политическую карьеру, – подчеркивает немецкий историк Бернд Мартин, – было искоренение большевизма»⁶³.

В 1930-е годы фюрер сосредоточился на восстановлении грозной военной мощи, потерянной Германией в результате поражения в Первой мировой войне. Таким образом, он все более и более напоминал праващим кругам своего рода могучего Зигфрида, который не только хотел, но и был в состоянии сокрушить дракона международного коммунизма – Советский Союз. Во всех развитых странах были государственные, корпоративные руководители, хозяева СМИ и другие влиятельные личности, которые открыто или скрытно поощряли его реализовать большую антисоветскую амбицию⁶⁴. В Соединенных Штатах оценивали нацистскую Германию как страховой полис или оплот против коммунизма; например, журнал “Time”, издатель которого Генри Люс считал «нацизм… противоядием против большевизма»⁶⁵. И Гитлеру рекомендовали использовать мощь Германии, чтобы уничтожить Советский Союз такие люди, как Герберт Гувер, предшественник Рузвельта в Белом доме. По словам Чарльза Хигема, Гувер потерял «обширные российские нефтяные холдинги после коммунистической Революции», и его отношение к Советскому Союзу можно было определить, как «он должен быть разрушен»⁶⁶.

Гитлер хорошо осознавал, что он был «большой белой надеждой» антикоммунизма, и он умело воспользовался этим доброжелательным отношением для того, чтобы безнаказанно нарушить Версальский мирный договор. Таким образом, после первоначальной ремилитаризации Германии в нарушение международных соглашений ему также удалось аннексировать Австрию и Чехословакию, соседние страны, чьи территории, а также человеческие и материальные ресурсы оказались полезными, а то и просто необходимыми для реализации его огромных восточных амбиций. Учитывая то, какую неоценимую услугу они от него ожидают, англичане, французы и американцы не будут мешать ему забрать его добычу, так предположил Гитлер, и он был прав. Прежде всего, в самой Европе социальные и политические элиты ожидали больших антисоветских достижений от Гитлера. В Великобритании, например, восточные амбиции фюрера пользовались на ранней стадии поддержкой уважаемых там и влиятельных политиков, таких, как Ллойд Джордж, Лорд Галифакс, Лорд Астор и его круг друзей, так называемая «Клифденская сеть», Монтегю Норман из Банка Англии и даже членов королевской семьи. Герцог Виндзорский, который короткое время был на престоле в 1936 году под именем Эдуарда VIII и его американская жена, Уоллис Симпсон, даже отправились в Берхтесгаден, чтобы попить чаю с Гитлером в его домике для отдыха в баварских горах, и призвали его реализовать свои амбиции, напав на Россию⁶⁷. Много позже, в 1966 году, герцог признал это:

«[Гитлер] помог мне понять, что Красная Россия [так в оригинале] – это единственный враг и что Великобритания и вся Европа должны быть заинтересованы в поощрении выступления Германии на востоке с тем, чтобы сокрушить коммунизм раз и навсегда. Я думал, что мы сами будем только наблюдать, как нацисты и красные будет бороться друг с другом»⁶⁸.

Было ясно, что герцог Виндзорский, как и практически все другие западные лидеры, надеялся увидеть нацизм победителем в этой предстоящей титанической битве. Так он пришел к печально известной политике «умиротворения», которая стала темой блестящего исследования двух канадских историков, Климента Лейбовица и Элвина Финкеля, опубликованного в 1997 году. Квинтэссенция этой политики была следующей: Великобритания и Франция игнорировали предложения Сталина по международному сотрудничеству против Гитлера и стремились с помощью всех видов дипломатических искажений и важных уступок стимулировать Гитлера в его антисоветских амбициях и содействовать их реализации. Эта политика достигла своего перигея в Мюнхенском пакте 1938 года, в результате чего Чехословакия была принесена в жертву фюреру как своего рода трамплин для военной агрессии в сторону Москвы. Но Гитлер в конечном счете потребовал более высокую цену, чем англичане и французы были готовы заплатить, и это привело летом 1939 года к кризису вокруг Польши. Сталин, который понял истинные цели политики «умиротворения», воспользовался возможностью и заключил Пакт о ненападении с немецким диктатором, чтобы получить не только драгоценное время, но и форпосты – стратегически важное пространство в Восточной Европе, без которого СССР почти наверняка не выдержал бы натиск нацистов в 1941 году. Гитлер тогда был готов иметь дело со своим заклятым врагом, потому что он чувствовал себя обманутым Лондоном и Парижем, которые отказали ему в Польше. Таким образом, политика «умиротворения» со стороны Великобритании и Франции закончилась крахом: во-первых, потому что СССР не исчез с лица земли; а во-вторых, потому что после короткого блицкрига в Польше нацистская Германия напала на тех, кто надеялся манипулировать ею для того, чтобы избавить землю от коммунизма. Так называемая ирония истории иногда, действительно, может быть чрезвычайно жестокой⁶⁹.

Когда фиаско «умиротворения» упоминается в американских исторических исследованиях, в них, как правило, указывается на Лондон и Париж. И в самом деле, британские и французские государственные деятели, такие, как Чемберлен и Даладье, были главными архитекторами этой отвратительной политики. Об американской внешней политике в тридцатые годы, с другой стороны, нельзя сказать, что она стремилась «умиротворить» Гитлера в той же степени, и это было по ряду причин. Например, идея немецкого крестового похода против Родины коммунизма была более привлекательной для Великобритании и Франции, потому что эти страны считали, что из этого можно будет извлечь двойную выгоду. Не только Советский Союз будет стерт с лица земли Гитлером, но и новое тевтонское «предприятие» в Восточной Европе также ликвидирует угрозу немецкого реваншизма в Европе Западной.

По другую сторону Атлантического океана страх перед немецким реваншизмом был не таким сильным фактором по сравнению с желанием увидеть Советский Союз разрушенным. Так как для Лондона и Парижа ставки были гораздо выше, Вашингтон вполне мог переложить грязную работу по «умиротворению» на своих западноевропейских коллег. Так что после фиаско этой политики американским лидерам было очень легко умыть руки и сделать вид, что они тут ни при чем. Кроме того, американская политика «умиротворения» не могла быть последовательной, потому что некоторые фракции в руководящих кругах Америки начали интересоваться развитием хороших отношений с СССР.

В тридцатые годы родина большевизма не только не стала жертвой экономического кризиса, но и ее экономика развивалась очень быстро, и это создало спрос на все виды товаров, которые Америка со своей охваченной депрессией промышленностью (или, по крайней мере, некоторые из ее секторов и корпораций) очень хотела бы сбыть. Таким образом, в то время как некоторые американские фирмы сделали ставку на немецкую карту, другие корпорации считали перспективной альтернативную стратегию экспорта в Советский Союз. Результатом стали некоторые разногласия в американской элите у власти в плане политических предпочтений: в то время как большинство ее представителей по-прежнему выступало в пользу германофильской, профашистской и антисоветской политики, в духе линии на «умиротворение», некоторые начали выступать за нормализацию отношений с СССР и занимали менее снисходительные позиции по отношению к нацистской Германии⁷⁰.

