Kitobni o'qish: «Тито и товарищи»
Институт славяноведения РА
Перевод на русский язык осуществлен при финансовой поддержке Государственного агентства по исследовательской деятельности Республики Словении (Javna agencija za raziskovalno dejavnost Republike Slovenje)
Издание осуществлено при финансовой поддержке:
Словенской академии наук и искусств (Slovenska akademija znanosti in umetnosti)
Научно-исследовательского центра Копер (Znanstveno-raziskovalno središče Koper)
Перевод и подготовка книги к печати выполнены российской академии наук в Институте славяноведения РАН
Ответственный редактор
кандидат исторических наук
Любовь Алексеевна Кирилина.
Рецензенты
доктор исторических наук
Геннадий Филиппович Матвеев;
кандидат исторических наук
Анатолий Семенович Аникеев

© Пирьевец Й. (текст), 2019
© Кирилина Л. А., Пилько Н. С. (перевод), 2019 © Институт славяноведения РАН, 2019
© Издательство «Нестор-История», 2019
Введение
«Было бы весьма желательно, чтобы люди, стоявшие во главе партии «движения, – будь то перед революцией, <…> будь то в период революции <…>, – были, наконец, изображены суровыми рембрандтовскими красками во всей своей жизненной правде. Во всех существующих описаниях эти лица никогда не изображаются в их реальном, а лишь в официальном виде, с котурнами на ногах и с ореолом вокруг головы. В этих восторженно преображенных рафаэлевских портретах пропадает вся правдивость изображения»1. Это слова К. Маркса и Ф. Энгельса. Они были оптимистами, поскольку даже не предполагали, что возвещенная ими революция может потерпеть поражение, а жизнь ее лидеров – завершиться позором. Это случилось и с Тито: еще вчера он был иконой, после же распада Югославии часто – объектом карикатур. Попытаемся написать его портрет кистью Рембрандта.
Глаза Тито
Выразительные глаза Тито привлекали внимание современников с того момента, как он впервые вышел на историческую сцену, – когда гордо и смело держался во время суда в Загребе, приговорившего его в конце 1928 г. к строгому тюремному заключению. Корреспондент газеты «Новости» описал его внешность так: «Некоторые черты его лица, казалось, были стальными. Его светлые глаза смотрели сквозь стекла пенсне очень холодно, но энергично и спокойно»2.
Мирослав Крлежа, поэт, писатель, летописец хорватской и югославской провинции, в кратком эссе под названием «Возвращение Тито в 1937 г.» вспоминает: «Сижу в сумраке в своей комнате и смотрю на облака. Как высоко над городом гонит их западный ветер. <…> В тишине раздался звонок у входной двери. Его тревожный звук в пустых, серых, неосвещенных комнатах вызывает суеверное предчувствие какой-то неопределенности <…> Я встаю, прохожу через всю квартиру, отпираю сначала одну дверь, потом другую, включаю свет в прихожей, вот заскрипела личина замка, и – перед стеклянной дверью стоит чужак. Через девять лет Тито появился перед этой стеклянной дверью как тень давно минувших дней, и на первый взгляд мне показалось, что он не сильно изменился. Я посмотрел снова: изменился очень сильно, даже более того, полностью. <…> Шесть лет Лепоглавы и три года жизни за границей стерли с его лица то выражение наивной и непосредственной радости, и вместо улыбчивого молодого человека передо мной серьезный, спокойный чужак, глаза которого из-под стекол пенсне сверкают сумрачно, почти сурово».
С этим новым-старым знакомым Крлежа проговорил почти до утра и многое узнал о его бурной жизни и революционных идеях. Тито также поведал ему о тоске по родине, которая по возвращении из Москвы как-то ночью погнала его в родной Кумровец, хотя ясно было, что риск слишком велик, ведь он находился на нелегальном положении. Он шел к отчему дому, и ему казалось, что в этой глубинке, несмотря на великие перемены, преобразовавшие мир, ничего не изменилось с тех пор, как он был там в последний раз. «В конце этого лирического монолога голос Тито зазвучал по-другому, его серо-голубые глаза приобрели стеклянный, темно-синий металлический оттенок и стали темными, как чернила. Губы утратили свою добродушную мягкость, застыли, превратившись в упрямую, жесткую, будто высеченную из камня, резкую черту. И во взгляде, и в голосе появилось какое-то неопределенное, но обладавшее гипнотической силой выражение, полное боли и тревоги. “Кумровец, благослови его, Боже, храпит, и до каких же пор все у нас будут храпеть?” – Тито задал вопрос нервно, с яростью, тем агрессивным тоном, которым на нашем языке ниспровергают с небес всех богов высшего и низшего ранга»3.
Милована Джиласа при первой встрече с Тито также поразили его глаза: «Это был человек среднего роста, достаточно сильный, худощавый. Энергичный, несколько нервный, но умел владеть собой. Лицо у него было твердое, спокойное, но при этом довольно нежное, глаза – голубые и тоже нежные»4. Ему было присуще природное обаяние, перед которым невозможно устоять5.
Гойко Николич, хорватский серб, врач, сражавшийся в Испании, в ноябре 1941 г. записал в дневнике впечатления о своей первой встрече с Тито: «Тито я нашел на следующий день в широкой и просто обставленной комнате <…>. После приветствия и рапорта я бросил быстрый внимательный взгляд на этого человека и сразу заметил в нем определенные черты, черты того, кто взял в руки судьбу нашей борьбы и кого мы так долго ждали. Сначала я увидел голубые, немного затуманенные глаза, потом четко вылепленное лицо, лицо идеального классово-сознательного рабочего, пролетария. Как будто скопированное с какой-нибудь русской картины времен Пролеткульта»6.
Тито умел очаровать не только своих приверженцев, которые и так им восхищались. Руководитель британской миссии в Верховном штабе так описал впечатление, которое произвел на него Тито во время их встречи в 1943 г.: «Что касается внешности, Тито – личность импозантная: ему было 52 года, фигура крепкая, цвет волос – металлически-сивый. Его лицо, правильные черты которого казались высеченными из камня, было серьезным и очень загорелым, морщины свидетельствовали о бескомпромиссной решительности. Ничто не могло укрыться от взгляда его голубых глаз. В нем была сконцентрирована энергия тигра, готовящегося к прыжку»7.
Западногерманский посол, описывая свой первый прием у Тито на вилле Блед в 1951 г., прежде всего подчеркнул, что тот не похож на Германа Геринга, гитлеровского министра авиации, о чем нашептывали злые языки: «Хотя он среднего роста, не массивен, но очень крепок, как будто вытесан из одного куска. Лицо серьезное и совсем не отекшее, очень энергичное, но не жестокое. Больше всего привлекают внимание его голубые глаза, которые кажутся еще более ясными на фоне его загорелой на брионском солнце кожи»8.
Десять лет спустя глаза Тито поразили и взволновали сербского романиста Добрицу Чосича, сопровождавшего его в поездке по Африке. «Выражение его лица имеет много оттенков, – писал он о Тито. – То оно сентиментальное, задумчивое, интровертное; то таящее угрозу, суровое и опасное; то ясное и добродушное. Иногда кажется, что он дремлет и печалится о чем-то. Но вдруг в зеленоватых глазах мелькнет предостережение, упорство, вера в себя. И больше не видно ни напряжения, ни прожитых лет. Ни у кого я не видел таких глаз….»9
В начале 1970-х гг. на приеме у Тито была французская делегация во главе с премьер-министром Ж. Шабан-Дельмасом. Один из ее членов подытожил свои впечатления об этой встрече, отметив, что Тито стар и нельзя этого не учитывать: «Было видно, что он всё еще находится в хорошей физической форме, у него развитое чувство юмора – он, как Гаргантюа, ел и пил, и всегда был готов посмеяться. Однако, как это случается со старыми людьми, он часто что-нибудь забывал, или повторялся, или терял нить разговора. <…> Как и у всех коммунистов старого поколения, глаза у него бегали. По большей части он смотрел вниз или в сторону, а не на своего собеседника. Впрочем, иногда он бросал на него прямой взгляд, и никому “не захотелось бы быть врагом человека с такими глазами”» 10.
Первым упомянул об опасности взгляда Тито Луис Адамич, американский писатель словенского происхождения, который в 1949 г., после конфликта Сталина и Тито, вернулся на родину, чтобы понять, что там в действительности происходит. Как он отмечает в своей обширной книге «Орел и корни», написанной в результате этой поездки, он имел возможность часто встречаться с Тито. Между ними сложились приятельские отношения, поэтому Адамичу дозволялось откровенно говорить с Тито о многом, о чем не посмел бы обмолвиться никто из его близкого окружения. Например, он не скрывал своего критического отношения к «бонапартизму» Тито и к его-маниакальному увлечению форменной одеждой. После одного политического заседания, вылившегося в настоящий апофеоз Тито, Адамич не скрыл своего сдержанного отношения к этому событию. Уходя, маршал заметил, что писатель наблюдает за ним: «Внезапно и с блеском в (голубовато-стальных) глазах, блеском, намекавшим, что это не просто шутка, он сказал: “Знаете ли, господин Адамич, так уж случилось, что я – Главнокомандующий вооруженных сил”. Это был его ответ на мою критику его маршальской формы»11.
И в заключение – слова Генри Киссинджера, государственного секретаря американского президента Ричарда Никсона: «Тито был человеком, глаза которого далеко не всегда улыбались, когда улыбка была на его лице»12. Знал ли он, что и о Сталине говорили то же самое?13 Возможно, потому что они были похожи, Сталин сразу же заметил эту особенность Тито. На одной из первых встреч в сентябре-октябре 1944 г. он сказал ему: «Почему у Вас глаза, как у рыси? Это нехорошо. Глаза должны улыбаться. А потом – нож в спину»14.
Тито: молодость и зрелые годы (1892–1939)
Иосип Броз родился 7 мая 1892 г. (о дате своего рождения он давал разные сведения)15 как подданный Франца Иосифа I в загорском селе Кумровец на границе между Хорватией и Штирией. Хотя обе эти административные единицы были включены в рамки Габсбургской монархии, между ними существовали различия: первая входила в состав земель Короны св. Стефана, вторая относилась к коронным владениям династии Габсбургов. Франц Иосиф в Вене являлся императором, а в Будапеште – королем, и это была не просто формальность, особенно после 1866 г., когда под его владычеством были образованы два государства, не имевшие между собой ничего общего, за исключением его самого и трех министерств: военного, финансового и иностранных дел. В то время как австрийская половина монархии медленно, но упорно припосабливалась к ритму промышленной революции, венгерская оставалась в тисках консервативного феодального класса, игнорировавшего национальные и социальные вопросы.
Если бы Йосип Броз родился и вырос в нескольких километрах от своего села, в долине Быстрице, в доме его матери Марии, которая была словенкой, возможно, его судьба сложилась бы по-другому. Благодаря тому, что католическая церковь имела разветвленную сеть своих организаций в Люблянском епископстве, местный священник обратил бы внимание на его одаренность и, скорее всего, отправил бы его на обучение в епископские учебные заведения в столице Крайны. Оттуда ему была бы открыта дорога в семинарию и на богословский факультет, или в университет – если бы ему удалось избежать принятия духовного сана. (Его верующая мать надеялась, что он станет священником.) Но поскольку он родился и рос в Загорье, где хорватская католическая церковь не имела такой организации, как словенская в Крайне, о его воспитании никто не позаботился. Он закончил лишь четыре класса начальной школы и несколько лет подготовительной. Кроме того, когда мальчику было 12 лет, пьяница – сельский священник – дал ему затрещину и отругал за то, что, выполняя обязанности служки, он после мессы недостаточно расторопно помог ему снять облачение. Йожа этого не простил: «Хотя я продолжал ходить на мессу по воскресеньям, поскольку этого хотела мама, думаю что с того момента я распрощался с церковью»16. Он родился в семье, которая изначально не принадлежала к числу бедняков, но вскоре обнищала – она была «благословлена» 15 детьми (восемь из них умерли в раннем возрасте). Поэтому уже в подростковом возрасте Йосипу пришлось самому зарабатывать себе на хлеб17. Отец Франц, человек слабохарактерный – «черный как черт», – пьянствовал и был вынужден продать тот маленький земелный надел, которым владел18. О нем Тито говорил неохотно, да и о крестьянах своего родного Загорья был плохого мнения. «Те, кто не согласен с вами, – рассказывал он через много лет, – стоят в стороне, нахлобучив на лоб шапку и засунув руки в карманы. Они очень пассивны и не умны»19. С другой стороны, он с детства слышал рассказы о крестьянских восстаниях, охвативших его родные края во второй половине XVI в., о трагической гибели Матии Губеца и его единомышленников в результате поражения в 1573 г. Не случайно в его рабочем кабинете в Белграде висела огромная картина Крсты Хегедушича, на которой были изображены восставшие крестьяне во время битвы при Стубице20.
Сначала Йосип хотел стать портным, его привлекала красивая одежда, но сельский учитель полагал, что он беспокойный мальчик и такая сидячая профессия – не для него. Так что он устроился на работу в одно кафе в Си-саке – он выбрал профессию официанта, потому что они казались ему элегантными. Однако вскоре он ушел оттуда и поступил учеником в слесарно-механическую мастерскую. Беспокойная душа: закончив обучение ремеслу в 1910 г., он несколько раз менял места работы – побывал в Хорватии, Крайне, Чехии, Баварии, Рурской области и Австрии. Даже собирался эмигрировать в Америку, но добрался только до Триеста, и там ему пришлось бы худо, если бы местные социал-демократы не организовали для таких бедняков, как он, питание на общественной кухне21. В Загребе в 1910 г. Броз вступил в Союз рабочих-металлистов, а на следующий год – в Союз социалистической молодежи, а это означало, что он автоматически стал членом Социал-демократической партии22. «Наша молодость, – вспоминал его ровесник Мирослав Крлежа, – проходила на тех безнадежно скучных и серых улицах загребского Нижнего Города <…>, где забегаловки бедны и вонючи, в лавках пахнет мукой и сушеной треской, как в самой убогой провинции, и в пустых трехэтажных домах живут низкооплачиваемые серые служащие некой серой и скучной империи, находящейся на смертном одре»23.
Осенью 1912 г. Тито призвали в армию, где вскоре он получил должность «водника» (младшего сержанта). Так в 21 год Йосип стал одним из самых молодых унтер-офицеров в императорской армии24. Раньше он являлся членом физкультурного общества «Сокол», и поэтому был хорошим спортсменом, отличным лыжником и фехтовальщиком. Он считал, что получил не золотую, а только серебряную медаль на общеармейских состязаниях по фехтованию в Будапеште исключительно из-за того, что был хорватом, а его соперник происходил из графского рода25. Даже в последующие годы он не испытывал враждебных чувств по отношению к Габсбургской монархии и полагал, что она была хорошо организованным государством, хотя в то время его уже вдохновляла югославянская идея. Однажды, когда разговор зашел о черногорском короле Николе, которого Милован Джилас пренебрежительно назвал «опереточной фигурой», Тито возразил: «Э, нет. Мы, молодые, ему симпатизировали – он был мужественным человеком, патриотом, югославянином…»26 Также он до конца жизни был привязан к своему родному краю. О том, кто он по национальности, Йосип впервые узнал в четыре года от своего деда-словенца Мартина Явершека, в доме которого в селе Подсреда он часто бывал в дошкольные годы. Пытаясь уговорить внука слезть с груши, на которую тот забрался, дед сказал: «А ну-ка слезай, маленький хорватик»27. В 1971 г., во время наибольшего обострения конфликта с загребскими «либералами», которые, по его мнению, слишком попустительствовали местным националистам, он, уже слегка захмелев, сказал Савке Дабчевич-Кучар, первому секретарю Союза коммунистов Хорватии: «Вы действительно думаете, что у меня нет никакого чувства национальной принадлежности, что я совсем не ощущаю себя хорватом, что я еще молодым пролетарием вышел в мир, и пролетарский интернационализм уничтожил во мне всякое национальное чувство. Я, конечно, интернационалист, ведь мы – коммунисты, и мы все должны быть интернационалистами! Но я – хорват!»28
В конце июля 1914 г. началась Первая мировая война. С августа по декабрь того года Йосип служил унтер-офицером в 25-м Домобранском пехотном полку. Сначала этот полк направили на сербский фронт на Дрине, а позднее его перекинули в Карпаты, на русский фронт. Еще до этого, в Петроварадине близ г. Нови-Сад, Броза на несколько дней посадили в тюрьму по обвинению в антивоенной пропаганде – это, как он отмечал впоследствии, была ошибка военных властей29. В тяжелых боях против русских в Восточной Галиции, куда он прибыл в феврале 1915 г., Иосип отличился как командир взвода разведки и даже был удостоен награды. В одном из документов это событие описывается так: «В ночь с 17 на 18 марта 1915 г. он, будучи командиром пехотного патруля, состоящего из четырех солдат, напал на вражеский патруль в Крживотуле-Стары, захватил его в полном составе (11 русских) и привел в свое подразделение. Этот унтер-офицер всегда вызывается добровольцем на каждое опасное дело <…> и уже неоднократно вносил сумятицу в ряды врагов»30. В награду за успех он получил большую сумму денег, поскольку командование выплачивало по 5 крон за каждого плененного врага. Броз был удостоен также малой серебряной медали «За отвагу»31, но не успел получить ее, поскольку на Пасху в Буковине был тяжело ранен в бою с черкесами из Дикой дивизии, известными своей жестокостью. Ставшая для него судьбоносной битва у деревни Окно разворачивалась так: сначала его взвод встретился с идущими в наступление русскими. Броз приказал своим солдатам не стрелять, поскольку хотел сдаться в плен32. Но вслед за русскими прискакали черкесы и окружили его подразделение. «Мы даже не успели уловить тот момент, когда они появились и обрушились на наши окопы». Хотя он поднял руки вверх, на него напал черкес с двухметровой пикой, и Йосип стал отбиваться штыком. Поскольку Броз был отличным фехтовальщиком, он мог бы убить противника, но не хотел этого делать. В тот момент кто-то на огромном коне вогнал ему копье под правую лопатку на несколько пальцев в глубину. «Когда я обернулся, то увидел искаженное лицо другого черкеса и огромные черные глаза под густыми бровями»33. Он упал. Последним, кого он увидел, был русский солдат, набросившийся на черкеса, когда тот готовился нанести ему смертельный удар. Его взяли в плен вместе со всем батальоном, и он выжил, вероятно, лишь потому, что местные бабушки оказали ему первую помощь. Пришел в себя он только в госпитале34.
Когда его фамилию внесли в список погибших воинов императорско-королевской армии 10–12 апреля 1915 г.35, началась новая глава его жизни. Он оказался среди двух миллионов австро-венгерских военнопленных, которых русские отправляли в лагеря, раскиданные по всей огромной империи. Почти целый год, с мая 1915 до марта 1916 г. Броз лечился в госпитале, размещенном в Успенском монастыре в Свияжске на Волге (Казанская губерния), затем его переправили в лагерь близ города Алатырь на реке Сура в Чувашии. Там он познакомился с дочерью одного врача и с ее подругой – девушки посещали военнопленных и оказывали небольшие услуги больным. Они приносили ему книги из дома и часто приглашали в гости: «Они всегда уговаривали меня играть [на пианино]». Так что он и этому научился36. Несмотря на то что он мог бы освободиться из плена, если бы согласился вступить в Добровольческий корпус, в который сербы вербовали «земляков» из Австро-Венгрии, чтобы отправить их на фронт в Добруджу, он вместе с другими 70 товарищами отказался вернуться на службу в армию. Согласно Женевской конвенции, власти не имели права заставлять его, унтер-офицера, работать. Однако он вызвался работать добровольно, и его отправили к зажиточному крестьянину в деревню Каласеево близ г. Ардатов в Симбирской губернии. Там он стал механиком на паровой мельнице. Осенью 1916 г. его вместе с другими военнопленными отправили в город Кунгур, находившийся на Урале, недалеко от Екатеринбурга. Там он работал переводчиком на строительстве железной дороги и, как «старший» пленный, надзирателем. В мае 1917 г. его отослали еще дальше, на маленькую железнодорожную станцию Ергач рядом с г. Пермь. Там у Броза произошел конфликт с начальником лагеря. Его дважды сажали под арест и сильно избивали, что навело его на мысль о побеге. Три казака так отхлестали его кнутом, что эти удары запомнились ему на всю жизнь37.
Летом 1917 г., воспользовавшись хаосом, наступившим после Февральской революции, он сбежал из лагеря и добрался до Петрограда в надежде получить работу на Путиловском заводе. И он действительно проработал там два-три дня, ему даже удалось услышать речь В. И. Ленина на митинге и увидеть писателя Максима Горького. Броз на всю жизнь сохранил глубокое уважение к Ленину. В годы, когда он находился у власти, на его рабочем столе в Белграде стояла фотография Ленина, а на шкафу – его маленький скульптурный бюст38. Когда 13 июля начались демонстрации большевиков, пытавшихся захватить власть, он принял в них участие, когда же их подавили, решил, что революция потерпела крах. Только по чистой случайности его не скосила пулеметная очередь, выпущенная одним из полицейских, которые по приказу А.Ф. Керенского разгоняли демонстрантов. Сначала он прятался под мостами через Неву, а затем перебрался в Финляндию, в то время являвшуюся автономным княжеством в составе Российской империи. Он слышал, что там готовится решающее выступление. В окрестностях города Оулу его арестовали и, поскольку он не говорил по-фински, решили, что он «опасный большевик». В конечном счете он объяснил полиции, что является австрийским военнопленным, и его отпустили. Броз вернулся в Петроград, где его снова арестовали и на три недели посадили в казематы Петропавловской крепости39. Кто их видел, не усомнится в том, что Броз почувствовал большое облегчение, когда выяснилось, что он – военнопленный, и его снова отправили на Урал. Однако ему удалось сбежать в Сибирь, не доехав до Кунгура. Он выпрыгнул из поезда для депортированных, и, несмотря на то что на станции один из полицейских его узнал, побег удался. Он вскочил в пассажирский поезд без денег и без билета, но проводнику было всё равно. Это произошло через день после захвата Лениным власти. «Мы ехали долго. В поезде начались драки, солдаты вышвыривали “белых” офицеров из вагонов»40. Броз прибыл в Омск, где вступил в ряды Красной международной гвардии. Он служил в ней охранником и механиком с поздней осени 1917 до лета 1918 г., когда еще не было понятно, кто победит в охватившей Россию Гражданской войне – красные или белые. В деревне Михайловка близ Омска, где он снова стал работать на паровой мельнице, он познакомился с 13-14-летней Пелагеей Белоусовой. Так началась первая из его пяти серьезных связей, ни одна из которых не имела счастливого конца41.
В 1918 г. Йосип Броз подал заявление о предоставлении ему российского гражданства и о приеме его в Коммунистическую партию. Неизвестно, одобрили ли его просьбу о предоставлении гражданства. Что касается вступления в партию, из документов Коминтерна известно, что его не приняли, поскольку югославской секции тогда еще не было. Как бы то ни было, он вступил в Омске в интернациональную бригаду Красной гвардии не для того, чтобы стать «солдатом революции», на чем впоследствии настаивала агиография. Он был слишком слаб, чтобы отправиться на фронт, он всё еще кашлял кровью из-за раны. Также складывается впечатление, что большевистские власти не хотели использовать его подразделение в боях против белых, полагая, что от него будет больше пользы в Омске42. Вскоре Белая гвардия генерала А. В. Колчака заняла этот сибирский центр, и началась систематическая ловля возможных противников и укрывающихся. Спасаясь от белых и их террора, а прежде всего от угрозы насильственной мобилизации в Чехословацкий или Сербский корпуса, ставшие на сторону контрреволюции, Броз сбежал в киргизский аул, находившийся в 50 или 80 км от Омска. Там он вновь стал работать механиком на паровой мельнице богатого крестьянина Исайи Джаксенбаева, считая, что находится в безопасности. Однако чехи захватили и этот удаленный край и попытались арестовать Йосипа. Из-за связей с коммунистами в Омске ему пришлось бы плохо. Неизвестно, то ли его спрятал Джаксенбаев, то ли местные крестьяне, которых он агитировал за советскую власть, сказали, что он у них живет еще с 1915 г., т. е. не является дезертиром. Во всяком случае, он избавился от угрозы тюремного заключения, если не от чего-то худшего. Киргизы ему симпатизировали как отважному и вдумчивому молодому человеку, способному быстро принимать решения и имеющему особый дар – умение приручать животных43. Об этой черте его характера свидетельствует следующий эпизод. Друзья подарили ему сокола. Он его растил, кормил мясом и ласкал. Сокол приучился сидеть у него на плече. Когда он вырос и научился хорошо летать, Йожа решил выпустить его на свободу. Через два дня сокол прилетел назад, сел ему на плечо и стал спокойно ждать, когда его накормят. Наевшись, улетел, но через два дня опять вернулся. Только в четвертый раз он улетел навсегда. Те, кто слышал эту историю, говорили: «Все живые существа должны любить такого человека, как Броз»44.
Когда в 1919 г. Красная армия прогнала Колчака из Омска и железнодорожная связь с Петроградом восстановилась, Йожа решил отправиться в дорогу вместе с женой (ее звали Полка). В Петрограде, где он пробыл около трех недель, он узнал об образовании Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС). Советские власти назначили его комендантом транспорта военнопленных из бывших австрийских земель, которых теперь отправляли в Югославию45. Вместе с ними в сентябре 1920 г. он вернулся на родину через Балтику, причем в Вене представители Югославии попытались запретить ему пересечение границы, поскольку два товарища-серба обвинили его в том, что он коммунист. Когда он приехал в Марибор, его вместе с молодой женой арестовали и неделю держали на карантине. Лишь затем ему, после пятилетнего пребывания в плену, разрешили вернуться в родное село46. Россия и Сибирь с ее тайгой, конями и лунным светом остались в его сердце на всю жизнь. К стране Советов, с огромной промышленной и военной мощью которой он познакомился позже, он до глубокой старости сохранил теплые чувства47. Когда в 1952 г., на пике конфликта со Сталиным, он проводил заседание со своими генералами и один из них стал в грубых выражениях проклинать СССР, Броз рассердился и заявил: «У каждого волка свое логово, которое он никогда не бросает. И я тоже так поступаю»48. Несмотря на все разочарования, сомнения и конфликты, Тито считал незыблемым, «что социалистический материк действительно существует и занимает шестую часть нашей планеты, и это – начало процесса, который невозможно остановить»49.
Партийная деятельность
Дома Йосипа Броза ждала печальная весть – его мать умерла два года назад от испанского гриппа. Как вспоминала Полка, узнав об этом, он заплакал. Позже он признался: «Это был самый тяжелый день в моей жизни»50. Политическая и социальная ситуация на его родине коренным образом изменилась – Габсбургской монархии больше не было, и нишу, оставленную многовековым государством, заполнила странная химера: Королевство сербов, хорватов и словенцев, в котором под скипетром Карагеоргиевичей объединились славяне среднеевропейского и левантийского культурно-исторических ареалов. Помимо трех главных этнических групп и македонцев, черногорцев и боснийцев-мусульман, которых Белград не признавал самостоятельными нациями, в нем имелось по меньшей мере 17 меньшинств (албанцы, венгры, немцы и др.). Из европейских государств оно было наиболее разнородным по национальному составу: 80 % населения проживало в сельской местности, часто всё в тех же условиях, что и прежде под властью турок, если не в худших – из-за страшных бедствий, вызванных войной51. Было очевидно, что управлять таким пестрым и потенциально взрывоопасным сообществом можно лишь твердой рукой. Белградские правительственные круги стали вести жесткую политику: наряду с другими мерами в конце декабря 1920 г. был принят декрет (так называемая «Обзнана»), запрещавший деятельность только что учрежденной Коммунистической партии Югославии (КПЮ), и последней пришлось перейти на нелегальное положение. Конечно, это очень ослабило партию, созданную на основе довоенных социал-демократических и социалистических партий, имевших разные традиции и культуру: число ее членов сократилось с 65 тыс. человек (в 1920 г.) до 688 (в 1924 г.)52. Йосип Броз, хотя и вступил в партию, не принимал участия в ожесточенных политических баталиях между фракциями, которые велись «генералами без армий». Он выбрал другую сферу деятельности – профсоюзы, в которых коммунисты занимали прочное положение. Несмотря на это, ему не удалось избежать доносов, увольнений со службы, даже тюремных заключений и избиений в них53. Как и в довоенные годы, он не удерживался долго на одном месте: работал в Загребе, Беловаре, на верфи в Кралевице, в Велико-Тройстве и даже в вагонном депо в г. Смедеревска Паланка. На какое-то время он вернулся и к своей первой профессии – устроился официантом, но вскоре организовал среди коллег забастовку, и его уволили54.
В 1926 г. он захотел вступить в Белграде в одну из местных партийных ячеек. Однако правая фракция, заправлявшая партийными делами в городе, отказала ему в приеме, поскольку ее руководители считали, что он не принадлежит ни к ним, ни к левым. «Эта фракционность настолько широко распространилась, что честные коммунисты не имели возможности вступить в партийные организации. Таким способом руководители обеспечивали прочность своих позиций <…>, ведь они получали помощь от Коминтерна. То есть не просто помощь, это была регулярная ежемесячная плата <…>, намного большая, чем зарплата чиновников высокого ранга. <…> И это, помимо всего прочего, подвигло меня вступить в борьбу с фракционностью»55. Вернувшись в 1927 г. в Загреб, Броз начал агитацию: сперва – как секретарь Союза хорватских металлистов и кожевенников, затем – как секретарь городского комитета Компартии, в котором он присоединился к центристам, противостоявшим как левой, так и правой фракциям. Первая поддерживала федералистскую концепцию общественного и государственного устройства, вторая – централистскую, при этом, естественно, проявлялись и различия между политическими культурами Белграда и Загреба. Как впоследствии писал Мирослав Крлежа, «обсуждение не могло выйти из заколдованного круга: “без полной демократии нет решения национального вопроса” или “без решения национального вопроса нет полной демократии”»56.
Поскольку с середины 1920-х до середины 1930-х гг. Коминтерн, объединивший все коммунистические партии мира и подчинивший их Москве, видел в Королевстве СХС, «этом искусственном творении Версаля», возможный трамплин для нападения империалистических сил на Советский Союз, он выступал за его распад и образование на Балканах федерации социалистических республик. В резолюции комиссии Коминтерна по особым делам, опубликованной весной 1925 г., КПЮ давалось следующее напутствие: «Партия, по максимуму проводя пропаганду и агитацию, должна убедить трудящиеся массы Югославии в том, что распад такого государства является единственной возможностью для решения национального вопроса. <…> До тех пор, пока Югославия не распадется, невозможна никакая серьезная коммунистическая деятельность. Таким образом, следует разрушить Югославию, поддержав в ней сепаратистские движения»57. С этой целью ИККИ (Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала) ополчился на правую фракцию и ее руководителя серба Симо Марковича, секретаря КПЮ, которого сам Сталин критиковал за то, что он отвергал ленинский принцип права наций на самоопределение – и в итоге тот в 1929 г. был исключен из партии. В то же время ИККИ подверг критике левую фракцию под руководством Райко Ивановича, утверждавшую, помимо прочего, что крестьяне по своей природе неизбежно являются союзниками буржуазии, а не пролетариата. В 1928 г. Исполком Коминтерна в открытом письме к членам КПЮ так охарактеризовал конфликт между обеими группами: «Насущные вопросы пролетарской борьбы были оттеснены на задний план, на первый же была выдвинута схоластическая казуистика, которая только усиливала раздор между фракциями»58.
Вмешательство Москвы во внутренние дела КПЮ еще больше накалило обстановку, причем встал вопрос о том, допустимо ли оно в принципе. В этом контексте была принята «загребская линия», чьи сторонники выступали за преобразование фракций, утверждая, что проблема заключается в склоках между интеллигентами, которых на высших партийных должностях следует заменить рабочими. Тито вспоминал: «Мы искали выход из трудного положения, в котором оказалось коммунистическое движение в Югославии. Мы поняли, что прежде всего необходимо оздоровить партию и достичь в ней единства». Эта борьба, конечно, была рискованной, поскольку руководство КПЮ применяло по отношению к критикам самые жесткие санкции и заявляло, что они являются антипартийными элементами59.
