Kitobni o'qish: ««Глубина погружения»»

Глава первая. Глубина погружения

15 октября, 02:00–04:40 · резерв 90 ч · сцены 1.1–1.3

Полярная ночь не приносит темноты — она приносит отсутствие времени. Коренев поднялся на мостик в начале третьего и с минуту стоял у переборки, соображая, вечер сейчас или всё-таки утро: часы показывали одно, тело требовало другого.

За лобовым стеклом лежало белое поле, подсвеченное прожектором, и в этом свете медленно ползла тень. «Торос» держал позицию, работая машиной на самом малом.

— Тринадцатая, — сказал Пахомов, не оборачиваясь. — Пошла.

На центральном экране тянулась зелёная дорожка и по ней — короткий штрих. «Белуха» обходила имитаторы, выставленные на дне ещё вчера, с вертолёта: два учебных, макет подлодки и старая баржа, которую поленились убрать с прошлого года. Работа простая, почти скучная. Именно поэтому её и делали ночью, без гостей и без комиссии.

— Восемь секунд, — доложил оператор. — Классифицировала. Свой. Угрозы нет.

— Восемь — это много, — сказала Дёмина от иллюминатора. Она стояла там уже давно, со стаканом в руке, и Коренев не слышал, как она вошла. — В прошлый раз было шесть.

— Усложнили сценарий. Добавили ложную цель.

— А если бы связи не было совсем? — Дёмина повернулась. — Тогда сколько?

Пахомов посмотрел на Коренева, и Коренев ответил сам:

— Столько же. Машина не ждёт команды, она её не запрашивает. Классификация и решение — внутри.

— То есть мы для него не обязательны.

— В этом режиме — нет.

Дёмина ничего не сказала, но стакан поставила. Хороший признак, подумал Коренев: она не любила, когда ей нечего было возразить.

— Через две мили полоса, — сказал Левчук от штурманского стола. — Магнитная. Восемь миль на норд-ост, дальше чисто.

— Почему не обошли? — спросила Дёмина.

— Затем и не обошли, — ответил Коренев. — В программе это отдельный пункт. Машина должна уметь идти по магнитному курсу, когда спутника нет.

— И как он это делает?

— Берёт пеленг по магнитному полю Земли и правит по нему счисление. Пока полоса не врёт.

— А она врёт?

— Она неоднородная. В позапрошлом году здесь надводный буй сносило на два градуса, пока его не выключили вручную.

Дёмина посмотрела на него, потом на экран, где зелёная дорожка подходила к невидимой черте.

— Хорошо, что мы это проверим, — сказала она.

Коренев смотрел на телеметрию, на ровные столбцы, где не было ни одной сомнительной цифры, и ждал подвоха. Подвох пришёл в 03:47 — одной строкой, одним числом, которое не совпало с картой дна.

Пахомов не заметил. Коренев заметил.

Полгода назад он уже видел это число. Другая комната, другой полигон, тот же скачок, вылезший из общего ряда посреди идеального протокола. Тогда он просидел над ним сорок минут, потом тронул карандашом графу «примечания» и написал: единичный сбой дискретизации, на работу не влияет. Потому что программу закрывали, а закрывать её не хотели. Формулировку он помнил дословно — и сейчас она стояла перед ним, только уже без карандаша и без подписи.

— Матвей Андреевич, — позвала Дёмина. — Вы на секунду выпали.

— Отклонение, — сказал он. — В допуске.

Она подошла, наклонилась к экрану, посмотрела туда же, куда смотрел он. Число к тому времени уже ушло вниз, в архив, и наверху осталась чистая строка.

— Если в допуске, зачем вы на неё так смотрели?

— Потому что на неё надо смотреть, — сказал Коренев и сам услышал, как это прозвучало.

Дистанция, пройденная аппаратом, кончалась у ледового поля. Дальше начинался гребень — торос, наросший за неделю, с килем метров пятнадцать, местами больше. Зелёная дорожка упёрлась в него и остановилась.

— Под килем сколько? — спросил Коренев.

— Триста двадцать, — ответил Левчук. — Ровно, без сюрпризов.

— Я не про грунт. Над гребнем сколько?

— Пятнадцать, местами восемнадцать.

— Она пройдёт?

— Рабочая глубина погружения — триста метров, изделие укладывается вдвое, — сказал Коренев. — Пройдёт.

— Тогда пусть проходит, — сказала Дёмина.

Пахомов передал команду. Штрих на экране пригнулся и пошёл вниз, под гребень.

* * *

В гидроакустической рубке «Сирои» пахло остывшим чаем и мокрой шерстью — кто-то сушил здесь свитер, и это раздражало сильнее, чем сам запах. Ито сидела в наушниках уже четвёртый час, и цифры на её планшете перестали складываться ещё на третьем.