Президент Рузвельт некоторое время заигрывал с опцией данной политики. Вскоре после его избрания на пост в ноябре 1933 года Соединенные Штаты фактически вступили в нормальные дипломатические отношения с Советским Союзом, чье существование до этого в Вашингтоне не признавалось. Тем не менее силовые элиты профашистских и германофильских элементов очень сильно укоренились в Государственном департаменте, в которой доминировали антибольшевистские дипломаты и чиновники, в том числе многие из них имели тесные связи с корпорациями, вложившими инвестиции в нацистскую Германию. Эти чиновники упорно работали, продвигая прогерманский и антисоветский курс в духе «умиротворения»⁷¹. Кроме того, политика «умиротворения» пользовалась некоторой общественной поддержкой. Многие американцы не испытывали большого уважения к Версальскому договору, который никогда не был официально признан их страной, и поэтому они относились с пониманием и даже с сочувствием к некоторым территориальным претензиям Гитлера⁷². Таким образом, мы можем понять, как, несмотря на личные опасения, президент Рузвельт позволил его администрации последовать европейскому примеру, когда британские и французские «умиротворители» действовали на практике. Агрессии Гитлера игнорировались или же им находили рациональное объяснение, и, как правило, в конечном итоге Вашингтон признавал его аннексии. Аннексия Австрии, например, была узаконена американскими дипломатами и политиками как естественное и потому неизбежное развитие, которое не имело какого бы то ни было значения для их собственной страны. Политика «умиротворения», практиковавшаяся Лондоном и Парижем, отныне скромно поддерживалась в Вашингтоне, и англо-французские уступки Гитлеру получили политическое одобрение Рузвельта⁷³. Америка, как пишет американский историк Габриэль Котко, «молчаливо, а потом и открыто последовала за британской и французской политикой “умиротворения”». После заключения Мюнхенского пакта, в результате чего Чехословакия была принесена в жертву Гитлеру, президент Рузвельт даже счел нужным публично похвалить главного «умиротворителя» Чемберлена⁷⁴.

Политика «умиротворения» рухнула в конце лета 1939 года из-за польского кризиса. «Умиротворение» теперь официально не существовало, но его призрак продолжал преследовать коридоры власти по обе стороны Атлантики. «Мюнхенцы», такие, как Чемберлен, оставались у власти в Лондоне и Париже и тайно продолжали преследовать цели этой дискредитировавшей себя политики. Общественное мнение заставило их объявить войну нацистской Германии, но это было, действительно, «странной войной», «странной маленькой войной», drôle de guerre, как говорили французы, или, как выражались немцы, Sitzkrieg, «сидячей войной», в течение которой англичане и французы просто сидели сложа руки и наблюдали, как была захвачена Польша. Лондон и Париж явно надеялась, что Гитлер в конечном итоге обернется против Советского Союза, и принимались меры, чтобы помочь ему в этой миссии. Французские и британские высокопоставленные чиновники и военные деловито строили различные планы атаки в течение зимы 1939–1940 годов, но не против Германии, а против СССР, например, в виде операции с Ближнего Востока для захвата нефтяных месторождений Баку⁷⁵. В Соединенных Штатах также многие ведущие деятели продолжали надеяться, что Гитлер вскоре придет к соглашению с Великобританией и Францией и тогда он будет свободен, чтобы посвятить все свое внимание безраздельно Советскому Союзу. После победы Германии в Польше, например, посол Америки в Берлине, Хью Р. Уилсон, выразил надежду на то, что британцы и французы смогут разрешить свой бывший «некстати» конфликт с Германией таким образом, чтобы фюрер наконец получил возможность раздавить большевистский эксперимент Советов на благо всей западной «цивилизации».

Через несколько месяцев, 4 марта 1940 года, вышеупоминавшийся Джеймс Д. Муни, вице-президент General Motors, посетил Гитлера в Берлине в качестве неофициального посланника президента Рузвельта. Он призвал к миру в Западной Европе, но намекнул, «что американцы с пониманием относятся к позиции Германии по отношению к вопросу о жизненном пространстве», другими словами, что они не имеют ничего против его территориальных притязаний на востоке. Идея того, что Германии нужна свобода в Восточной Европе, также пропагандировалась коллегой Уилсона в Лондоне, Джозефом П. Кеннеди, отца будущего президента Кеннеди. Что касается американских средств массовой информации, они изо всех сил пытались убедить американский народ, что международный коммунизм, штаб-квартира которого находилась в Москве, представлял собой гораздо большую опасность для их страны, чем немецкие или итальянские версии фашизма. В католических и в протестантских изданиях «подрывная деятельность коммунистов» была определена как «огромная угроза для страны» и, наоборот, Гитлер оценивался как великий «спаситель от большевизма». Тех, кто настаивал, что фашизм был большей опасностью, клеймили как обманутых Москвой; антифашизм станет популярным позже, во время войны, но довоенные антифашисты Америки – лучшим примером из которых являются смелые члены интербригады имени Линкольна, сражавшиеся против сил Франко в Гражданской войне в Испании, – в глазах американского истеблишмента совершили ошибку тем, что «преждевременно стали антифашистами»⁷⁶.

Так вот и случилось, что, несмотря на фашистскую агрессию в Европе, Соединенные Штаты стали свидетелями новой версии антикоммунистической (и антисоветской) «борьбы с красной угрозой». Во время этого второго «приступа» так называемой «маленькой красной паники» президент Рузвельт счел целесообразным объявить себя «воинствующим антикоммунистом». Правда, СССР сам невольно «лил воду» на мельницу этой новой «красной паники», начав войну против Финляндии – своего соседа, отвергнувшего предложение советской стороны об обмене территориями. В результате корректировки границы, вырванной у финнов в этой «зимней войне», советская сторона смогла укрепить оборонительную систему вокруг города Ленинграда с его жизненно важными отраслями промышленности, в том числе танковыми заводами. Когда в 1941 году на советскую землю пришла война, это оказалось одним из решающих факторов для города, который смог с трудом, но все-таки выдержать жестокую блокаду, продлившуюся восемьсот дней. Тем не менее родина большевизма дорого заплатила за эту «маленькую войну» против Финляндии в плане потери международной поддержки и престижа⁷⁷.

Глава 4
Война в Европе и экономические интересы Америки

B 1939–1940 годах мнения о войне разделились среди американского народа в целом, а также внутри американской правящей элиты. Тем не менее правящая элита США оставалась антикоммунистической, а не антифашистской, и осноная группа влиятельных профашистских американцев надеялась, что рано или поздно Гитлер реализует их самые заветные фантазии, повернувшись против Советского Союза. Поэтому они готовы были так же принести Западную Европу на алтарь антикоммунизма и антисоветизма, как Лондон и Париж уже пожертвовали Европой Восточной. Откровенно симпатизирующие Гитлеру Генри Форд и Чарльз Линдберг задавали тон в движении «Америка в первую очередь», которое выступало против любой формы вмешательства в европейский конфликт; и в Конгрессе так называемое изоляционистское большинство сопротивлялось любым попыткам вовлечь Соединенные Штаты в войну в Европе. Изоляционистам противостояли сторонники интервенции, которые высказались в пользу американского вмешательства в войну на стороне Великобритании, единственного остававшегося в Западной Европе противника Гитлера. Сторонники вмешательства руководствовались такими факторами, как важность деловых связей, но также и культурными, этническими, интеллектуальными и чисто эмоциональными связями с Великобританией, искренней заботой о судьбе демократии в Европе, и страхом перед тем, что рано или поздно Соединенные Штаты сами могут стать жертвой нацистской агрессии.