Не желая углубляться в размышления о достоинствах или недостатках позиций обеих фракций, Йосип Броз был твердо убежден, что многолетняя внутренняя борьба калечит партийную вехушку и лишает ее способности к проведению настоящей революционной акции. В вихре этих баталий в конце февраля 1928 г. на VIII Съезде КПЮ ему с помощью Андрии Хебранга удалось, выступая под лозунгом «монолитной большевистской организации», стать секретарем загребского городского комитета партии. Главным кандидатом на эту должность был Хебранг, но он отказался от нее в пользу Броза, так как считал, что секретарем должен быть пролетарий, тогда как он сам являлся банковским служащим. Это решение оказалось очень важным для самой многочисленной коммунистической организации в Королевстве СХС (в ней было около 180 членов), ведь уже через два месяца его правильность была подтверждена в открытом письме Коминтерна. Хотя эта «большевистская» политическая тенденция, направленная на создание внутрипартийных связей ленинского типа, устранение «фракционного кошмара» и активизацию работы в массах60, не утвердилась в партии, ее сторонники, Броз и Хебранг, привлекли внимание полиции. Вскоре они попали в ее тиски61. Уже в 1927 г. «товарищ Георгиевич», как в то время звали Броза, был осужден за революционную деятельность на семь месяцев тюремного заключения, а 1 мая 1928 г. его снова арестовали – из-за акции протеста, организованной коммунистами на собрании Социалистической партии в кинотеатре «Аполо». В группе зачинщиков беспорядков, которые во время торжества начали кричать «Долой социал-патриотов!», «Долой слуг капиталистов!» и устроили потасовки, был и Йосип. Его арестовали вместе с товарищами и осудили на 14 дней заключения. При этом на него было заведено личное дело, в котором отмечено, что его рост – 170 см, у него серые глаза, не хватает нескольких зубов, что он близорук и постоянно носит очки, и что ранее его поведение не вызывало нареканий62. Очевидно, в полиции не знали, с кем имеют дело. В июле и августе следующего года его снова арестовали, в последнем случае ему было предъявлено обвинение в попытке организации восстания с целью свержения ненавистного режима Карагеоргиевичей. В Загребе действительно начались забастовки, массовые демонстрации и беспорядки, в результате которых погибли несколько человек63.
Казалось, наступил самый подходящий момент для революции: 20 июня 1928 г. в белградском парламенте было совершено убийство группы хорватских оппозиционных депутатов. В них стрелял черногорец Пуниша Рачич, член правящей Радикальной партии, считавший представителей Хорватской крестьянской партии смертельными врагами объединенного и жестко централизованного государственного строя. Среди его жертв был и харизматичный лидер партии, Степан Радич, который скончался от ран не сразу, а только в августе, после нескольких недель мучительной агонии. Согласно директивам Коминтерна, это кризисное время КПЮ выбрала для начала восстания: ее руководители, не имевшие никакой опоры в массах, взялись за дело со всем пылом неискушенности64. Из-за предательства в партийных рядах жандармерия их опередила и организовала ряд засад и обысков. К тому же, 4 августа 1928 г. – за пять дней до смерти Радича, – у Броза нашли «полностью заряженный» браунинг, на ношение которого у него не было разрешения, а в его конспиративной квартире – кроме марксистской литературы под кроватью – еще и сумку с боеприпасами и четырьмя немецкими гранатами времен Первой мировой войны (впоследствии, защищаясь, он утверждал, что их ему подкинули, но это была неправда)65. Его посадили в тюрьму, избили и потребовали, чтобы он дал ложные показания против товарищей. Он никого не выдал и из протеста начал голодовку, как и во время предыдущего заключения. Письмо Броза из тюрьмы, в котором он в преувеличенно ярких красках описал «мучения», которым его подвергали, 24 августа опубликовал орган Коминтерна Internationale Presse Korrespondenz под заголовком «Крик из ада югославских застенков»66.
В начале ноября он предстал перед загребским судом, и после громкого процесса, получившего претенциозное название «процесс бомбометателей», 14 ноября 1928 г. его приговорили к пятилетнему заключению. На слушаниях дела он вел себя так, как предписывал в подобных случаях Коминтерн: «Нужно стремиться только к одному. Не к тому, чтобы получить наименьшее наказание, а чтобы своим поведением поднять авторитет партии в глазах трудящихся масс»67. В соответствии с этой директивой Броз мужественно заявил, что не считает себя виновным и не признает решений «буржуазного» суда, представляющего реакционные силы. «Да здравствует Коммунистическая партия! Да здравствует мировая революция!»68 О вызывающем поведении Броза писали газеты, привлекло оно и внимание Москвы69. Однако не всем его выступление пришлось по нраву. Август Цесарец, один из ведущих хорватских интеллектуалов, придерживавшийся левых взглядов, позже написал об этом в нелегальной газете Proleter. «Если этот молодой болезненно амбициозный коммунист возглавит КПЮ, для партии это станет трагедией»70.
После оглашения приговора Броз провел в загребской тюрьме еще несколько дней. Товарищи пытались его освободить и с помощью сочувствующего коммунистам охранника тайком передали ему в камеру напильник, спрятанный в буханке хлеба. Броз перепилил им пять из шести железных прутьев решетки на окнах своей камеры, и никто этого не заметил. Когда он собирался перепилить последний, его перевели в другую камеру и вскоре отправили в Лепоглаву в Хорватском Загорье, которая с 1854 г. являлась крупнейшей тюрьмой бановины. Охранник, который пытался помочь Брозу, попал под подозрение властей и при содействии Коммунистической партии сбежал в Советский Союз. Через несколько лет его обвинили в том, что он является агентом югославской полиции, и приговорили к смертной казни71. Вскоре Броз стал уважаемым человеком среди коммунистов, вместе с которыми он отбывал заключение в Лепоглаве, Мариборе (здешняя тюрьма имела репутацию «самой жестокой тюрьмы Александра») и Огулине. Уважение он заслужил в первую очередь благодаря своему корректному поведению и усердию в изучении марксизма-ленинизма, чему тюремный режим не смог или не сумел воспрепятствовать. Устраивая голодовки, заключенные добились, чтобы их поместили в общие камеры, что дало им возможность «превратить тюрьму в школу». Необходимую литературу им передавали тайно, и помощь в этом оказывали даже обычные уголовники. Так в тюремных заключениях формировалось новое поколение руководителей – Йосип Броз, Моше Пияде, Андрия Хебранг, Александр Ранкович, Милован Джилас. Все они интенсивно занимались изучением теории марксизма и военной тактики, необходимой для проведения будущей революции72. В годы заключения, о которых он вспоминал с шутливой непринужденностью73, Броз стал профессиональным революционером, что верно отметили еще в мариборской тюрьме: в его личном деле в строке «профессия» записали: «преступная: коммунист»74.
Несмотря на тяготы заключения, тюрьма, вероятно, спасла Брозу жизнь. Уже через несколько недель после вынесения ему приговора, 6 января 1929 г., король Александр распустил парламент, отменил Видовданскую конституцию и ввел в стране диктатуру. Правительство возглавил один из его самых зловещих приспешников, генерал Петар Живкович. Король и его первый министр считали, что Королевством СХС, переименованным в Югославию, можно править только твердой рукой, и претворяли это убеждение в жизнь. Была запрещена деятельность всех партий и объявлена бескомпромиссная борьба против всех оппозиционных сил: как косовских албанцев, так и македонских сепаратистов, хорватских националистов – и умеренных, и крайних (усташей) – и коммунистов. С 1929 по 1931 г. в тюрьмы попало около 10 тыс. представителей левых партий и других оппозиционеров. Как минимум сто самых преданных и боевых членов КПЮ замучили до смерти только в белградской «Главняче», а ведь тюрьмы были забиты «политическими» и в Лепоглаве, Митровице, Мариборе, Зенице, Нише, Пожаревце и Скопье: всего 1200 человек, среди них – почти тысяча коммунистов, осужденных на заключение сроком от одного года до 15 лет75. Те, кто не умер во время допросов или не был застрелен при «попытке к бегству», могли считаться счастливчиками, поскольку за решеткой они хотя бы сохранили жизнь.
По окончании срока в марте 1934 г. 42-летний Йосип Броз, в соответствии с требованиями закона к отбывшим наказание заключенным, вернулся в родной Кумровец, но вскоре снова занялся нелегальной политической деятельностью в Белграде и Беловаре. Уже в июле он по заданию партии эмигрировал в Австрию, чтобы попытаться нормализовать отношения между руководителями хорватских коммунистов и центральным комитетом КПЮ, который из-за полицейских репрессий короля Александра I с 1929 г. работал в эмиграции в Вене. Там местные коммунисты в начале 1930-х гг. еще имели возможность помогать югославским товарищам76. С альпинистским снаряжением и с удостоверением хорватского общества альпинистов Броз нелегально перешел границу у Тржича. В Каринтии он сразу попал в трудное положение, поскольку именно в те дни произошел нацистский путч с целью свержения клерикального правительства канцлера Энгельберта Дольфуса77. Когда он всё же добрался поездом до Вены, жившие там «товарищи» накинулись на него, «как пчелы на мед», стремясь получить сведения о положении на родине и в партийных организациях. Он встретился с ними в кафе и при виде «полудюжины мужиков с бегающими глазами» внутренне ужаснулся. Броз говорил спокойно, просто и четко. Рассказал им, что ни один искренний коммунист в Югославии из всех, кого он встречал в тюрьме или на воле, не доверяет ЦК КПЮ. «Горкич – генеральный секретарь партии – подкручивал рыжие усы. Они ему не шли, подчеркивали его бледность». Он перебил Броза, грубо выругавшись78.
Несмотря на неприязненный прием, венские «товарищи» 1 августа 1934 г. кооптировали Броза в политбюро, а на IV Общеюгославской конференции КПЮ, состоявшейся в конце декабря в Любляне, он был избран в центральный комитет, хотя обратная последовательность была бы логичнее 79. В члены ЦК его выдвинул молодой хорватский коммунист Иван Краячич – Стево, член загребского городского комитета, с которым Броз всю жизнь поддерживал близкие контакты80. В то время КПЮ возглавлял Йосип Чижинский, более известный под псевдонимом Милан Горкич – Зоммер. Он был чешско-польского происхождения, но родился в Боснии. Югославские реалии он знал неважно, так как в 1922 г., в возрасте 19 лет, уехал в Москву, где работал в разных учреждениях Коминтерна. У него были тесные связи с тайной полицией и «высшими кругами», недоступными простым смертным. Он женился на девушке из этих привилегированных слоев, являвшейся директором знаменитого московского Парка культуры. Естественно, он стал самовлюбленным бюрократом высшего ранга, и в 1932 г. его назначили генеральным секретарем КПЮ. Он оказался во главе партии, в которой было всего около 3 тыс. членов, и большинство из них находились в тюремном заключении или жили в эмиграции. Среди них было немало провокаторов, предателей и агентов полиции. Партийная верхушка превратилась в настоящее змеиное гнездо, где все подозревали всех и доносили друг на друга в Коминтерн, зная, что в Москве найдутся любознательные слушатели. Не случайно в Коминтерне ходил анекдот, что два югослава представляют три фракции, которые настолько враждуют и грызутся между собой, что забывают о классовом враге81.
Поскольку Броз на основании личного опыта убедился в том, что необходимо нормализовать обстановку внутри партии, 2 августа 1934 г. он написал для центрального комитета доклад, в котором подчеркнул, что необходимо покончить с абстрактным политизированием, укрепить связи с рабочими массами и начать восстание. Этот документ он впервые подписал псевдонимом «Тито» – именем, довольно распространенным в его родном Загорье82.
Хотя Броз хотел поехать в Москву – встретиться с женой и ребенком, которые вернулись в Советский Союз после того, как его приговорили к тюремному заключению, и поступить в Ленинскую школу, – Горкич решил иначе. Уже через две недели он послал его в Дравскую бановину, в которую входили словенские земли, чтобы он вместе с местными товарищами организовал областную и IV партийную конференции. Первая из них прошла в сентябре в резиденции люблянского епископа Рожмана (его сводный брат симпатизировал коммунистам)83. Вторая состоялась в декабре в Любляне, и на ней присутствовало 11 делегатов под председательством Горкича. Броза среди них не было, поскольку по правилам тот, кто занимался организацией конференции, из соображений безопасности не должен был принимать в ней участие84. Во всяком случае, так утверждал Горкич, Тито же позже говорил, что это была пустая отговорка, Горкич просто не хотел, чтобы он путался у него под ногами. В обоих случаях речь шла о важных встречах, которые должны были положить конец сектантским спорам и способствовать обновлению партии, которой следовало установить более тесную связь с массами, среди которых она проводила работу. С этой целью и, конечно, с благословления Москвы было принято решение создать в рамках КПЮ две автономные партии: Словении и Хорватии.
Уже в сентябре Броз вернулся в Вену, откуда Горкич скоро снова послал его в Югославию, на этот раз в Загреб, с заданием организовать совещание хорватов по поводу партийной конференции. Эти обременительные поручения с самого начала обострили отношения между ними: Броз заподозрил, что генеральный секретарь намеренно подвергает его опасностям, так как практически сразу после выхода из тюрьмы посылает заниматься нелегальной работой, для которой он после длительной изоляции не подходил. Как ему казалось, Горкич, несмотря на образцовый образ жизни, был слишком доверчив по отношению к людям из своего окружения, т. е. в сущности не приспособлен к конспиративной деятельности. Помимо того, он, по мнению Броза, недооценивал товарищей, работавших в Югославии, и старался задвинуть их на второй план, чтобы им не досталось денег из фондов, выделявшихся Коминтерном для КПЮ85. «Я чувствовал сильное отвращение ко всему этому….»86 Естественно, своих мыслей он Горкичу не поверял и внешне сохранял с ним корректные отношения87. Броз через много лет высказал Луису Адамичу то, что на самом деле думал о Горкиче, заметив, что самыми красными в нем были волосы и усы88.
В конце 1934 г. от имени политбюро, собравшегося в Брно, Йосип разослал всем областным комитетам КПЮ и Союза коммунистической молодежи Югославии (СКМЮ) директивы по подготовке вооруженного восстания в стране, в которой тем временем вновь разразился сильный кризис. 9 октября произошло убийство короля Александра I. В начале его официального визита во Францию, в Марселе, его застрелил македонец, связанный с вождем хорватских усташей Анте Павеличем. Поскольку казалось, что пробил последний час династии Карагеоргиевичей, Броз, не колеблясь, посоветовал от имени КПЮ, чтобы партийные вооруженные группы установили контакты даже с самыми шовинистическими организациями; он был убежден, что только так можно будет свергнуть враждебный монархический режим89. Но из этой муки не удалось испечь хлеба, поскольку князь Павел, после смерти двоюродного брата ставший регентом при его малолетнем сыне Петре II, сумел взять ситуацию под контроль. Вместо того чтобы продолжать подготовку революции на родине, Броз в середине февраля 1935 г. получил разрешение уехать в Москву. Он отправился туда, поскольку загребские нелегалы были убеждены, что в ближайшие годы в Югославии будет чрезвычайно трудно: по сравнению с 1929–1931 гг. террор ужесточится. Поэтому руководящие кадры, которые не находятся в тюремном заключении, что было бы относительно безопасно для их жизни, должны покинуть страну. Как можно большему их числу следует поехать в Советский Союз и использовать возможность по мере сил подготовиться там к близящемуся кризису90. Перед отъездом Броз чуть не попал в руки венской полиции. Он нелегально жил у одной пожилой еврейки, дочь которой попыталась отравиться газом. Броз спас ее в последний момент, но тут пришли жандармы, которые потребовали у него удостоверение личности. Он еле ускользнул от них91.
В Москве
Броз приехал в страну победившего пролетариата в убеждении, что в ней правят «любовь, товарищество и искренность»92, с хвалебным рекомендательным письмом от Горкича, адресованным Владимиру Чопичу – Сенько, одному из организаторов КПЮ, работавшему в Коминтерне: «Он является представителем лучшей части нашего рабочего актива и через некоторое время, шесть-девять месяцев, мы выдвинем его на руководящую должность в ЦК»93. Несмотря на то что Чопич видел в Брозе возможного конкурента, он выхлопотал для него комнату № 275 в отеле «Люкс», построенном в стиле русского модерна. От прежней роскоши там осталось только название, поскольку после революции его заполнили прибывшие в Москву иностранные коммунисты. В нем кишмя кишели крысы и всё пропиталось запахами от общих кухонь (их было по две на каждом этаже)94.
Первым делом Брозу поручили написать автобиографию, как это было принято в Коминтерне 95. Он писал ее много раз, чтобы чиновники из отдела кадров могли сопоставить разные версии и таким образом проверить ее достоверность. Затем, по заданию некоего Якубовича, представителя ГПУ (Главного политического управления) при Исполкоме Коминтерна, личность которого до сих пор не удалось идентифицировать, и болгарского коммуниста Ивана Караиванова – Шпинера, сотрудника отдела кадров, он написал подробные характеристики семи видных югославских партийцев, в том числе и Горкича. С этой задачей он справился хорошо, поскольку с подкупающей чистосердечностью отметил достоинства, а также ошибки оцениваемых «товарищей», причем только о Чопиче, от которого он зависел, осмотрительно отозвался исключительно положительно. (На самом деле он считал его «бахвалящейся бабой»96). В благодарность последний предложил своему начальству послать Броза для восстановления здоровья в санаторий. По мнению российского историка В. Н. Бондарева, детально исследовавшего московский период деятельности Тито, возможно, это был «санаторий» «Люблянка». Там агенты НКВД – этого «горького плода пролетарской революции» – добровольно или принудительно вербовали самые перспективные «кадры» из рядов приехавших в Москву коммунистов97. Когда Тито вернулся, Караиванов 21 мая 1935 г. дал письменную гарантию, «что Броз в политическом плане заслуживает полного доверия»98. Это подтвердили также Чопич и влиятельный начальник отдела кадров болгарин Георгий Дамьянов, более известный под псевдонимом А. Белов, хотя последний изначально не был к нему расположен. Исполком Коминтерна затем предложил ЦК КПЮ назначить «товарища Вальтера» – как его называли – своим «политическим референтом» в Балканском секретариате, который возглавлял известный немецкий коммунист Вильгельм Пик. ЦК КПЮ согласился с этим предложением99.
В то время во главе Коминтерна стоял легендарный Георгий Димитров, болгарский революционер, один из обвиняемых на процессе о поджоге рейхстага в Берлине, оправданный благодаря своему мужественному и эффектному выступлению перед немецкими судьями. Эмигрант из Югославии вскоре заручился его поддержкой: его считали полностью преданным коммунистом, одним из редких югославов, годных для практической работы, хотя и недостаточно подкованным в теории марксизма-ленинизма100. Несмотря на это, он стал внештатным преподавателем в югославском секторе Международной Ленинской школы и в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада (КУНМЗ), а вскоре и членом представительства КПЮ в Коминтерне. Опыт, полученный в Лепоглаве и других тюрьмах, где он отбывал заключение, укрепил его убеждение, что КПЮ не сможет выйти из охватившего ее кризиса, если не преодолеет раздиравшие ее внутренние распри. Броз увидел, что в югославской колонии в Москве, насчитывавшей приблизительно 900 человек (только членов ЦК КПЮ и различных группировок было около 50), обстановка такая же, как в тюрьме101. Впоследствии он рассказывал, что избегал общества, отчасти потому, что любил уединение, отчасти же из-за того, что понимал – он должен следить за тем, что говорит. «Особенно в помещениях, где находились телефонные аппараты»102. Он всецело посвятил себя работе и еще проходил обучение на курсах техники руководства и конспирации, организованных Коминтерном в Москве103. «Это время я использовал прежде всего для обучения; мой путь пролегал только от отеля “Люкс” до здания Коминтерна, возможно, это и спасло меня от ножа Сталина»104. О его сдержанном поведении рассказывает в своих воспоминаниях об отеле «Люкс» Рут фон Майенбург, жена австрийского коммуниста Эрнста Фишера. «По длинным коридорам Тито прошмыгивал тихо, как мышь. Никто из соседей не обращал внимания на молчаливого товарища, который почти ни с кем не разговаривал и в одиночестве шел своей дорогой. Югославы вообще жили в замкнутом конспиративном мире, редко кому из иностранных товарищей дозволялось заглянуть в него. Даже Балканская секция в здании Коминтерна на улице Моховой совещалась за закрытыми дверями»105.
Броз прибыл в Москву всего через три месяца после того, как убийство С. М. Кирова, руководителя Ленинградского обкома ВКП(б), дало Сталину повод начать массовые чистки, направленные против «заговорщиков» – ведущих большевиков. Неизвестно, разделял ли он убеждения младшего поколения югославских коммунистов, которые, находясь на родине, наивно верили каждому слову А. Я. Вышинского, главного обвинителя на московских процессах, и объявляли классовым врагом и троцкистским шпионом каждого, кто казался им подозрительным106. В любом случае, ему удалось избежать гибели, хотя некоторые написанные им «характеристики» товарищей не соответствовали тем, которыми располагал НКВД 107. Столкнувшись со сталинским террором, Броз научился многому, прежде всего тому, как работают механизмы революции и власти. Он воспринял его как необходимое средство воплощения в жизнь нового общественного устройства и тем самым морально скомпрометировал себя, но в то же время определил главные вехи своего жизненного пути. Джилас так описал метаморфозу, произошедшую с «Вальтером» в ранний период его московской жизни: «Революционер Йосип Броз <…> лишь теперь понял, что, хотя революционные институты и методы неотделимы от идеи, они – важнее ее, даже важнее, чем сама революция»108. Нехватка серьезного образования избавила его от сомнений, скепсиса, способности к критической оценке. Савка Дабчевич-Кучар даже говорила, что под лозунгом коммунистической морали в ее макиавеллистском варианте, согласно которому цель оправдывает средства, он отошел от традиционных ценностей и с легкостью их отринул. Порядочность, преданность, дружба, fair play109, честь – все эти понятия были для него мелкобуржуазным хламом110. В противовес этой резкой характеристике следует привести замечание, высказанное Тито в интервью для журнала «Коммунист» 15 апреля 1959 г.: Сталин посредством Коминтерна «уничтожил революционный облик коммунистов и создал коммуниста-слабака»111. А также, конечно, свидетельство Эдварда Карделя, сотрудничавшего с Вальтером в Москве в середине 1930-х гг. Он вспоминал, что Броз во время «Большого террора» приложил много усилий, чтобы отослать как можно больше югославских эмигрантов из Советского Союза на нелегальную работу на родину или, если речь шла о младших товарищах, в интернациональные бригады в Испанию, где в июле 1936 г. началась гражданская война. Тем самым он спас их от гибели112. Как известно, Советский Союз решил поддержать республиканскую власть в Мадриде, против которой организовали вооруженное восстание правые генералы во главе с Франсиско Франко. Вальтер с энтузиазмом поддержал эту политику – еще и потому, что думал: Испания может стать отличной школой для подготовки военных и политических кадров113. Так и вышло, ведь в состав интернациональных бригад вошли примерно 1650 югославов. Несмотря на то что почти половина из них пали, защищая Республику, во время Второй мировой войны ни в какой другой коммунистической партии не было столько «испанцев», как в КПЮ. Они возглавили партизанское восстание114.
В июле и августе 1935 г. Броз с помощью Горкича стал участником VII «всемирного» конгресса Коминтерна. Он являлся делегатом с совещательным голосом, хотя никого из руководства КПЮ это не устраивало. В ответе на вопрос многоязычной анкеты, которую должны были заполнить все делегаты, под каким псевдонимом он работает в партии, он написал два: «Тито» и «Руди». На вопрос, под каким псевдонимом он принимает участие в конгрессе, он ответил: «Вальтер Фридрих». Из тридцати псевдонимов, которыми он пользовался в своей жизни, «Тито» и «Вальтер» были для него самыми значимыми. Он вписал в анкету неверный год рождения – вместо 1892 указал 1893 г. – и немного солгал, записав в графе об образовании: «начальное, частично среднее». Также он погрешил против истины, заявив, что работает «механиком» начиная с 1910 г. По фотографии, которую он сделал для анкеты, видно, что он уже давно не работал по этой специальности, на ней он скорее похож на молодого доцента университета, чем на пролетария115. На конгрессе он впервые увидел Сталина, но издалека и мельком. В зале, где проходило заседание, тот появился только один или два раза и сидел за мраморной колонной. «То ты меня видишь, то не видишь», – позднее с усмешкой рассказывал Тито116.
VII Конгресс Коминтерна имел большое значение, поскольку на нем произошла смена политического курса: Москва приняла решение, что международное рабочее движение должно коренным образом изменить свою тактику, основанную на тезисе, что у коммунистов нет политических друзей – ни социалисты, ни социал-демократы (до конгресса их обзывали «социал-фашистами») ими не являются. Из-за угрозы нацизма, возникшей после прихода Гитлера к власти, руководители СССР пришли к выводу, что не стоит маршировать к светлому будущему без союзников, более того, необходимо искать их везде где возможно, как среди социал-демократов, так и в рядах католических и даже националистических и консервативных партий. Речь шла о политике «народного фронта», которая предусматривала формирование единого блока антифашистских сил. Ожидалось, что он обеспечит безопасность Советского Союза перед лицом гитлеровской угрозы и подготовит условия для второго этапа революции. В этом контексте преобладало убеждение, что в деле защиты родины пролетариата принесет пользу и Югославия, уже не как санитарный кордон вокруг большевизма, а как заслон, выставленный СССР вместе с другими государствами Средней и Юго-Восточной Европы перед Гитлером. Хотя еще на областной конференции в декабре 1934 г. высказывалось мнение, что королевство Карагеоргиевичей необходимо разрушить, КПЮ, конечно, сразу же приняла новую линию. Ее ЦК констатировал, что остается верен принципу самоопределения народов и их права на отделение, но, «учитывая современное международное положение», считает нужным сохранить Югославию. Любые действия в противоположном направлении были бы на пользу фашизму и его военным планам117. Политбюро разъяснило эту позицию в письме, адресованном всем руководящим структурам КПЮ, и никто открыто не выразил несогласия. Однако преодолеть настороженное отношение многих «товарищей» к Югославии было совсем не просто118.
Что касается Вальтера, то во время VII Конгресса возникла конфликтная ситуация. В середине августа встал вопрос, кто станет новым постоянным представителем КПЮ в Исполкоме Коминтерна. Группа делегатов, неожиданно приехавшая в Москву из Югославии, предложила, чтобы эту престижную должность занял Броз, хотя среди членов ЦК у него был наименьший партийный стаж. В партийных верхах произошла жаркая дискуссия, в результате которой все, включая и Горкича, поддержали кандидатуру Вальтера. Однако это был просто маневр. Горкич и его окружение сразу же выразили свой протест Дмитрию Захаровичу Мануильскому, представителю Сталина в Коминтерне, аргументируя его тем, что избрание Броза укрепит «фракционность» в партии. Мануильский, близкий друг Горкича, очень рассердился и не утвердил решения югославской делегации. Он сказал: «Раз вы не выбрали Горкича, единственного из вас, кому Коминтерн доверяет, мы не позволим вам иметь своего члена в Коминтерне, только кандидата; и этим кандидатом будет Горкич. Пусть это послужит вам наказанием»119. Это был первый знак, свидетельствовавший о том, что КПЮ не пользуется большим авторитетом в Москве. Позже Тито рассказывал: «Тогда я заметил, что что-то в отношении к нам было неладно. Должно быть, без черта не обошлось. Димитров как-то спросил меня: “Скажи мне, Вальтер, у вас вообще есть партийные организации?” Я ответил, что есть. В ответ он сказал, что получает донесения, из которых можно заключить, что в нашей стране нет партийных организаций. О нашей партии судили по ее руководству в Вене. А в Вене все настолько переругались, что это был настоящий позор»120.
Конфликт, о котором говорил Вальтер, явился следствием политики, которую пытался проводить Горкич после недавнего конгресса Коминтерна. Он полагал, что в новых, более либеральных условиях, сложившихся в Югославии после убийства короля Александра, было бы целесообразно достичь договоренности с другими оппозиционными силами, которые заявили о себе на выборах в мае 1935 г. и добились на них успеха. Для осуществления этой цели он даже был готов заключить союз с социалистами и создать с ними единый блок. Хотя казалось, что с приходом к власти нового премьера Милана Стоядиновича полицейское давление на левых немного уменьшится и хотя социалисты приняли радикальную программу, открывавшую путь к сотрудничеству между партиями, другие члены ЦК всё же воспротивились политике такого тесного союза121.
Вальтер тем временем залечивал рану, нанесенную его самолюбию, так что в конце августа и первой половине сентября он сопровождал югославских делегатов в их длительном путешествии по Советскому Союзу. Они осмотрели крупные заводы и колхозы и отправились на Урал. Их разочаровало многое из того, что они увидели. Но они оправдывали всё отсталостью России и огромными трудностями, с которыми она сталкивалась, находясь во враждебном мире. Так же думал и Броз: «Мой революционный долг тогда заключался в том, чтобы не критиковать это и не помогать иностранной пропаганде против этой страны, ведь в то время СССР был единственной страной, где свершилась революция и где было необходимо построить социализм. <…> Я чувствовал сильное внутреннее отторжение того, что видел, но я оправдывал русских коммунистов, полагая, что невозможно быстро всего достичь, хотя с октября 1917 г. прошло уже довольно много времени, более семнадцати лет….»122
А в Югославии всё еще шла ожесточенная борьба между внутрипартийными фракциями. Поскольку югославской полиции удалось посадить в тюрьмы несколько видных коммунистов, которые на допросах выдали товарищей, зимой 1935/1936 г. начались массовые аресты. Бывали периоды, когда за застенками находилось от 60 до 70 % всех членов партии, так что она была истреблена почти под корень, особенно в Черногории, Далмации, Хорватии, Славонии, Сербии, Македонии, Боснии и Герцеговине123. Стало понятно, что надежда на либерализацию, возникшая в связи с приходом к власти Стоядиновича, была необоснованной, что дало оппозиции козыри против Горкича. В апреле 1936 г. он был вынужден срочно созвать Пленум ЦК КПЮ, не сообщив об этом заранее Коминтерну и не дождавшись прибытия его представителя. В Москве это вызвало сильное недовольство, как и то, что на Пленуме он не смог добиться принятия директив VII Конгресса Коминтерна о создании народного фронта. Члены КПЮ, присутствовавшие на Пленуме, приняли ряд резолюций о работе и тактике партии, в которых отвергалась любая возможность сотрудничества с социалистами, и Горкич оказался в изоляции124. В связи с этим секретариат Коминтерна 15 августа 1936 г. сформировал «большую комиссию» для подготовки доклада по «югославскому вопросу». На заседании Димитров выступил с критикой обстановки в КПЮ, отметив, что следует найти другие формы (работы), чтобы югославская партия заняла правильную позицию по всем вопросам. Нельзя допустить, чтобы Югославия стала фашистским государством125. Решения апрельского пленума были признанны недействительными и было решено сменить руководство партии. Старания Горкича достичь соглашения с силами оппозиции в Коминтерне учли, однако стали задаваться вопросом, способен ли он овладеть ситуацией и не ошибся ли, с самого начала не попросив у Москвы совета, как проводить правильную политику126.
В середине марта 1936 г. Вальтер перестал работать в Коминтерне. Причины этого не вполне ясны, но, по всей видимости, он тогда прослушал курс лекций о тактике ведения партизанской войны, организованный Коминтерном в так называемой «партизанской гимназии» в Рязани. Тем временем началась гражданская война в Испании, и Советский Союз принял в ней участие на стороне республиканского правительства. Сталин провозгласил: «Дело Испании – это дело всего прогрессивного человечества». Поскольку было необходимо остановить «контрреволюцию» путчиста генерала Франсиско Франко, пользовавшегося поддержкой Гитлера, Муссолини и Ватикана, он приветствовал отъезд на испанский фронт свободомыслящих добровольцев, объединенных в интернациональные бригады. Обязанностью Вальтера стала их вербовка в Югославии, где он появился в августе 1936 г. в облике элегантного австрийского туриста, направляющегося в Далмацию127. А уже в конце месяца он вернулся в Москву, поскольку известно, что он принял активное участие в обсуждении внутреннего положения в КПЮ. Он предоставил кадровикам ИККИ ряд сведений «о членах и кандидатах в члены ЦК», при этом не скупился на критические замечания, хотя и не скрывал их положительных качеств. Во всяком случае, он никого не обвинил в троцкизме, что в те времена в Москве было бы смертельно опасно. На основе разработанных предложений комиссия под председательством Димитрова 19 сентября приняла решение перевести оперативное руководство КПЮ на родину, а за границей оставить только представительство, которое должно осуществлять связь с Москвой, работать среди эмигрантов и издавать партийную литературу. Секретариат поручил Мануильскому и отделу кадров подготовить проект по вопросу о составе партийного руководства128.