Русское судно она узнала со второго прослушивания. Винты ледового класса дают характерный ритм — тяжёлый, с оттяжкой, и по нему можно было сказать о чужом корабле больше, чем по силуэту. Дальше шло эхо от корпуса, дробь эхолота, и между ними, тонким пунктиром, то, ради чего она здесь сидела: посылки гидролокатора, слишком правильные для промысла и слишком редкие для поиска.

Испытание. Третья ночь подряд, один квадрат, одно и то же время.

Она сняла наушники и потянулась за стаканом. Вода отдавала металлом. Рядом с акустической записью лежал журнал «Томбо» — короткая таблица с датами, которую она открывала сегодня, пожалуй, в седьмой раз.

Пятьдесят четыре часа назад перехватчик покинул cradle.

Ито сверила ещё раз. Пятьдесят четыре. Первая ночь серии началась через пять часов после этого — то есть аппарат увели в воду задолго до того, как в квадрате прозвучала хоть одна русская посылка, и увели не наугад, а в точку, из которой он сейчас слышал ровно то, ради чего его выпустили.

Дверь открылась, и вошёл Мори. Он всегда входил без стука, но и без спешки, и от этого казалось, что стучаться здесь необязательно всем, кроме остальных.

— Есть?

— Есть, — сказала Ито. — Ходовые, эхолот, локатор. Хорошая запись, чистая.

— Мне нужна не запись.

— Я знаю, что вам нужно.

Мори обошёл её кресло, заглянул в планшет. Журнал «Томбо» лежал сверху, и Ито не стала его двигать. Он посмотрел на таблицу, потом на неё, и ничего не спросил — ни про даты, ни про пятьдесят четыре часа.

— К утру, — сказал он. — Чтобы мозг знал её голос так же хорошо, как свой.

— Он уже знает. Я кормлю его этой записью третью ночь.

— Хорошо.

Он вышел так же, как вошёл. Ито просидела ещё минуту, глядя на закрытую дверь, а потом отодвинула журнал в сторону — подальше, к самому краю стола, туда, где его не было видно с порога.

* * *

В 04:19 штрих на экране «Тороса» прошёл половину гребня. В 04:21 сигнал просел: посылки пошли с задержкой, эхо вернулось размытым, глубина перестала обновляться.

— Шум по каналу, — сказал Пахомов. — Даю повтор.

Минута. Дорожка на экране вытянулась в прямую и обрезалась.

— Нет ответа.

— Ещё раз.

— Нет ответа.

— Магнитная полоса, — сказал Левчук. — Может, счисление повело.

Коренев наклонился к пульту и сам посмотрел в лог. Последний пакет ушёл в 04:21:08. Дальше — тишина, и не та тишина, в которой тонет эхо, а другая, пустая.

— Отзыв, — сказала Дёмина. Голос у неё стал ровным и негромким, и от этой ровности на мостике всем сделалось тесно. — Дайте отзыв.

Пахомов отправил код возврата. Аппарат не подтвердил. Пахомов отправил ещё раз, потом ещё, и на четвёртый раз в динамике щёлкнуло так, что штурман вздрогнул.

— Не отвечает.

— Дефект канала или дефект машины? — спросила Дёмина.

— Не могу знать.

— Тогда позовите того, кто может.

Она не повысила голос, но Коренев уже стоял рядом.

— Матвей Андреевич. Что это было?

— Помеха, — сказал он.

Слово вышло коротким и легким, и он сам поймал себя на том, как легко оно вышло. Дёмина смотрела на него дольше, чем требовалось, — секунды три, не меньше, — и он выдержал этот взгляд, потому что отвести глаза означало сказать правду.

— Пишите, — велела она. — «В 04:21 связь с изделием прервана. Предположительная причина — искажение курса в магнитной аномалии, потеря канала под ледовым гребнем».

Пахомов записал. Дёмина отошла к карте, тронула пальцем гребень и велела штурману менять курс: льдина дрейфует, гребень ползёт на север, через сутки искать будет нечего. Потом обернулась к Кореневу в последний раз:

— Девяносто часов. Через девяносто часов она либо всплывёт, либо ляжет. Вам это известно лучше, чем мне.

— Известно.

— Тогда идите и придумайте, как нам её оттуда достать.

Он ушёл. На трапе его догнал звук — негромкий, ровный писк гидролокатора, который никто не выключал.

В гидроакустической рубке «Тороса» сидел Гринько, второй месяц от практики, и вёл вахту по расписанию, хотя после потери связи вести было нечего. Он честно держал наушники и честно смотрел на тот канал, где до 04:21 бежала телеметрия.