Американское правительство также разделилось. Идею вмешательства на стороне Великобритании, казалось, поддерживал президент Рузвельт, но ее не рассматривали из-за прочности позиций изоляционистов в Конгрессе. Так что в Вашингтоне ожидали – с одобрением или с сожалением, – что «новый порядок», созданный в Европе нацистами, не исчезнет в ближайшее время. Что касается международных отношений, это означало, например, что американское правительство не видело оснований для отзыва своего посла из из Берлина и что нормальные дипломатические отношения поддерживались с французским коллаборационистским режимом маршала Петена в Виши. В конечном счете Виши разорвало дипломатические отношения с Соединенными Штатами в ноябре 1941 года, после американо-британской высадки во французской Северной Африке, которая будет обсуждаться далее в этой книге⁷⁸.

Тем не менее война в Европе открыла очень привлекательные возможности для американской промышленности, погрязшей в течение почти десяти лет в глубоком экономическом кризисе. Причины Великой депрессии, которая разорила не только Америку, но и все промышленно развитые страны в тридцатые годы, с заметным исключением из этого числа Советского Союза, можно найти в быстром развитии капиталистической промышленной системы. Производительность возросла до такой степени, что предложение товаров начало превышать спрос на них. Как результат хронического перепроизводства, цены, а также прибыль снизились, запасы непроданных продуктов накапливались, и заводы увольняли рабочих или просто закрывали свои двери, тем самым увеличивая безработицу. Обусловленное этим падение покупательной способности вызывало дальнейшее падение совокупного спроса, что ухудшало основную проблему перепроизводства. Печально известный биржевой крах осенью 1929 года не вызывал Великую Депрессию, как часто утверждается или подразумевается, а лишь отразил эти фатальные структурные тенденции: акции на фондовом рынке упали в цене, когда стало очевидно, что не было больше никаких перспектив устойчивого промышленного роста и, следовательно, дальнейшего увеличения прибыли и доходности инвестиций.

В 1932 году Америка избрала кандидата от Демократической партии, Франклина Д. Рузвельта, на пост президента. Он дал понять, что под его руководством государство предпримет какие-то меры, чтобы бороться с экономическим кризисом, в то время как его республиканский соперник, Герберт Гувер, пожелал остаться верными отродоксальным либеральным принципам Адама Смита, которые требовали, чтобы государство как можно больше воздерживалось от вмешательства в экономическую жизнь. Новая администрация Рузвельта, действительно, боролась с кризисом с помощью инструментов новой политики, в том числе гигантских спонсируемых государством проектов, таких, как строительство плотины в долине Теннесси. По сути, идея состояла в том, чтобы стимулировать спрос на товары путем создания рабочих мест. Тем не менее огромные расходы, связанные с этой политикой, которая подвергалась очернению сторонниками невмешательства как «гнусный социалистический эксперимент», грозили вызвать рост национального долга. Неортодоксальная и способствовавшая росту инфляции эконимическая политика Рузвельта, которая лишь немногим отличалась от политики дорожного строительства и перевооружения, используемой Гитлером для борьбы с экономическим кризисом в Германии, сыграла вдохновляющую роль для новой экономической теории, связанной с именем британского экономиста Джона Мейнарда Кейнса. В этом смысле, по крайней мере, рузвельтовский новый подход к экономическому кризису был кейнсианским, хотя нельзя было назвать самого Рузвельта кейнсианцем и хотя его (весьма непоследовательная) политика была далеко не безупречной с кейнсианской точки зрения. В любом случае эта новомодная экономическая политика, которая стала известна как «новый курс Рузвельта», не смогла вывести Америку из пустыни Великой депрессии.

С другой стороны, военный конфликт в Европе открыл чрезвычайно привлекательные перспективы для американской экономики. Можно было ожидать, что, и как в Первой мировой войне, воюющим нациям будут нужны все виды вооружений и техники, по крайней мере, если война снова окажется затяжной. Если американская промышленность смогла бы поставлять эти товары, это могло бы обеспечить решение для экономического кризиса и проблемы безработицы. Но какие из воюющих наций были потенциальными клиентами дяди Сэма? Какие страны могли стать рынком для американских экспортных товаров? На ранних стадиях Первой мировой войны нейтральные США вели бизнес с Антантой, и прежде всего с Великобританией. С 1914 до 1916 гг. общая сумма американского экспорта в Великобританию и Францию резко увеличилась с 824 миллионов до 3,3 миллиарда долларов, в то время как объем экспорта в Германию и Австро-Венгрию снизился до всего лишь одного миллиона долларов. Эти статистические данные являются отражением не американских симпатий к Антанте, а того простого факта, что британская военно-морская блокада сделала невозможными поставки немцам товаров, в которых так нуждалась их военная промышленность⁷⁹.

В начале Второй мировой войны так называемые законы «кэш энд керри» в Соединенных Штатах («плати наличными и забирай») требовали, чтобы воюющие страны приобретали товары в Америке только в обмен на оплату наличными; эти страны должны были принять собственные меры для перевозки закупленных грузов к месту назначения. Так как британские ВМС еще доминировали в Атлантическом океане, это означало, что немцы не могли покупать американские товары для военных поставок. После военной кампании в Западной Европе в конце 30-х – начале 40-х годов так же, как во время Первой мировой войны, одна только Великобритания оставалась в качестве потенциального рынка для американской промышленности⁸⁰. Оплата наличными была необходимой, так как были извлечены уроки из Первой мировой войны. Первоначально англичанам было позволено покупать товары в кредит. В 1917 году, когда англичанам и французам угрожало проиграть войну, Соединенные Штаты были вынуждены пойти на военное вмешательство для того, чтобы предотвратить крах своих клиентов и должников⁸¹.

Поэтому понятно, что, когда началась Вторая мировая война, нейтральные американцы оказались более осторожными и настаивали на оплате наличными. Однако, когда находящаяся в очень трудной ситуации Британия начала страдать от нехватки денежных средств, американские лидеры не могли допустить перспективу прекращения прибыльной трансатлантической торговли своей страны с Великобританией. Несмотря на свои высокие тарифы, Великобритания «поглощала» более чем 40 процентов американского довоенного экспорта, и США не хотели терять такого важного партнера, особенно в то время, когда военные заказы могли помочь им вытащить их экономику из болота Великой депрессии. В любом случае, несмотря на свои истощенные денежные резервы, Великобритания оставалась в определеной степени кредитоспособной, потому что это была империя, обладающая огромным геополитическим капиталом в виде заморских владений. Так, в обмен на коллекцию устаревших эсминцев для британского Королевского военно-морского флота Соединенные Штаты в сентябре 1940 года заполучили ряд военно-морских и военно-воздушных баз на британских территориях в Карибском бассейне и в Ньюфаундленде, британском доминионе, который присоединился к Канаде только после войны, в 1949 году. Президенту Рузвельту в конце концов удалось убедить Конгресс предоставить англичанам льготные условия оплаты в виде системы, которая была неоднозначно назывна «ленд-лиз». Этот термин создал впечатление, что это было чисто деловое и взаимное соглашение между двумя странами. Ленд-лиз был официально представлен в марте 1941 года, при условии, что практически неограниченные кредиты для Лондона будут использоваться для приобретения американского оружия, боеприпасов и аналогичных срочно требуемых поставок. Стоимость американского экспорта в Великобританию, таким образом, значительно выросла с 505 млн. долларов в 1939 году до 1 млрд. в 1940 году, 1,6 млрд. в 1941 году, 2,5 млрд. в 1942 году, 4,5 млрд. в 1943-м и не менее, чем 5,2 млрд. в 1944 году. Для американского бизнеса ленд-лиз оказался сбывшейся мечтой, потому что он открыл огромный рынок для экспортной продукции США⁸².