Через неделю, 25 сентября, секретариат ИККИ, во главе которого тогда стоял Эрколи (Пальмиро Тольятти), обсудил вопрос о «вине руководящих товарищей» КПЮ в сложившихся обстоятельствах и назначил для расследования этого дела особую комиссию в составе трех человек129. Вальтер 16 октября написал для нее длинное донесение, в котором подверг критике кадровую политику, проводившуюся до того времени партийным руководством. Он считал, что на ключевые посты, имевшие решающее значение для работы на родине, оно выдвигало не проверенных людей, а тех, о ком имело сведения из вторых рук. Поэтому среди них оказались корыстные люди и провокаторы. Также ЦК вовремя не отозвал партийцев, находившихся под угрозой ареста, что привело к тому, что на допросах они «предали». Вину за всё это он возлагал главным образом на Горкича, который слишком легковерен и ставит палки в колеса людям, желающим работать. Для исправления положения в партии он предлагал, чтобы за отбор кадров отвечали максимум два члена Политбюро, которые должны позаботиться о назначении на ключевые посты зрелых товарищей, заслуживающих доверия не только из-за политических убеждений, но и благодаря своему опыту. Поэтому нужно послать из Москвы на родину всех старых коммунистов, пользовавшихся известностью в массах и имевших контакты как с социал-демократами, так и с «мелкобуржуазными» группами. Они будут незаменимы для создания единого рабочего и антифашистского народного фронта. При этом он зашел настолько далеко, что даже упомянул о двух товарищах, исключенных из партии, да еще и достаточно жестко высказал свое мнение по поводу недостатка конспирации в самом Коминтерне: в курсе его конфиденциальных дел были люди, которым не положено было о них знать. Полемизируя с Горкичем, который предлагал оставить за границей двух партийцев, он полагал, что будет достаточно одного, чтобы предотвратить опасность формирования двух противоборствующих руководящих центров – за границей и дома. За границей пусть останется Горкич с небольшим техническим аппаратом и одним товарищем, не входящим в ЦК, – последний должен стать редактором партийной газеты Proleter. Он прямо высказал, с кем ему не хотелось бы сотрудничать в партийном руководстве на родине (Камило Хорватин – Петровский) – поскольку уже в Москве стало понятно, что они не могут работать вместе. При этом нельзя сказать, что он хотел навредить Петровскому, – он предлагал назначить его представителем КПЮ при Коминтерне130. В этом первом донесении Броза, посвященном вопросам организации партии, дается немало резких оценок, однако вовсе не следует считать его доносом. Оно не осталось незамеченным и распространилось среди широкого круга сотрудников руководства ИККИ, которые получили дополнительное доказательство, что этот человек заслуживает доверия131.
В тот же день, когда он отдал это донесение, 16 октября 1936 г., Вальтера отправили в Вену с 200 долларами в кармане и югославским паспортом на имя Ивана Кисича132. Через много лет он с благодарностью вспоминал о Димитрове и Пике, которые помогли ему «выбраться из Москвы», обстановка в которой из-за сталинских чисток всё больше накалялась. Хуже всего были ночные аресты в «Люксе». «Раздавались крики женщин и детей, от которых волосы на голове вставали дыбом»133. Ситуация в австрийской столице была отчаянной, поскольку полиция за несколько недель до приезда Броза арестовала большую часть партийного руководства. Среди тех, кто оказался за решеткой, были Ловро Кухар – Валич, известный под писательским псевдонимом Прежихов Воранц, Карел Худомаль – Оскар и Иван Марич – Железар. Через восемь дней Вальтер снова вернулся на родину, но уже с новыми полномочиями, расширившими его компетенции. Он получил задание возглавить и укрепить партийную организацию, расколовшуюся в период диктатуры короля Александра, а также продолжать оказывать содействие отправке добровольцев в Испанию134. Уже в начале декабря он снова был в Вене, куда вернулся из Москвы и Горкич. Он приехал с хорошими новостями – Коминтерн, несмотря на критику в его адрес, оставил его в должности генерального секретаря КПЮ и даже наградил, предоставив ему право вето на любое решение партийного руководства на родине. До тех пор таких прав в Югославской коммунистической партии ни у кого не было. Помимо прочего, Коминтерн исключил из ЦК его «левых» противников и назначил новое руководство. Тридцатитрехлетний Горкич сиял от радости, ведь было очевидно, что в Москве у него есть влиятельные заступники135.
Вальтеру, по его словам, «показалось странным», что Горкич получил право вето. Ведь это означало, что он может от имени Коминтерна по своему усмотрению формировать политическую линию и устанавливать связи с югославскими оппозиционными силами. Что он и сделал в надежде, что таким образом КПЮ примет участие в общинных выборах, которые должны были состояться в декабре 1936 г. Он поручил Вальтеру «любой ценой» наладить сотрудничество с социалистами, невзирая на то, под каким названием партия выйдет на общественную сцену. С тезисом Горкича о том, что необходимо заключить договор с оппозицией, даже если партия при этом потеряет свою идентичность, обнародованном им в ряде брошюр, Вальтер не был согласен, ведь социалисты требовали, чтобы коммунисты ликвидировали свои нелегальные структуры. С его точки зрения, это положение напоминало то, которое сложилось в России в 1907–1914 гг., когда меньшевики требовали «ликвидировать» нелегальные партийные комитеты, чтобы стало возможным сотрудничество с либералами. Тогда Ленин воспротивился «ликвидации». В конце 1936 г. Броз придерживался того же мнения136. Однако он не задавал вопросов и не возражал, тем более что Коминтерн решил: он сам будет работать в Югославии и нести ответственность за то, что происходит у него на родине137. «Я ничего не хотел говорить, поскольку Горкич имел все полномочия. Я был доволен, что мог вернуться домой»138. В середине декабря 1936 г. он уехал с поддельным паспортом, но не с тем, который приготовил для него Горкич. Также он не следовал тем маршрутом, который тот ему порекомендовал, «ведь часто случалось, что товарищей, которым Горкич доставал паспорта, на югославской границе сразу же арестовывали….»139 Он посетил Любляну, Загреб, Белград и Сплит, в том числе и для организации крупной экспедиции добровольцев в Испанию. Завершив дела на родине, он в конце года вернулся в Прагу. Там у Броза состоялся разговор о запланированной отправке добровольцев с Горкичем, который являлся главным связующим звеном между Коминтерном (и НКВД) и советскими представителями на Пиренейском полуострове. Он узнал, что Горкич собирается перевезти добровольцев из Далмации в Испанию на пароходе и доверил организацию транспорта далматинцу Адольфу Муку – Лёви, кандидату политбюро, а для набора молодежи послал в Белград латвийскую коммунистку Брайну Фосс-Ненадову, у которой оказался совсем другой, нежели у Броза, подход к решению этой задачи. В то время как Броз утверждал, что набор следует проводить строго конспиративно, Фосс дала противоположные указания – о «широкой популяризации» экспедиции. Поскольку помимо этого она завязала контакты не с теми людьми, с кем он уже наладил связи, а совсем с другими, Вальтеру показалось, что, приняв такое решение, генеральный секретарь выразил ему недоверие. Между ним и Горкичем произошел серьезный конфликт140.
Дело было очень рискованным, и его нужно было организовать в строжайшей тайне, ведь полиция половины Европы, в том числе и югославская, была начеку и старалась не допустить отъезда добровольцев на испанский фронт. Поскольку набралось уже несколько сотен энтузиастов, готовых вступить в борьбу против фашизма, Горкич осуществил задуманное: в конце февраля 1937 г. он отправил из Марселя в Югославию корабль «La Corse», который должен был переправить добровольцев в Испанию. Он был убежден, что эта экспедиция займет особое место в международной акции в поддержку республиканской Испании, и ее успех убедит Коминтерн в организационных способностях КПЮ и, прежде всего, его самого. «Это вернет нам авторитет, значительно пошатнувшийся из-за наших раздоров»141.
Но экспедиции не сопутствовала удача. Из-за того, что ее организацией занимались люди Горкича, которые не умели держать язык за зубами, жандармерия узнала о готовящейся акции. В ночь с 28 февраля на 1 марта 1937 г. корабль, за наем которого было заплачено 750 тыс. франков, задержали у Будвы. Около 500 молодых черногорских крестьян, собиравшихся сесть на него, чтобы доплыть до Испании, оказались в тюрьмах. Это была самая масштабная акция по задержанию левых из всех, что удалось осуществить белградскому правительству142. Мук, которого полиция арестовала вместе с Фосс, рассказал всё, что знал, еще до начала допроса, и это усугубило катастрофу. К счастью, по словам Джиласа, о новой организации партии он ничего не знал143. Наряду с Горкичем в срыве операции обвинили и Вальтера. На него обрушилась лавина обвинений, которые чуть не стоили ему головы. Тито впоследствии с презрением говорил, что на руководящую должность Мука принял Горкич. «Вы только подумайте, он ввел в ЦК человека, который был то ли владельцем, то ли управляющим кофейни в Будве, хотя в партии его совсем не знали, и у него не было никакой квалификации: он являлся представителем мелкой буржуазии»144.
* * *
На родину Йосип Броз вернулся издерганный и встревоженный; было ясно, что он чувствует облегчение, снова получив возможность работать нелегально в Югославии, пусть даже «милитаристской» и «монархической». Несмотря на то что он познакомился со всеми ужасами сталинской Москвы, где каждую ночь ожидал, что его разбудит «роковой стук в дверь»145, он всё еще был твердо убежден, что советский путь к социализму является верным и что без беспощадной борьбы с «классовым врагом» невозможно коренным образом изменить существующую действительность146. Поскольку со времени процесса 1928 г., когда во всех газетах была напечатана его фотография, не прошло и десяти лет, и его внешность еще не сильно изменилась, он стал красить волосы в черный цвет. Иногда он менял внешность недостаточно умело. Когда через год, впервые встретившись с ним по приезде в Белград, молодой журналист Владимир Дедиер предостерг, что его «могут разоблачить», он беззаботно ответил: «Знаешь, мне надо было поторопиться, к тому же мне не хватило краски». Даже мать Дедиера обратила внимание на то, что в облике друга ее сына что-то не в порядке: «Он, наверное, опасен, у нас дома таких людей еще не бывало. Посмотри! У него французская зубная паста, а мыло – чешское!»147 Не только туалетные принадлежности Броза вызывали удивление, еще больше привлекало внимание то, что он говорил на сербохорватском языке со странным акцентом, который было трудно распознать. Помимо немецкого и русского языков, на которых он мог изъясняться более-менее свободно, он немного знал французский, чешский, венгерский и киргизский языки. Впоследствии он также усовершенствовал свой английский, который начал изучать в тюрьме, читая еженедельник The Economist. Из-за того, что он знал несколько языков, но при этом владел ими недостаточно хорошо, было сложно определить его настоящее происхождение.
За несколько месяцев до его смерти американское Агентство национальной безопасности опубликовало в своем ведомственном журнале Criptological Spectrum статью, в которой утверждалось, что на основании определенных фонетических и морфологических признаков выявлено, что Тито – это не Йосип Броз, а русский или поляк, взявший его имя в 1930-х гг. Статья была анонимной, но из текста видно, что ее написал специалист148. На это можно возразить, что в документах Коминтерна о Брозе такой информации нет. Это вовсе не означает, что сам Советский Союз не распространял слухов о Тито, когда в 1948 г. у него произошел конфликт со Сталиным. Тогда по Московскому радио передавали следующую историю: настоящий Йосип Броз был убит в 1915 г. на русском фронте. Его форму и документы присвоил какой-то дезертир из царской армии, вероятно, «еврейский буржуй», сын торговца мехом из Одессы. Как его отец надувал своих покупателей, так и этот авантюрист, у которого семь разных паспортов, обманывает югославских трудящихся149.
Борьба против «параллельного центра»
Арест Горкича черной тенью лег на КПЮ. Югославских коммунистов, особенно тех, кто находился в Советском Союзе, Франции и Испании, неожиданно стали подозревать в «троцкизме». По всей видимости, троцкизм больше всего распространился, наряду с российской, в польской и югославской партиях, попавших из-за этого под жестокий удар. Польскую компартию Коминтерн просто распустил. Как пишет в своих воспоминаниях Густи Стридсберг, казалось, что югославы стали жертвами политической эпидемии. «В первую очередь немецкие коммунисты, но также и другие относились к ним настороженно, как к прокаженным, которых лучше избегать. Их не звали на многие политические собрания <…> И вновь я узнала, что в Москве всех югославов допрашивают, и что арестованный Горкич проводит последние дни жизни, пытаясь в своей исповеди возложить вину на других»196.
В обстановке всеобщего смятения, когда само существование КПЮ находилось под вопросом, далматинец Марич – Железар и черногорец Лабуд Кусовац – Обаров, при поддержке КП Франции, а также определенных кругов Коминтерна, создали так называемый «параллельный центр» среди югославских коммунистов в Париже. Сначала они предложили Вальтеру сотрудничать с ними и вместе сформировать коллектив, который временно возглавит партию. Взамен же потребовали убрать всех, кого Горкич поставил на руководящие должности, прежде всего – Чолаковича, Жуйовича и Кухара, считая, что они следовали его ошибочной линии. Хотя Броз и в самом деле послал Чолаковича в Испанию с заданием организовать политические курсы для находившихся там югославских борцов, Марич и Кусовац не были удовлетворены: Жуйовича он оставил во Франции, а Кухара самовольно, без предварительного одобрения Коминтерна назначил представителем партии в Париже и редактором ее органа Proleter197. Несмотря на то что Марич и Кусовац раньше и сами были связаны с Горкичем, они стали его заклятыми врагами после того, как в 1936 г. их исключили из ЦК КПЮ. Его гибель предоставила им возможность свести счеты с теми, кто с ним сотрудничал. Вальтер не пошел им навстречу, потому что этих людей назначил на их должности ИККИ, но более вероятно, что он просто ни с кем не хотел делить верховную власть. При этом он сослался на указания, данные Пиком в конце декабря 1936 г., согласно которым Горкич должен был руководить партией за границей, а сам он – на родине. Теперь, когда Горкича не стало, он считал, что несет ответственность за всю партию. Он заявил, что будет работать так, как, по его мнению, необходимо, и приглашать на заседания Политбюро тех, кого сочтет нужным. Кроме того, он стал отсылать из Парижа членов партии, от которых хотел избавиться. Поэтому у Марича возникло подозрение, что он пытается сконцентрировать всю власть в своих руках. Вместе с Кусовацем и его женой Кристиной, сотрудницей советской секретной службы, он начал активно интриговать против Вальтера, утверждая, что тот ведет себя чересчур своевольно, не имея никакого мандата от ИККИ, о чем свидетельствует тот факт, что последний больше не финансирует КПЮ. Они перестали подчиняться директивам Броза и действовали совершенно самостоятельно. Они установили связь с Петко Милетичем в Сремска-Митровице, объявив его «достоянием партии», хотя и не отрицали, что в прошлом он совершал кое-какие «ошибки»198. Как будто этого было мало, к ним присоединился еще и Иван Сребрняк – Антонов, агент советских военных служб, который стал обвинять Броза в том, что при обновлении партии он опирается на таких молодых соратников, как Борис Кидрич или Лола Рибар, а они оба – из мелкобуржуазных семей и сыновья масонов. Значит, все они на службе у югославской буржуазии. Также он отметил, что у Вальтера в Москве была любовная связь с некоей Эльзой, членом КП Германии, которую НКВД подозревал в том, что она служит в гестапо. А еще – будто бы его курьером, доставлявшим почту из Парижа в Югославию и обратно, была сотрудница гестапо (очевидно, речь шла о Герте Хаас). Исходя из всего этого, Сребрняк предложил ИККИ призвать Броза к ответу, ведь он ничуть не лучше Горкича, и распустить КПЮ199.
В ответ на эту атаку Броз со своей стороны организовал борьбу с выступавшими против него «троцкистами», «фашистами» и «шпионами». Чтобы обосновать свои действия, он в начале 1938 г. написал статью «Троцкисты, агенты международного фашизма» и подписал ее инициалами «Т. Т.». Статья была опубликована в Proleter. В ней он отметил, что многие уважаемые, но недостаточно образованные югославы-антифашисты не верят в распространение новой «чумы». «Они не верят, что троцкисты сейчас пали настолько низко, что стали “обыкновенной бандой шпионов, убийц, диверсантов и агентов фашизма”». Броз в этом не сомневался и потому призывал к осторожности и бдительности: «Пусть и в будущем все происки троцкистских бандитов разобьются о монолитность, дисциплину и единство нашей партии»200.
Среди тех, кто представлял наибольшую угрозу монолитности партии, как ее понимал Броз, естественно, был и Петко Милетич. Лишь только пришло известие о падении Горкича, Вальтер и белградские товарищи сочли, что следует сообщить об этом травмирующем событии Милетичу и Моше Пияде, посоветовав им не рассказывать о нем товарищам в тюрьме, чтобы не деморализовать их. Однако Петко не стал хранить тайну и попытался использовать эту ситуацию, чтобы встать во главе партии как ее спаситель. По словам Родолюба Чолаковича, в ноябре 1937 г. он планировал организовать побег из тюрьмы, чтобы созвать чрезвычайный съезд КПЮ, что крайне обеспокоило молодых сторонников Броза в Югославии. «Популяризация Петко Милетича его приверженцами, – писал Милован Джилас, – приняла истерическую форму и получила широкий размах, которому никто не мог противостоять»201. В Париж немедленно послали Лолу Рибара известить Тито об опасности. По инициативе Джиласа и Ранковича, которые прежде какое-то время находились под влиянием Милетича, но затем отошли от «ваххабитства», Вальтер принял решение о необходимости замены партийного руководства в «неволе». Он распустил партийный комитет в тюрьме г. Сремска-Митровица и назначил комиссаром Моше Пияде, своего старого учителя и друга202. Поскольку последний был убежденным противником Петко, его назначение вызвало волну негодования как среди заключенных, видевших в нем «бандита, предателя, троцкиста», так и в «параллельном центре» в Париже, где его считали «оппортунистом»203. Несмотря на это, линия Броза возобладала: в начале ноября 1937 г. ЦК КПЮ осудил «антипартийную деятельность» организации в Сремска-Митровице. Милетича сняли с должности секретаря тюремного комитета по обвинению в том, что он проводит сектантскую линию вопреки решениям VII Конгресса Коминтерна. И это было только началом его несчастий204. Правда, «параллельный центр» в Париже попытался оказать сопротивление, утверждая, что у партии больше нет руководства, а то, что делает Броз, нелегитимно. Но он не добился успеха205. «Не знаю, что и сказать о Железаре, – комментировал ситуацию Тито, – но нашей партии он нанес столько вреда, что он либо дурак, либо явный предатель»206. В тюрьмах тем временем началась жестокая борьба между сторонниками Милетича и сторонниками Пияде, причем последних становилось всё больше, поскольку многие арестанты поняли, кто сильнее, и стали «раскаиваться» и «осознавать». Конечно, это был драматичный процесс. Пияде приложил массу усилий, чтобы как можно больше очернить Петко и его группу. Он утверждал, что они пытались его отравить, что они гомосексуалисты и т. п.207
* * *
В конце марта 1938 г. в Париже, по пути в Испанию, объявился Н. П. Богданов, представитель Коминтерна. Он вступил в контакт с Кусовацем и Маричем, а Вальтера полностью игнорировал. Последнего это чрезвычайно обеспокоило, ведь казалось, что симпатии Москвы склоняются на сторону «параллельного центра», который уже начал формировать «новый кабинет» и больше не слушал указаний ЦК. Понимая, что только на родине он сможет упрочить свое положение, Броз решился на дерзкий и опасный шаг. Не спросив разрешения у Коминтерна, он расформировал руководство партии в Париже и вернулся в Югославию. Это был совершенно необычный поступок, не характерный для практики зависимых от Москвы коммунистических партий, и Марич расценил его как свою победу, полагая, что «Вальтер сбежал». На самом деле Броз впервые доказал свои способности как лидера. Он принял решение на основании собственной оценки ситуации и тем самым продемонстрировал, что не намерен оставаться просто марионеткой Москвы. Об этом свидетельствовала и одна из последних акций парижского ЦК – декларация по поводу присоединения Австрии к Третьему рейху, опубликованная по инициативе Броза 12 марта 1938 г. В ней более четко, чем прежде, подчеркивалось, что необходимо бороться против фашистской опасности и сотрудничать со сторонниками коалиционных партий, находящихся у власти, чтобы достичь успеха в этой борьбе. Впервые он высказал свою убежденность в том, что Югославия является общей родиной сербов, хорватов и словенцев, которые нужны друг другу: «Народы Югославии! Все, кому дорога свобода и демократия, все, кто любит свою Родину и свой народ, все патриоты, не желающие прислуживать фашистским захватчикам, объединяйтесь!»208 Исходя из этого, Броз утверждал, что следует «окончательно» избавиться от сектантов, которые до тех пор парализовали партию, и развил бурную деятельность, чтобы привлечь на свою сторону все «здоровые» элементы. Отчасти ему удалось это сделать – в апреле социальные демократы и представители профсоюзов на съезде в Загребе приняли решение о сотрудничестве с коммунистами против фашизма в рамках Народного фронта и отказались от проведения антисоветской пропаганды. Результат был многообещающим, представители партии заняли прочные позиции в руководстве мощнейших югославских профсоюзов. Крупный союз загребских металлистов уже был у них в руках, а в 1937 г. они получили приоритет и в рабочих союзах строительной, текстильной и деревообрабатывающей отраслей. При этом они не предоставили социалистам никаких важных концессий 209.
В то время Вальтер регулярно встречался с бывшими заключенными, возвращавшимися из Сремска-Митровицы, чтобы проверить, можно ли привлечь их к партийной работе, даже если они прежде были сторонниками Петко Милетича210. Он использовал возможность окончательно укрепить временное руководство партии на родине и избрать новый ЦК, состоящий из девяти членов, который начал работу, несмотря на то что Коминтерн его еще не признал. В его состав Броз ввел товарищей из своего окружения, сформировавшегося еще в прошлом году: прежде всего Джиласа, Ранковича и Карделя. За исключением последнего, уже побывавшего в Москве, там никого лично не знали, так что Броз стал единственным посредником между верхами КПЮ и Коминтерном211. Он отменил управление партией из-за границы, заявив, что «парижане» не имеют права вмешиваться в ее внутренние дела, и способствовал укреплению связей между руководителями партии и ее членами, что дало новый импульс ее развитию. Три региональных центра – Белград, Загреб и Любляна, которые прежде нерегулярно посылали сообщения о своей работе, теперь стали согласовывать действия. Военный комитет, созданный новым руководством, приложил все силы к тому, чтобы сформировать костяк ударной группы, умеющей пользоваться оружием. С этой целью организовывались специальные курсы для студентов, сначала в Белграде, затем и в Словении. Кроме того, партия вела огромную полулегальную издательскую деятельность: она издавала газеты, журналы, книги, брошюры, пользовавшиеся хорошим спросом и приносившие крупный доход212. Броз также потребовал, чтобы партия перешла на самофинансирование, что имело большое значение, ведь отныне коммунистов уже нельзя было упрекнуть в том, что они «оплачиваются большевиками». Конечно, это произошло под давлением обстоятельств, так как Москва всё еще отказывалась от предоставления КПЮ финансовой поддержки, как будто уже сбросила ее со счетов. В письме к Димитрову от 1 марта 1938 г., в котором Вальтер сообщал о своей деятельности, он посетовал: «Трудно работать в это бурное время без какой-либо моральной, политической и материальной помощи с твоей стороны». Однако с оптимизмом добавил: «Я понимаю общую ситуацию и до последней минуты буду стараться сделать всё возможное, чтобы спасти фирму и выполнить стоящие сейчас перед нами задачи»213.
Это письмо не осталось без отклика: по инициативе Димитрова оно получило распространение среди влиятельнейших представителей Коминтерна, в котором с начала года обсуждалась судьба КПЮ. ИККИ 3 января 1938 г. назначил особую комиссию, в состав которой вошли Пик, Мануильский и видный болгарский коммунист Коларов. Их задачей было «изучить обстановку в КПЮ, оценить ее кадры и разработать предложения по обновлению ее руководства и деятельности партии на родине»214. Вопреки негативной оценке начальника отдела кадров болгарина Георгия Дамьянова – Белова, отметившего, что Вальтер в период Великого Октября «бежал от революции» и что после возвращения в Югославию его спас от тюрьмы хозяин, а затем «уговор с судьями»215, члены комиссии доложили Димитрову, что, по их мнению, Вальтер является наиболее походящим человеком для руководства партией. И предложили вызвать его в Москву. «Можно вызвать», – Димитров сделал лаконичную пометку на этом документе 26 апреля 1938 г. Узнав об этом, Броз немедленно отправился через Триест в Париж и добрался до него 14 июня 1938 г. Он был уверен, что задержится во Франции ненадолго, полагая, что назначение уже у него в кармане. Примечательно, что в мае 1938 г. в Белграде он представился своему будущему биографу Владимиру Дедиеру, тогда еще студенту университета, как секретарь Центрального комитета. Однако визы для продолжения пути в Советский Союз он так и не получил, и пребывание в Париже затянулось216. Он был очень раздражен и обеспокоен, поскольку хотел как можно скорее вернуться в Загреб, где его ждало множество дел, но главным образом потому, что не мог избавиться от подозрений, что задержка с документами – результат ингриг его врагов. Фракционная борьба тогда достигла пика. Большую активность в ней проявили Марич и Кусовац, продолжавшие обвинять Броза в том, что он человек Горкича и продолжает его троцкистскую политику, поскольку не хочет убрать людей из старого аппарата, которые сотрудничают с полицией или же просто кажутся подозрительными217. Распространялись слухи, что в партии настоящий «цирк», что Центрального комитета вовсе не существует, что Коминтерн доверяет только им, и «Георгий» скоро выдаст им мандат на руководство партией218. Вдобавок Брозу угрожал арест, поскольку из-за проходившего в то время визита английского короля Георга VI в Париж полицейский надзор усилился. Находившиеся под влиянием «параллельного центра» французские товарищи не захотели помочь ему найти конспиративную квартиру и прервали с ним все связи219.
Найти выход из этого затруднительного положения ему помог словенец Йосип Копинич – Вокшин, с которым Броз встречался еще в 1935 г. в Москве, в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада, созданном для нерусских партийных кадров из европейской части Советского Союза и для эмигрантов из Центральной Европы, Скандинавии и Балкан. Копинич был там студентом, а Броз временно занимал должность преподавателя. Вполне возможно, что сблизились они и на почве общих авантюр с женщинами. Копинич был увлекающимся и энергичным человеком: когда он еще служил мичманом в королевском военно-морском флоте, он вступил в КПЮ и создал тринадцать партийных организаций220. В 1934 г., узнав, что его собираются арестовать, он бежал в Москву, где стал работать в советской разведке. Он был в числе пяти первых иностранных добровольцев, которые прибыли в Испанию на помощь Республике всего через месяц после начала гражданской войны, и прославился там как герой. Кроме того, Копинич служил и на подводной лодке, мужественно оказывавшей сопротивление французским военным кораблям сначала в Атлантическом океане, а затем в Средиземноморье. Ему удалось прорвать блокаду на Гибралтаре, поэтому в испанской республиканской армии он получил высший чин среди всех югославов. Он стал капитаном фрегата, а также был назначен членом испанской военной миссии в Париже221. Поэтому он пользовался большим авторитетом в международных левых кругах и имел связи в высшем обществе. Воспользовавшись своими знакомствами, Копинич нашел для Броза убежище во дворце одного маркиза, военного атташе в посольстве Испанской Республики во Франции, где работал и он сам. Он собирался поехать в Москву и обещал заступиться там за Броза. Копинич разделял его идеи «большевизации партии» и, возможно, во многом содействовал падению Горкича222. Броз передал с ним письмо для Димитрова. Это был отчаянный призыв к «товарищу Георгию», чтобы он что-нибудь предпринял «для спасения моего доброго имени»223. Копинич отдал письмо и сопроводил его своим собственным, которое завершил просьбой, красноречиво свидетельствующей о том, насколько плохо в тот момент относились к Вальтеру в Москве: «Я обращаюсь к Вам как сын к отцу и прошу Вас ответить мне на вопрос товарища Вальтера. <…> Вы – моя последняя надежда, поскольку все остальные, когда я спрашиваю их, что сделано, отвечают, что лучше не задавать лишних вопросов»224.
Несмотря на то что Димитров симпатизировал Брозу, он смог только посоветовать Копиничу обратиться в отдел кадров ИККИ, являвшийся контролирующим органом всей организации. Хотя Белов, его надменный руководитель, и принял Копинича, но сразу заявил, что помочь не может: «Против Вальтера выдвинуты обвинения, и пока этот вопрос не решен, я не могу вмешаться». Копинич не отступил, он вернулся к Димитрову и предложил ему разрешить Вальтеру приехать в Москву, чтобы дать ему возможность защитить себя самому. Тогда последний послал его к Божидару Масларичу – Андрееву, заместителю Мануильского, который хорошо знал Копинича еще в Испании. Он был более общителен и рассказал, какие именно обвинения выдвинули враги против Броза, чтобы подорвать его позиции. По сути его подозревали в том, что он прямо или опосредованно служит югославской полиции и гестапо: ведь Коминтерн не финансирует прессу КПЮ. Кто же тогда это делает? Вероятно, югославская полиция. Только так можно объяснить эту аномалию. Иво Лола Рибар и Борис Кидрич – сыновья капиталистов, т. е. полицейские агенты и провокаторы. Хуже того, отец Рибара был председателем белградской Скупщины в то время, когда была принята «Обзнана», декрет, которым власти запретили Коммунистическую партию, и известным масоном. Не говоря уже о Герте Хаас, которая является немкой и гестаповской шпионкой. Этих обвинений было достаточно для Лубянки или даже для расстрельного взвода. Однако, вопреки всему, упорство Копинича принесло плоды. Хотя Масларич предложил ему должность генерального секретаря КПЮ, говоря: «Мы тебе доверяем», тот убедил его хотя бы дать Вальтеру возможность приехать в Москву, чтобы вместе с ним разобраться в этом деле225.
Снова в Москве
И действительно, Броз 23 августа 1938 г. уехал из Парижа и через Стокгольм полетел в Москву. Он прибыл туда на следующий день, после почти двухлетнего отсутствия. Можно себе представить, какие чувства его обуревали, учитывая, что в 1937–1938 гг. в Советском Союзе арестовали около 800 югославских коммунистов и более 900 членов их семей – всех, до кого мог дотянуться НКВД. По его словам, он ощущал себя последним из могикан, ведь нельзя было исключить вероятности того, что КПЮ ликвидируют: в ее ЦК остались только он и Кухар. Чолаковича, считавшегося «приверженцем Горкича № 1» и Жуйовича, «№ 2», Коминтерн уже вычеркнул из списка. Они остались живы только потому, что НКВД не смог до них добраться226. «Всех, кроме меня, посадили»227. «Что было трудным? – позже Тито задавал себе этот вопрос. – Погибнуть в Советском Союзе по обвинению в том, что являюсь контрреволюционером. Умереть в Югославии не было трудно. Ты знал, что умрешь как революционер. Я отправлялся на нелегальную работу так, будто выходил на свободу»228. 24 августа 1938 г. он уже находился в резиденции Коминтерна, где его унизили, заставив дожидаться четыре часа, чтобы получить разрешение войти в здание229. Ему сразу же пришлось защищаться перед комиссией, состоявшей из пяти членов. Трое из них – враждебно относившиеся к нему болгары, которые требовали его осуждения из-за корабля, захваченного у Будвы, и заставляли его «признать свою вину». Они считали, что генеральным секретарем КПЮ следует назначить Петко Милетича. А если это невозможно, то назначить комиссаром некоего капитана Димитрева, болгарина, сражавшегося в Испании. А Вальтера надо бы «ликвидировать». К тому же его стиль жизни противоречил их представлениям и это вызывало подозрение: его кто-то подкупает. К расследованию подключилась и советская военная разведка, утверждавшая, что он – троцкист. Он был на волосок от гибели, но спасся, поскольку выяснилось, что обвинения против него – обычная фальсификация230. Его оправданию, несомненно, способствовало донесение от 23 сентября 1938 г., в котором Вальтер подробно описал свои отношения с теми, кого «разоблачили как саботажников и врагов нашей партии». Речь шла о девяти видных югославских коммунистах; семерых из них уже расстреляли, а двое были еще живы, но их уже подозревали в троцкизме. Конечно, ни для кого из них он не нашел доброго слова, хотя позднее утверждал, что был осторожен, и о товарищах, чьи характеристики должен был написать, говорил, что «недостаточно хорошо их знает, не работал с ними»231. Во всяком случае, за него вступился Мануильский и, возможно, тогда еще влиятельный Трилиссер – Москвин, один из руководителей НКВД, с которым Броз уже долгое время поддерживал контакты, что было совсем неудачно, учитывая, что последний в конце ноября и сам стал жертвой сталинской чистки. По словам самого Тито, это был самый тяжелый момент в его жизни. «Я не был уверен, – рассказывал он спустя много лет, – что однажды не схватят и меня. За то, что меня не арестовали, следует благодарить Димитрова, который мне доверял и считал, что я должен взять руководство Коммунистической партии в свои руки в качестве ее генерального секретаря»232. Как бы то ни было, он сильно переживал, о чем через много лет вспоминал в разговоре с Дедиером: «Ночь у Караиванова. Несколько бутылок водки. Я очень испуган. Теперь понимаю, почему в СССР столько пьют. Пьют, потому что боятся….»233 Караиванов, болгарский коммунист, сотрудник НКВД, доверенное лицо Броза и, по обязанности, предатель, об этом времени написал следующее: «Он был очень встревожен. Его глаза были полны слез. В эти дни у товарища Тито появились первые седые волосы»234.