Канал молчал ровно. Не шипел, не потрескивал, не давал обычного фона, который есть у любой живой линии, даже у пустой. Там стоял нуль — чистый, без единой дрожи.

Гринько снял наушники, протёр стекло экрана рукавом, надел обратно. Нуль не дрогнул.

Он знал, что мёртвый прибор так не выглядит.

Мёртвый прибор шумит.

За его спиной хлопнула дверь, кто-то прошёл по коридору тяжёлым шагом. Гринько хотел окликнуть, но не окликнул, а просто снял наушники и повесил их на крючок, и до конца вахты больше на экран не смотрел.

Глава вторая. Планктон

15 октября, 05:30–09:00 · сцены 2.1–2.3

Планктон поднимается к поверхности в темноте. Об этом Танака говорила студентам каждый вечер, одним и тем же тоном, каким говорят вещи, которые надо запомнить навсегда: днём он уходит вниз, на глубину, где его не достанут ни клюв, ни фильтр, ни сеть, а ночью всплывает, потому что наверху холоднее и сытнее. Поэтому трал ставят под утро, и поэтому на палубе «Сирои» в эти часы горит только красный свет.

Ито поднялась туда в начале шестого, когда уже рассвело настолько, насколько может рассвести в октябре за семьдесят восьмой параллелью. Она не спала после обрыва и не могла оставаться в рубке, где на экране всё ещё висела последняя посылка чужого локатора, оборванная на полуслове.

На палубе стоял сухой холод. Четверо в оранжевых жилетах возились у борта с сетью, лебёдка тянула и отпускала, и в этом ритме было что-то от чужой работы, которую слышно через переборку.

— Держите, — сказала Танака, не оборачиваясь, и сунула ей в руки банку. — И не грейте. Если будете греть, они умрут, и я не смогу их посчитать.

Ито взяла. Банка была ледяная, и в ней ничего не было видно.

Сеть вышла из воды тяжёлой и блестящей, и на палубу потекла вода — густая, с запахом, от которого Ито в первый месяц не могла есть, а потом привыкла. Студенты подхватили конус, Танака отцепила стакан, и в прозрачном цилиндре закрутилось что-то почти неразличимое: пыль, крошка, взвесь, живая и очень занятая.

— Смотрите, — сказала Танака, поднимая стакан к фонарю. — Вот это всё дышит. Четыре часа назад оно было на двухстах метрах, а сейчас здесь. Каждую ночь одно и то же, и каждую ночь я этому удивляюсь.

— И каждую ночь вы это записываете, — сказала Ито.

— Каждую ночь я это записываю, — согласилась Танака. — Кто-то же должен.

Она передала стакан студенту, вытерла руки о жилет и достала из кармана планшет, подсветив его под жилетом, чтобы не бить светом по палубе. Ито уже знала, что она там откроет.

— Ито-сан. Мы третий день идём не по галсам.

— Капитан изменил план.

— Капитан изменил план трижды, и все три раза — в одну сторону. — Танака повернула планшет и показала карту: тонкие линии трассеров, вычерченные заранее, и поверх них жирная ломаная, уводящая на северо-восток. — По программе у нас станция четыре, шельф, глубина сто восемьдесят. Мы стоим над тремя тысячами. Здесь планктона меньше, чем в луже.

— Значит, найдёте меньше планктона, — сказала Ито. — В отчёте это назовут отрицательным результатом. Отрицательный результат тоже результат.

— Это вы так говорите, потому что не пишете отчёт.

— Я пишу другой.

Танака помолчала, глядя на неё внимательно и без всякой обиды, и от этого взгляда Ито впервые за три недели стало неуютно. Потом Танака убрала планшет, сказала «Ладно» и пошла к студентам, которые уже разбирали сеть по частям. Через минуту от борта донеслось: «Второй стакан не открывать, я сказала, не открывать», — и всё вернулось в обычное русло.

Ито поставила банку на планширь и отошла к надстройке. У самой двери она обернулась: Танака стояла спиной, наклонившись над своим цилиндром, и подсвечивала его фонариком, и было понятно, что она уже записала и координаты, и время, и то, что капитан менял план трижды в одну сторону.

* * *

Трюм открывался ключом, который был только у Мори и у неё, и это уже говорило о многом: на научном судне ключ от трюма бывает у старшего механика, а не у руководителя программы.

«Томбо» стоял в cradle на подъёмной раме, и в холоде от него шёл пар — не от машины, а от конденсата, осевшего на металле за ночь. Корпус матовый, без единой надписи, без номера, длиной в четыре с половиной метра, и по форме скорее рыба, чем аппарат: узкая голова, плавный обвод, и по брюху — стыковочное кольцо, обжатое мягким поясом.