Поставки по ленд-лизу были также связаны с важной для британцев уступкой, известной как «соображение». Лондон брал на себя обязательство послевоенного демонтажа протекционистской системы тарифов «имперских референций», которые не мешали, но, конечно, ограничивали американский экспорт в Великобританию и его зависимые территории. Ленд-лиз, как писали два американских историка, Джастас Д. Дунеке и Джон И. Вилц, «был далеко не таким щедрым, как это было долгое время было принято считать…. поставки не представляли собой самоотверженный подарок, потому что выплаты лишь откладывались, но в конце концов их должны были потребовать. Конечный счет не обязательно надо было платить деньгами или поставками в обратном направлении. [Ожидалось, что] Британская империя отменит свои привилегированные тарифы, так чтобы американские продукты в будущем лечге добирались до многих рынков, на которых до тех пор доминировала Англия [так в оригинале]»⁸³.

Благодаря ленд-лизу экспортные продукты американской промышленности в будущем больше не должны были «стучаться в дверь» относительно закрытой экономики Великобритании, но пользоваться вместо этого преимуществом так называемых открытых дверей. Это открыло перспективы для решения кризиса Великой депрессии в Соединенных Штатах, а именно свободный доступ на британский рынок и в конечном итоге на рынки всего мира для американских товаров. Расцвет международной торговли затем, как ожидалось, устранит ключевую проблему дефицита спроса⁸⁴. Система ленд-лиза была классическим кейнсианским лекарством от кризиса тридцатых годов: государство «накачивало насос» экономики посредством крупных заказов по ленд-лизу и финансировало эта схему, в первую очередь заимствуя необходимый капитал. Госдолг значительно увеличился в результате ленд-лиза и быстро растущих американских военных расходов с примерно 3 миллиардов долларов в 1939 году до почти 5 млрд. в 1941 году, 20 млрд. в 1942 году и 45 миллиардов в 1945 году. Но ожидалось, что в конечном итоге высокие прибыли позволять получать достаточную выручку от налогообложения, что позволит Вашингтону ликвидировать свои долги.

Все это было чисто теория, кейнсианская теория. На практике схема сводилась к тому, что американское государство использовало получаемые с населения налоги для оплаты гигантских счетов, представленных крупными корпорациями, которые практически монополизировали бизнес ленд-лиза и военное производство в целом. Эти счета оплачивались в основном при помощи прямых и косвенных налогов, которые во время войны, в первую очередь в результате регрессивного Закона о налогах октября 1942 года, который ввел такое понятие, как «налог для победы», выплачивались в основном рядовыми гражданами США, а не богатыми американцами и крупными корпорациями. Таким образом, огромная прибыль частных компаний финансировалась за счет американского народа⁸⁵.

«Бремя финансирования войны, – отмечает американский историк Шон Деннис Кэшман, – ложилось прочно… на плечи бедных членов общества»⁸⁶. Великобритания также выиграла от ленд-лиза, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, потому что импорт американского оружия и другого оборудования позволил ей продолжать войну против Гитлера после падения Франции и несколько лет спустя оказаться в числе победителей в этой схватке. Однако в долгосрочной перспективе Великобритания заплатила за него ценой своего статуса политической и экономической мировой державы. Ленд-лиз оказался тем ударом ноги в дверь, который позволил США проникнуть в Великобританию и на всю территорию ее империи экономически и в конечном итоге начать доминировать там. Ленд-лиз безвозвратно привел к очень близкому, но и крайне асимметричному военному, политическому и экономическому американо-британскому сотрудничеству, в котором Великобритании было предопределено играть роль младшего партнера, роль «закадычного кореша» Америки в Европе. Это случится еще задолго до конца Второй мировой войны, и так обстоят дела и по сей день⁸⁷. (Некоторые лидеры союзников того времени, например, Камиль Гутт, очень способный министр финансов бельгийского правительства в изгнании в Лондоне, очень хорошо понимал, что помощь по ленд-лизу позволит Соединенным Штатам после войны «диктовать другим странам торговые и экономические условия» двусторонних отношений и, таким образом, приведет к высокой степени экономической зависимости от Америки и что, следовательно, надо использовать кредиты по ленд-лизу разумно и экономно. По сравнению с англичанами, однако, бельгийцы пользовались тем преимуществом, что они были в состоянии заплатить за американские поставки важными минералами из своей колонии Конго, такими, как медь, кобальт, и, в первую очередь, уран, который будет использоваться американцами потом для создания своей атомной бомбы)⁸⁸.

Война, вспыхнувшая в Европе, создала для американцев условия беспрецендентных возможностей для их бизнеса. Многие владельцы и менеджеры американских корпораций, которые воспользовались этим шансом получения прибыли от выгодной торговли с Великобританией, несомненно, больше симпатизировали Гитлеру, чем Черчиллю, больше сочувствовали фашизму, чем демократии. Тем не менее чисто деловые американо-британские торговые отношения, которые начались с «кэш энд керри» и переросли в ленд-лиз, начали влиять на настроения даже наиболее упрямых американских предпринимателей. По мере того, как американская промышленность все более и более ориентировалась на прибыльную торговлю с Великобританией, эта страна постепенно начала пользоваться все большими симпатиями в Соединенных Штатах. С другой стороны, дело нацистской Германии начало встречть все меньше и меньше понимания в Америке, даже среди бизнесменов, которые совсем еще недавно желали победы Гитлеру, но теперь они получали хорошие деньги от процветающей торговли с Великобританией.

Были и другие, чисто экономические причины того, почему нацистская Германия встречала все меньше и меньше сочувствия в рядах американской правящей элиты. Политические и промышленные лидеры Соединенных Штатов были единодушны в их убеждении, «что внешняя торговля имеет важное значение для американского процветания», как историки Питер Н. Кэрролл и Дэвид У. Нобл писали в похвале Рузвельту и его советникам за то, что они хотели открыть двери для экспорта американских продуктов⁸⁹. Однако постепенно стало ясно, что в рамках своей подготовки к войне нацисты стремились достичь самодостаточности, тем самым сокращая импорт и превращая Германию в одну из тех «закрытых экономик», которые так ненавидели американские бизнесмены. Экспорт из США в Германию сокращался в тридцатые годы сначала медленно, а затем все быстрее, по мере того как осуществление нацистских схем самодостаточности набирало обороты. Между 1933 и 1938 годами доля Германии в объеме американского экспорта снизилась с 8,4 до 3,4 процента; к 1938 году стоимость всего экспорта США в Германию составила только 406 млн. долларов по сравнению с двумя миллиардами долларов десятью годами раньше. Для американских корпораций, у которых имелись свои отделения в самой Германии, это развитие, возможно, не представляло собой серьезной проблемы, но американские корпоративные лидеры, которые не обладали такой привилегией, – и политики, убежденные, что процветание США зависит от внешней торговли, – были чрезвычайно возмущены таким трендом⁹⁰. (Несмотря на стремление к самодостаточности, у Германии был один товар, который ей было необходимо продолжать импортировать, – нефть, которую, как мы уже видели, американские фирмы тайно поставляли ей в огромных количествах через нейтральные страны).