После этих тяжелых испытаний его полностью реабилитировали, 17 сентября 1938 г. он уже принял участие в заседании ИККИ, на котором сделал для крупнейших руководителей организации исчерпывающий доклад о ситуации в Югославии235. 7 ноября Димитров дал в дневнике лаконичный комментарий: «Югославская резолюция в главных чертах правильна»236. Во многом этому признанию способствовало и то, что во время чехословацкого кризиса в конце сентября – начале октября 1938 г. югославским коммунистам удалось организовать движение протеста в защиту находящейся под угрозой республики. Тысячи студентов в Белграде и в Загребе кричали, что хотят поехать в Чехию, хотят ее спасти, хотят сражаться против Гитлера. Многие даже отправились в Прагу, где собирались вступить в интернациональные бригады, которые должны были организовать сопротивление нацистской агрессии. Поскольку в Москве договор между Гитлером, Муссолини, французским премьером Даладье и его британским коллегой Невилом Чемберленом о присоединении Судетской области к Третьему рейху рассматривали как антисоветский жест, это было зачтено в пользу Броза237.
На этом кошмар для Броза еще не закончился. Осенью 1938 г. вместе с Владимиром Чопичем и Камило Хорватином он получил задание отредактировать сербско-хорватский перевод книги «История ВКП(б). Краткий курс», которая недавно была опубликована под именем Сталина. Это означало, что каждое слово в ней было свято 238. Работа еще не была завершена, когда 3 ноября 1938 г. в отеле «Люкс» агенты НКВД, можно сказать, у Броза на глазах арестовали Чопича. «Ночью его увели». Ему никак не помогло то, что он сыграл видную роль в испанской гражданской войне, возглавляя англоамериканскую бригаду «Линкольн». Камило Хорватин также стал жертвой сталинских чисток, его обвинили в троцкизме. Поскольку Вальтер не захотел давать показания против него разбиравшей этот случай Контрольной комиссии, отговорившись тем, что, по совести, не может сказать того, чего не знает, у него снова возникли проблемы. Их стало еще больше, когда вышла «История ВКП(б)» в переводе, над которым он работал, – всего через несколько дней после ночного ареста двух других редакторов. Как только книга вышла из печати, Марич – Железар и их друзья нанесли Брозу новый удар239. В ряде писем, адресованных ИККИ, его обвинили в том, что он внес троцкистские формулировки в четвертую главу, где речь шла о диалектическом материализме, и таким образом умалил роль самого Сталина. К ним присоединился еврей из Осиека Драган Мюллер (в Москве его звали «Озрен»), который являлся главным редактором «Иностранного рабочего издательства». Возможно, он сделал это по указанию Коммунистической партии Германии, которая использовала сомнительную репутацию Вальтера, чтобы доказать Коминтерну свою бдительность. Из-за этих обвинений Броз опять предстал перед Контрольной комиссией, на которой во второй раз ему с трудом удалось спасти свою жизнь. Копинич снова выступил в поддержку Вальтера и доказал его полную невиновность240. Александр Ранкович впоследствии справедливо заметил: «Если бы не было Копинича, не было бы и Тито»241. Он был прав – о влиянии «Вальдеса» в Коминтерне свидетельствует даже его заработная плата: 3 тыс. рублей, при том что средняя заработная плата рабочего в Советском Союзе была 149 рублей242. Избежав опасности, Вальтер, в утешение себе, на гонорар, полученный за перевод, купил бриллиантовый перстень с опалом, которым очень гордился. Однако и это его чуть не погубило243, поскольку одна агентка обвинила его в капиталистических наклонностях. Была ли это «молодая русская», с которой он жил в Москве в 1938 г., и которая, как известно из записей Копинича, каждый день писала о нем донесения?244
* * *
Осенью 1938 г. в Югославии состоялись важные выборы, на которых формально одержал победу Стоядинович, но только с помощью крупных подтасовок. Было ясно, что его режим долго не продержится. Поэтому Вальтер хотел как можно скорее вернуться на родину. По его оценке, сложившееся положение имело «судьбоносное значение для нашего государства, необходимо сделать всё для победы блока демократических сил.» Однако в Москве ему не дали на это разрешения245. Лишь 26 декабря 1938 г., после того как с него сняли обвинения, выдвинутые в Париже, в Сремска-Митровице и в самом Коминтерне, В. П. Коларов написал рекомендательное письмо, в котором предложил утвердить временное руководство КПЮ, назначенное Вальтером в Югославии, одобрить бюджет финансовой поддержки партии и дать указание журналу Rundschau, чтобы он не смел ничего публиковать без разрешения Вальтера (очевидно, это требование было направлено против «фракционеров»)246. Несмотря на эту благосклонность, 30 декабря 1938 г. у него состоялся жесткий разговор с Димитровым, подвергшим резкой критике хаотичные отношения, сложившиеся в КПЮ: «Ваша работа совершенно не имеет значения, она гнилая. Так, как вы это себе представляете, дело не пойдет»247. Поскольку, по мнению генерального секретаря ИККИ, наиболее активные югославские коммунисты, все подряд, включая Броза, являлись фракционерами, в тот момент было невозможно назначить новое партийное руководство, самое большее – только временное. В него должно входить от трех до пяти человек, которые будут вести работу на родине. Противореча собственным замечаниям, сделанным в начале беседы, Димитров в заключение своей филиппики именно Вальтера и назначил осуществлять этот план. В дневнике он записал только, что дал ему «последние указания», а именно: «Руководство (временное) в стране. – Конференция. Назначение постоянного руководства. В Париже: человек для коммуникаций»248. Более того, через несколько дней, 5 января 1939 г., Димитров снова принял у себя Броза и, воспользовавшись случаем, сообщил ему, что он назначен генеральным секретарем ЦК КПЮ и перед ним ставится задача изменить всю прежнюю структуру руководства: «Ты один остался! Это последний шанс. Или тебе удастся урегулировать (ситуацию), или всё будет распущено, как у поляков. Все арестованы. Люди, за которых я бы сунул руку в огонь»249. Сообщая об этом разговоре, решившем его судьбу, Броз скромно говорит, что был чрезвычайно удивлен, ведь у него не было намерений взять на себя руководство партией. Прежде всего его подгоняло желание спасти ее от роспуска, которым угрожали в Москве, и преобразовать в надежную революционную организацию с сильным руководящим коллективом. Именно ради этого он принял предложение Димитрова и обещал ему: «Мы смоем с себя пятно»250. «Никогда не хвастайтесь заранее!», – нахмурившись, ответил Димитров251.
В тот же день, 5 января, состоялось заседание Секретариата ИККИ и Вальтеру был дан ряд указаний, как реорганизовать партию, добиться ее внутреннего единства и укрепить ее политически и организационно. Перед югославскими коммунистами ставилась задача сплотить народные силы в борьбе против опасности фашистской агрессии, объединить всех демократов в народно-демократический блок, при этом прежде всего стремиться к достижению единства профсоюзного движения. Предполагалось, что эта резолюция ляжет в основу «Открытого письма членам КПЮ», которое Вальтер должен был написать и распространить среди членов партии252.
Однако, несмотря на это, единого мнения о Вальтере в рядах Коминтерна всё еще не было. Через два дня, 7 января 1939 г., Мануильский в письменной форме предложил Димитрову снять его с ответственной должности, которую ему только что доверили, и послать на «низшую» работу, поскольку он частично несет ответственность за крах экспедиции добровольцев в Испанию, произошедший двумя годами ранее. Опять его враги ставили ему палки в колеса, а в отделе кадров ИККИ к ним охотно прислушивались. Была создана новая комиссия, задачей которой было прояснить обстоятельства дела, и Броз был вынужден защищаться перед ней от обвинения в том, что он недостаточно тщательно контролировал набор добровольцев и проведение операции в целом. Его линия защиты была такой: он сваливал вину в первую очередь на объективные обстоятельства, на бурю на море, из-за которой корабль задержался. Комиссию он не смог убедить до конца, и Белов записал в заключении, что «тов. Вальтер еще не полностью признает свою ответственность за провал этой экспедиции»253. Но худших последствий не было, если не принимать во внимание то, что он не мог получить визу, на этот раз – для выезда из СССР. Пошли слухи, что в Москву прибыл Петко Милетич, который имеет веские доказательства его вины. Поэтому НКВД не выпустит его за границу. И лишь когда Димитров обратился к министру внутренних дел Л. П. Берии, ему разрешили уехать254. В те дни Вальтер пожаловался Караиванову, что его не отпустили домой, и тот посоветовал ему обратиться с письмом к Сталину. Ответ Броза примечателен: «Лучше, чтобы Сталин обо мне не знал» 255.
Во главе КПЮ
Коминтерн (т. е. советская секретная служба) назначил Вальтера генеральным секретарем ЦК КПЮ с правом вето, что означало, что по всем вопросам его слово было решающим. Понятно, что подобное не могло бы произойти, если бы в Москве ему не доверяли и, с другой стороны, если бы он этого не заслужил256. Позже он с гордостью заявил Луису Адамичу: «В Москве меня проверяли всеми способами. Доверяли только мне». Во всяком случае, это был бурный процесс, который Тито впоследствии в беседе с журналистами охарактеризовал словами: «Это было непросто и нелегко». Еще выразительнее его описал в своих воспоминаниях Родолюб Чолакович, говоря о настоящей драме, «в которой кипели необузданные страсти и головы падали с плеч, прямо как у Шекспира»257.
Броз сразу же показал, каким будет его стиль работы. Он собирался навести порядок в партии и руководить ею «железной рукой», как с одобрением говорили его сторонники. На основе советского опыта он понял, что невозможно осуществить революцию без партии нового типа, без идеологически и организационно централизованной структуры. По своей природе он был человеком действия: не любил болтовни, праздных фраз, ненужных сборищ, т. е. всего того, что до тех пор было характерно для КПЮ258. В этом смысле, благодаря своей наглядности и правильной интерпретации политики Народного фронта является показательной вышеупомянутая «Резолюция ЦК КПЮ – Директивы», написанная им в Москве и одобренная Коминтерном: «Перед лицом опасности, грозящей Югославии, главная задача КПЮ – организовать и поднять все ее народы на борьбу для защиты целостности и независимости государства от агрессии немецких и итальянских фашистов и им подобных. Необходимое условие для выполнения этой задачи: следует свергнуть нынешнее антинародное правительство Стоядиновича и сформировать правительство народной защиты, способное организовать оборону государства и без колебаний оказать сопротивление фашистской агрессии. <…> КПЮ и впредь будет поддерживать все массовые кампании демократического блока и других демократических организаций. <…> Одновременно КПЮ должна сблизиться со всеми партиями, организациями и группами, которые выступают в защиту независимости Югославии от Гитлера и Муссолини, и бороться вместе с ними, не исключая и организации Евтича (сербских националистов) и Корошеца (словенских клерикалов), если они действительно вступят на путь борьбы против немецкого и итальянского фашизма и их приспешников в государстве»259.
Длительное отсутствие Вальтера дало возможность развернуться фракционным группам, уверенным, что ему придется худо. Начали колебаться даже некоторые товарищи, которые находились в Париже, Испании и Канаде. Но тут вмешался Димитров. В письме КП Франции он указал, чтобы она поддержала Броза в борьбе с его противниками. Так и произошло: «Тогда наше дело окончательно победило»260. О том, насколько КПЮ в то время действовала в соответствии с указаниями Москвы, свидетельствует заседание временного руководства в Бохине 15 марта 1939 г., в котором, наряду с прочими, приняли участие Кардель, Джилас и Ранкович. Единодушно и – как сообщил Вальтер Ловро Кухару – «с радостью» приняли решение исключить из партии всех югославских коммунистов, арестованных и репрессированных в Советском Союзе, как «троцкистов» и «фракционеров», а также всех членов, являвшихся обузой для партии в Париже и на Родине261. Это была акция сталинского толка, показавшая, что, несмотря на все пережитые в Москве потрясения, Броз не смог критически дистанцироваться от его террора: в списке исключенных, помимо фамилий его врагов, встречаются и фамилии друзей, например Чопича. По возвращении он рассказывал товарищам, что, по мнению Димитрова, в Советском Союзе не избежали перекосов, но ведь в любом случае, чтобы удалить опухоль, нужно резать по живому262. Очевидно, Броз был согласен с этой установкой и проводил ее в жизнь даже в своем кругу. При этом он мог положиться на поддержку всех товарищей. «Мы гордились своей преданностью Сталину, – вспоминал Джилас, – и тем, что ощущаем себя последовательными большевиками. Быть большевиком стало в партии высшим идеалом, а Сталин для нас являлся воплощением всего большевистского»263.
В 1939 г. Вальтер вернулся из Москвы, убежденный, что партия должна стоять на своих ногах. По словам Джиласа, он был доволен, когда ему сообщили, что КПЮ в финансовом отношении стала полностью независима от Коминтерна. «Это было первое самоопределение, намного более важное, чем нам казалось в то время»264. Следует отметить, что историки подчас преувеличивали значение этого «самоопределения». В 1940 г. из Москвы прислали чемодан с двойным дном, в котором помимо тайных сообщений находилась и крупная сумма в долларах265. Преувеличивали они и роль Вальтера в формировании новой партии. Как ее секретарь он до войны по большей части был за границей, а значит, никогда не принимал участия в заседаниях высших партийных органов. Так, например, он не присутствовал на заседаниях сербского партийного комитета, даже если находился в Белграде во время их проведения266.
Одним из решающих успехов КПЮ в конце 1930-х гг. стал подъем молодежной коммунистической организации, Союза коммунистической молодежи Югославии (СКМЮ), объединявшей учеников средних школ и студентов университетов, среди которых марксистские идеи пустили глубокие корни. Поскольку прежнее подозрительное отношение к молодежи ушло в прошлое, партия вскоре укрепила свои позиции, прежде всего в студенческом университетском сообществе, создав в нем легальную организацию. Британское посольство сообщало в Foreign Office: «В одном только Белграде в университете учатся более 10 000 молодых людей. И если более половины, а может, и три четверти из них настроены прокоммунистически, то виной тому страх перед будущим. В Югославии есть культурный пролетариат, который требует хлеба и работы»267. СКМЮ стал, можно сказать, партией в партии, поскольку в нем было больше членов, чем в КПЮ. Югославское коммунистическое движение тем самым подчеркивало, что является выразителем протеста в большей степени интеллектуальных, нежели малочисленных рабочих масс, в которых не было радикальных настроений. В 1939 г. в Югославии было не более 730 тыс. «рабочих», да и из них едва ли половина работали на крупных промышленных предприятиях268. Приток новых людей означал увеличение суммы членских взносов (за приходом и расходом следил сам Броз), расширился также круг людей, симпатизировавших партии. Они не являлись ее членами, но были настроены антифашистски и видели в ней единственную организацию, способную к обновлению. При этом примечательно, что на партийных собраниях не обсуждалась внутренняя ситуация в СССР, как будто там ничего не происходило – ни хорошего, ни плохого. Несмотря на то что конфронтация по отношению к нему еще не прекратилась, Броз в следующие месяцы постепенно укреплял свое положение. 9 и 10 июня 1939 г., в Тацене под Шмарна-Горой близ Любляны, в обстановке строгой секретности он созвал совещание руководящего состава, на которое прибыли 30 товарищей со всей Югославии. На нем еще раз решительно осудили фракционность и создание группировок и одобрили ряд мер против Петко Милетича269. Хотя Марич и Кусовац, как и Петко Милетич, были в числе тех, кого Броз и его товарищи исключили из КПЮ, все трое, естественно, продолжали вести против него агитацию, по-прежнему не признавая его права руководить партией270. Маричу и Кусовацу даже удалось убедить югославских эмигрантов в Америке отказаться от финансовой поддержки КПЮ, сообщив им, что ею руководят люди, у которых Коминтерн отобрал мандат271. Из них троих наибольшую опасность для Вальтера представлял Милетич, которого в июне 1939 г. выпустили из тюрьмы, а значит, он теперь имел возможность еще больше интриговать против соперника сначала в Югославии, а затем и в Москве. Броз вспоминал о нем позднее как о ночном кошмаре: «Петко пишет, пишет….»272 В Черногории он собрал вокруг себя коммунистов, исключенных из партийных рядов, и «в идеологическом плане отравил их клеветой». Когда Джиласу и его соратникам в конце сентября 1939 г. удалось достать оригиналы документов о поведении Милетича в полиции, из которых якобы стало очевидно, что он держался вовсе не так мужественно, как говорили, эти материалы немедленно послали в штаб-квартиру Коминтерна. (Конечно, как отмечает Дедиер, остается под вопросом, не были ли они сфабрикованы.) В ответ Милетич уехал в Стамбул, где с помощью своих болгарских товарищей получил в советском консульстве визу в СССР. Он отправился в Москву, убежденный, что по-прежнему имеет там верных защитников, которые спасут его от «простой швали и сброда».
В начале сентября 1939 г. в советскую столицу через Гавр и Ленинград вернулся и Броз. Он прибыл по вызову Коминтерна, так как многие его члены всё еще относились к нему с недоверием, убежденные, что он так и не отказался от своих «троцкистских» симпатий и что его политика слишком радикальна273. Когда он плыл на корабле «Сибирь», произошло два судьбоносных события, ставших для него неожиданностью. Он узнал о подписании пакта между Советским Союзом и Германией, согласно которому оба государства обязывались соблюдать нейтралитет в случае войны. А когда корабль вошел в Балтийские воды, пришло известие о нападении Гитлера на Польшу274. Но после приезда в Москву Вальтеру пришлось посвятить больше внимания акции, развернутой против него Милетичем, чем началу Второй мировой войны. В тот момент Копинич снова оказал ему большую услугу: он написал донос на Милетича на пятидесяти страницах и направил его в Коминтерн и ЦК КПСС. При этом А. А. Андреев, секретарь ЦК, и Мануильский дали Копиничу карты в руки, позволив ему изучить все необходимые архивы, в том числе и материалы 1920-х гг. Выглядело так, будто Милетич еще в 1923 г., когда был впервые арестован, сломался под нажимом полиции и предал. В Сремска-Митровицу власти посадили его якобы как агента-провокатора. Вкупе с материалами, собранными Джиласом, донос Копинича стал настолько убедительным доказательством вины, что через три или четыре дня, 5 января 1940 г. Милетича арестовали, а 21 сентября осудили на восемь лет каторги. Умер он в конце января 1943 г. в одном из сталинских лагерей, по другой версии – дожил до 1971 г.275 Вальтер встретил своего смертельного врага всего лишь дважды: в штаб-квартире Коминтерна, куда он имел свободный доступ, и в московском автобусе – Милетич стоял прямой как столб и держался правой рукой за поручень. С мрачным худым лицом, безучастный, хотя с поврежденной кисти руки у него капля за каплей стекала кровь 276.
Вальтер испытал один из самых полных моментов удовлетворения в его жизни, когда Димитров сказал ему об аресте Милетича. Он сразу отправился к Дамьянову – Белову, влиятельному болгарину, поддерживавшему Петко и предлагавшему назначить его секретарем КПЮ277. Когда Тито вошел к нему в комнату, тот встретил его с надменностью бюрократа из высших кругов: «Как дела, товарищ Вальтер? Что нового?» «Ничево, ничево, – ответил Броз. – Ничего такого, единственное, что могу припомнить, это что Петко арестовали». Дамьянов был настолько удивлен и ошарашен, что побледнел и вскочил. Полчаса он не мог вымолвить ни слова278.
Вторая мировая война
Впервой половине 1939 г. КПЮ энергично вела антифашистскую пропаганду. В письме к Димитрову от 20 июня 1939 г. Вальтер сообщал о своей работе и, помимо прочего, написал: «Что касается защиты государства, то мы уже в марте опубликовали обращение ЦК, которое произвело большое впечатление не только на рабочих, но и на буржуазные партии. – В деле мобилизации народных сил против агрессоров наша Партия стоит в первых рядах»279. 7 апреля, когда Италия Муссолини напала на Албанию и осуществила ее аннексию, партийная организация Белградского университета решительно осудила «разбойнически-захватническую политику провокационной оси Берлин – Рим»280. Но уже в августе неожиданно был заключен договор между Москвой и Берлином о взаимном нейтралитете в случае войны. Этот головокружительный поворот Сталина по отношению к «злейшему врагу мира – гитлеровской Германии»281 оказал воздействие на югославских коммунистов, веривших в непогрешимость его догм. Если они смирились с его террором, то могли переварить и его политическое «сальто мортале» в убеждении, что это тактический шаг, который обеспечит Советскому Союзу нейтралитет в момент, когда война между «империалистическими» силами уже на пороге282.
Когда из-за вторжения Гитлера в Польшу 1 сентября 1939 г. и из-за решения Великобритании и Франции встать на ее защиту вспыхнула война, Вальтер и иже с ним видели в происходящем доказательство того, что началось столкновение между противоборствующими империалистическими блоками. А значит, эта война «не может быть войной рабочего класса»283. Когда же Германия и Советский Союз 29 сентября подписали еще и Договор о дружбе и границе, в котором был заложен их общий вызов миру, они немедленно приспособились и стали делать акцент на вине западных «колониальных» сил и «преступной политике английских и французских подстрекателей», а не на захватнических амбициях нацистской Германии284. После подписания упомянутого дополнительного договора Красная армия вторглась в Польшу. В связи с этим Мануильский созвал на заседание всех представителей коммунистических партий, находившихся тогда в Москве. На нем присутствовал и Броз. Мануильский дал разъяснения по поводу договора с немцами и добавил, что это вопрос политики и тактики, и его не следует рассматривать как препятствие к тому, чтобы все партии, кроме советской, продолжали борьбу с фашизмом. Он дал задание составить в соответствии с вышеизложенным проекты воззваний для каждой из партий, в которых будут намечены направления их будущей деятельности. Никто, кроме Вальтера, этого не сделал, просто из опасений сказать что-нибудь лишнее. Вальтер написал текст, в котором констатировал, что Югославия всё еще находится под угрозой немецкого и итальянского фашизма, злейшего врага прогрессивного человечества. Мануильский с воодушевлением одобрил это воззвание, отметив, что автор думает своей головой285. Но эта попытка сформировать автономную политическую линию была прервана. Совсем скоро, когда Советский Союз напал на Финляндию, в оценке международного положения возобладала точка зрения Сталина – борьба против фашизма не имеет существенного значения. Следует вернуться к так называемой «классовой конфронтации», акцентировать внимание на борьбе «класса против класса», пролетариата против буржуазии. «В условиях, когда гитлеровские войска перекраивали карту Европы, когда наступление фашизма шло по всем фронтам, – говорил впоследствии Тито, – такая политика, отвергавшая национальные интересы и защиту независимости, я чувствовал, может стать роковой»286. Если бы он озвучил тогда эту мысль, последствия для него были бы еще более роковыми. Так что он и сам поддержал «мудрую сталинскую линию мира», которая вынудила Гитлера «капитулировать перед Советским Союзом, опирающимся на непобедимую рабоче-крестьянскую армию и на любовь и поддержку миллионов трудящихся»287. Он и его товарищи в последующие месяцы поддерживали политику Советского Союза, когда он поэтапно «освобождал двадцатимиллионные народы Белоруссии, западной Украины, Бессарабии и Буковины, Литвы, Латвии и Эстонии <…> от капиталистического рабства». В органе Коминтерна Die Welt, выходившем в Стокгольме, Вальтер написал, что югославы с воодушевлением приветствовали эти подвиги288.
Что касается среды студенческой молодежи, где преобладали левые настроения, тут он не преувеличивал. Как сообщал из Белграда 21 декабря 1939 г. Ганс Гельм, который, в соответствии с договором обоих правительств,
руководил делегацией немецкой полиции в Югославии, признаки деятельности коммунистов в студенческой среде были очень заметны. При этом, по его мнению, не следовало упускать из виду положительные последствия заключения пакта Риббентропа – Молотова – ведь коммунистическая пропаганда играла на руку Германии. Антинацистские выпады прекратились, средоточием полемики стала борьба против английского и французского империализма. «До подписания германско-российского пакта коммунисты являлись самыми большими националистами в Югославии. Студенты-коммунисты в Белградском университете формировали добровольческие батальоны, обучение в которых вели офицеры. После подписания пакта все эти добровольцы исчезли. До 23 августа коммунисты ожидали, что вот-вот вспыхнет война. Сейчас они стали крайними пацифистами…»289 В конце ноября 1939 г., когда Советский Союз напал на Финляндию, из-за чего его 14 декабря исключили из Лиги Наций, в Белграде прошли прорусские манифестации, на которых студенты восклицали: «Лучше умереть на улицах Белграда [в борьбе против буржуазии. – Й.П.], чем на словенской границе [сражаясь с немцами. – Й.П.]». Среди них преобладало мнение, что «Гитлер не представляет никакой опасности для независимости Югославии»290. В то время британские дипломаты были убеждены, «что в этом государстве большая часть коммунистической пропаганды – дело немецких денег и немецких агентов». Как отмечено в приложенном к этому донесению меморандуме, коммунисты мастерски умели играть на социальной струне, а также на панславистских чувствах, причем их демагогия, несомненно, пользовалась успехом291.
* * *
Правда, она находила отклик лишь в некоторых левых кругах: многие в Белграде и в Любляне не смогли переварить пакта Риббентропа – Молотова и внезапной политической переориентации КПЮ, продиктованной Москвой. Еще больше таких людей было в Загребе, несмотря на то что там коммунисты активно раздували хорватский национализм и вражду к Белграду292. Помимо борьбы за власть и за выживание, Брозу в то время пришлось столкнуться и с сопротивлением, возникшим среди хорватских левых интеллектуалов, критически относившихся как к социалистическому реализму, внедрявшемуся Москвой, так и к ее вмешательству в испанскую гражданскую войну, а также к сталинскому террору, московским процессам и сибирским лагерям. Возглавил эту оппозиционную группу Мирослав Крлежа – Фриц, в то время крупнейший литератор Хорватии, знавший многое о сталинских чистках, поскольку о них ему поведал один из «экзекуторов». Он разговаривал с ним до рассвета, но не пожелал раскрыть содержание этой беседы. Сказал только, что никогда не слышал более «демонической» истории293. Он стал рупором течения «ликвидаторов» и во время выборов в декабре 1939 г. заявил, что партия должна отказаться от независимого выступления своей Партии трудящегося народа в рамках Объединенной оппозиции, поскольку революции не будет. Ей следует выступать только как левое крыло Хорватской крестьянской партии. Он и его единомышленники были убеждены, что в условиях обострившейся из-за агрессивной политики Гитлера международной ситуации не имеет смысла замыкаться в бесплодном радикализме. «Он не верил в победу революции, – вспоминал Тито впоследствии, – поскольку рассматривал только физическое и материальное соотношение сил. Я говорил ему: это точные факты, но без учета морального фактора. Воли и веры в победу» 294. Короче говоря, Тито придерживался ортодоксальной политической линии, и это вызвало раскол, который только усугубился, когда пришла неожиданная новость о заключении пакта Риббентропа – Молотова. Для представителей левых кругов интеллигенции, которые умели думать своей головой, она стала ударом. Еще вчера фашисты были «зверями», с которыми невозможен никакой диалог. Сегодня они стали союзниками295.
Убедить Мирослава Крлежу и людей, группировавшихся вокруг его ежемесячника Pečat, в том, что Сталин всегда прав, было сложнее, чем белградских студентов. Однако Броз сделал всё возможное, чтобы преодолеть так называемый «раскол среди левых литераторов». Еще до своего отъезда в Москву он встретился с Крлежей в одном из кафе на окраине Загреба и попытался втолковать ему, что нельзя подрывать авторитет партии. Они заметили группу подозрительных людей, которые зашли во двор, где они сидели. «И тут я впервые увидел Тито в деле, – рассказывает Крлежа. – Сидит спокойно, смотрит вниз, на маленькие ступени у входной двери, ведущие в сад. Вытаскивает револьвер из кармана, заряжает его, кладет рядом с собой на скамью и говорит мне: “Я в любом случае окажу сопротивление. Я не могу по-другому, ну а ты перелезь через ограду и беги наверх”. И еще дал мне указания, по какой дороге идти. Хладнокровно»296.
* * *
Но Броз был не только хладнокровным, но и упорным. Осенью, приехав в Москву, он попытался воздействовать на Крлежу и иже с ним, но успеха не добился. В донесении о положении в Югославии, написанном в сентябре 1939 г. для Коминтерна, он упомянул, что «троцкисты», подвизавшиеся в литературной сфере, своей ревизией марксизма вносят смуту в ряды интеллигенции, и партия решительно борется против них297. В Коминтерне полностью одобрили эту политику и на заседании 23 ноября дали положительную оценку работе Вальтера298. Следует упомянуть, что по-прежнему далеко не все члены вышеупомянутой организации были склонны его поддерживать. Поскольку Вальтер в то время заболел гриппом с высокой температурой, приковавшим его к постели, он уехал из Москвы только 26 ноября 1939 г. (Его ближайшие соратники уже боялись, что он сгинул в застенках НКВД.) Он отправился в Турцию, так как Караиванов посоветовал ему не возвращаться на поезде через Прагу, где ему грозит покушение со стороны московских врагов. На станции он зашел в вагон, вышел из другой двери и вскочил в поезд на Одессу. Он приехал в Советский Союз под именем чешского инженера Томанека, а уехал оттуда под именем канадца греческого происхождения Спиридона Матаса299. Прибыв в Стамбул, он задержался там надолго, поскольку счел небезопасным продолжать поездку с паспортом, на котором стояла советская виза300. К тому же у него не было транзитных болгарской и югославской виз, которые югославские власти с недавних пор стали требовать от британских подданных. Поэтому он дал поручение товарищам на родине прислать ему новые поддельные документы. Но тут дело застопорилось. «Велебит и Герта, – рассказывал Тито позднее, – принесли настолько плохо изготовленные паспорта, что первый же жандарм мог нас арестовать». И добавил, с ядовитым намеком в адрес Карделя: «У нас была такая техника, которой заведовал Бевц301, что мы могли бы печатать фальшивые банкноты. Мне же послали такие паспорта, что казалось, будто кто-то хочет тебя подставить»302. В письме Копиничу, написанном по прошествии многих лет, он высказался еще яснее: «Кардель в 1940-м хотел меня уничтожить!» Броз подозревал, что тот хочет избавиться от него, поскольку Кардель знал, что он едет на родину, чтобы занять руководящее положение в КПЮ303.
Лишь 13 марта 1940 г. Броз вернулся на родину с документом, изготовленным для него в Коминтерне, и с подделанной там же югославской транзитной визой304. Чтобы не вызвать подозрений, он купил билет первого класса на пароход «Рекс», который должен был в середине марта отплыть из Неаполя и Генуи в Нью-Йорк. В Геную он отправился на поезде. На греческо-югославской границе его паспорт, якобы выданный английским консульством в советской столице, показался полицейским подозрительным. Они потребовали объяснений. Он выкрутился, отговорившись тем, что его паспорт был просрочен, и, поскольку ему срочно потребовалось по служебным делам уехать из Советского Союза, ему выдали новый305. В Загребе он вышел из поезда, якобы прогуляться по перрону, и остался там. Ощущение, что он в опасности, оказалось обоснованным: подтверждение он получил через несколько дней, когда в кафе «Корсо» прочитал в новостях, что на Гибралтаре британские власти задержали и обыскали итальянский пароход в поисках некоего подозрительного человека. Корабль опоздал на шесть часов, что вызвало бурный протест у пассажиров. «А я сижу в Загребе»306.
В хорватской столице он объявился в середине марта 1940 г., очень рассерженный, поскольку ему казалось, что товарищи пытались вывести его из игры, может, даже в пользу Милетича. «У меня было ощущение, – вспоминал Джилас, – что по возвращении из Москвы Тито подозревал и меня – в том, что я помог Петко получить паспорт». Так что на первом заседании ЦК произошло довольно бурное выяснение отношений, во время которого Броз выплеснул всё свое раздражение по поводу того, что был вынужден целых два месяца ждать в Стамбуле. С Карделем он, очевидно, уже разобрался, теперь на очереди был Джилас. Объяснение, что в то время, когда он был в отъезде, мастера, умевшего подделывать печати, арестовали, вовсе не помогло, хуже того – и Герта Хаас стремилась разжечь в нем гнев. Упреки привели Джиласа в такое негодование, что он не стал оправдываться, а когда в конце концов попытался заговорить, глаза его наполнились слезами. «Однако, когда заседание закончилось и я еще весь был в напряжении <…>, он подошел ко мне и предложил прогуляться. Обычно он редко ходил по Загребу, поскольку мог наткнуться на какого-нибудь знакомого. Но тогда пошел. Я думал, что он хочет передо мной извиниться, и ледяная скованность стала меня отпускать. Но он этого не сделал. Просто начал говорить со мной обо всем подряд, больше всего о моей личной жизни и моих обстоятельствах. Время от времени он ласково улыбался. Во всем этом было что-то очень теплое и человечное, и, когда мы распрощались, я ушел довольный, как ребенок, чей отец понял, что наказал его несправедливо, хотя и не хочет признаться перед ним в этом»307.
В хорватской столице Брозу снова пришлось разбираться с Крлежей, который дважды давал ему обещание прекратить свою «кампанию» против пакта Риббентропа – Молотова, но не сдержал его. По словам Герты Хаас, в те месяцы, когда Вальтер должен был приложить максимум усилий к тому, чтобы укрепить партию и распространить ее программу в народных массах, как минимум половину своего рабочего времени он тратил на разговоры с «крлежанцами»308. Поскольку ему не удалось их переубедить, он еще раз заклеймил их как «троцкистов», а в ответ на их «писанину» даже организовал в Загребе издание сборника «Литературные тетради», редактирование которого доверил Владимиру Дедиеру. Он лично вместе с Карделем прочитал и отредактировал текст перед публикацией309.