— Задача, — сказал Мори. — Не уничтожать.

— Я знаю.

— Вы знаете формулировку. Я хочу, чтобы вы знали смысл. — Он обошёл раму и положил ладонь на брюхо аппарата, на кольцо. — Присосаться, держаться, выкачать. Если получится — увести. Русские будут искать свою машину, а не нашу.

— Увести не получится. На буксире он идёт медленнее меня пешком.

— Тогда выкачать.

— Сколько у нас времени на выкачку?

— Сколько нужно.

— Четыре часа, — сказала Ито. — При этой скорости канала — четыре часа, если она подпустит на дистанцию устойчивой связи. И четыре часа надо стоять рядом, в двух милях, и не шуметь.

— Значит, будем стоять и не шуметь.

Ито подошла к пульту обслуживания и включила питание. По корпусу прошла короткая дрожь, кольцо на брюхе разошлось на сегменты и снова сжалось, проверяя ход.

— Кольцо под чей размер?

— Под типовой.

— У нас нет типового. У нас есть фрагмент схемы и предположение о габаритах.

Мори ничего не ответил, и это было ответом.

Ито вывела на экран свои цифры. Она держала их в голове с той ночи, как впервые открыла журнал, и всё равно каждый раз пересчитывала.

— Понимаете, что у нас в руках? Канал — девять килобит. Девять. Это два кадра с гидролокатора в минуту, и между ними машина слепая. Он держит её на коротком поводке и думает за неё, потому что своего процессора у неё нет. Если связь пропадёт, у него останется сорок минут автономности и ни одного решения внутри.

— И?

— И русская машина на прошлых испытаниях шла под льдом девять суток без единой посылки с берега. — Ито выключила экран. — Они вынули человека из машины. Мы вынули из неё мозг. Вот и вся разница между нами.

Мори смотрел на неё, и лицо у него было спокойное, как у человека, который слышал это раньше и уже решил, что с этим делать.

— Поэтому вы здесь, Ито-сан, — сказал он. — Вы у нас вместо мозга.

* * *

Каюта Мори была не больше её собственной, но чище, и на столе не лежало ничего, кроме планшета в чехле. Он положил его перед ней, открыл и развернул.

Схема заняла весь экран. Белые блоки, тонкие связи между ними, подписи на латинице, аккуратно и сухо, как в патенте. Ито провела по ней взглядом сверху вниз и сразу увидела то, что искала: памяти нет. Ни одного файла с тем, чему машина научилась за годы, ни строчки, ни намёка на обучение. Только форма.

— Это не покупка, — сказала она. — Это оглавление.

— Это то, что продавалось.

Ито тронула блоки. Входы от гидролокатора, блок классификации, блок оценки обстановки, выход на приводы, модуль возврата. Всё логично и плотнее, чем у них, только короче: у «Лоцмана» не было отдельного модуля возврата, он возвращался тем же путём, которым шёл. Она уже хотела сказать это вслух и осеклась.

В нижней части схемы, сбоку, где у любой нормальной архитектуры стоит служебный модуль диагностики, висел ещё один блок. Без подписи. Вместо имени — номер: 7-К.

— Это что?

— Не знаю. Я спрашивал. Мне не ответили.

Она приблизила. У блока было два входа и один выход, и выход уходил не к приводам и не к навигации, а обратно — в модуль оценки обстановки. Один из входов шёл от гидролокатора. Второй — от канала связи.

Ито отодвинулась от экрана.

— Продавец объяснил, откуда это?

— Продавец получил деньги и больше не выходит на связь.

— Тогда у нас два варианта. Либо нам продали неполную схему, и в ней есть деталь, которую мы не понимаем. Либо нам продали полную, и деталь в ней действительно есть.

Мори молчал.

— Вы понимаете, что это значит? Если блок настоящий и если он работает, то у русской машины есть то, чего нет в описании. А мы собираемся подойти к ней вплотную кольцом, которое, может быть, не подходит по размеру.

— Да, — сказал Мори.

— И вы всё равно идёте.

— Я иду не за корпусом. — Он закрыл чехол и убрал планшет в ящик стола. — Я иду за тем, что у него внутри.

— А если внутри то, чего нет на схеме?

— Тогда мы узнаем это первыми.

Ито вышла в коридор. За иллюминатором не было ни света, ни тени — ровная чернота, в которой милях в двух к северо-востоку, под водой, шла чужая машина, а следом за ней, на поводке в девять килобит, шла своя.

Она вспомнила блок 7-К, у которого вход был от гидролокатора, а выход — в оценку обстановки, и подумала, что если бы ей заказали модуль, который слушает и делает выводы о том, что услышал, она бы назвала его иначе.