Еще более раздражали многих американских промышленников и политиков, в том числе тех, кто хорошо относился к Гитлеру, успехи агрессивной международной торговой политики Берлина в Латинской Америке. Начиная с провозглашения доктрины Монро в начале девятнадцатого века, американцы считали Центральную и Южную Америку своей собственной коммерческой вотчиной. Тем не мене во время 1930-х годов доля Германии в объеме импорта таких стран, как Бразилия, Чили и Мексика, быстро росла за счет – и к неудовольствию – американского импорта, которому до сих пор нико не угрожал⁹¹. Американский историк Патрик Дж. Херден писал:

«Торговое наступление нацистов в Южной Америке по-прежнему получает большие прибыли за счет Соединенных Штатов. Доля Германии в общем объеме латиноамериканского импорта увеличилась с 9,5 % в 1929 году до 16,2 % в 1938 году, в то время как показатели Соединенные Штаты снизились с 38,5 до 33,9 %. Госдепартамент был встревожен. “Конкуренция становится все время острее”, – отметил [чиновник] в мае 1938 года. – Все больше и больше неудовлетворенности выражается американскими экспортерами”»⁹².

Так что в коммерческом отношении нацистская Германия стала «самым надоедливым конкурентом» Соединенных Штатов в этой части мира, как докладывал немецкий посол в Мексике в Берлин в 1938 году⁹³. С американской точки зрения проблема «закрытой экономики усугубилась в 1938, 1939, 1940 годах. Сначала это было связано с политикой «умиротворения», а затем с победами вермахта – фактору, который позволил нацистам установить экономическую гегемонию над большинством стран Восточной Европы, а также Францией и странами Бенилюкса. Отныне речь шла больше не об одной Германии, но обо всей его Grossraumwirtschaft («большой экономической зоне») на континенте, которая закрыла свои двери для продуктов американского экспорта. Американским корпорациям с филиалами в Германии фактически удалось тайно получить прибыли от такого развития событий, как мы увидим позже, но для промышленных и политических лидеров Америки в целом это была еще одна пощечина от нацистских лидеров, в адрес которых многие из них ранее выражали такое сильное восхищение. Именно на этом фоне в конце 1940-го – начале 1941 года соблазнительные бизнес-возможности для торговли с Великобританией – и потенциал ленд-лиза в плане создания «открытых дверей» – полностью проявили себя. Неудивительно, что в связи с войной в Европе симпатии корпоративной Америки заметно сдвинулись от Германии к Великобритании, а в СМИ в последовавшее за этим время больше не говорилось ничего положительного о Гитлере, так что американское общественное мнение в целом также все более склонялось на сторону Великобритании.

В бизнесе банкротство важного клиента может обойтись поставщику чрезвычайно дорого. Следовательно, Соединенные Штаты не могли позволить себе, чтобы Великобритания проиграла войну. С другой стороны, интересы американской промышленности вовсе не требовали, чтобы британцы выиграли войну, это казалось совершенно невероятным после падения Франции. Большинству корпоративной Америки был выгоден такой сценарий, при котором война в Европе длилась бы как можно дольше, чтобы крупные корпоррации продолжали как можно дольше поставлять товары своему британскому партнеру. Так, по словам биографа Генри Форда Дэвида Ланье Льюиса, «[он] выразил надежду на то, что ни союзники, ни нацисты не выиграли войну, и однажды он выразил такую точку зрения, что Соединенные Штаты должны поставлять как Англии, так и Германии и ее союзникам «средства, чтобы они продолжали борьбу друг с другом, пока обе стороны не рухнут»⁹⁴. Форд делал то, что он проповедовал, и он организовал поставки всякиой боевой техники со своих заводов в стране и за рубежом как немцам, так и англичанам. Другой олигарх с прибыльными инвестициями в Германии, Томас Уотсон из IBM, в равной степени равнодушно относился к перспективе постоянного нацистского владычества в континентальной Европе. «Как и многие другие [бизнесмены США], – пишет Эдвин Блэк, – Уотсон ожидал, что Америка не вмешается в войну; Германия останется хозяином Европы, а IBM, уже прочно расположившаяся в Третьем рейхе через Dehomag, выиграет от [доминирования в области] баз данных».

Уотсон вовсе не был возмущен тем, что оккупированной нацистами Европе, казалось, суждено стать кошмарным блоком власти, подобным описанным в книге Оруэлла «1984»; напротив, он надеялся на обеспечение «большого брата» технологическими инструментами для полного контроля и на получение прибыли в соответствиями со своими услугами⁹⁵. Ввиду всего этого понятно, что в то время как американские лидеры все более сочувствовали Великобритании, у них не было никаких планов активного участия Соединенных Штатов в военных действиях. В момент падения Франции и эвакуации из Дюнкерка ситуация на мгновение выглядела критически для англичан. Тем не менее после того, как летом 1940 года была выиграна битва за Британию, в которой блестяще действовали королевские ВВС, стало ясно, что маленький, но твердый орешек Альбион не сдастся, по крайней мере, до тех пор, пока Соединенные Штаты будут продолжать снабжать его необходимыми для сражения средствами. Так что война в Европе, как ожидалось, продлится очень долгое время. То, что в это время нацисты оставались хозяевами европейского континента и могли устанавливать там свой «новый порядок», не очень беспокоило Вашингтон. У Америка не было никакого желания стать активным участником конфлика в Европе, и по случаю президентских выборов осенью 1940 года Рузвельт заверил американцев, что во время его следующего президентского срока «[наши] парни не будут отправлены ни на какую войну в других странах».⁹⁶ Когда осенью 1941 года произошла серия инцидентов между немецкими подводными лодками и эсминцами ВМС США, которые сопровождали грузы, направлявшиеся в Великобританию, которая привела к дальнейшему ухудшению отношений с нацистской Германией, даже этот кризис, известный как «необъявленная морская война», не привел к активному американскому участию в войне в Europe⁹⁷. Правящая элита просто не была заинтересованы в крестовом походе против нацистской Германии, а нацистская Германия, которая напала на Советский Союз в июне 1941 года, не была заинтересована в объявлении войны Америке. В конце концов, в декабре 1941 года Соединенные Штаты станут активной воюющей стороной. Однако, как отметил Стивен Амброз, Америка не «вступила» во Вторую мировую войну в том смысле, что «вступить» является активным глаголом, подразумевает какой-то положительный поступок, а Соединенные Штаты «были втянуты» в войну, что произошло, как он справедливо подчеркивает, «не из-за, а несмотря на действия американского президента» и, как мы можем добавить, несмотря на желания находившейся у власти элиты, которую он представлял⁹⁸.

Глава 5
Осень 1941 года. Поворот в войне после битвы под Москвой

Война против СССР – то, чего Гитлер хотел с самого начала. Уже в «Майн кампф», написанной в середине двадцатых годов, он показал это совершенно ясно. Более того, как недавно убедительно показал немецкий историк⁹⁹, именно войну против СССР, а не против Польши, Франции или Англии Гитлер хотел и планировал развязать в 1939 году. 11 августа 1939 года Гитлер объяснил Карлу Дж Буркхардту, чиновнику Лиги Наций, что «все, что он предпринял, было направлено против России» и что, «если Запад (т. е. англичане и французы) слишком тупы и слепы, чтобы это понять, ему придется договориться с русскими, развернуться и победить Запад, а потом повернуться снова и со всей силы ударить по России»¹⁰⁰. Именно так и вышло. Запад в самом деле оказался «слишком туп и слеп», как его видел Гитлер, чтобы дать ему «свободу рук» на Востоке, так что он в самом деле заключил сделку с Москвой, известную как «Пакт Гитлера – Сталина», и затем начал войну против Польши, Франции и Англии. Но его конечная цель осталось той же самой – напасть на СССР и разрушить его, как можно скорее.