Крлежу особенно задевала судьба тех знакомых и друзей, которые «отдали свою жизнь за большевизм [и] были ликвидированы под собственными знаменами»310. На выдвигавшиеся писателем обвинения в адрес сталинского террора Вальтер отвечал: «Ну и что нам делать в этой ситуации, когда тут новая мировая война? На кого опереться? У нас нет другого выхода, как опереться на СССР, какой бы он ни был»311. Всё было напрасно: Крлежа не присоединился к движению сопротивления во время войны, хотя Тито послал ему целых восемь депеш с приглашением приехать на освобожденную территорию. Но он долго не верил в жизненную силу партизанской авантюры, а кроме того был убежден, что, если он это сделает, его «зарежут» как ревизиониста312. Из-за нежелания Крлежи принять участие в народно-освободительном движении Тито после войны с трудом удалось спасти ему жизнь, хотя он лично с ним помирился. Когда в августе 1945 г. писатель, подав личное прошение, впервые пришел в Белый дворец, он принял его так холодно, что даже не поздоровался с ним за руку, только резко сказал: «Садись!» Однако уже после получасового разговора Тито пригласил его на обед. Очевидно, победило товарищество, возникшее еще перед Первой мировой войной в загребской казарме, где они вместе проходили военную службу313.
* * *
Изменение политической линии повлияло и на отношение коммунистов к внутреннему положению в Югославии. Если до заключения пакта Риббентропа – Молотова они стремились к диалогу со всеми, кто был готов его вести, то после него они смотрели на происходящее сквозь новые идеологические очки, т. е. так, как диктовал Коминтерн. В директивах, переданных Вальтеру в ноябре 1939 г., четко указывалось, что КПЮ должна серьезно укрепить «большевистскую бдительность и дисциплину» и не быть просто «довеском на хвосте Владко Мачека и социал-демократии»314. В этом духе он и организовал работу, особенно в Далмации, «раковой опухоли нашей партии», где находилось большинство фракционеров. Со всей решительностью он их денонсировал и призвал лояльных членов партии бойкотировать их, разорвать с ними все связи и даже не здороваться при встрече на улице 315.
Договор между председателем белградского правительства Цветковичем и лидером Хорватской крестьянской партии (ХКП) Мачеком об автономии Хорватской бановины в рамках Югославии, который еще накануне коммунисты приветствовали бы, в контексте этой правоверности неожиданно стал договором двух буржуазий, которые не способны решить ни национальный вопрос в Югославии, ни какой-либо другой, например аграрный. Что касается внешней политики, то Броз и его товарищи теперь опасались, что новое коалиционное правительство Цветковича – Мачека будет слишком расположено к Великобритании и Франции и позволит вовлечь себя в их «империалистическую» войну. Они считали, что единственный выход – скорейшее заключение союза Югославии с СССР, «который, благодаря своей миролюбивой политике, является сильнейшим противником империалистической войны и гарантом независимости и мира малых государств»316. Этого потребовал от балканских народов Коминтерн в специальной резолюции317. Тот факт, что Сталин в середине марта отхватил у Финляндии значительный кусок ее территории и намеревался проделать то же самое и с румынской Бессарабией, естественно, никого из правоверных не смущал318, как и «Blitzkrieg»319 Гитлера в северо-западной Европе. В устном сообщении, переданном в Москву в конце мая через посредника, Вальтер вообще не упоминает об этом факте. При этом он подробно рассказывает о том, что в Югославии (за исключением словенских и хорватских клерикальных кругов) всё еще распространены англо- и франкофильские настроения: «Одновременно с ростом враждебного отношения к Италии растет также и отрицательное отношение к ее союзнице, гитлеровской Германии. Заключение германско-советского пакта немного умерило антинемецкие настроения. Однако антинемецкие чувства вновь усилились после нападения Германии на Норвегию и Данию, и стали еще глубже с тех пор, как война охватила также Нидерланды и Бельгию. Но осознание того, что эти государства вовлекла в войну подстрекательская политика Великобритании и Франции, еще не утвердилось в широких массах»320.
Когда в первой половине 1940 г. вермахт без труда одолел Францию, Броз решил, что пришла пора начать акцию в Югославии, чтобы она не оказалась вовлечена в вихрь Второй мировой войны. Он размышлял о возможности создания союза Балканских государств, которые оказывали бы поддержку друг другу и спаслись бы от немецкой угрозы, встав под защиту Советского Союза. Что касается Королевства Карагеоргиевичей, то несмотря на его многолетнюю враждебную политику по отношению к Советскому Союзу, эта идея не была такой уж утопичной321. В страхе перед немцами белградское правительство 10 июня 1940 г. решило установить дипломатические связи с Москвой. Поскольку республики Прибалтики и Бессарабия уже были присоединены к Советскому Союзу, нетрудно было себе представить, что и Югославия может оказаться под ее крылом. Этот вопрос был поставлен в статье «Между двумя перспективами», опубликованной в газете Proleter, причем отмечалось, что было бы ошибкой просто дожидаться, когда Красная армия спасет югославские народы от войны. Даже если она придет на помощь, народ должен помочь себе сам. Ясно, что он сформирует свое правительство, что следует сделать – как отмечал Вальтер еще весной 1939 г. – в соответствии с ленинской теорией322.
В документе из архивов Коминтерна от 15 сентября 1940 г. содержатся любопытные сведения. Речь идет о протоколе заседания, на котором четыре руководителя Третьего Интернационала – Пик, Эрколи (Тольятти), Готвальд и Димитров – обсуждали устное донесение, переданное Вальтером в Москву через посредника Николая Петровича, коммуниста из Воеводины323. Вальтер предложил вышестоящим товарищам, чтобы КПЮ организовала падение коалиции Цветковича – Мачека и заменила ее «настоящим народным правительством». Свою инициативу Броз обосновал тем, что положение в Югославии чрезвычайно напряженное и следует опасаться раздела государства между Германией и Италией, к чему якобы склоняются определенные круги югославской буржуазии. «Настоящее народное правительство», опираясь на поддержку рабочих и крестьян, должно подготовить вооруженный отпор любой попытке соседних фашистских государств поработить югославские народы»324. Тито долгое время полагал, что Югославия повторит русский опыт. Сначала должна была начаться буржуазно-демократическая революция, носители которой – рабочие массы и либерально настроенные средние слои, и лишь на следующем этапе пролетариат взял бы всю власть в свои руки. Он был уверен, что следует проводить работу в этом ключе, причем КПЮ должна стать протагонистом событий325.
Результат заседания ИККИ, на котором обсуждался этот смелый проект, оказался не в пользу плана Вальтера. Руководители Коминтерна считали, что партия недооценивает мощь противника и переоценивает собственную. По их мнению, Югославия еще не дозрела до преобразований, подобных тем, что произошли в России после Февральской революции 1917 г., ведь партия не имеет большого влияния на промышленных рабочих, только на крестьянские массы. Поэтому они предостерегли Вальтера от проведения любой преждевременной акции, для которой нет соответствующих внутренних и международных условий, и подчеркнули, что не следует строить иллюзий о возможной помощи Красной армии. В этом документе, где Вальтер впервые упоминался как секретарь ЦК КПЮ, Пик, Эрколи, Готвальд и Мануильский не ограничились лишь запретами. Во второй части упомянутого «решения» они наметили политическую линию, которую партия должна воплотить в жизнь: планам раздела Югославии ей следовало противостоять путем поддержки тех групп среди широких слоев населения, горожан и армии, которые готовы организовать вооруженное сопротивление. «Если раздел югославского государства на немецкий и итальянский протектораты произойдет без вооруженного столкновения, партия должна организовать массы на борьбу против предательства югославской буржуазии и насилия иностранных империалистических сил». С этой целью партии следует продумать, не будет ли целесообразно разработать для разных национальных областей и для всей Югославии военные программы с конкретными политическими, экономическими и национальными требованиями. «Партия должна использовать любую возможность сотрудничества с оппозиционными элементами и оппозиционными группами мелкобуржуазных партий, а также социал-демократии, чтобы расширить и укрепить боевой фронт против реакции и поднять массы на защиту независимости народов Югославии» 326.
* * *
Вернувшись в Загреб, Вальтер сразу же созвал заседание ЦК КПЮ, на котором было принято решение как можно скорее организовать проведение партийного съезда. Чтобы как следует подготовиться к этому важному событию (последний съезд состоялся одиннадцатью годами ранее в Дрездене), с мая по сентябрь 1940 г. провели ряд областных конференций. В них приняли участие 1500 делегатов, которые выразили согласие с резолюцией, что партия за последние месяцы сильно укрепилась в организационном и идеологическом плане. Она обеспечила себе доверие широких народных масс и стала важным политическим фактором во всей Югославии. В ней насчитывалось 6500 членов, к которым следовало добавить еще примерно 17 800 членов СКМЮ. «Это число, – рассказывал Тито позже, – с каждым месяцем всё увеличивалось»327.
Хотя курьер, доставивший вышеупомянутую рекомендацию ИККИ, попытался убедить Вальтера не созывать партийный съезд, поскольку в полицейском государстве невозможно организовать встречу, в которой бы приняло участие более 100 человек, тот не отказался от своих планов. Он уступил только в том, что обозначил будущую встречу не как «съезд», а как «конференцию». Итак, с 19 по 23 октября 1940 г. состоялась V Конференция КПЮ. Проходила она в Дубраве, куда переехал Тито, поскольку в пригороде Загреба было проще организовать прибытие 108 делегатов со всей Югославии, не привлекая к этому особого внимания. С деньгами проблем не было, ведь партия располагала большим количеством золота, принадлежавшего Независимым профсоюзам, но находившегося в руках Тито328. Еще требовалось найти достаточно просторный и удобно расположенный дом, в котором можно было бы убрать несколько внутренних перегородок, чтобы устроить зал для заседаний. Нужно было приобрести скамейки и стулья, оборудовать кухню, купить еду и даже построить временный дополнительный туалет. И всё это, конечно, следовало сделать в несколько заходов, незаметно, чтобы соседи ничего не заподозрили, и чтобы сами делегаты, большинство из которых должны были прийти ночью, не знали бы, где они находятся. Ведь хватило бы одного засланного шпиона, чтобы уничтожить всю верхушку КПЮ329. Опасения не были безосновательными, поскольку сторонники Петко Милетича даже запланировали нападение на место проведения конференции и не смогли осуществить его только из-за того, что кто-то из их группы вовремя оповестил ЦК КПЮ о готовящейся акции330. Когда одну загребчанку заподозрили в том, что она может сообщить полиции о происходящем в снятом внаем доме, Броз не колебался: «Я приказал Кончару убить ее. Мы должны были принимать такие меры»331.
На конференции поддержали интерпретацию войны, данную Коминтерном: она является столкновением между двумя империалистическими блоками, и обязались бороться «за трудящиеся массы путем организации Народного фронта снизу»332. В соответствии с этой линией Броз, которого вновь избранное Политбюро утвердило генеральным секретарем, в своем вступительном слове осудил «псевдодемократию английских и французских империалистов». Он подчеркнул, «что пожар войны распространяется, что фашистские силы уничтожают независимость одного государства за другим, и что опасность всё больше непосредственно угрожает и Югославии». В завершение конференции он заявил, что необходимо готовиться к немецкой и итальянской агрессии: «Товарищи, наступает решающий момент. Теперь вперед, в последний бой. Следующую конференцию мы должны провести в стране, освобожденной от иностранцев и капиталистов!»333 Историки так впоследствии цитировали его слова. Но это не соответствовало действительности. Он сказал другое – что нужно использовать современный кризис для осуществления революции: «В противовес перспективе, за которую борется империалистическая буржуазия, а именно, закончить войну новым империалистическим “миром”, основанным на новом переделе мира и еще большем угнетении порабощенных народов, рабочему классу в союзе с трудовым крестьянством открывается перспектива революционного свержения империализма, перспектива новых побед социализма и ликвидации причин империалистических войн»334.
КПЮ после конференции стала «монолитной» организацией сталинского типа; в разнообразии идеологических течений она видела худшее из зол: фракционность. Кроме того, основная масса лишь формально избирала высшие органы, на деле же генеральный секретарь назначал ЦК, а тот уже формировал остальные партийные структуры335. 29 членов ЦК и семь членов Политбюро были утверждены на основе заранее подготовленного списка, причем ради конспирации их не называли по имени и фамилии, не упоминали их псевдонимов, а просто бегло описали. Поэтому впоследствии было трудно определить, кто действительно вошел в состав этих органов336. Большинство из них были молодыми людьми от двадцати до тридцати лет. Что касается Тито – не было никаких сомнений в том, что именно он должен занять место генерального секретаря, ведь его поддержала Москва. На этом фундаменте сложилась хорошо организованная и подчиненная жесткой дисциплине партийная структура, которую один британский дипломат справедливо назвал похожей на иезуитскую. Сам не зная того, он повторил мысль Джиласа о коллективе, объединенном товариществом, любовью и экзальтацией, характерной для новообразованных религиозных сект337. «Такой нелегальной партии, как наша, не было никогда, – утверждал Эдвард Кардель. – <…> Мы научились доверять друг другу; ты научился доверять человеку, который был в тюрьме, ты знал, что он не предаст тебя, и на этом строились доверие и дружба, которые потом были пронесены через всю войну и далее. <…> Ты спокойно сидишь в своем доме, уверенный, что никто к тебе не ворвется»338. Тито присоединялся к нему: «Тогда стало видно, чего достигла наша Партия, какие условия в ней созданы и что эти условия очень хороши для работы. Она очистила свои ряды от фракционеров, избавилась от разных доносчиков, которые были полицейскими шпионами. С моральной точки зрения это принесло нам колоссальное удовлетворение»339. Более трезвую оценку КПЮ накануне войны дал позднее Стане Кавчич: «Тито стал настоящим руководителем партии, ликвидировав в ней разные теоретические и политические (фракции) построения. Привел ее к единому теоретическому и практическому знаменателю. Оставался бдительным стражем этого своего успеха»340. КПЮ брала пример с Советского Союза и в том, что касалось обеспечения функционеров привилегиями. До возвращения Броза из Москвы каждый из них получал по 2 тыс. динаров в месяц, что более-менее соответствовало зарплате учителя. Но поскольку в СССР «товарищи», занимавшие ответственные посты, получали дополнительное вознаграждение, Броз предложил ввести эту практику и в Югославии. Зарплату членов Политбюро он повысил на 1 тыс. динаров, а собственную – в три раза. Политбюро также подарило ему виноградник в окрестностях Загреба, доходами с которого Вальтер пополнял свой ежемесячный бюджет. Он выдавал себя за состоятельного инженера Славко Бабича и купил маленькую виллу с беседкой на окраине Загреба. А еще он пожелал иметь автомобиль марки «Форд» и шофера, считая, что должен жить на широкую ногу, чтобы не привлечь внимания полиции. Об элегантной одежде можно и не упоминать341.
Нападение сил Оси на Югославию
Сильвестров день 1940/1941 г. Броз вместе с Гертой Хаас и другими друзьями провел у супругов Копинич, которые по заданию Коминтерна вернулись с ним из Москвы в Загреб. «Наверное, мы сейчас празднуем последний Новый год в Старой Югославии, – сказал он. – Гитлер не оставит нас в покое, поэтому настанут трудные времена. В любом случае мы, коммунисты, к этому готовы»342. О том, насколько интенсивно работал Тито в этот драматический период истории, свидетельствует статья, посвященная тактике и стратегии вооруженного восстания, написанная им для лекции в партийной школе ЦК КПЮ в феврале и марте 1941 г. В ней ясно выражена идея пролетарской революции как искусства, которое воплощается в жизнь в этой «высшей форме классовой борьбы» (Ленин), конечно, начиная с того критического момента, когда можно будет использовать «смятение масс», «волнения народа» для вооруженной борьбы с классом эксплуататоров. И какой момент может быть для этого лучше, чем начало кризиса, который разразится, если силы Оси нападут на Югославию? В этом случае не была бы утопией надежда зажечь ту искру, из которой вспыхнет народное восстание. «Высшая точка активности масс проявляется в том, что они готовы сражаться и умереть за победу революции; презирая смерть, они преисполнены гневом и необузданной враждебностью, перерастающими в “бешенство”, переходящее в жестокость». Через много лет на вопрос о том, как он пришел к идее партизанской войны, которая провозглашена в этой статье, Тито ответил, что много думал об этом, поскольку хорошо изучил положения марксизма о вооруженном народе. Ряд идей он позаимствовал у Клаузевица, а также изучил опыт Первой мировой войны, Октябрьской революции, ведения партизанской войны в Китае и испанской герильи против Наполеона. Но главным образом у него перед глазами был пример недавней гражданской войны в Испании, ошибок которой следует избегать и на событиях которой нужно учиться. Прежде всего, подчеркивал он, партия как авангард пролетариата с самого начала должна взять инициативу в свои руки, разработать план восстания в деталях, организовать боевые отряды, «ударный кулак» революционного пролетариата, осуществить их союз с крестьянами и национально-освободительными движениями, и при этом уничтожить или взять под контроль старую административную и военную систему. «Партия не должна допустить, чтобы восстание началось спонтанно, без ее организации и руководства»343.
* * *
В начале 1940 г. Югославия оказалась в чрезвычайно тяжелом положении. Италия и Германия держали ее в клещах, ведь Третий рейх сотрудничал с Венгрией и Румынией, а Муссолини включил в свою империю Албанию, в которую ввел войска в апреле 1939 г. Он хотел воссоздать Римскую империю и превратить Адриатику в «mare nostrum» 344, затем продолжить свою экспансию, присоединив Югославию, однако Гитлер запретил ему это. Германия уже господствовала экономически в Балканском регионе, поэтому фюрер вовсе не желал проблем с поставками нефти и другого сырья из-за амбиций дуче. Но обуздать Муссолини было трудно: не оповестив Гитлера, 28 октября 1940 г. он силами девяти дивизий напал с территории Албании на северную Грецию. Вопреки ожиданиям, греческая армия действовала эффективно: уже в середине ноября она освободила родную землю и начала вторжение в Албанию. После зимнего затишья, в марте 1941 г., итальянцы организовали новое наступление и вновь не добились успеха345. В этой ситуации князь Павел долго пытался сопротивляться призывам Берлина и Рима – присоединиться вместе с Венгрией и Румынией к государствам Оси (Германии, Италии и Японии), поскольку по воспитанию, семейным связям и политическим убеждениям он был англофилом. В поисках поддержки он, как уже было сказано, в июне 1940 г. даже установил дипломатические отношения с Советским Союзом, который Карагеоргиевичи до тех пор считали страной Антихриста. Москва в ноябре 1940 и в январе 1941 г. выдвинула Берлину требование не расширять зону военных действий на Балканы и оповестила об этом также и югославское правительство, но больше она ничего сделать не могла346. Когда весной 1941 г. стало понятно, что Великобритания – единственное государство, которое всё еще боролось против немцев, – не сможет помочь князю Павлу, он принял решение присоединиться к Тройственному пакту, чтобы защитить Югославию от военной оккупации. Условия союза, которые предложил ему Гитлер, были достаточно благоприятны. От Югославии не потребовали ни непосредственного участия в войне, ни предоставления ее территории в распоряжение немецких войск для осуществления их стратегических планов. Однако надежды князя Павла, что таким образом ему удастся уберечь свои народы от ужасов войны, продлились недолго. Следуя примеру Болгарии, 1 марта 1941 г. присоединившейся к Тройственному пакту, премьер Цветкович и министр иностранных дел Д. Цинцар-Маркович 25 марта 1941 г. подписали протокол в Бельведерском дворце в Вене.
О закулисной игре, предварившей этот судьбоносный акт, Политбюро ЦК КПЮ в общих чертах было осведомлено. В государственном пресс-бюро у него был свой журналист, присутствовавший на всех конфиденциальных конференциях Цинцар-Марковича, на которых министр давал указания для прессы. Так что капитуляция правительства не стала для него неожиданностью. Как и массовое восстание, вспыхнувшее в Белграде после подписания пакта, которое было спровоцировано православной церковью, националистически настроенными сербскими кругами и сотрудничавшими с ними коммунистами 347. Народные демонстрации, которые должны были спасти «честь Югославии», в ночь с 26 на 27 марта увенчались военным переворотом. Совершила его группа офицеров военно-воздушных сил во главе с генералом Душаном Симовичем, которая с помощью британских агентов уже давно плела интриги против князя Павла и его политики договора с хорватами348. Далее события разворачивались как на кадрах киноленты: едва достигший 17 лет король Петр II встал у власти в качестве марионетки военной хунты и тем самым придал ей легитимность. Князь Павел вместе с семьей был вынужден отправиться в эмиграцию, а новое правительство, пришедшее к власти, но не знавшее, что делать, пыталось убедить Гитлера, что намеревается остаться верным только что подписанному пакту. Но тот не принял протянутой руки. Напротив, он немедленно приказал своим генералам организовать наряду с военной интервенцией в Грецию (где требовалось спасти итальянцев от поражения), еще и новое вторжение – в Югославию349.
Вторжение в Югославию и призыв к восстанию
В дополнение к операции «Марита» разработали операцию «Кара», которая началась на Вербной неделе по православному календарю, ранним утром 6 апреля 1941 г. Тот факт, что в 2:30 утра советское и югославское правительства подписали Договор о дружбе и ненападении в надежде, что этот демонстративный жест убедит немцев отказаться от их завоевательских планов на Балканах, не повлиял на развитие событий. Кардель вспоминает, что коммунисты запланировали провести в тот день в Белграде крупные демонстрации в поддержку подписания договора, но немцы их опередили350. На рассвете их самолеты вылетели с аэродромов в Болгарии, без объявления войны вторглись в воздушное пространство Югославии и бомбардировали ее столицу. Через несколько часов войска вермахта пересекли у Марибора австрийско-югославскую границу и двинулись в направлении Загреба. 8 апреля подразделения II германской армии уже были на улицах Белграда. В следующие дни в Югославию, почти не встретив сопротивления, вторглись также итальянские, а после окончательного поражения Югославии еще и венгерские и болгарские отряды – и разделили ее территорию согласно плану Гитлера. Королевская армия рассыпалась как карточный домик. 10 апреля провозгласили создание Независимого государства Хорватии (НГХ), которое под руководством усташского диктатора Анте Павелича распространило свою власть также на Боснию и Герцеговину и в то же время оставило итальянцам центральную Далмацию и Бока-Которску. Итальянцы получили еще и южную часть Дравской бановины с Любляной включительно, немцы удовольствовались Штирией и Верхней Крайной, а венгры – Прекмурьем. Итальянские войска также оккупировали Черногорию и большую часть Косова, присоединив его к Албании. Центральную Сербию заняли немцы и установили в ней протекторат под управлением местных квислингов. Воеводину отдали венграм, а Македонию – Болгарии. Югославская армия, считавшаяся чрезвычайно храброй и сильной, оказалась совершенно не подготовлена к нападению и практически не оказала сопротивления агрессорам. Уже 17 апреля 1941 г. генерал Данило Калафатович подписал безоговорочную капитуляцию вермахту. Тысячи югославских военнослужащих разбежались во все стороны в надежде, что избегнут интернирования и так или иначе вернутся домой. Немцы взяли 344 тыс. пленных, но около 300 тыс. человек смогли от них ускользнуть351. Король Петр II и большинство министров правительства Симича еще раньше, вслед за князем Павлом, бежали в Афины, где всё еще были дислоцированы британские военные подразделения. Оттуда они направились в Палестину и в конце концов обосновались в Лондоне. Как прокомментировал это Уинстон Черчилль, югославы «спасли душу и будущее своей страны, но спасать ее территорию было уже слишком поздно»352. Нападение стран Оси на Югославию стало классическим примером блицкрига, причем немцы были заинтересованы в контроле над путями транспортного сообщения с Болгарией, Грецией, а через Румынию – и с Россией. В Сербии и других регионах для них были важны прежде всего места добычи полезных ископаемых (хрома, боксита и меди)353.
В этом вихре событий Тито постоянно поддерживал связь с Москвой. Одним из его крупнейших достижений в 1940 г. стало установление радиосвязи между Загребом и Коминтерном после того, как был уничтожен его центр в Брюсселе. Для этого Коминтерн в мае послал в Хорватию Йосипа Копинича – Вокшина, под псевдонимом Ваздух, и Стеллу Панайотис-Бамьядзидос, греческую телеграфистку. Они выдавали себя за мужа и жену и вскоре действительно ими стали. С помощью Влатко Велебита они нашли на окраине Загреба подходящий дом с садом и у леса – на случай, если понадобится быстро убежать. С этим центром, помимо КПЮ, были связаны еще семь коммунистических партий: итальянская, швейцарская, австрийская, венгерская, болгарская, греческая и словацкая354. Так начался интенсивный обмен информацией, который сперва – благодаря Ваздуху, затем – благодаря работе радистов в Верховном штабе Тито и Главном штабе Словении охватывал во время войны широчайшую территорию. Вероятно, Тито обменивался с Коминтерном и другими советскими службами в Москве сотнями депеш, о которых ничего не знали даже некоторые из его ближайших друзей. Он сам писал их и ревниво хранил в тайне355. «На заседаниях Политбюро, – впоследствии рассказывал Ранкович, – из депеш, которые Тито получал из Москвы и Коминтерна, он сообщал нам лишь то, что считал нужным.
Никто из нас никогда не видел ни одной депеши. Во время войны, на марше Тито перед тем, как лечь спать, засовывал депеши в сапог и снова надевал его. Так он подстраховывался, чтобы их никто у него не украл. Да и после войны он хранил все депеши из Москвы в стальных сейфах – в Белграде, на Бриони, в Сплите. Некоторые самые важные всегда держал при себе». Ранковича очень раздражало такое недоверие. «Кто я тут? Какова моя ответственность, если от меня скрывают депеши из Москвы?» – спросил он однажды. Тито резко ответил: «Я – генеральный секретарь партии. Я имею право решать, о чем должен оповещать тебя и всех вас»356.
На следующий день после государственного переворота 27 марта Тито с помощью черногорских летчиков, сочувствовавших партии, вылетел из Загреба в Белград, чтобы на месте следить за развитием событий. Тогда у пассажирского самолета типа «Локхид» сломался мотор, и несчастья едва удалось избежать 357. (Вероятно, из-за этого он впоследствии не любил летать на самолетах.) На встрече с белградскими товарищами он сказал, что пакт между Югославией и странами Оси разорван. «Война неизбежна, на страну нападут….»358 Он послал в Москву телеграмму, написанную в том же ключе, в которой предложил, чтобы коммунисты организовали всеобщее сопротивление вероятной итальянско-германской агрессии и попыткам британцев вовлечь Югославию в войну на своей стороне. Следует оказать «всенародный нажим на новое правительство, требуя расторжения пакта с тройственным союзом и заключения пакта о взаимопомощи с СССР»359. Этот боевой настрой очень обеспокоил Москву, опасавшуюся каким-либо образом бросить вызов Гитлеру. Руководство КПЮ 31 марта 1941 г. получило переданное через Копинича указание Коминтерна отказаться от организации массовых уличных демонстраций и вооруженных столкновений с властями. «Не забегайте вперед. Не поддавайтесь на провокацию врага. Не ставьте под удар и не бросайте преждевременно в огонь авангард народа. Момент для решительных схваток с классовым врагом еще не наступил»360.
Неожиданное поражение югославских вооруженных сил удивило коммунистов, ведь они верили мифам о героических традициях сербов. В 1944 г. Джилас сказал Мануильскому: «Нашей ошибкой было то, что мы думали, что большая часть офицерского корпуса, связанного с Генеральным штабом, окажет немцам сопротивление. Но этого не произошло. Большинство из них оказались предателями»361. Руководители КПЮ ожидали, что Югославия будет сопротивляться хотя бы месяц или дольше, что дало бы им возможность укрепить свои организации и связаться со сторонниками, которых в вооруженных силах было много. На деле же немцы при наступлении не встретили сопротивления. По словам Джиласа, «никакого серьезного боя не произошло, это был марш-парад»362.
На заседании Центрального комитета КПЮ и КПХ 8 апреля 1941 г., за два дня до того, как немцы вступили в Загреб, Тито открыто признал заблуждение относительно королевской армии и при этом констатировал, что коммунисты никак не проявили себя во время трагических событий последних недель, а ведь они должны были взять инициативу в свои руки. После нападения государств Оси на Югославию и ее оккупации встал вопрос, какова вообще их роль в новых обстоятельствах363. Поскольку Сталин всё еще являлся союзником Гитлера, было понятно, что им не хватает простора для маневра, ведь они не могли выступить против оккупантов как против врагов. С другой стороны, они были убеждены, что империалистические государства, участвовавшие в войне, исчерпают свои силы в борьбе друг с другом, и уже недалек момент, когда можно будет использовать самоубийственное столкновение европейской буржуазии для подготовки социалистической революции, как это сделал Ленин во время Первой мировой войны. Они были уверены, что появились условия, которые будут способствовать пробуждению в народных массах необходимой энергии. Они решили вступить в контакт со штабом IV армии и потребовать выдать оружие рабочим и антифашистски настроенным подданным, чтобы они вместе с армией обороняли Загреб. Акция не увенчалась успехом, хотя и нашла отклик среди младших офицеров. Начальник гарнизона даже решил арестовать делегацию, но ее члены выскользнули у него из рук364. Через день, 10 апреля, когда под немецким и итальянским протекторатом было провозглашено Независимое государство Хорватия, коммунисты создали Военный комитет во главе с Тито, который дал членам партии директиву о том, что необходимо сделать в момент распада старого государства: организовать сбор легкого оружия и спрятать его. Сразу же после этого в крупных городах и областях началось формирование военных комитетов, задачей которых было создать общую структуру будущих вооруженных сил: мелкие подразделения, отряды и командные кадры365. Среди солдат стали вести пропаганду, чтобы они не сдавались в плен, а уносили оружие домой. 15 апреля коммунисты опубликовали «Воззвание к югославским народам», в котором осудили предательство югославского антинародного режима, рост шовинизма и братоубийственного конфликта еще в большей степени, чем нападение иностранных армий, и призвали народ «не падать духом», а подняться на борьбу с оккупантами. «Из этой кровавой империалистической войны родится новый мир. <…> На основе подлинной независимости всех народов Югославии сформируется настоящая братская общность….»366 «Я думаю, что воззвание 15 апреля имело историческое значение, – комментировал его впоследствии Тито, – а заключалось оно в том, что КПЮ в то критическое время показала народным массам всех наций Югославии внутреннее общественное значение и перспективы борьбы с противостоявшим нам фашистским оккупантом. <…> Без таких ясных перспектив наша национально-освободительная борьба не получила бы размаха и широты, каких она достигла, и такой мощи, какой она обладала, а быстро переродилась бы в бесплодное сопротивление, как это произошло в других партиях Европы. <…> Другими словами, это был тот исторический момент, который требовал смены ведущих общественных сил. Вышеупомянутые факты подтверждают, что КПЮ осознала этот момент и мужественно и без колебаний взяла на себя историческую ответственность за судьбу югославских народов» 367.
При принятии этих решений возникали и сомнения, и дилеммы, ведь не просто было найти ответ на вопрос, что лучше – пойти на вооруженное восстание или ограничиться саботажем. «Против курса на вооруженное восстание, – говорит Кардель, – выступали не только довольно широкие круги демократических сил и левой интеллигенции, но и часть коммунистов. Оформилась идея, что партия и силы сопротивления должны использовать прежде всего средства политической борьбы, возможно, в комбинации с диверсией и саботажем. В связи с этим некоторые заявляли, что установка Партии на вооруженное восстание – авантюризм, который облегчит фашистам уничтожение народа. <…> А некоторые коммунисты полагали, что необходимо подождать с началом вооруженного восстания до тех пор, пока война не вступит в заключительную фазу, и лишь тогда повести рабочий класс и другие революционные массы на вооруженное восстание против войны и за власть». Они были убеждены, что «пространством для развертывания революционной борьбы являются города, а не леса»368. В тот же день, когда королевское правительство бежало из Никшича в Черногории в Грецию, под крыло Великобритании, Тито сообщил Коминтерну о решении ЦК КПЮ дать отпор оккупанту, невзирая на его мощь369. Поскольку было очевидно, что необходимо дать оценку обстановке, сложившейся в партии в результате произошедших начиная с 6 апреля роковых событий, он, несмотря на большие трудности, созвал 4 мая в Загребе партийную конференцию, в которой приняли участие только сербы, хорваты и словенцы. Товарищи из Черногории, Боснии и Герцеговины отсутствовали, а товарищи из Македонии под руководством местного секретаря Методия Шаторова – Шарло считали, что им следует вступить в Болгарскую рабочую партию, тем более что Советский Союз прервал дипломатические отношения с югославским правительством в изгнании и тем самым признал распад государства370. На конференции, с одной стороны, осудили предательство югославской буржуазии, подчинившейся оккупанту, подчеркнули тяготы военного режима для широких народных масс, а с другой – акцентировали внимание на том, что миролюбивая политика Советского Союза и достигнутый им огромный социальный прогресс непримиримо противостоят преступлениям империалистической войны в капиталистическом мире. Веря, что вскоре наступит подходящий момент для революции, коммунисты решительно заявили, что они не признают империалистического раздела Югославии, и обратили внимание на опасность вспышки межнациональных конфликтов. Ведь они были убеждены, что национальную ненависть между югославскими народами оккупанты могут использовать как средство, облегчающее их порабощение, а местная буржуазия – как оправдание своего предательского сотрудничества с оккупантами. По мнению Тито и его товарищей, необходимо было сплотить ряды и под эгидой партии начать борьбу как против немецких, итальянских и прочих фашистов, так и против английских империалистов. В связи с этим Тито обновил тезис о том, что пришло время взять власть в свои руки, полагая, что нет необходимости дожидаться буржуазно-демократической революции, как этого требовала доктрина. Он считал, что коммунисты должны создать военную организацию и подготовиться к тому, чтобы после свержения оккупационных режимов ввести диктатуру пролетариата 371.
* * *
Тито в большей степени, чем советские правительственные круги, закрывавшие глаза на происходящее, осознавал, что мировая война не ограничится конфликтом внутри капиталистического лагеря, что немцы готовятся и к нападению на Советский Союз. Сосредоточившись на ожидании этого события, которое дало бы ему возможность реализовать свои революционные планы, он пренебрегал всем остальным. Лео Матес, живший вместе с ним, говорил впоследствии, что воспринимал тогда Тито как человека, который всё время повторяет самому себе: «Я хочу, могу и должен быть вождем»372. Он работал так самозабвенно, что не обратил должного внимания на положение хорватских коммунистов, которых бан Шубашич арестовал и поместил в лагерь Керестинац, и они попали в руки усташей, когда те провозгласили Независимое государство Хорватия. Их было около сотни и среди них – немало видных интеллектуалов. Как с упреком отмечал в своих воспоминаниях Владимир Велебит, в момент хаоса, когда режим Павелича еще не утвердился у власти, поскольку не имел тогда ни полиции, ни армии, их можно было бы спасти373.
Поскольку в столице НГХ становилось всё опаснее и к тому же было понятно, что из-за воодушевления широких масс хорватского народа наконец полученной «государственностью» (хотя и под эгидой немцев и итальянцев) у коммунистов в данный момент нет возможности оказывать на них влияние, на конференции в апреле приняли решение переместить Политбюро ЦК КПЮ из Загреба в Белград 374. Невозможно было усомниться в преступных замыслах усташей. Вскоре после захвата власти они начали «расовую революцию» против евреев, цыган и прежде всего сербов, составлявших 30 % населения нового государства. Боснийских мусульман Павелич считал братьями «чистейшей хорватской крови» и обращался с ними соответственно; в то же время он одобрил программу уничтожения сербов, согласно которой треть их следовало ликвидировать, треть изгнать из страны, а остальных заставить принять католическую веру. Этот проект сразу же начали претворять в жизнь, и католическая церковь не смогла вовремя дистанцироваться от него. Попавшая в сети национализма, она не выразила решительного протеста по поводу зверского истребления невинных людей или их насильственной «евангелизации». Хуже того, ее прелаты, священники и францисканские патеры были соучастниками преступлениий усташей, что способствовало распространению хаоса, инерции и равнодушия в обществе, не имевшем пастырей, достойных своего звания.
Тито покинул Загреб в такой спешке, что не дождался рождения сына, которого Герта Хаас родила уже после его отъезда375. Он ускользнул в последний момент, 23 мая 1941 г., а через день границу между НГХ и Сербией перекрыли. Как он сам позднее рассказывал, он так поступил, опасаясь не только усташей, но и хорватских коммунистов, которые будто бы заключили соглашение с режимом Павелича и стремились к отделению КПХ от КПЮ, убежденные, что нужно сохранять договор Гитлера со Сталиным376. В ответ на сепаратистские и пацифистские тенденции, распространенные среди хорватских коммунистов, Тито написал для партийной газеты Srp i čekič комментарий под названием «Почему мы по-прежнему находимся в составе КПЮ?». «С тех пор, как империалистические разбойники вторглись в Югославию и оккупировали ее, и было создано “независимое” государство Хорватия, многим нашим товарищам непонятно, почему мы, коммунисты в Хорватии, т. е. наша КПХ, всё еще в составе Коммунистической партии Югославии, почему мы распространяем листовки с подписью ЦК КПЮ. <…> Говорят, что мы <…> против свободы и независимости хорватского народа и за восстановление Югославии в ее прежней форме <…>. Мы, коммунисты, не признаём этой оккупации и раздела Югославии, поскольку они свершились не по воле народов, а путем насилия империалистических захватчиков. <…> Когда мы общими усилиями завоюем настоящую свободу и независимость, мы установим между собой братские отношения, соответствующие устремлениям нашим и наших народов. Так, как это сделали народы великого Советского Союза»377.
Когда инженер Славко Бабич, представитель «Шкоды», приехал в Белград, он увидел, что немногочисленные коммунисты там решительно настроены на сопротивление и революцию, которые следует объединить для борьбы как против оккупанта, так и против местной буржуазии. Как он рассказывал в октябре 1944 г. К. М. Симонову, в городе властвовал террор. Если ты вечером выходил на улицу, тебя могли застрелить. Под угрозой смертной казни было запрещено запирать двери в домах или квартирах: немцы могли входить куда хотели и когда хотели. Несколько недель Тито спал, не снимая одежды, с пистолетом в изголовье. «Единственное, что меня успокаивало в те дни, это то, что меня отделяло четыре дома от дома коменданта Белграда, генерал-лейтенанта Шрёдера. Да, это было время, когда требовалось остаться в живых или умереть, думая только о будущем страны и ни минуты – о своем собственном будущем» 378. Атмосферу тех дней выразительно описал Джилас: «Ночью патрули, тьма и постоянная стрельба то в одном, то в другом районе города. Евреи с желтыми повязками и страх, и злость, голод и смерть, мрачные лица горожан и веселые бесцеремонные немецкие юнцы с проститутками и фотоаппаратами. Перемещение воздушных сил по направлению к Греции и отрядов в сторону Румынии. Первые “региональные газеты” на службе у оккупанта»379.
Тито уже в конце апреля и затем в конце мая пытался убедить Москву в том, что близятся страшные времена, через служащего в советском посольстве он передавал «Деду», как называли Димитрова, что немецкие подразделения продвигаются к границам Советского Союза и что немецкие офицеры в Загребе не скрывают, куда они направляются. Представителям местной буржуазии их генералы открыто говорили, что войдут в Россию, как нож в масло. На танках вермахта, которые проезжали через Белград на другую сторону Дуная по направлению к Румынии, было написано: «Nach Moskau»380. Из депеши, посланной Тито 13 мая, понятно, что готовится восстание, которое начнется, когда нападут на Советский Союз: «Мы организуем боевые отряды, воспитываем свои военные кадры, готовим вооруженное восстание на случай нападения на СССР»381. Пропагандистская листовка, которую коммунисты выпустили в конце мая, свидетельствует об их убежденности в том, что это неизбежно произойдет. Она была адресована немецким солдатам и предупреждала, что фюрер намерен погнать их в бой против России 382. Принимая во внимание критическое отношение Сталина ко всем, кто предупреждал его о скором нападении Гитлера, было бы удивительно, если бы такие собщения в Москве приветствовались. Через много лет Владимир Бакарич, хорошо осведомленный об идеологических конфликтах внутри международного рабочего движения, писал: «В аппарате Коминтерна (т. е. в значительной его части) испытывали большое недоверие к товарищу Тито». Для этих людей он был недостаточно «послушен» и «подобострастен», и чересчур «своенравен» и полон «собственных идей»383.
* * *
Донесение, хранящееся в архивах Коминтерна, свидетельствует о том, что не все в Москве отрицательно относились к его боевому пылу. В этом документе от 29 мая 1941 г. идет речь о тайных встречах Вальтера в Загребе и Белграде с неким московским агентом, который сообщил следующее: в КПЮ насчитывается 8 тыс. членов и 30 тыс. комсомольцев. Партийная организация целостна и находится в боевой готовности. При ЦК организован Военный комитет и Комитет диверсионной деятельности. Оружие в наличии и находится в тайниках. В случае нападения на Советский Союз КПЮ вступит в борьбу. Для пополнения запасов оружия необходимо получить от Коминтерна 5-10 тыс. долларов. «Прошу передать приветы товарищам и сообщить им, что задачи, поставленные перед Коммунистической партией Югославии, будут выполнены»384. При этом следует помнить, что не только идея и тем более не только слепая вера подпитывали эту готовность к борьбе. Как признает Коча Попович, «много было и юношеского бунтарства…»385
Восстание и революция
Резня и гонения на сербов, начатые режимом усташей, венгерскими и болгарскими оккупационными силами, а также косовскими албанцами, вызвали приток эмигрантов на сербскую территорию под управлением немцев. Однако многие скрылись в лесах и пытались организовать вооруженные группы для отпора врагам. Примечательно, что наряду с этой порожденной отчаянием формой самозащиты возникла и другая: вокруг офицеров королевской армии, избежавших плена, стали собираться солдаты, не пожелавшие пассивно принять поражение. Четники, опиравшиеся на традицию антитурецких восстаний, появились в ряде сербских и черногорских областей еще в апреле 1941 г. На гористой территории Равна-Горы в западной Сербии маленький отряд возглавил 49-летний полковник Драголюб (Дража) Михайлович, стремившийся сохранить хоть искру сербской независимости. Он создал движение сопротивления, патриотическое, но, как позднее признал один из его сторонников, базировавшееся на враждебном отношении ко всем народам Югославии. Было понятно, что на основе подобной вражды победа невозможна. Он добавил, что к тому же «мы строили всё, опираясь на мифы прошлого, а в наши дни это был путь к поражению»386.
Тем временем Сталин всеми способами старался сохранить расположение Гитлера. Еще накануне начала операции «Барбаросса» ТАСС опубликовало сообщение: слухи о том, что немецкая армия концентрирует силы на границах Советского Союза, являются ложными. Они выгодны врагам Советского Союза и Германии. Поскольку немцы никак не отреагировали на эту публикацию, Тито и его сторонникам стало ясно, что нападение произойдет в ближайшее время, хотя они не знали точно, когда именно387. Поэтому вторжение Гитлера на территорию Советского Союза 22 июня 1941 г., ставшее неожиданностью для Сталина, их не удивило. В тот же день Тито написал, а ЦК опубликовал в Белграде воззвание «Рабочим, крестьянам и гражданам Югославии», в котором говорилось, что произошло нападение на «цветущий советский сад» и каждый югославский пролетарий должен с оружием в руках встать на его защиту. Лидерам югославских коммунистов было нетрудно принять это смелое, но необдуманное решение, ведь они не сомневались в том, что капиталистический мир вот-вот рухнет, что Красная армия с легкостью победит вермахт и ее победа – вопрос нескольких недель, самое большее месяцев. Ее катастрофическое отступление в начале войны они интерпретировали как гениальную тактику Сталина, поскольку чем еще можно объяснить поражения армии, которая недавно отмечала выпуск миллион первого танка?388 «Все наши силы, стратегию и тактику мы ставили в зависимость от русских. Мы были убеждены: если русские победят, то победим и мы», – рассказывал впоследствии Ранкович389. В ЦК КПЮ даже говорили, что русские со дня на день спустятся на парашютах в оккупированную Югославию и нужно подготовиться к их встрече. Когда Джилас спросил одного из товарищей, когда закончится война, и тот ему сказал, что еще до конца года, Джидо ему в ответ бросил: «Бьюсь об заклад, это произойдет в течение двух месяцев». Об уверенности в получении непосредственной помощи от Советского Союза убедительно свидетельствует донесение, которое Тито послал Коминтерну в конце июня 1941 г.: «Мы ведем подготовку народного восстания против оккупанта, поскольку народ выказывает высокую готовность к борьбе. Сообщите нам свое мнение об этом. У нас довольно мало оружия. Сможем ли мы получить его в ближайшее время?»390
Димитров 22 июня призвал Вальтера к тому, чтобы КПЮ сделала всё возможное, чтобы «поддержать и облегчить справедливую борьбу советских народов» 391. Впрочем, зная о его революционных амбициях, по согласованию со Сталиным, он вновь особо подчеркнул, что «на настоящем этапе речь идет об освобождении из-под фашистского ярма, а не о социалистической революции»392. «Сейчас вся партия является военным аппаратом, каждый партиец должен защищать СССР, каждый партиец сейчас мобилизован в Красную армию»393. То есть он требовал от Вальтера только ведения партизанской войны типа той, что начиналась в оккупированных Белоруссии и Украине. Этим указанием Тито и его товарищи пренебрегли, полагая, что война является подходящим моментом для осуществления революции и захвата власти, и таким образом уже в самом начале борьбы против оккупантов посеяли семена будущего политического раскола со Сталиным.
«Истинный смысл этой депеши, – рассказывал Тито Дедиеру, – мы поняли уже позднее. Если бы мы действовали так, как требовала Москва, нам никогда бы не удалось развить нашего восстания. В югославских условиях выполнение этой директивы означало бы ликвидацию восстания еще до его начала. Поскольку старый режим во главе с королем 6 апреля оставил югославские народы на милость захватчика, всё, что осталось от государственного аппарата, перешло на службу к оккупанту. И этим старый режим выявил целый ряд своих недостатков. Прежде всего, он изменил давней традиции югославов – бороться за национальную независимость – традиции, сложившейся на протяжении 150 лет в не менее чем 39 восстаниях и десяти войнах против попыток иностранных государств поработить югославские народы. В Югославии было невозможно запланировать народное восстание против оккупанта, которое одновременно не пробудило бы у народа надежды, что он получит после войны новое, патриотическое в истинном значении этого слова правительство, которое не допустит того, чтобы Югославия, несмотря на все свои природные богатства, и дальше оставалась обычной полуколонией великих держав, которое не допустит угнетения отдельных народов, которое не допустит того, чтобы огромное большинство народа жило в нищете и угнетении»394.
На заседании 27 июня 1941 г. в Белграде Политбюро переименовало Военный комитет в Главный штаб народно-освободительных партизанских отрядов Югославии и назначило Йосипа Броза его командующим. А 4 июля приняло решение перейти от саботажа и диверсий к общенародному восстанию. «Мы чувствовали энтузиазм и большую радость», – вспоминал впоследствии Тито395. И еще: «Когда в Европе господствовал фашизм, когда в ней и слуху не было ни о какой партии, кроме КПСС, КПЮ подняла свое революционное знамя и повела рабочий класс, трудящиеся массы, нации и народности Югославии на победоносную национально-освободительную борьбу, к социалистической революции. И этим она на деле мощно укрепила свой революционный и интернациональный дух»396.
Чтобы разжечь искру восстания, ЦК КПЮ 4 июля 1941 г. отправил в разные части государства двенадцать делегатов из руководящих кадров, причем коммунисты – единственная из всех партий – подчеркивали «братство и единство», т. е. равноправие югославских народов, но только в рамках федерации, выйти из которой ни один из них не имеет права. Национальному вопросу они придавали лишь тактическое значение в борьбе за власть и сумели – по примеру Советского Союза – запрячь его в свой воз, тем более что уже долго противостояли югославскому интегрализму, который укрепил король Александр Карагеоргиевич397.
На неожиданное препятствие они наткнулись в Хорватии, где любовь к отечеству преобладала над партийной дисциплиной. Когда вермахт вторгался в Белоруссию и Украину, радио «Москва», которое коммунисты преданно слушали, замалчивало войну, как будто ее и не было, и говорило о жизни колхозников и ударном труде рабочих398. Почему бы хорватским коммунистам и не верить, что на Восточном фронте всё в порядке и что Красная армия, имевшая в своем распоряжении многобашенные танки, через 14 дней, самое позднее через шесть недель будет в Загребе? Почему бы им не приветствовать распад Югославии, которую Советский Союз с 16 мая 1941 г. уже не признавал? Основываясь на этом убеждении, Андрия Хебранг, который тогда, после 12 лет тюремного заключения, руководил Военной комиссией ЦК КПХ, больше месяца не мог решить, оказывать сопротивление оккупантам, как приказали Коминтерн и ЦК КПЮ, или нет399. По сведениям, собранным Владимиром Дедиером, он будто бы даже вел переговоры с влиятельными усташами о создании КП НГХ, причем получил на это благословение самого Анте Павелича. На заседании ЦК КПХ в середине июня он якобы также заявил, что «Независимое государство Хорватия – это реализация многовековых грез хорватского народа»400.
В этот момент неопределенности и хаоса Копинич – Ваздух от имени Москвы, которая через Димитрова подвергла резкой критике «подлое и предательское» поведение хорватских коммунистов, с помощью городского комитета попытался 9 июля сместить ЦК КПХ и возглавить руководство партией. Он стремился как можно скорее начать акцию саботажа в поддержку Советского Союза401. Эта попытка провалилась, поскольку Хебранг ей воспротивился, да и Тито, при поддержке Карделя, встал на его сторону402. Возникшая из-за этого сумятица привела к трагическим последствиям403. Поскольку из-за спровоцированной Копиничем ссоры загребскому городскому комитету было необходимо доказать свою готовность к действию, он с одобрения верхушки руководства ЦК КПХ в ночь с 13 на 14 июля организовал освобождение коммунистов и сочувствующих, всё еще находившихся в заключении в Керестинце. За несколько дней до этого усташи расстреляли заложников – трех имевших авторитет коммунистов, и пригрозили, что, если начнется саботаж, расстрелы продолжатся. Копинич и секретарь КПХ Раде Кончар считали: пусть лучше заключенные падут как бойцы во время побега, чем будут пассивно дожидаться смерти. Акция была настолько плохо подготовлена, что при ее проведении погибло 68 человек, цвет хорватской левой интеллигенции404.
Тито немедленно отреагировал на провал керестинацкой акции. Он отправил в Загреб особую комиссию для расследования дела. Помимо того, он созвал в Белграде заседание Политбюро, на котором обсуждался вопрос о мерах по отношению к виновным. 10 августа 1941 г. было принято решение подвергнуть наказанию весь ЦК Хорватии, включая и Герту Хаас, «за нерешительность и недостаточную партийную бдительность». Еще через неделю Тито послал Коминтерну телеграмму, в которой требовал отстранить «Вальдеса» «от его (воздушной) должности», возлагая на него вину за срыв побега товарищей из Керестинца. Несмотря на резкость его денонсации – одной из самых резких из всех, когда-либо им написанных, – в Москве решили иначе. Ему ответили, что Копинич должен продолжать выполнять свои обязанности, что он и делал в дальнейшем405.
Сначала наибольший отклик призыв к восстанию получил в Черногории, куда Политбюро послало Джиласа с поручением его организовать. Но оно не планировалось как всеобщее народное восстание. «Итальянцы еще сильны и хорошо организованы. Они вас сломят. Начните с маленьких операций», – потребовал от него Тито 406. Неорганизованность итальянских властей действительно создала условия для вспышки массового восстания 13 июля 1941 г. Подстегнули его также и уязвленная гордость народа, и русофильские чувства, характерные для черногорского общества. За несколько дней была освобождена вся территория, за исключением нескольких важных городов, и это произошло с легкостью, удивившей самих коммунистов и убедившей их, что пришло время для революции. Бывший «ваххабит» Милован Джилас уже говорил о «близящейся антифашистской революции, которая есть не что иное, как необходимый этап пролетарской революции»407. Одурманенный успехом, он вместе со своими приверженцами стал проявлять агрессию по отношению не только к иностранцам, но и к местным «классовым врагам», что существенно ослабило коммунистов. А итальянцы отразили удар в полную силу и до середины августа с помощью албанских и мусульманских отрядов восстановили контроль над областью. Еще более роковым обстоятельством для коммунистов стало то, что черногорцы из-за красного террора (который позднее эвфемистически называли «левым уклоном») отвернулись от них и в массовом порядке стали присоединяться к четникам408. В убеждении, что «кулаки» и их сыновья предадут их в следующей фазе революции, Джилас и его товарищи решились на проведение массовых расстрелов. Они издали бюллетень, на двух-трех страницах которого были опубликованы фамилии убитых, и написали: «Продолжение следует»409. Такие сведения Тито получал со всех сторон, и 22 октября он отозвал Джиласа из Черногории. Он обвинил его в том, что восстание не было подготовлено в политическом плане, поскольку началось прежде, чем сформировались сильные партизанские отряды, которые должны были взять на себя руководство им, и поскольку коммунисты делали акцент на «классовости», что противоречило линии партии, подчеркивавшей необходимость сотрудничества патриотов разных идеологических направлений410. Однако для Джиласа это не стало большим потрясением, хотя в наказание его чуть не приговорили к смерти, как и многих других411. Позднее Джидо в шутку охотно рассказывал о своих действиях в Черногории412. Но поскольку он был членом руководства, он избежал наказания. Напротив, его назначили редактором центральной партийной газеты Borba, которую снова начали издавать (ранее, 6 апреля 1929 г., ее выпуск был запрещен)413.
* * *
После нападения на Советский Союз немцы вывели с Балкан свои лучшие войска. В распавшейся Югославии остались только подразделения, осуществлявшие необходимый контроль над транспортными магистралями между Любляной, Загребом, Белградом и Салониками, поскольку они обеспечивали снабжение воинских подразделений в Греции и отрядов Роммеля в Северной Африке. Так что основной задачей вермахта была охрана дорог, железнодорожных путей, рудников и крупных промышленных центров; до других регионов немцам особо не было дела. Чтобы как можно больше запутать Сербию в своих сетях, они скоро начали думать о сотрудничестве с местными коллаборационистами. В конце августа они решили сформировать правительство местного квислинга, генерала Милана Недича, одного из самых авторитетных офицеров прежней королевской армии и бывшего министра обороны. Сразу по вступлении в должность Недич организовал сильную жандармерию и завязал тайные контакты с Дражей Михайловичем, которому предложил отправиться со своими людьми в Боснию и начать там борьбу против усташей, тогда как сам он разгонит коммунистов. Немцы, которые были информированы и об этом, и о контактах между четниками и партизанами, немедленно запретили переговоры, убежденные в том, что, по словам Гитлера, «сербской конспиративной клике» не следует доверять. 16 сентября 1941 г. фюрер дал приказ командованию вермахта на Юго-Востоке «энергичными методами задушить повстанческое движение», причем он имел в виду как партизан, так и четников, и послал в Сербию для выполнения этой задачи подразделения из Греции, Франции и даже с Восточного фронта414.
В тот же день Тито уехал из Белграда, где немцы начали акцию против коммунистов, на территорию повстанцев в юго-западной части Сербии, с паспортом на имя одного четника-коллаборациониста. В то время там возникла свободная территория, на которой Сретен Жуйович – Црни, Коча Попович, Петар Стамболич и другие борцы за свободу Испании сформировали первые повстанческие отряды. Уехал он с главного железнодорожного вокзала, в элегантной одежде и в компании двух девушек, воеводинского «шваба» и православного священника. Одной из девушек была Даворянка Паунович, во время народно-освободительной войны – его секретарша, курьер и любовница 415. Выйдя из поезда недалеко от Валево, он остановился в забегаловке, где было много подвыпивших четников. Ему с трудом удалось от них отвязаться – после того как он убедил их начальника, что является сторонником Михайловича. Вскоре он встретился с партизанским отрядом, который не известили о его приезде. «Я – секретарь Коммунистической партии Югославии», – представился Тито. Он был слишком хорошо одет и имел иностранный паспорт. Ему не поверили и чуть не расстреляли. Выйти из тупиковой ситуации ему помог Милош Минич, член валевского Главного штаба: «Так это ты немецкий шпион. Помилуй Бог!»416
Через неделю, 26–27 сентября 1941 г., в Столицах у Крупаня он созвал заседание и вместе с примерно двадцатью ближайшими соратниками принял постановления, которые решающим образом повлияли на дальнейший ход событий. Участники заседания договорились вести борьбу в соответствии со стратегией испанской герильи, избегать фронтальных столкновений, децентрализовать сопротивление по областям и организовать его по национальному принципу, но под руководством Верховного штаба. Было решено сформировать регулярные военные подразделения, называть всех борцов, по примеру русских, «партизанами», а во главе отрядов и батальонов помимо командира поставить и политического комиссара. Приняли постановления и о дальнейшем ведении агитационной работы и, главное, решили заменить на освобожденных территориях старую королевскую администрацию народно-освободительными комитетами, которые станут первыми органами новой власти. Короче говоря, определили структуру своих военных сил, в которых большую роль должно было играть идеологическое воспитание, заложили основы нового общественного устройства и объявили борьбу против всех пережитков старого социального строя. Показательно, что отличительным знаком партизан была выбрана пятиконечная красная звезда (старинная магическая пентограмма), а партизанским приветствием – сжатый кулак417. Тито проявил себя как хороший организатор сопротивления, поскольку командирами партизанских отрядов он выбирал главным образом «испанцев», т. е. бывших бойцов интернациональных бригад, имевших богатый военный опыт, и избегал давать назначения кадрам Коминтерна, заслугой которых было лишь то, что они некоторое время жили в Москве 418. «Короче говоря, Тито доказал, что он уже готов к решению задач, с которыми столкнулся при подготовке и проведении вооруженной борьбы. Вскоре после начала восстания он стал его бесспорным вождем; он с самого начала думал своей головой, хотя и решился на восстание лишь после нападения немцев на Советский Союз». Так говорил Коча Попович419.
Появление конкурирующего движения сопротивления, готового, невзирая на жертвы, помогать Советскому Союзу в его отчаянной борьбе против Гитлера, вынудило четников более детально разработать свою программу и тактику. Они высказались против неразумного конфликта с немцами до тех пор, пока военная удача не повернется к ним лицом, полагая, что «для борьбы еще не пришло время», что нужно сохранять сербскую кровь и тем самым заботиться о «биологической субстанции нации». В ожидании подходящего момента («когда настанет день») для сопротивления, к которому он намеревался призвать весь народ, Михайлович ограничил конфронтацию с немцами до необходимого минимума. Несмотря на это существенное различие, из-за которого партизаны относились к четникам свысока, обе группы вначале не проявляли враждебности по отношению друг к другу, и даже согласовывали свои акции против вермахта, а в Восточной Боснии – против усташей420. Однако эти акции были малоэффективны из-за низкой дисциплины и недостатка боевого духа у четников, которые, со своей стороны, не желали отдать всю инициативу партизанам.
В письме Главному штабу сербской компартии от 13 августа 1941 г. Тито предупреждал, что «изоляция от остальных политических течений, симпатизирующих Великобритании, является главным дефектом народно-освободительного движения в Сербии», что вовсе не означает, что ему было бы просто наладить с ними сотрудничество421. Уже 19 сентября 1941 г. в Струганике близ Валево, у подножия Равна-Горы, он встретился с Михайловичем и его заместителем Драгишей Васичем, но, поскольку у них были диаметрально противоположные цели, они не смогли договориться о совместной борьбе. Михайлович требовал назначить его Верховным главнокомандующим всех вооруженных подразделений, чтобы заставить их дожидаться «более благоприятных обстоятельств», а после войны – восстановить старый режим. Тито же изнывал от нетерпения, стремясь продолжить свою так обнадеживающе начатую акцию. Но прежде всего он не собирался отказываться от народно-освободительных комитетов, появлявшихся на освобожденных территориях, поскольку справедливо считал их основой нового общественного устройства. В конце встречи они договорились лишь о том, что партизаны и четники не будут стрелять друг в друга422. С этой встречи Тито не вынес негативного впечатления о Михайловиче. Как он позже рассказывал в кругу друзей, глава четников в какой-то момент положил ему руку на плечо и предложил выйти. «Скажи, друг, ты русский? Почему не признаешься? Мы любим русских». – «Нет, я хорват». – «Хорошо, даже если и так, я ничего не имею против хорватов, я борюсь против усташей, а не против хорватов». Рассказав этот эпизод, Тито задумался, а потом, к удивлению присутствующих, добавил: «Знаете, я симпатизировал Драже. Если бы не было лондонского правительства в изгнании, Дража наверняка был бы с нами»423. Михайлович, напротив, не испытывал никаких дружеских чувств к Тито, и не дал убедить себя в том, что тот не является русским агентом. Поскольку он намеревался сохранить прежнюю власть с ненавистной жандармерией включительно, конечно, он не упускал из виду, какого цвета будет новый строй, если победят партизаны: на первой освобожденной территории, в городке Ужице, центре военной промышленности, где Тито закрепился 23 сентября, они водрузили красное знамя с серпом и молотом. Партизаны ввели приветствие, придуманное самим Тито: «Смерть фашизму!» И ответ на него, предложенный Ранковичем: «Свобода народу!» На фасадах зданий развесили портреты Сталина и пролетарские лозунги, а тех военных, которые вовремя не сбежали или не присоединились к ним, как и многих состоятельных людей, ликвидировали424.
В Сербии в то время было около 40 тыс. партизан, в Белграде – 600 членов партии и 2 тыс. членов СКМЮ425. «Крестьяне, привозившие продовольствие в Белград, были в то время единственным связующим звеном с округой, ведь партизаны разорвали все контакты с Белградом. <…> Партизанская борьба в Сербии тогда была на высоте, – рассказывает в своих воспоминаниях Кардель, – и уже в 15 км от Белграда размещались первые партизанские патрули <…>»426. Тито был еще оптимистичнее. В начале октября он сообщил в Москву, что в «партизанской армии в Югославии 100 тысяч человек и около 30 тысяч четников, которые являются нашими союзниками». И повторил просьбу прислать ему оружие, отмечая, что в его распоряжении много аэродромов, на которые могут приземлиться советские самолеты427.
Ужицкая республика, охватывавшая приблизительно 19 тыс. кв. км, в которой насчитывалось около 300 тыс. жителей, сыграла важную роль в партизанском движении – она стала серьезным организационным и политическим опытом, впервые позволившим руководителям КПЮ почувствовать вкус власти 428. А также – первой возможностью показать свою силу жестокими методами: когда им в руки попал Живоин Павлович, который прежде был коммунистом, а потом выступил против сталинского террора, написав брошюру «Баланс советского термидора»: его как полицейского информатора безжалостно пытали, а затем расстреляли429. Для себя и Верховного штаба Тито, конечно, выбрал резиденцией лучшее здание города, филиал Народного банка, где он собрал богатую добычу деньгами и серебром430. «Пятьдесят шесть миллионов тогда было немало, – констатировал он впоследствии. – Они нам очень помогли в первые дни, мы не трогали крестьян, тогда как четники с первого же дня грабили везде, где могли, а не сражались. Мы, напротив, приказали абсолютно ничего не трогать. Например, идет отряд через деревню, фрукты, созревшие фрукты, осень, никто не срывает ни слив, ни яблок. Крестьяне нам предлагали ракию и удивлялись, почему мы ее не пьем. Они приносили большие сумки с ракией и вином, но никто не смел. Тогда я под угрозой смертной казни запретил пьянство и грабеж, так что дисциплина действительно была исключительной»431. В начале этой войны никто еще не носил настоящей формы (за исключением шайкачи – традиционного сербского воинского головного убора, на который пришивали вырезанную из ткани красную звезду). Единственным исключением был Тито, который уже тогда надевал советскую пилотку, на которой блестела пятиконечная эмалированная звезда с серпом и молотом432.
В то время среди его ближайших соратников появился новый человек, бывший сотник Королевской армии Арсо Йованович, по происхождению черногорец, который благодаря своему военному опыту вскоре стал членом, а позднее и начальником Верховного штаба. По свидетельству Джиласа, предостережения и предложения Арсо часто оказывали решающее воздействие на Тито, уберегая его от принятия поспешных решений433. С другой стороны, верно и то, что Йованович, по словам Карделя, представлял собой «тип старого офицера из Генерального штаба, который не понимал, что партизанская война ведется не так, как фронтальная»434. Так, например, по его приказу группа черногорских партизан 1 декабря 1941 г. напала на хорошо укрепленный город Плевля в Санджаке, который защищала итальянская дивизия. Несмотря на героизм черногорцев, которые шли «напролом», нападение закончилось не победой, а поражением. 203 партизана пало, 269 было ранено. Поэтому Главный штаб Черногории принял решение сместить Арсо Йовановича. Однако, когда Пеко Дапчевич прибыл с этим сообщением в Верховный штаб, Кардель сказал ему: «Ради бога, не говори Тито об этом решении, ведь он уже назначил его начальником Верховного штаба». Что, по мнению генерала Велимира Терзича, одного из способнейших руководителей партизан, было совершенно неправильно. Вскоре и Тито это понял, но всё равно во время войны почти всегда держал его в своем близком окружении435.