Гитлер и его генералы были уверены, что выучили важные уроки Первой мировой войны. Не имея сырья вроде нефти и каучука, необходимого для победы в современной войне, Германия не смогла бы победить в запланированном ею новом издании «Великой войны». Чтобы победить, Германия должна была сделать это быстро, очень быстро. Так родилась идея блицкрига, то есть идея о войне (криг), быстрой, как молния (блиц). Блицкриг означал моторизованную войну, так что в подготовке к такой войне Германия в тридцатые годы наделала огромное количество танков и самолетов, а также грузовиков, чтобы перевозить солдат. Вдобавок были закуплены за рубежом и складированы огромные запасы нефти и каучука. Как мы видели, большая часть этой нефти была куплена у американских корпораций, некоторые из которых по дружбе также передали «рецепт» производства синтетической нефти из угля. В 1939 и 1940 годах это позволило вермахту и люфтваффе опрокинуть оборону Польши, Голландии, Бельгии и Франции тысячами танков и самолетов за недели, и блицкриг – молниеносная война, привел к молниеносной победе.

Победы над Польшей, Францией и т. д. были достаточно впечатляющими, но доставили Германии не так уж много добычи в виде жизненно необходимых нефти и каучука. Напротив, блицкриг истощил запасы, созданные до войны. К счастью для Гитлера, в 1940 и 1941 годах Германия могла продолжать импорт нефти из нейтральных США, в основном через нейтральные (и дружественные) страны, как франкистская Испания. Более того, по условиям Пакта Гитлера – Сталина СССР также довольно щедро поставлял Германии нефть. Однако Гитлер был крайне озабочен тем, что в ответ Германия поставляла СССР высококачественную промышленную продукцию и новейшую военную технологию, которую СССР использовал для модернизации своей армии и улучшения качества оружия¹⁰¹. Еще одной головной болью Гитлера было то, что условия соглашения позволили СССР занять восточную часть Польши (Западную Украину и Западную Белоруссию. – Прим. пер.), отодвинув границу и оборону на сотни километров к западу, сделав тем самым планируемое наступление на Москву куда длиннее для вермахта. (Так как немецкие войска в самом деле дошли до Москвы в конце 1941 года, можно утверждать, что они, возможно, смогли бы захватить этот город и даже победить в войне, если бы смогли начать наступление с позиций, отодвинутых на восток.)

В 1939 году Гитлер неохотно отложил свой план войны против СССР. Но он снова достал его вскоре после победы над Францией летом 1940 года. Официальный приказ составить план такого нападения, под названием операция «Барбаросса», был отдан несколько месяцев спустя, 18 декабря 1940 года¹⁰². В 1940 году, с точки зрения Гитлера, ничего не изменилось. «Настоящий враг – на Востоке»¹⁰³. Гитлер попросту не желал дольше ждать воплощение своей величайшей цели – уничтожения страны, которую он назвал основным врагом еще в «Майн кампф». Более того, он знал, что Советы лихорадочно готовят оборону против нападения Германии, которого они с полным основанием ожидали раньше или позже. (Утверждение, что в результате Пакта о ненападении 1939 года гитлеровская Германия и Советский Союз были дружественными «союзниками», совершенно ошибочно.)

Поскольку СССР становился сильнее день ото дня, время было не на стороне Гитлера. Сколько еще мог он ждать, прежде чем удобная возможность исчезнет? Более того, блицкриг против СССР сулил снабжение Германии практически неограниченными богатствами этой огромной страны, от украинской пшеницы для прокорма немецкого населения, которое испытывало проблемы военного времени со снабжением, ископаемых – уголь, из которых можно производить синтетическую нефть и каучук, и еще важнее – богатые нефтяные месторождения Баку и Грозного, где пожирающие бензин танки и самолеты смогли бы в любой момент залить баки под горлышко. Усиленному всем этим добром Гитлеру было бы уже нетрудно свести счеты с Англией, начав, например, с захвата Гибралтара. Германия, наконец, стала бы настоящей мировой державой, неуязвимой в европейской «крепости» от Атлантики до Урала, владычицей неиссякаемых ресурсов и поэтому способной победить даже в долгой, затяжной войне против любого противника, включая США, в одной из будущих «войн между континентами», созданных горячечным воображением Гитлера.

Гитлер и его генералы были уверены, что подготовленный ими против СССР блицкриг будет так же успешен, как предыдущие молниеносные войны против Польши и Франции. Они считали СССР «гигантом на глиняных ногах», чья армия, предположительно обезглавленная в сталинских чистках конца 30-х годов, была «просто смехотворна», как однажды сказал Гитлер¹⁰⁴. На войну и само собой на победу в решающих сражениях они отводили от 4 до 6 недель, возможно, с последующими «зачистками», во время которых остатки Советской армии будут «преследовать по стране как шайку побитых казаков»¹⁰⁵. В любом случае Гитлер был абсолютно уверен в победе и накануне нападения «воображал, что стоит на пороге величайшего триумфа своей жизни»¹⁰⁶.

В Вашингтоне и Лондоне военные эксперты также считали, что СССР не сможет оказать серьезное сопротивление нацистскому джаггернауту, чьи военные победы 1939 – 40 годов создали ему репутацию непобедимости. Спецслужбы Англии были уверены, что что СССР будет «ликвидирован в 8 – 10 недель», и глава имперского генштаба утверждал, что вермахт пройдет сквозь Красную армию, как «горячий нож сквозь масло», и что Красную армию загонят, «как скотину». Эксперты в Вашингтоне считали, что Гитлер «раздавит Россию, как яйцо»¹⁰⁷.

Нападение Германии началось 22 июня 1941 года рано утром. 3 миллиона немецких солдат и почти 700 000 союзников нацистской Германии перешли границу. У них было 600 000 машин и мотоциклов, 3 648 танков, более 2 700 самолетов и немногим больше 7 000 орудий.¹⁰⁸ Поначалу все шло по плану. В советской обороне были пробиты огромные дыры, быстро были захвачены обширные территории, сотни тысяч красноармейцев были убиты, ранены и взяты в плен в ряде впечатляющих «котлов». Казалось, что путь на Москву открыт. Однако очень скоро стало ясно, что блицкриг на востоке не будет легкой прогулкой, как ожидалось. Встретив самую мощную армию мира, Красная армия, что неудивительно, понесла тяжелые потери, но, как записал в своем дневнике министр пропаганды Йозеф Геббельс уже 2 июля, она также оказала упорное сопротивление и в некоторых случаях ударила в ответ очень существенно. Генерал Франц Гальдер, во многих отношениях «крестный отец» плана нападения операции «Барбаросса», признал, что сопротивление Советского Союза было куда сильнее, чем то, с которым немцы столкнулись в Западной Европе.

Донесения вермахта указывали на «упорное», «отчаянное», даже «дикое» сопротивление, приводившее к тяжелым потерям в живой силе и технике Германии. Чаще, чем ожидалось, советские войска смогли организовать контратаки, которые замедляли продвижение немецких войск. Некоторые советские подразделения скрывались в обширных припятских болотах и в других местах, организовали смертоносную партизанскую войну и угрожали растянутым и уязвимым немецким коммуникациям¹⁰⁹. Также отказалось, что Красная армия была лучше вооружена, чем ожидалось. Немецкие генералы были «поражены», как пишет немецкий историк, качеством советского оружия, таким, как «Катюши» (они же «Сталинские органы»), и танки Т-34. Гитлер был в бешенстве, что его шпионы не знали о существовании некоторых из этих вооружений¹¹⁰.