Советская печать уделила довольно много внимания восстанию югославских народов. Начиная с июля 1941 г. до конца года Совинформбюро опубликовало 25 новостных сообщений о событиях в Югославии, в которых говорилось о «партизанах» в общем, без уточнений, о каких именно партизанах идет речь. Сообщения в основном заимствовались из западных средств массовой информации со всеми присущими им неточностями. Это вызвало у Тито подозрения, что Копинич не передал Коминтерну его донесений436. Столкновения в Черногории и Сербии летом 1941 г., в которых партизаны и четники часто действовали заодно, также привлекли внимание Лондона, куда 21 июля прибыл король Петр II со своим правительством. Правительственные круги Англии с триумфом встретили горстку беглецов, однако вскоре волна воодушевления спала, и они увидели, что, несмотря на общее несчастье, между сербами и хорватами зияет пропасть враждебности, которая только углубилась при первых известиях о резне, устроенной усташами. Когда затем появились сведения о четническом движении, сербы воспряли духом и одновременно усилились симпатии британцев к «маленькой отважной Сербии». Казалось, что именно в ней воплощается в жизнь сценарий, на который они рассчитывали с начала войны: ведение на оккупированных территориях герильи, организованной и руководимой их агентами. Для осуществления этой цели в июле 1940 г., сразу после капитуляции Франции, по инициативе Черчилля было учреждено подразделение особого назначения – Управление специальных операций (УСО), задачей которого было проведение саботажа и подрывных действий в тылу врага437. Наряду со штаб-квартирой в Лондоне вскоре было создано вспомогательное подразделение в Каире для управления операциями на Балканах и Ближнем Востоке. Для получения более детальной информации 20 сентября 1941 г. УСО направило в Черногорию и Сербию миссию «Bullseye»438 под руководством капитана Дуэйна Т. Хадсона, южноафриканского горного инженера, работавшего перед войной в Югославии. Как свидетельствуют некоторые британские документы, «Билл» Хадсон поддерживал и направлял движение сопротивления в Югославии, тем самым опосредованно помогая Советскому Союзу. Последний в октябре 1941 г. даже предложил англичанам координировать помощь югославским борцам439. Поскольку лондонское правительство понимало, что не может предложить им серьезной военной помощи, оно старалось оказать поддержку хотя бы путем пропаганды и, в том числе с целью приободрить английскую общественность, создало миф о генерале Михайловиче и его движении. В печати и на Би-би-си его представляли как светлый пример для всей Европы, особенно той ее части, которая, по словам Идена, находилась под вражеской оккупацией440. «Сербы, – говорилось в одной из передач лондонского радио, – показывают нам, как нужно умирать за родину». При этом то, что прославлялись героические деяния, совершённые не четниками, а партизанами, имело второстепенное значение441. Партизан никто не хотел замечать, даже советское правительство, ведь в то время, когда немецкие войска были на Волге, на Кавказе и под Москвой, оно не могло позволить себе открыто заявить о поддержке движения, не скрывавшего своих революционных амбиций. Об этом красноречиво свидетельствует тот факт, что радиостанция «Свободная Югославия», созданная Коминтерном в Уфе 11 ноября 1941 г., в своих передачах не только не допускала критики Дражи Михайловича, но и, к сильному негодованию Тито, опиралась на сообщения западных средств массовой информации, делавших из него «звезду»: по сведениям, предоставленным британцами, сербская герилья якобы блокировала на Балканах целых шесть немецких и много итальянских дивизий442. Тито через Ваздуха высказал Москве резкий протест относительно этой «ужасной глупости», но безуспешно.
Надежды британцев, что им удастся с помощью Советского Союза наладить сотрудничество между А/Н31 (шифр Михайловича) и Тито, продлились недолго443. Хотя Тито и не доверял Михайловичу, он был готов после захвата Ужице поделиться попавшими ему в руки трофеями и поэтому уступил ему примерно 15 тыс. ружей и 5 млн динаров444. В то время в разговоре с Хадсоном он утверждал, что ничего не имеет лично против Дражи, хотя и добавил, что большинство его офицеров – люди, которым нельзя доверять. По его мнению, главными недостатками четников были пьянство, отсутствие дисциплины, воровство и насилие. Прямая противоположность партизанской этике. Однако он уверял, что хочет любым способом избежать трений с Михайловичем: если тот не желает сотрудничать с партизанами, пусть хотя бы не ставит им палки в колеса445. Оба руководителя еще раз встретились в ночь с 26 на 27 октября 1941 г. в селе Браичи на горе Сувабор, чтобы поговорить о возможности заключения договора на основе 12 пунктов, сформулированных Тито. Они даже достигли принципиальной договоренности, обязывавшей их помогать друг другу, на деле же оба стремились к достижению собственных, диаметрально противоположных целей. Тито, помимо прочего, отверг требование Михайловича передать ему контроль над Ужице и Чачаком, тогда как последний отклонил важнейшие пункты предложенной программы: формирование общего оперативного штаба для борьбы против немцев и их приспешников, общее снабжение партизан и четников, организацию временного управления на освобожденных территориях и проведение мобилизации на добровольной основе446. Уже через два дня после встречи представитель Михайловича потребовал от немцев оружие для борьбы с коммунистической опасностью447.
Вскоре после этого, в ночь с 1 на 2 ноября, четники напали на Ужице, Чачак и другие подконтрольные партизанам местности и тем самым подали сигнал к началу гражданской войны в Сербии и на всех территориях, где оба движения развивались бок о бок друг с другом448. В своих военных мемуарах Джилас говорит, что он и его боевые товарищи радовались тому, что столкновение началось: тем самым разрешилась сложившаяся к тому моменту ситуация, когда было не вполне ясно, как взаимодействовать с отрядами, бойцов которых коммунисты считали классовыми врагами449. Тито и его товарищи, ожидавшие нападения, были (ошибочно) убеждены, что Михайлович решился на него, поддавшись уговорам Хадсона. Тот вместе с двумя сербскими офицерами, являвшимися членами его миссии, после короткой остановки в Ужице направился в главный штаб Михайловича на Равна-Гору, а радиотелеграфист Велько Драгичевич решил, что останется у партизан. За это он дорого заплатил: его заподозрили в том, что он британский шпион и – вероятно, по приказу Тито или Ранковича – ликвидировали450. Это показывает, насколько твердым было их опирающееся на идеологию убеждение, что англичане были и остаются врагами. «Я уверен, что нападение на нас произошло по указанию английского и югославского правительств, – записал в своем военном дневнике Владимир Дедиер. – Буржуазии не было дела до освобождения народа; она начала классовую борьбу. Сербская буржуазия, как самая алчная, начала первой. Одна ее часть делала ставку на немецкую карту, другая на английскую. Но против нас они объединились» 451.
По отношению к британцам следовало вести себя осмотрительно из-за их союза с СССР, а радио «Москва» сообщало о Михайловиче как о вожде сопротивления, поэтому, когда партизанские отряды окружили его штаб, они не пошли до конца452. Михайлович внезапно стал утверждать, что силам сопротивления не следует конфликтовать между собой, и согласился на создание комиссии, которая должна расследовать, кто виноват в произошедшем инциденте. Со своей стороны Тито в знак доброй воли отпустил на свободу около ста офицеров-четников, взятых в плен его бойцами453. Затем в Чачаке встретились делегации обоих вооруженных формирований, причем партизан представляли Иво Лола Рибар, Петар Стамболич и Александр Ранкович. Был заключен договор, в котором предусматривалось прекращение огня на тех рубежах, где находились враждующие отряды на момент подписания договора454. Но это был конец. Затем ужасные события следовали одно за другим: 21 ноября в Ужице начался саботаж на оружейном заводе, был произведен ряд мощных взрывов, от которых погибло 120–160 человек. Сам Тито, находившийся всего в нескольких метрах от завода, едва спасся455. Когда через четыре дня, 25 ноября, немцы напали на Ужице, Михайлович отверг просьбу Верховного штаба об организации совместной обороны силами партизан и четников456.
Несмотря на посредничество Хадсона, прибывшего с этой целью в Верховный штаб Тито, преодолеть раскол стало невозможно. Причины окончательного разрыва заключались не только в идеологических, политических и стратегических расхождениях и в социальном радикализме партизан. Дело было еще и в том, что командир четников знал, что Лондон признаёт его вождем сопротивления, и, не в последнюю очередь, в том устрашающем впечатлении, которое произвели на него немецкие репрессии. 16 сентября 1941 г. по инициативе фюрера генерал Вильгельм Кейтель, командующий вермахта на Балканах, издал указ, согласно которому за каждого убитого немца следовало расстрелять сто «коммунистов», а за каждого раненого – пятьдесят457. В ответ на саботажи, организованные партизанами и четниками, немцы провели ряд жестоких актов возмездия, которые достигли апогея в Крагуеваце 21–23 октября. В те дни в этом промышленном центре расстреляли 2300 заложников (такое число приводится в современных немецких источниках), среди которых были также ученики и преподаватели местной гимназии. (Партизаны утверждали, что их было 7 тыс.) 458
Эти и другие репрессивные меры повлияли и на общественное мнение сербов, которые стали дистанцироваться от партизан и даже доносить на них жандармам Недича. Увидев, что события развиваются благоприятным для них образом, немцы в середине ноября решили провести так называемое «первое наступление» против отрядов Тито и Михайловича459. В конце месяца силами четырех дивизий они их разбили и прогнали за границы Сербии, в горные районы Санджака, и, поскольку тот был оккупирован итальянцами, условия и для тех, и для других там, несомненно, были легче. «Так восстание в Сербии, – записал позднее Владимир Бакарич, – потерпело тяжелое поражение, и если бы не было Боснии, Хорватии и Словении, ничего бы не вышло»460. Но Тито не хотел это признать. Через месяц после того, как он потерял более тысячи человек в Ужице и Златиборе, он послал сообщение в Словению: «Наши войска сохранились, потерь почти не было. <…> Положение в Сербии существенно улучшилось»461. Только через тридцать лет он признал: «Я, можно сказать, едва не погиб на распутье между селами Забучье и Любаня»462.
Общая судьба не примирила обоих соперников, Тито и Михайловича – уже в декабре между ними снова произошло столкновение, и они без передышки продолжали вести братоубийственную войну до конца войны. А в Сербии тем временем настал трудный мир: к концу года из 25 тыс. партизан там, по свидетельству партийного руководителя Благое Нешковича, осталось только 32 человека463. Движение в Сербии еще долго не могло восстановиться, в то время как многочисленные четники Михайловича по тайной договоренности «легализовались», т. е. пополнили ряды жандармов Недича. Это дало коммунистам право заклеймить их как предателей. Другого мнения придерживалось югославское правительство в изгнании, оно провозгласило четников «югославской армией», Драже Михайловичу 7 декабря 1941 г. присвоило звание генерала, а 9 января 1942 г. ввело его в свой состав в качестве военного министра. Это означало, что любой югославский подданный, не признающий его верховным командующим «югославской армии на родине», является предателем464.
* * *
Немцы и их сербские приспешники были уверены, что обезглавили коммунистическое движение, тем более что полиции Недича до конца ноября удалось арестовать в Белграде около ста видных членов КПЮ. Однако оставался открытым вопрос, кто на самом деле руководит партизанской войной с целью «большевизировать» Балканы и связать на этой территории отряды, которые нужны для борьбы с Советским Союзом. В гестапо преобладало мнение, что движение невозможно полностью подавить, пока не будет уничтожено его руководство. Харальд Турнер, глава немецкой администрации в Сербии, писал 3 декабря 1941 г.: «Борьбой коммунистов против правительства Недича и его сторонников руководят видные коммунистические агенты, которые не являются сербами. <…> Установлено, что они получают указания из Москвы и что, помимо непосредственных коммуникаций, одним из каналов связи является советское представительство в Софии». Эта точка зрения была основана на сообщениях, поступивших из лагеря Михайловича. Когда последний в октябре встречался с Тито, у того была с собой фотография, снятая в Ужице на военном торжестве, организованном в честь 40-летия Октябрьской революции. На основании этой фотографии и иностранного акцента собеседника Михайлович сделал вывод, что человек, с которым он имеет дело, русский, а именно Виктор Лебедев, который до апреля 1941 г. являлся консультантом по торговле в советском посольстве в Белграде. Так возникла легенда, которую приняли сторонники Недича и немецкие круги в Сербии, а также британцы, с которыми у Михайловича были связи465. Дража распространял слухи, что движение сопротивления Тито – не выражение стремлений югославских народов, а искусственный, организованный извне заговор. Вероятно, убежденность Михайловича в том, что Тито русский по происхождению, спасла ему жизнь. После встречи на Равна-Горе один из командиров четников готовил на него покушение. Он приказал заминировать мост, по которому должен был проехать автомобиль Тито. Но Михайлович, отчасти из-за своих представлений о военной чести, а отчасти из-за того, что не хотел портить отношения с русскими, в которых, несмотря ни на что, видел защитников православной Сербии, запретил покушение466. В последующие месяцы о Тито ходили и другие слухи. Глава сербской государственной безопасности в Белграде сообщал, что его имя – Виктор Володин и что он русский эмигрант, который будто бы руководил фирмой «Симович» в Ужице. По другой информации, он якобы был бывшим офицером австровенгерской армии, словенцем по происхождению, который в 1917 г. лечился от тифа в ужицкой больнице. А перед Второй мировой войной Тито, по слухам, находился на службе как у московсого Коминтерна, так и у гестапо. «Он говорит на испорченном сербском языке, похожем на кайкавщину»467.
Следует отметить, что в то же самое время немецкая тайная полиция в Белграде имела в своем досье на Тито и более точные данные. Из них следовало, что по профессии он рабочий (предположительно наборщик), что он учился в школе, а затем в КУНМЗе, что ему 40–50 лет, высокий, с черными волосами и темно-карими глазами. «Помимо элегантной одежды у него нет никаких характерных черт». В дополнительной записке, добавленной 24 октября, содержится еще немного информации: «Тито – руководитель партии и ее секретарь <…> Ему около 50 лет, вероятно, он словенец. Бывший рабочий. За свою деятельность в 1927 г. находился в тюрьме в г. Сремска-Митровица – заключение от 7 до 9 лет. После освобождения уехал в Москву и в Киев <…>»468. Если бы тайная полиция сотрудничала с контрразведкой вермахта, которая тоже имела свою резиденцию в Белграде, ей, вероятно, нетрудно было бы установить идентичность Тито. В архивах контрразведки уже 8 августа 1941 г. имелась карточка Ивана Броза. Запись на ней гласила, что он механик, родился в Кумровце, коммунист, много раз был осужден, и его нелегальное имя «Тито»469.
Подъем гражданской войны
Осеннее наступление, приведшее к краху «советской республики» в Ужице 29 ноября 1941 г., стало для Тито суровой школой, ведь оно разрушило иллюзию о прочности позиций партизан в этой местности. Кроме того, он совершил ошибку, так как старался проявить себя перед Хадсоном как военачальник. Он послал для защиты Ужице на Кадиньячу, один из подступов к городу, батальон партизан, хотя было ясно, что сдержать наступление невозможно. Все они погибли при столкновении с немецкими танками. Миф поднял Кадиньячу на уровень партизанских Фермопил470. Поскольку Тито недооценил ударную силу вермахта, партизанские отряды покинули Ужице в последний момент. Начался такой хаос и ужас (немцы танками давили раненных партизан или сбрасывали их в реку и там расстреливали), что Драгойло Дудич, первый председатель Главного народно-освободительного комитета Сербии, открыто выступил против Тито из-за его методов командования и из-за того, что он напрасно посылал людей на смерть471.
К тому же Тито настолько потерял голову, когда убегал, что никто, даже его адьютант Митар Бакич, не знал, где он. На его счастье, немцы преследовали его отряды только до разделительной границы по реке Увац между их и итальянской оккупационными зонами 472. Хотя телеграмма «Деду» от 1 декабря 1941 г., в которой Тито просил об оказании военной помощи, упомянув, что в его распоряжении три аэродрома, дошла до Сталина, Молотова и Берии, отклика на нее не последовало473. Тогда немцы были под Москвой, и перед советскими руководителями стояла задача помочь самим себе. Вследствие поражения партизан в Сербии казалось, что судьба всего югославского движения сопротивления висит на волоске. «У нас не было настоящей обороны, – говорил Кардель, – и мы ловили партизан поодиночке, чтобы задержать немцев на границе Златибора хотя бы на такое время, чтобы мы смогли эвакуировать раненых»474.
7 декабря 1941 г. в селе Дреново в Санджаке, на заседании Политбюро, в котором приняли участие Кардель, Ранкович, Джилас, Жуйович и Лола Рибар, Тито в приступе малодушия подал в отставку (неизвестно, с поста Верховного главнокомандующего или также и с поста Генерального секретаря партии). Конечно, его отставку не приняли, аргументируя это тем, что в Москве не поймут такого решения и подумают, что в КПЮ произошел раскол. Ранкович добавил, что, если он уйдет в отставку, то и все остальные должны будут это сделать475. «Во время войны Тито много раз впадал в серьезные депрессии и был деморализован <…>. Однако он быстро пересматривал ситуацию, быстро принимал решения и энергично претворял их в жизнь», – отмечал Ранкович476. Так произошло и в тот раз, несмотря на то что ситуация была действительно катастрофической – Тито тогда имел в своем распоряжении менее 1500 бойцов. Но революционный дух руководителей КПЮ не был сломлен: в свете недавних событий они пришли к выводу, что на смену вооруженному сопротивлению иноземным оккупантам пришла классовая борьба между крестьянами и рабочими с одной стороны и буржуазией – с другой. Поскольку, по их мнению, близился военный и политический крах Гитлера (о чем свидетельствовали последние успехи советских войск, остановивших наступление немцев под Москвой), переход ко второму этапу революции становился всё более актуальным. Это, в соответствии с учением Ленина и Сталина, утверждал Эдвард Кардель. Они были убеждены, что империалисты хорошо это понимают: именно поэтому Великобритания всё еще не открыла в Европе второй фронт, но пытается – о чем свидетельствует нападение четников на Ужице – сплотить реакционные силы и направить их против революционеров и сил прогресса. Так что нужно продолжить борьбу с оккупантом и одновременно свести счеты с местным классовым и «великосербским» врагом477.
В соответствии с этими искаженными идейными конструктами, в правильности которых, по всей видимости, не усомнились даже тогда, когда получили известие, что Соединенные Штаты вступили в войну на стороне Великобритании и Советского Союза, Тито и его товарищи 21 декабря 1941 г., в день рождения Сталина, сформировали в селе Рудо Первую пролетарскую ударную бригаду (впоследствии – дивизия), которая должна была стать ударной силой освободительного и социального движения. В связи с тем, что многие партизанские отряды перешли на сторону четников или рассеялись по лесам, поскольку их члены хотели остаться вблизи своих деревень, они решили сформировать боевой костяк, на который могли полагаться, ведь имелись «прекрасные отряды рабочих Сербии». «Вспоминаю <…>, – говорил Кардель, – что, когда мы еще находились на Златаре в Санджаке, мы устраивали там своеобразные парады как подготовку к формированию бригад <…>. Была ужасная метель и сильный мороз, но полуголые и полубосые люди, измученные страшными походами, маршировали в колоннах и пели с невероятным пылом»478. Они несли красное знамя с серпом и молотом, ведь, как писал Тито, «по сути, это были вооруженные силы партии»479.
В Первую пролетарскую бригаду не принимали крестьян, большинство ее составляли члены партии и СКМЮ, поскольку она должна была стать основой регулярной революционной армии, отличной от партизанских отрядов480. По мнению Эдварда Карделя, это решение сильно повлияло на дальнейшее развитие движения сопротивления. «Создание Первой пролетарской бригады существенно изменило политическое и военное положение в Боснии, что дало возможность относительно быстро компенсировать негативные политические последствия падения Ужицкой республики новыми успехами.
Эта мера оказала на восстание и долгосрочный эффект – сформировалось главное ядро революционной армии. В последующие месяцы и годы она уже смогла осуществлять хорошо организованные широкомасштабные операции на территории всей Югославии и даже, особенно в заключительной фазе войны, начинать характерные для Второй мировой войны крупные фронтальные операции против врага»481.
Командующим бригадой, в которой было 1200 бойцов, назначили Кочу Поповича, ветерана Гражданской войны в Испании, и он сделал из нее хорошо организованное ударное формирование. Вместе со Второй пролетарской бригадой, сформированной на несколько месяцев позже, она стала ядром революционных сил в Боснии и Герцеговине, т. е. на той территории, где в последующие два года вела боевые действия основная часть армии Тито. О царившем в ней духе говорят слова самого верховного главнокомандующего на торжестве по поводу создания Второй пролетарской бригады 1 марта 1942 г.: «Мы будем стрелять даже в родного отца, если он пойдет против народа» 482. Поскольку такое действительно происходило, Тито в последующие годы неохотно вспоминал о многих ошибках революции. Тем не менее он не мог скрыть своего восхищения людьми, которым хватило сил принести такую жертву: «Да, это партийность»483. При этом следует упомянуть, что сам он не принимал участия в преступлениях. «Того, что компрометирует, – не без упрека отмечал Ранкович, – приказов о смертной казни, о поджогах деревень, всего, что грязно и плохо, он не подписывал, а оставлял другим. Он всегда осознавал свою историческую роль. Он вел себя как будущий победитель, человек, который прав, справедлив и великодушен….»484
7 и 8 января 1942 г. в деревне Иванчичи Тито провел «областное партийное совещание», на котором было принято решение «углублять революцию по мере обострения классовой борьбы». В документе, который, вероятно, подготовили как основу для обсуждения, помимо прочего говорится: «Политика нашей партии была ясной и направленной на то, чтобы объединить весь народ в борьбе против оккупантов вне зависимости от национальной, религиозной и политической принадлежности. Однако наши враги, великосербская буржуазия и ее представители, поставили на главное место вопрос о будущем устройстве (государства) и зашли настолько далеко, что ради обеспечения и сохранения порядка открыто объединились с оккупантом в борьбе против нас. Они навязали нам классовую борьбу, и мы эту борьбу принимаем…»485
* * *
После бегства из Сербии Верховный штаб 25 января обосновался в восточной Боснии, на территории Независимого государства Хорватия, в мусульманском городке Фоча, где, невзирая на постоянные налеты немецкой авиации, оставался три месяца. По прибытии в город Тито своими глазами увидел, какую Югославию хочет Михайлович: в Дрине всё еще плавали трупы убитых четниками мусульман486. Тот факт, что усташи соперничали с четниками в совершении преступлений, лил воду на мельницу движения сопротивления. Вскоре оно укрепилось на новом месте, несмотря на мучившие партизан лютый мороз и голод: ели они почти только один овсяный хлеб, смешанный с кусочками диких груш, а пили в лучшем случае «конский чай» – чорбу с вареной кониной, без соли и специй487. Тито в то время сильно похудел, хотя и находился в привилегированном положении. У него была своя корова, так что он всегда получал достаточное количество молока, и личный повар488. Что вовсе не означает, что он не разделял со всеми трудности и неудобства партизанской жизни. Йосип Копинич, который тогда приехал из Загреба, рассказывал, как однажды они, чтобы не мерзнуть, спали вместе, накрывшись одним одеялом. «У тебя есть вши?» – спросил его Тито. Ваздух ответил, что пока нет. На это Тито со смехом сказал: «Не бойся, тут они у тебя появятся, у меня они тоже есть»489.
С помощью Копинича примерно 7 февраля 1942 г. удалось установить из Горажде радиосвязь с Москвой, обеспечивал которую руководитель шифровальной службы, физик-ядерщик и бывший ассистент И. Жолио-Кюри Павле Савич, «необыкновенно умный человек»490. Пользуясь новой возможностью коммуникации, которая освободила его от зависимости от загребского центра, в конце февраля 1942 г. Тито послал горячее поздравление в связи с 24-летней годовщиной создания Красной армии. Оно было опубликовано в журнале Коммунистический Интернационал, а также в бюллетене советского посольства в Лондоне Soviet War News. Так его имя было впервые упомянуто на Западе491. Но только летом левая пресса в Великобритании и США стала получать из Москвы телеграммы, в которых передавались сообщения Тито о битвах партизан против оккупантов и раскрывалась ложь коммюнике югославского правительства в Лондоне, информировавших о тех же боях, но приписывавших их проведение «партизанским силам четников генерала Дражи Михайловича»492.
Поскольку военная ситуация для русских изменилась к лучшему, Сталин почувствовал себя увереннее и начал проявлять интерес к югославским партизанам, прежде всего потому, что Лондон по-прежнему настаивал на том, чтобы заставить Тито сотрудничать с Михайловичем. «Видимо, серьезную силу представляют югославские партизаны, если англичане обращаются к нам за помощью!» А когда королевское правительство в эмиграции выдвинуло ему то же требование, добавил: «Сами справиться с партизанским движением у себя в стране не могут, так хотят при нашей поддержке подчинить партизан Михайловичу, а потом их задушить. Всё это шито белыми нитками. Хитрые, но детские уловки! Жаль, что сейчас мы можем только сочувствовать югославским партизанам и не можем оказать им какой-либо реальной помощи»493.
Несмотря на эти первые признаки интереса Москвы к партизанскому движению в Югославии и его поддержке, хотя бы на уровне пропаганды, вскоре от нее был получен и выговор. Уже в феврале Коминтерн выдвинул идею, чтобы югославские партизаны обратились с воззванием к освободительным движениям в Европе, в первую очередь во Франции и Чехословакии. Разумеется, Тито с воодушевлением подхватил эту инициативу и написал воззвание, но тут из Москвы пришло постановление, принятое с оглядкой на правительство в эмиграции, что его текст не следует публиковать. В начале марта Коминтерн поздравил Вальтера с успехом, но при этом напомнил, что «уничтожение фашистских бандитов и освобождение от завоевателя – главная задача, имеющая приоритет перед всеми остальными». Поэтому не следует создавать Советскому Союзу трудности во взаимоотношениях с западными союзниками. «Оценивайте проблемы вашей борьбы не только с ваших национальных позиций, но также с точки зрения международной британско-американо-советской коалиции»494. «При анализе всех ваших информаций, – говорилось в телеграмме ИККИ, – создается впечатление, что на основании некоторых сведений, полученных от англичан и югославского правительства, можно предположить, что партизанское движение приобретает коммунистический характер и направлено на советизацию Югославии. Зачем вам, например, нужно было создавать специальную пролетарскую бригаду? <…> Разве кроме коммунистов и сочувствующих им нет других югославских патриотов, с которыми вы могли бы вместе сражаться против оккупантов?»495 Короче говоря, «Дед» посоветовал Тито пересмотреть свою прежнюю тактику и использовать все имеющиеся у него возможности, чтобы сформировать общий национальный фронт всех противников Гитлера и Муссолини. При этом он напомнил ему, что Советский Союз поддерживает дипломатические отношения с югославским королем и его правительством и что выступление против них привело бы к новым проблемам в военном взаимодействии с западными союзниками496. В ответ Тито послал телеграмму, в которой утверждал, что ИККИ ошибочно истолковал его информацию. Он подчеркнул, что сторонники югославского правительства в Лондоне сотрудничают с оккупантом не открыто, а опосредованно, через армию Недича, в которую влились и четники Михайловича. ЦК КПЮ имеет в своем распоряжении документы, подтверждающие их предательскую деятельность. Кроме того, он потребовал, чтобы КПСС прислала на освобожденные территории своего наблюдателя и много оружия и боеприпасов, чтобы можно было вооружить всех тех, кто присоединяется к освободительной борьбе 497. Какое-то время казалось, что Москва действительно окажет требуемую поддержку. Моше Пияде вместе со своими людьми отправился на плато у горы Дурмитор, и там они устроили импровизированный аэродром, на который должны были приземлиться советские самолеты. На жестоком морозе и в глубоком снегу они несли свою вахту в течение 37 ночей. Никаких самолетов! Несмотря на то что Димитров лично обращался к Молотову, Берии и Сталину с просьбой попытаться оказать какую-нибудь помощь, успеха он не добился. Самое большее, что он смог сделать, это послать Вальтеру в конце мая 1942 г. «рецепты» для производства взрывчатки498.
Между Тито и Моше Пияде под впечатлением выговора из Москвы произошел любопытный обмен мнениями. Моше полагал, что Коминтерн, возможно, прав, утверждая, что «мы ушли несколько дальше, чем было нужно». На два письма в этом духе, посланных ему Моше, Тито ответил довольно раздраженно, мол, ни к чему «философствовать» о том, «что нас занесло влево»499. Однако 6 апреля 1942 г. он созвал в Фоче заседание ЦК КПЮ, на котором сам подчеркнул вред «левых уклонов» (появились они главным образом в восточной Герцеговине и Черногории, меньше – в Воеводине и Нижней Крайне), принимавших тревожные формы: некоторые сербские члены партии даже утверждали, что, поскольку начался второй этап революции, нужно уничтожить всех крестьян, учителей, офицеров и священников, находящихся среди партизан. В соответствии с предостережениями и указаниями «Деда» Тито с товарищами заложили новое политическое направление, основанное на утверждении Сталина, что в настоящий момент необходимо вести «отечественную войну». «Болтовня о мировой революции на руку только Гитлеру и наносит вред объединению всех антигитлеровских сил»500. Они решили, что теперь следует делать акцент только на народном освобождении, а не на классовой борьбе. Также они решили изменить свое отношение к англичанам и к правительству в эмиграции, с которым отныне они будут полемизировать не по идеологическим соображениям, а исключительно из-за того, что оно оказывает поддержку предателям – четникам. Последовав указаниям «Деда», они, конечно, не отказались от революции, но признали правильность советского тезиса – что в данный момент следует акцентировать внимание главным образом на патриотической составляющей борьбы. Это было тем более необходимо, что даже самым «верующим» уже стало понятно, что на скорую помощь Красной армии рассчитывать не следует 501. Эта линия, безусловно, привела к успеху, хотя в Черногории, Герцеговине и восточной Боснии нелегко было остановить тех, кто упорно придерживался «левых уклонов». Однако, несмотря ни на что, пишет Джилас, «в том, что касается политической линии и тактики, впоследствии уже не происходило существенных сдвигов. В борьбе с оккупантом революция нашла самое себя…»502При формировании новой власти стала проявляться двойственность, которая была характерна и для послевоенной Югославии вплоть до 1948 г., когда Сталин исключил Тито и товарищей из социалистического лагеря. По словам хорватского историка Д. Биланджича, партийные форумы проходили в обстановке полной конспирации, поскольку акцент делался на народноосвободительной борьбе, а свою истинную цель – создание коммунистического режима по советскому образцу – скрывали. Никто не смел открыто говорить о ней даже на партийных собраниях. Всё было скрыто под лозунгом: «К старому возврата нет!»503
Тем временем вермахт начал второе наступление и в середине января 1942 г. развернул в восточной Боснии широкомасштабную операцию против повстанцев. Она завершилась в течение месяца, и снова началась весной, уже с помощью итальянцев. При этом не обошлось без резкой полемики о том, следует ли использовать четников в борьбе против коммунистов. Гитлер по-прежнему считал их «бандитами», с которыми невозможно договориться, а генерал Марио Роатта, командующий итальянскими войсками на Балканах, утверждал, что в данной ситуации их следует использовать, а уничтожить лишь тогда, когда они станут бесполезны. Эти разногласия, еще больше обострившие напряженные отношения между Берлином и Римом, так и не были преодолены: итальянцы, хотя и сделали вид, что согласились с мнением немцев, на деле продолжали опираться на четников, которые в качестве milizia volontaria anticomunista504 стали элементом их стратегической практики, от которой они уже не могли отказаться 505. Под ударами немцев, итальянцев, усташей и четников (даже между ними было предпринято несколько попыток наладить сотрудничество) силы партизан опасно истощились. Тито попытался закрепиться на границе между восточной Боснией, Черногорией и Сербией, куда намеревался вернуться как можно скорее, пребывая в иллюзии, что это реально. Он был убежден, что не достигнет власти, не сломив сначала четнического движения, которое там было очень популярно506. Однако в середине мая 1942 г. он потерял свои опорные пункты на свободной территории около Фочи. Неизбежное отступление из городка на слиянии Дрины и Чехотины 10–11 мая 1942 г. стало ярким событием. Накануне ухода партизаны подожгли склад древесины на правом берегу реки. Огромный пожар превратил ночь в день: холмистая местность по берегам Дрины вся осветилась, так что птицы проснулись, будто на заре, и полетели к Фоче. Начался необычайный птичий гомон507.