Самой большой проблемой, с точки зрения немцев, было то, что Красная армия сумела отступить в относительном порядке и избежала уничтожения в огромных «котлах» в духе повторения Канн или Седана, о чем мечтал Гитлер и его генералы. Очевидно, советские военные хорошо изучили опыт блицкрига в 1939 и 1940 годах и извлекли уроки. Они, должно быть, заметили, что в мае 1940 года французские войска были сосредоточены на границе и в Бельгии, что дало возможность немецкой армии их окружить. (Английские войска тоже были окружены, но сумели сбежать через Дюнкерк.) СССР оставили некоторое количество войск на границе, разумеется, и эти войска понесли главные потери СССР в начале «Барбароссы». Но в противоположность тому, что утверждают некоторые историки вроде Ричарда Овери¹¹¹, большая часть Красной армии находилась в тылах, избегая окружения. Это была «глубокая оборона», облегченная получением «предполья», территориальной «передышки» в Польше в 1939 году. Это не дало выполнить цель Германии – полностью разрушить Красную армию. Как писал потом маршал Жуков, «думаю, что Сов. Союз был бы скорее разбит, если бы мы все свои силы накануне войны развернули на границе»¹¹².

Уже в середине июля, когда война Гитлера на востоке стала терять «молниеносность», множество немцев, военных и штатских, высокопоставленных и рядовых, включая самого Гитлера, потеряли веру в быструю победу. И к концу августа, в то время, когда Барбаросса должна была подходить к концу, верховное командование вермахта (Oberkommando der Wehrmacht — OKW) признало, что, возможно, нет шансов победить в 1941 году¹¹³. Большой проблемой было то, что, когда «Барбаросса» началась 22 июня, запасы горючего, шин, запчастей и т. д. были рассчитаны только на 2 месяца. Это считалось достаточным, потому что ожидали, что за 2 месяца СССР будет поставлен на колени, и его огромные ресурсы – промышленная продукция и сырье – будет, таким образом, в распоряжении Германии¹¹⁴.

Однако в конце августа немецкие передовые части отнюдь не оказались вблизи отдаленных частей СССР, где можно было бы получить нефть – самый драгоценный из военных материалов. И если танки продолжали идти вперед, хотя все медленней, по кажущимся бесконечными российским и украинским просторам, то в значительно степени благодаря горючему и каучуку, импортированному через Испанию и оккупированную Францию из США.

Оптимизм снова разгорелся в сентябре, когда немецкие войска захватили Киев, и севернее продвинулись к Москве. Гитлер верил (или притворялся, что верит), что конец войны теперь близок. В речи в берлинском Sportpalast 3 октября он объявил, что война на востоке практически закончена. Вермахту было приказано нанести решительный удар: операция «Тайфун» – наступление с целью взять Москву.

Однако шансы на успех выглядели неважно: СССР подводил резервы с Дальнего Востока (от главного шпиона в Японии – Рихарда Зорге – была уже получена информация, что японцы, чья армия стояла в Северном Китае, больше не намеревались напасть на уязвимую советскую границу у Владивостока). Более того, у Германии больше не было превосходства в воздухе, особенно над Москвой. Также они не могли подвезти из тыла значительные количества боеприпасов и продовольствия, так как партизаны серьезно нарушали линии коммуникаций¹¹⁵. Наконец, в СССР похолодало, хотя не больше, чем обычно в это время года. Но высшее командование Германии, уверенное, что блицкриг закончится к концу лета, не снабдили войска обмундированием и прочим для боевых действий в дождь, грязь, снег и температуру ниже нуля – в русскую осень и зиму.

Взятие Москвы было крайне важно для Гитлера и его генералов. Они считали, хотя, вероятно, ошибочно, что падение столицы «обезглавит» СССР и тем самым приведет к его падению. Также казалось важным не допустить повторения того, что произошло летом 1914 года, когда казавшееся неостановимым немецкое наступление во Франции было задержано на восточной окраине Парижа в битве на Марне. Эта катастрофа – с точки зрения Германии – лишила Германию практически неизбежной победы в начале Второй мировой войны и вынудила перейти к долгой борьбе, в которой без достаточных ресурсов и с морской блокадой флота Англии они были обречены на поражение. На этот раз в новой мировой войне против нового самого главного врага – СССР, «чуда на Марне» – поражения у самой столицы – не должно было произойти, и Германия не будет опять вынуждена вести без ресурсов и в блокаде долгую и безнадежную войну. В отличие от Парижа, Москва падет, история не повторится, и Германия выйдет победительницей¹¹⁶. Так они надеялись в ставке Гитлера.

Вермахт продолжал наступление, хотя очень медленно, и к середине ноября некоторые части оказались всего в 30 километрах от столицы. Но солдаты были теперь совершенно изнурены, и у них кончались припасы. Их командиры знали, что практически невозможно взять Москву, пусть и такую близкую, и что даже это не принесло бы им победы. 3 декабря некоторые части перестали наступать по своей инициативе. Не прошло и нескольких дней, как вся германская армия под Москвой была вынуждена перейти к обороне. В самом деле, 5 декабря в три часа утра, в холод и снег Красная армия неожиданно перешла в решительное, хорошо подготовленной контрнаступление. Линии фронта были прорваны во многих местах, и немцы отброшены на 100–280 километров с тяжелыми потерями в живой силе и технике. Только с огромным трудом удалось избежать катастрофического окружения. 8 декабря Гитлер приказал армии перестать наступать и перейти к обороне. Он обвинял в этом якобы неожиданно раннюю зиму, отказался отступить дальше, что предлагали некоторые из его генералов, и начал готовиться к весеннему наступлению¹¹⁷.

Так кончился гитлеровский блицкриг против СССР, война, если бы она была победной, означала бы исполнение его великой цели – уничтожения СССР.

Еще важнее, что такая победа также доставила бы нацистской Германии достаточно нефти и других ресурсов, чтобы стать практически неуязвимой мировой державой. И такая нацистская Германия, вполне вероятно, смогла бы покончить с упрямой Великобританией, даже если бы на помощь «родственникам» не пришли бы США, чего в начале декабря 1941 еще не планировалось. Блицкриг, быстрая победа над СССР, таким образом, должна была бы сделать поражение Германии невозможным и вполне могла бы. (Вероятно, можно сказать, что, победи нацистская Германия СССР в 1941 году, Германия была бы до сих пор госпожой Европы и, возможно, также Ближнего Востока и Северной Африки). Однако поражение в битве за Москву в декабре 1941 года означало, что гитлеровский блицкриг не принес результатов, на которые надеялись. В новой «Битве на Марне», сразу к западу от Москвы, нацистская Германия потерпела поражение, которое сделало победу немыслимой, не только победу над СССР, но и над Великобританией и в войне в целом. Следует заметить, что США в то время еще не воевали против Германии.

Помня уроки Первой мировой, Гитлер и его генералы знали с самого начала, что, дабы победить в начатой ими войне, Германия должна победить быстро, молниеносно. Но 5 декабря 1941 года всем в ставке Гитлера стало ясно, что блицкриг против СССР не состоялся и что Германия обречена проиграть эту войну, не сейчас, так после. По словам генерала Альфреда Йодля, начальника штаба по разработке военных операций, Гитлер тогда понял, что не сможет победить¹¹⁸. Поэтому можно утверждать, как немецкий историк и специалист по войне против СССР, что победа Красной армии под Москвой была, без сомнения, «крупным переломом» во всей войне¹¹⁹.

Другими словами, можно сказать, что ход Второй мировой войны повернулся 5 декабря 1941 года. Однако, как обычно, крупные повороты происходят не внезапно, а постепенно и незаметно, этот поворот произошел не в один день, но в ряде дней, недель и даже месяцев, в течение осени, 3 месяцев, прошедших между концом лета и началом декабря. Ход войны на востоке изменился постепенно, но далеко не незаметно. Уже в августе 1941 года опытные наблюдатели начали сомневаться в победе Германии не только над СССР, но и в войне в целом.

Хорошо информированный Ватикан, например, вначале был полон энтузиазма в отношении гитлеровского «крестового похода» против «безбожного» большевизма. Но уже в конце лета 1941 года там начали выражать серьезную озабоченность, в середине октября пришли к выводу, что Германия потерпит поражение в этой войне¹²⁰. Также в середине октября спецслужбы Швейцарии сообщили, что «германцы больше не могут победить»¹²¹. К концу ноября своего рода пораженчество начало заражать высокопоставленных чинов вермахта и нацистской партии. Посылая в бой на Москву солдат, некоторые генералы предлагали в качестве лучшего варианта предложение мирных переговоров и окончание войны без достижения великой победы, которая казалось такой бесспорной в начале операции «Барбаросса»¹²².

Когда Красная армия перешла в сокрушительное контрнаступление 5 декабря, сам Гитлер понял, что проиграет войну. Но он не был готов дать населению Германии знать об этом. Неприятности на фронте под Москвой изображались как временные трудности, в которых виновата была неожиданно ранняя зима и (или) некомпетентность и трусость отдельных командиров. (Только более чем год спустя, после катастрофического поражения в Сталинградской битве зимой 1942 – 43 года, население Германии и весь мир поймут, что Германия обречена; именно поэтому многие историки даже сегодня считают, что решительный перелом произошел под Сталинградом.)

7 декабря 1941 года Гитлер в ставке в глуши восточнопрусских лесов все еще не до конца переварил зловещие новости о советском контрнаступлении под Москвой, когда он узнал, что на другой стороне Земли японцы напали на американцев в Перл Харбор. Мы скоро займемся подоплекой и значимостью этого нападения, которое ввело США в войну. Сейчас мы только укажем, что это привело к тому, что США объявили войну Японии, но не Германии, которая не имела никакого отношения к этому нападению и даже не знала о японских планах. У Гитлера не было никаких обязательств бросаться на помощь своим японским друзьям, как утверждают некоторые американские историки, так же, как японское руководство не считало себя обязанным выступить на стороне Гитлера, когда он воевал с Польшей, Францией и СССР. Однако 11 декабря 1941 года – через 4 дня после Перл Харбор – диктатор Германии неожиданно объявил войну США.

Это иррациональное на первый взгляд решение нужно понимать в свете германских проблем в СССР. Гитлер, весьма вероятно, рассуждал, что этот совершенно непрошеный жест вынудит его дальневосточного союзника в ответ объявить войну врагу Германии – СССР, что вынудило бы того сражаться на два фронта – крайне опасное положение. (Значительная часть японской армии находилась в северном Китае и поэтому смогла бы немедленно атаковать СССР в районе Владивостока). Гитлер, очевидно, считал, что он сможет изгнать дух поражения в СССР и в войне в целом, вызвав своего рода «бога из машины» на уязвимой границе СССР в Сибири. Как пишет немецкий историк Ханс В. Гацке, фюрер был убежден, что «если Германия не присоединится к Японии (в войне против США), на этом… закончатся все надежды на помощь Японии против СССР»¹²³. Но Япония не клюнула на наживку Гитлера. Япония также ненавидела Советский Союз, но Страна восходящего солнца так же мало могла позволить себе роскошь войны на два фронта, как и СССР. В Токио предпочли поставить на «южную» стратегию, надеясь на большой куш – Юго-Восточную Азию, с нефтяными богатствами Индонезии и каучуком Индокитая, а не ввязываться в сомнительное предприятие на негостеприимных равнинах Сибири. Только в самом конце войны, уже после капитуляции нацистской Германии, дошло дело до сражений между СССР и Японией.

Так что по вине самого Гитлера в числе врагов Германии теперь были не только Великобритания и СССР, но и могущественные США, чьи войска могли ожидаться на берегах Германии или хотя бы на берегах оккупированной Германией Европы. Американцы в самом деле высадились во Франции, но только в 1944 году, и это явно незначительное событие до сих пор часто изображают как переломный момент Второй мировой войны. Однако можно спросить, высадились бы американцы когда-либо в Германии или вообще объявили войну нацистской Германии, если бы Гитлер не объявил им войну 11 декабря 1941 года. И еще спросить, принял бы Гитлер такое отчаянное, даже самоубийственное, решение объявить войну США, если бы не оказался в безнадежном положении в Советском Союзе. Участие США в войне против Германии, таким образом, которое вовсе не планировалось до декабря 1941 года, было также последствием поражения Германии под Москвой.

Нацистская Германия была обречена, но война предстояла долгая. Гитлер не послушал совета своих генералов, которые настаивали на том, чтобы поскорей выйти из войны, и решил продолжать, надеясь на чудо. Контрнаступление окончилось, вермахт пережил зиму, и весной 1942 года Гитлер собрал все имеющиеся силы для наступления под названием «Операция Синий» в направлении на Кавказ. Сам Гитлер признал, что, «если бы он не получил нефть Майкопа и Грозного, ему бы пришлось закончить войну»¹²⁴. Однако эффект неожиданности был утерян, и у СССР оказалось много солдат, нефти и других ресурсов так же, как и превосходного вооружения, большая часть которого производилась на заводах за Уралом, построенных в 1939–1941 годах.

С другой стороны, вермахт не смог восполнить тяжелые потери 1941 года. С 22 июня 1941 года и 31 января 1942 года германцы потеряли 6 000 самолетов и более 3 200 танков и бронетранспорта. Было убито, ранено и пропало без вести не меньше 918 000 солдат – 28.7 % армии из 3 200 000 человек¹²⁵. В войне против СССР Германия потеряет не менее 10 миллионов из 13 с половиной миллионов убитых, раненых и пленных во время войны, и Красная армия уничтожила 90 % всех немецких солдат, погибших во Второй мировой войне¹²⁶.

Поэтому для наступления на нефтяные поля Кавказа сил было не так много. При этих обстоятельствах удивительно, что в 1942 году Германия смогла наступать так далеко, как она это сделала. Но, когда это наступление неизбежно остановилось, в сентябре того же года, боевые порядки были слабы и растянуты на многие сотни километров и оказались прекрасной мишенью для советского контрнаступления. И когда оно началось, целая германская армия была захвачена в котел и, в конце концов, уничтожена под Сталинградом.

Именно после этой великой победы Красной армии неизбежность поражения Германии стала очевидной для всех. Однако на первый взгляд незначительное и сравнительно неизвестное поражение под Москвой в конце 1941 года было прологом к куда более потрясающему и заметному германскому поражению под Сталинградом. Есть куда больше оснований назвать именно декабрь 1941 года решающим переломом в войне. Советское контрнаступление уничтожило славу «непобедимого» вермахта, которой он пользовался с 1939 года в Польше, и тем придало смелости врагам Германии в других местах. Битва за Москву также связала на Восточном фронте основные силы Германии на неопределенное время на 4 000 километрах, что практически исключило возможность нападения на Гибралтар, например, и тем самым колоссально облегчило положение Великобритании. Кроме того, это поражение деморализовало финнов и других союзников Гитлера. И так далее…

Именно под Москвой течение войны повернулось. В самом деле, именно тут блицкриг провалился, и нацистская Германия в результате была вынуждена воевать без достаточных ресурсов в ту самую затяжную военную кампанию, которую, как Гитлер и его генералы знали, они не смогут выиграть.

И именно в этот момент США вступили в войну против нацистской Германии.