* * *
Из-за трудной ситуации, в которой оказались партизаны, многие бойцы покинули ряды армии Тито и присоединились к Михайловичу, чей авторитет рос, поскольку его поддерживали и итальянцы, и британцы. В ответ партизаны расстреливали дезертиров и поджигали села, тем самым усугубляя гражданскую войну, которая всё больше походила на братоубийственную резню. Чтобы вырваться из вражеских тисков, Тито с тяжелым сердцем принял решение переместить отряды, находившиеся в Зеленгоре, Магличе и Любишине, к Боснийской Краине, говоря, что «путь на восток ведет через запад»508. Таким образом он приблизился к Хорватии и Словении, где движение сопротивления добилось нескольких важных успехов. Весной в люблянской округе оно получило такой размах, что удивило не только оккупанта, «но и нас самих», как написал Кардель в сообщении к Тито509. Решение о перемещении главной части партизанских отрядов в западную Боснию было непростым, в Верховном штабе многие протестовали против него в убеждении, что надо вернуться в Сербию, а не идти в Боснийскую Краину, где усташи замарали себя рядом ужаснейших побоищ. Но Тито категорично приказал его осуществить и ждать, пока «ситуация дозреет», и, вероятно, тем самым спас движение сопротивления от краха510. Примером ему послужила Красная армия: «Как она отступила в глубь России, – рассказывал Ранкович, – так и мы отступили к центру Югославии, в Боснию…..»511
Долгий поход ударной группы (около 4500 человек) начался 22 июня и продолжался три недели в вихре столкновений с немцами и итальянцами, с четниками, усташами и их мусульманскими приспешниками. Тито при этом искусно использовал конфликты между немецкими и итальянскими отрядами. И у тех, и у других имелись свои оккупационные зоны, которые они бдительно охраняли не только от партизан, но и от «союзников». Свой великий поход он организовал таким образом, что сначала напал на округ в итальянской оккупационной зоне, занял его, а затем перешел в немецкую зону, зная, что немцы и итальянцы не смогут договориться об общих оборонительных действиях512. Несмотря на хитроумную тактику партизан, этот период восстания, по словам Владимира Дедиера, был «самым трудным». «Дража Михайлович вместе с оккупантом и при полной поддержке со стороны королевского правительства в Лондоне приложил все силы к тому, чтобы уничтожить народно-освободительное движение». И как будто всех этих горестей недоставало, еще и от Москвы был получен болезненный удар: пришло известие, что советское правительство решило поднять статус своего представительства при правительстве в эмиграции до уровня посольства. Тито и его товарищи не знали, что оно приняло такое решение относительно представительств всех государств, оккупированных немцами513. Об испытываемых им горечи и разочаровании красноречиво свидетельствует «тревожная» телеграмма, содержание которой Димитров 24 мая внес в свой дневник: «У четников огромное количество автоматического оружия, минометов и боеприпасов. Они насильно мобилизуют крестьян, тех, кто оказывает им сопротивление, убивают или в массовом порядке отправляют в концентрационные лагеря в Албании. Наши партизанские отряды предельно измождены непрерывными боями, а кроме того, у нас нет больше боеприпасов. Мы должны вывести наши отряды из Черногории, чтобы спасти их от полного уничтожения. Всюду народ проклинает югославское правительство в Лондоне, которое, поддерживая Дражу Михайловича, помогает оккупантам. Мне со всех сторон задают вопрос и бойцы и гражданские лица: “Почему Советский Союз не присылает нам помощь, почему он не пошлет нам хоть немного автоматического оружия?”»514.
Энигма Хебранг
В конце февраля 1942 г. усташской полиции удалось арестовать Ивана Сребрняка – Антонова, который после нападения государств Оси на Югославию вернулся на родину, чтобы организовать в ней разведывательный «пункт» Красной армии. Поскольку Тито не простил «этому ничтожеству», «этому гаду» доносов, которыми тот несколько лет назад пытался очернить его в Москве, он отомстил, потребовав, чтобы его сняли с должности на том основании, что партия ему не доверяет (Копинич подозревал его в сотрудничестве с гестапо). Однако успеха не добился, так как его защитили московские товарищи. Когда через несколько месяцев, 25 февраля 1942 г., усташи выследили Сребрняка, арестовали и подвергли страшным пыткам, тот «сломался» и стал «открытой книгой». Поэтому Иван Краячич – Стево по приказу Тито, чтобы предотвратить нанесение им еще большего вреда, организовал его убийство. Из-за его предательства арестовали 10–15 человек, причем не только в Хорватии, но и в Болгарии, Греции и больше всего в Италии515.
Среди них был и Андрия Хебранг, которого товарищи прозвали «Фэтти», как называли известного толстого голливудского комика. Его взяли в квартире Ивана Сребрняка, с которым он сотрудничал. (Почему после ареста Сребрняка он не нашел более безопасного убежища, остается неясным.) Это был большой успех, ведь Хебранг являлся вождем коммунистического движения в Хорватии, много лет он сотрудничал с Тито, сидел в тюрьме и, после того как его выпустили из Сремска-Митровицы в 1941 г., стал членом ЦК КПЮ. Во время стычки с полицией его тяжело ранили. У него был сильно поврежден правый глаз, поэтому его пришлось сначала отправить в больницу, а уже оттуда – в тюрьму 516. Он попал в руки тех, кто еще совсем недавно были его товарищами в тюрьме бывшего югославского режима, с которыми он даже планировал сотрудничать в борьбе против враждебного Белграда. Предводители усташей уважали его, поэтому не пытали, но, несмотря на это, по некоторым сведениям, 20 июня он будто бы раскрыл личность Тито. Он рассказал, что его фамилия Броз, он рабочий из Загорья и секретарь КПЮ. По словам Дикина, реконструировавшего это событие, министр внутренних дел Евген Кватерник немедленно оповестил об этом Павелича и вместе с немцами начал разрабатывать дерзкий план: запустить в Центральный комитет «троянского коня». Хебранг был идеальным кандидатом для этого, поскольку не скрывал своего национального самосознания и отрицательного отношения к «югославской» компартии517. Следует отметить, что Владимир Велебит этой истории не поверил. Он утверждал, что, если бы Хебранг действительно предал, полиция наверняка арестовала бы его самого и Копинича, ведь они были связаны с радиостанцией Коминтерна. Хебранг же был одним из немногих, кто знал о вилле, снятой Велебитом в Загребе для нелегальной работы Копинича 518.
* * *
Момент, благоприятный для установления контактов между усташско-немецким и партизанским лагерями, наступил 3 августа 1942 г., когда отряды под руководством Тито заняли городок Ливно в западной Боснии, важный пункт, где находился рудник бокситов. При этом они захватили группу немецких инженеров, работавших на предприятии «Hansa Leichtmetall», в их числе и Ганса Отта, т. е. Отто Майера. В начале оккупации он был сотрудником немецкой разведывательной службы в Белграде, а в июне 1941 г. его послали в Ливно, где он стал одним из главных организаторов обороны от партизан519. Когда же те с большим трудом заняли город, он, не колеблясь, предложил им себя в качестве посредника на переговорах с немецкими властями по поводу обмена пленными. Уже в середине августа он уехал в Загреб на переговоры и в последующие недели курсировал между Верховным штабом и хорватской столицей, при этом по указанию Тито он поставил также вопрос о возможности перемирия между враждующими сторонами. Его главными собеседниками со стороны немцев были генерал Эдмунд Глайзе фон Хорстенау, представитель вермахта в НГХ, и посланник Третьего рейха в Загребе Зигфрид Каше520.
В соообщении о переговорах Отта с Тито говорится, что последний «задал вопрос, не лучше ли было бы, чтобы Германия и Россия заключили соглашение о новом устройстве Европы, принимая во внимание то, что обе они имеют проблемы с союзниками. Также он полагал, что немецко-русская экономика могла бы развиваться к их общей пользе – во всяком случае, лучше, чем британско-германская экономическая система <…>. Если четники могут заключать договоры с итальянцами, почему бы вам не сделать того же с нами. Думаю, что это было бы выгоднее»521. Эти совсем не ортодоксальные размышления, если они действительно имели место быть, остались без последствий. Как бы то ни было, 4 сентября произошел обмен пленными. После долгих переговоров, 23 сентября 1942 г. из пользовавшегося дурной славой лагеря Стара-Градишка были освобождены Андрия Хебранг вместе с 30 товарищами в обмен на двух офицеров-усташей. После того как он оказался на территории партизан, партийная комиссия не подвергла его детальному «допросу» о его тюремном заключении, как это было принято, и Фэтти без проблем вошел в высшие партийные круги. Копинич, который благодаря связям в усташской полиции сразу же получал копии допросов Хебранга, через Москву послал Тито несколько депеш о его «поведении» в полиции, но тот впоследствии отрицал, что когда-либо получал их522. Существует версия, что русские скрывали от Тито эту информацию, поскольку собирались использовать Хебранга как своего человека в кругу его ближайших сподвижников. Во всяком случае, Ваздух распространял среди словенских партизан, к которым присоединился летом 1942 г., нелестные слухи о Хебранге, которые Кардель охарактеризовал как «клевету», отражавшую его паникерский характер523. Позднее, рассказывая о своей партизанской борьбе, Кардель говорил, что после ареста Хебранга сразу же получил «по каналу из полиции» информацию о том, что тот «ведет себя как предатель», и сообщил об этом Тито. Однако из письма, которое он написал Андрии после его освобождения, незаметно, чтобы он подозревал его в чем-то плохом524. Товарищу, показавшему ему документы, свидетельствовавшие о предательстве Хебранга, Тито сказал: «Я в это не верю. Ты хочешь поссорить меня с одним из моих старейших друзей». С другом, который, помимо прочего, много сделал для того, чтобы разоблачить в тюрьме его опаснейшего конкурента, Петко Милетича525. «Самой большой слабостью Тито было то, – отметил Кардель в конце жизни, – что он слишком многое спускал людям из своего окружения»526.
В середине апреля 1943 г. Фэтти стал политическим секретарем ЦК КПХ как преемник Раде Кончара, которого фашисты убили в Шибенике 24 мая 1942 г., затем его кооптировали и в Политбюро ЦК КПЮ. В главном штабе Хорватии он стал влиятельнейшим членом партийной комиссии, задачей которой была проверка всех тех, кого обменяли на наиболее важных пленников из немцев и усташей. При этом он был очень суров и требовал расстрела всех, кто «замарал знамя Партии» 527. Как и в 1928 г., он по-прежнему считал себя равным Тито, и до конца жизни пребывал в этом опасном заблуждении528. По словам одного из виднейших хорватских коммунистов Якова Блажевича, Андрия Хебранг был «для всех <…> нас крупным авторитетом, как известный коммунист-каторжанин, проведший 12 лет в застенках, где он многому научился. Он умел говорить убедительно, кратко и по существу <…>, как Сталин»529.
Бихач
Столкновения в Боснии и Герцеговине весной 1942 г. вызвали международный резонанс. Советский Союз, долгое время игнорировавший жесткие требования Тито заклеймить Михайловича как предателя, после тщательной проверки документов партизанского Верховного штаба решился на проведение акции530. Как записал Димитров в своем дневнике, даже из фашистской прессы было очевидно, что «сражаются только наши партизаны, в то время как Дража Михайлович в лучшем случае отдыхает в горах»531. Радиостанция «Свободная Югославия», транслировавшая передачи из Куйбышева, 6 июля 1942 г. обнародовала призыв патриотов Черногории, Санджака и Бока-Которски, обвинявший четников в коллаборационизме и провокации братоубийственной войны. Текст этого документа 19 июля передало ТАСС, а в последующие недели его опубликовали левые газеты в Швеции и Великобритании, а также Daily Worker в Нью-Йорке. Затем известный писатель и публицист словенского происхождения Луис Адамич организовал проведение широкомасштабной кампании против Михайловича, хотя представитель Белого дома еще 24 июля на конференции журналистов прославлял борьбу, которую вел Михайлович как «пример самоотверженности и бескорыстной воли к победе»532.
Акция, развернутая Москвой, сильно обеспокоила как югославское правительство в эмиграции, так и британские власти. Благодаря различным источникам, в том числе и операции «Ультра», давшей возможность английским тайным службам дешифровать сообщения вермахта, Черчилль и его ближайшие сотрудники были хорошо осведомлены о сотрудничестве четников с итальянцами. Они знали также, что немцы по-прежнему считают Михайловича врагом, и, кроме того, еще не оставили надежды на то, что ему удастся установить контроль над всем югославским движением сопротивления. Неожиданное обвинение, выдвинутое против Михайловича, свидетельствовало о тревожном политическом повороте, и вскоре это опасение подтвердилось: 3 августа 1942 г. югославскому посланнику Симовичу в Москве вручили официальную ноту, в которой советское правительство (несмотря на возражения Молотова) обозначило свое негативное отношение к предводителю четников533. Через четыре дня советский посол в Лондоне И. М. Майский высказал ту же позицию в разговоре с английским министром иностранных дел Энтони Иденом. Подозревая, что с помощью этого маневра Сталин хочет обеспечить себе преобладающее влияние на Балканах, югославское правительство в эмиграции и англичане решительно встали на защиту Михайловича. К выпаду Москвы британцы, однако, не остались равнодушны, и, начиная с августа 1942 г., стали всё больше интересоваться событиями в Югославии и задаваться вопросом, действительно ли генерал ведет игру «достойным образом»534.
В июле и августе 1942 г. в Люблянской провинции армия итальянцев численностью 120 тыс. человек выступила против партизан и, вместе со своими словенскими союзниками, нанесла Освободительному фронту тяжелый удар. Однако «интегральных результатов», запланированных Муссолини в начале наступления на Роге, они не достигли, поскольку партизаны не только выдержали тяжкие испытания, но и преобразовали свои отряды в настоящую армию, как это сделал Тито с отрядами, находившимися у него под командованием. Несмотря на поражения, которые они потерпели, и вынужденные отступления, югославские партизаны после критического периода в начале лета 1942 г., по мнению иностранных обозревателей, выказали себя наиболее стойкими повстанцами изо всех тех, кто выступил на Балканах против государств Оси. Их жизнестойкость и организаторские способности подтверждались и тем, что к осени 1942 г. им удалось создать в Боснийской Краине, Лике и северной Далмации свободную территорию, охватывавшую 48 тыс. кв. км, – площадь, большую, чем занимали Бельгия, Швейцария или Нидерланды, на которой проживали 2 млн человек. Центром этой территории был городок Бихач, который войска Тито, в честь 25-летней годовщины Октябрьской революции, заняли 4 ноября 1942 г. в результате ожесточенных боев с усташами. Военная добыча оказалась большой, но еще важнее был психологический эффект победы, которая показала иностранной и отечественной общественности, а также оккупантам, что партизанская армия – сила, с которой следует считаться535. Сотрудничество, установившееся между партизанскими отрядами и ударными батальонами на территории Боснии и Далмации, дало толчок к началу всеобщего народного восстания и связало между собой повстанцев из Сербии, Санджака, Черногории, Боснии и Герцеговины и далматинцев. Тысячи молодых бойцов присоединились к армии Тито 536.
В Лондоне, где Черчилль уже планировал нанести удар «в подбрюшье Европы», тем временем обозначилась дилемма: стоит ли поддерживать Михайловича или лучше поставить что-то и «на партизанского коня». Чтобы побудить предводителя четников проявить большую активность, «Би-би-си» в конце октября 1942 г. изредка сообщало также и о военных акциях партизан, а УСО уже целый месяц призывало Михайловича доказать союзникам свою полезность и советовало ему начать акцию саботажа на транспортных узлах, которые немцы использовали для снабжения африканского корпуса Роммеля. В момент, когда британская армия под командованием генерала Монтгомери перешла в контрнаступление при Эль-Аламейне, такие действия были бы очень желательны. Но Михайлович, боявшийся репрессий со стороны вермахта, и слышать об этом не хотел. 5 ноября 1942 г. британский посланник при югославском правительстве передал премьеру Йовановичу официальный запрос с пожеланием, чтобы он приказал своему военному министру осуществить нападение на железную дорогу Белград – Солунь. Этого Михайлович так и не сделал, хотя его очень встревожили сообщения «Би-би-си» о партизанах537.
В конце 1942 г. Тито, который приобретал всё большую уверенность в своих силах, решился на дерзкий шаг: 1 ноября он издал указ о формировании регулярной армии, которая сначала состояла из двух пролетарских бригад, а в последующие недели к ним добавились еще несколько538. Он созвал Антифашистское вече народного освобождения Югославии (АВНОЮ), которое должно было стать противовесом лондонскому эмигрантскому правительству и не допустить восстановления старого режима. Об этом замысле он сообщил в Москву уже в августе 1941 г., будучи убежден, что таким образом он воплотит в жизнь указания «Деда» об организации всех демократических течений, имевшихся в югославском обществе, в единый народно-освободительный фронт. Однако когда он узнал, что Советский Союз восстановил дипломатические связи с югославским правительством в эмиграции, то отказался от этой идеи. Но только на время, поскольку вернулся к ней уже в следующем году. «Считаем необходимым образовать новое правительство из демократических элементов в стране и за границей, которое выпустило бы воззвание с призывом к народам Югославии решительно бороться с оккупантами и открыто заклеймило бы всех предателей и сотрудников оккупантов»539. Как только в Москве поняли, что он собирается сделать, последовал немедленный ответ: партизанскому движению дали высокую оценку, но Тито предупредили, чтобы он рассматривал свою борьбу в более широком международном контексте и не выдвигал инициатив, которые могли бы повредить коалиции СССР с англо-американцами, закрепленной недавним визитом Черчилля в Москву540. «Дед» был настолько озабочен возможными действиями Вальтера, что послал такую же телеграмму в Словению Карделю с требованием, чтобы коммунисты воспротивились амбициям Тито стать председателем Исполнительного комитета АВНОЮ. На Западе это могли бы интерпретировать, будто в Югославии происходит революция, а не борьба на патриотической основе541. Это давление вынудило Тито проявлять осторожность, на самом деле – чисто внешне542. Он вновь оставил идею о создании «Народного комитета», с помощью которого мог бы противостоять правительству в эмиграции, но не отказался от созыва антифашистской скупщины, которая заседала в Бихаче 26–27 ноября 1942 г. Делегаты, в число которых специально включили совсем немного коммунистов, были избраны на основе списка, составленного Ранковичем и затем дополненного ЦК. В основном это были представители Боснии и Хорватии, поскольку словенцы и македонцы из-за военных обстоятельств приехать не смогли. Сербию и Черногорию представляли члены партизанских отрядов. Дискуссии на скупщине были высокопарными, но по сути пустыми, ведь за кулисами всё уже решили. При этом чувствовалось сильное влияние Москвы, посоветовавшей Тито не ставить вопроса о свержении монархии, не говорить о республике и не выступать против югославского правительства в эмиграции. На I сессии, в которой приняли участие 54 делегата, АВНОЮ провозгласило себя верховным политическим органом югославских народов и выбрало из числа своих членов Исполнительный комитет, в который вошли представители разных этнических групп и идеологических направлений. Это был первый знак, что цель партизанского движения – не просто освобождение Югославии, но и захват власти543.
Несмотря на то, что АВНОЮ было в руках коммунистов, т. е. их руководства, и нельзя говорить о нем как об органе, свободно выражавшем политическую волю югославских народов, оно всё же стало рупором новых идей о будущем государстве, основанном на федерализме, этнической и социальной справедливости и равноправии полов (в партизанском движении принимали участие многие женщины). Но о социализме речи не шло, как и о коммунизме, хотя в партийной газете Borba часто писали о Советском Союзе как о светлом примере, которому надо следовать. Эту программу, не свободную от мессианских идей, ведь она обещала заменить старый общественный строй совершенно другим, более справедливым, коммунисты использовали для реализации своего стремления к власти, что не тревожило широкие массы народа, опутанного сетями многовековой нищеты и отсталости544. На открытии сессии АВНОЮ «люди пели на улицах, собирались перед зданием, в котором она проходила, славили Верховный штаб, товарища Тито и нашу храбрую армию. На улицах было множество мужчин и женщин в народных одеждах из Боснийской Краины и Лики. Некоторые пришли из мест, расположенных в 30–40 км от Бихача, только чтобы присутствовать при великом событии»545. «Первая сессия АВНОЮ, – писал Джилас, – была целиком и полностью делом Тито – ему принадлежат и ее замысел, и авторство ее решений <…>»546. И еще немаловажный факт – в своем выступлении Тито, восхваляя «славянских братьев, русских и все народы Советского Союза», о Сталине не упомянул547.
Телеграмму от 29 ноября 1942 г., сообщавшую «Деду» о работе I сессии АВНОЮ, Тито, как и раньше, когда он еще был агентом Коминтерна, подписал псевдонимом «Вальтер». Тон, в котором была написана телеграмма, не остался незамеченным Сталиным, ведь Тито решительно подчеркнул, что теперь у партизанского движения есть своя армия, народное представительство и территория и что оно развилось в зрелый организм, имеющий собственную политическую волю и амбиции. Хотя одновременно Сталин получил и другую телеграмму с сессии АВНОЮ, превозносившую «великого военачальника и организатора победы свободолюбивых народов над фашизмом», ситуация в партизанском лагере его беспокоила, он по-прежнему считал, что югославские коммунисты должны были проявить предупредительность по отношению к Западу и не списывать со счетов королевское правительство в эмиграции. В этом плане характерно, что Коммунистический Интернационал опубликовал сообщение о I сессии АВНОЮ вместе с сообщением об Антифашистской конференции женщин, как будто речь шла о равнозначных событиях548. Такая позиция вызвала у Тито чувства «отпора и депрессии», но он не отказался от проведения запланированной политической линии549. Об этом свидетельствовало и то, что на освобожденной территории началось формирование государственного аппарата, и то, как изменился образ жизни Тито – именно во время Бихачской республики он стал вести себя как настоящий глава государства. Он жил в замке в Боснийском Петровце, окружил себя выдающимися интеллектуалами и стал создавать культ собственной личности, мало отличавшийся от сталинского. Бранка Савич, шифровальщица Верховного штаба, подменявшая на работе своего мужа Павла, позже вспоминала: «Мне кажется, что товарищ Тито в то время изменился, точнее, изменились его положение и обязанности. Он уже был не только человеком, возглавлявшим армию и военные операции, и не только руководителем Партии, он стал человеком, созидающим государство. Вся атмосфера вокруг него была такой, государственной по содержанию разговоров <…>»550. Прославленный скульптор Антун Августинчич, который сначала изваял бюст Павелича, а потом присоединился к партизанам, утверждал: «В 1943 г. я заметил, что ему стало казаться всё более важным, чтобы его одежда была чистой и поглаженной, и он держался прямо, как свеча, даже тогда, когда смертельно уставал. <…> Думаю, что в нем подсознательно развилась потребность стать воплощением гордости своей оборванной, измученной армии и рабочего люда в целом»551. Эти тенденции в последующие месяцы еще больше усилились. В 1944 г. партийные пропагандисты получили указание: говоря в своих статьях о московском «отце народов», они всегда должны упоминать и о Тито. Нельзя сказать, что он не осознавал своей значительности и не ценил привилегий, которые давало его положение552. Сталин в то время часто говорил о «честных дураках с Балкан»553. Не просчитался ли он относительно Тито?
Раскрытие личности Тито
Сессия АВНОЮ в Бихаче имела и другие последствия. На одном из торжеств Тито сфотографировали. Газета КПЮ Borba 6 декабря 1942 г. опубликовала его фотографию с пояснением, что он является верховным главнокомандующим народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ). Через несколько дней экземпляр газеты получил капитан немецкой разведывательной службы в Сараеве, который вместе с коллегами из Загреба и Белграда всё еще пытался установить идентичность Тито. Он послал фотографию в обе столицы, где расследование продолжилось с привлечением материалов довоенных досье554. Затянулось оно до февраля 1943 г. О том, насколько запутанным было это дело, свидетельствует донесение особого отделения полиции администрации г. Белград от 6 декабря 1942 г. В нем говорится, что все предыдущие попытки раскрыть таинственную личность «предводителя коммунистов Тито» не увенчались успехом. Некоторые сведения о нем и его роли в партизанском Главном штабе в Ужице сообщил на допросе д-р Курт Леви. Имелась определенная информация, позволяющая предположить, что на самом деле Тито – это еврей Моше Пияде. Но эта гипотеза отпала, поскольку д-р Леви дал совершенно другое описание «Тито». Наверняка можно было сказать следующее: он как коммунист был осужден на много лет тюремного заключения; он не является сербом, не знаком с обстановкой в Белграде, но знает ситуацию в Сербии. Он – человек высококультурный и образованный. Бывал за рубежом и в Советском Союзе. Начиная со второй половины 1939 г. публиковал воинственные статьи в газете Proleter, сначала подписывал их «Y», потом «T-t» и наконец – «Тitо»555.
В одном из немецких досье того времени можно найти следующее сообщение: «Брозович Иван, по профессии рабочий-металлист, возраст около 30–40 лет. Использует псевдоним “Тито”, известен под ним как верховный главнокомандующий народно-освободительной армии и партизанских отрядов Югославии, это понятно из обращения Окружного комитета Коммунистической партии Хорватии по Хорватскому Приморью и Горски-Котару к народу. Один заслуживающий доверия человек, находившийся в плену у партизан, несколько раз говорил с Тито. Он описал его так: рост 170–175 см. Глаза темно-серо-голубые, растрепанные волосы с сединой, зачесанные назад по обе стороны лба. Особые приметы: на указательном пальце правой руки верхняя часть ногтя с внутренней стороны расширена, вероятно, вследствие какой-то травмы, что можно заметить при общении с ним – когда Тито держит сигарету, он обычно придерживает ее сверху вытянутым пальцем. <…> Привычки: много курит, вероятно, из-за невроза, и во время разговора приглаживает волосы и решительно зачесывает их назад»556. Точка над i была поставлена, когда загребские усташи передали немцам информацию из центрального полицейского управления и из администрации самого диктатора.
Лишь тогда точно установили его идентичность и более-менее подробно описали его политическую карьеру557.
К концу 1942 г. Тито уже не скрывал свою личность. 22 декабря в Цазине он выступил с речью на большом народном митинге. Тогда он впервые открыто заявил, что его зовут Йосип Броз, что он рабочий и по происхождению хорват из Загорья558. В конце 1942 г. и московская газета Правда сопроводила статью о югославских партизанах его фотографией с подписью «Вождь югославских коммунистов Йосип Броз Тито»559. Даже для русских он уже не был просто «Вальтером», хотя в своей внутренней переписке они по-прежнему его так называли. Усташская ежедневная газета Hrvatski narod также опубликовала 3 марта 1943 г. статью под названием «Кем является Тито, вождь партизан?» и с подзаголовком: «Разоблачен предводитель разбойничьих банд в Боснии». Была помещена и фотография Тито из архива загребской полиции 1928 г. с подписью «Йосип Броз, кличка “Тито”, заключенный № 10434»560.
Операция «Вайсс»
Размах партизанской войны неприятно удивил немцев, которые были уверены, что британцы используют восстание на Балканах, чтобы как можно скорее осуществить там высадку, и при этом задавались вопросом, способны ли их союзники итальянцы обеспечить оборону побережья от Триеста до Корфу. Начиная с 1941 г. немецкая разведывательная служба бдительно следила за событиями в этом регионе в убеждении, что британцы окончательно раскроют свои планы в тот момент, когда начнут оказывать более серьезную военную поддержку движениям сопротивления в Югославии и Греции. Риббентроп 24 сентября 1942 г. написал: «Англия будет рассматривать Балканы как центр волнений и главную базу на момент европейского восстания, а также как базу для английских самолетов, подводных лодок и боеприпасов и для английской пропаганды и разведывательной службы. Поэтому Италия и Германия должны замирить эту местность и вновь установить в ней порядок»561. В ноябре 1942 г. Гитлер принял Павелича в своем украинском Генеральном штабе в Виннице, а 18–20 декабря там проходила итальянско-немецкая конференция, в которой, помимо представителей военных, приняли участие Гитлер, Риббентроп и Г. Чиано, министр иностранных дел в правительстве Муссолини. На ней обсуждались необходимые меры по урегулированию обстановки в НГХ. Гитлер подчеркнул, что совершенно уверен в том, что британцы имеют возможность осуществить высадку в Юго-Восточной Европе, причем он полагал, что она представляла бы большую опасность, поскольку могла побудить турок вступить в войну на стороне британцев. Он также сказал, что высадки не будет, пока силы Оси сохраняют контроль над Родосом, Додеканесом, Критом, Грецией, Албанией и Далмацией. «Всё зависит от того, удастся ли нам окончательно уничтожить националистическое и коммунистическое восстание»562. На этой конференции и позже, на встрече в Риме 3 января 1943 г., немцы и итальянцы приняли решение полностью уничтожить югославские «банды» повстанцев в течение зимы. При этом речь шла не только о партизанах Тито, но и о четниках Михайловича, которых сначала собирались использовать для борьбы против коммунистов, а потом ликвидировать. Это была единственная концессия фюрера итальянцам, всё еще упорно защищавшим своих сербских союзников. Генерал Александер Лёр, назначенный в августе 1942 г. главнокомандующим немецкой армии в Юго-Восточной Европе, резюмируя эти обсуждения, записал, что нужно «освободить Hinterland563 до конца марта»564.
Когда после поражения вермахта под Сталинградом военная удача отвернулась от государств Оси, 20 января 1943 г. началась операция «Вайсс» или, как ее называли партизаны, Четвертое наступление. Предполагалось, что она будет иметь три фазы: первые две должны были завершиться полным уничтожением «государства Тито» в НГХ, а третью планировали направить против четников Михайловича в Герцеговине и Черногории565. Несмотря на то что Тито в Бихачской «республике» не издавал указа о всеобщей мобилизации, после успехов Народно-освободительной партизанской и добровольческой армии Югославии молодые люди массово вступали в ее отряды. Таким образом, появилась возможность сформировать новые дивизии, среди которых была и так называемая «Далматинская». Верховный штаб планировал к весне перебросить эти силы к Черногории и южной Сербии, чтобы и в этих областях снова разжечь восстание и разбить «контрреволюцию». Однако Тито послал в этом направлении несколько своих лучших отрядов уже в конце 1942 г. Когда в ходе операции «Вайсс» он очутился в капкане, оказалось, что это решение было спасительным. Хотя погодные условия тогда были очень плохими, температура упала до 25° градусов мороза, ему не оставалось ничего другого, как дать приказ об отступлении из Боснийской Краины и последовать за этими первыми отрядами со своими главными силами. По мнению Верховного штаба, враг собирался окружить свободную территорию, перебить население и уничтожить партизанскую армию. В этих обстоятельствах Тито встал перед одной из тяжелейших дилемм: что делать с приблизительно 4 тыс. раненых и больных, размещенных по больницам в лесах в окрестностях Бихача? Если бы он оставил их там, то с боеспособными отрядами мог бы с легкостью маневрировать, но судьба раненых была бы предрешена. Оккупанты не признавали партизан воюющей стороной и считали их «бандитами», а значит, при захвате их немедленно расстреливали566. Приняв решение взять их с собой, он, по словам Велебита, «повесил себе камень на шею». Проблем добавило и то, что из страха перед усташами к партизанам присоединилось и местное сербское население – около 50 тыс. человек. Тито был вынужден взять их с собой, чтобы не оставлять в руках врага, хотя и не знал, как обеспечить всех провиантом567.
Хотя Верховный штаб и ожидал Четвертого наступления, ведь с начала января он получал информацию о скоплении вражеских отрядов около Карловаца и в Бании, однако он ничего не сделал для подготовки к нему и не предупредил нижестоящие службы568. Особых военных талантов Тито не имел. Во всяком случае, так пишет Джилас в его биографии, хотя во время войны в статье, написанной им для советской газеты Война и рабочий класс, он утверждал прямо противоположное569. В период Четвертого наступления, особенно во время битвы на Раме и Неретве, он постоянно менял свои приказы, что могло бы привести к роковым последствиям. Хотя эта битва и закончилась успешно, но не столько из-за талантов верховного главнокомандующего, как это впоследствии преподносила пропаганда, утверждавшая, что это была «самая гуманная битва в истории», «битва за раненых», сколько благодаря находчивости командиров отдельных отрядов. Они скоро узнали слабые места Тито и стали приурочивать получение приказов к сиюминутной обстановке или же при изменении обстоятельств вынуждали его негласно вносить в них поправки570. Несмотря на всё это, можно присоединиться и к точке зрения Кочи Поповича, утверждавшего, что Тито обладал всеми характерными чертами аутентичного лидера: способностями, отвагой, решительностью и воображением. «Он был, так сказать, настоящим волком, или, если хотите, кондотьером, что вообще, думаю, его характерная черта. Он умел найти выход даже из самой сложной ситуации, без колебаний сломить сопротивление и предвидеть опасность»571.
В начале наступления генерал Александер Лёр заявил, что установит мир в стране, даже если придется превратить ее в кладбище. В его распоряжении было 105 тыс. солдат, против которых Тито мог выставить только 44 тыс. борцов. Несмотря на то что Лёр располагал самолетами, танками и пушками, которых у Тито не было, он имел три уязвимые точки: моральное состояние его отрядов было подавленным, союз с итальянцами – шатким, а ударная мощь партизан и их способность приспособиться даже к почти невозможным условиям – большими. В начале войны немецкие солдаты были уверены, что лучше служить на Балканах, чем на русском фронте или в северной Африке. Однако после двух лет сражений это убеждение уже не было таким твердым. Генерал Лотар Рендулич, приехавший в НГХ в 1943 г., рассказывает в своих воспоминаниях, что целая тысяча солдат подала прошение о переводе на другие фронты, даже на Восточный, лишь бы уклониться от войны с партизанскими «бандами» в трудной для ведения боевых действий боснийской местности. Кроме того, разногласия с итальянцами, которые вовсе не были уверены в том, что им выгодно чрезмерное укрепление позиций немцев на Балканах, усиливались изо дня в день572.
Ударные отряды Тито 17 февраля 1943 г. заняли Прозор, который защищала итальянская дивизия Мурге. В ходе этой успешной военной операции было ранено много бойцов, что создавало дополнительную проблему, ведь их следовало взять с собой, несмотря на нехватку транспортных средств и носильщиков. 5 марта было принято решение переправить партизанскую армию через Неретву и найти убежище в горных районах Герцеговины и Черногории. Тито планировал занять город Кониц, находившийся в руках итальянцев. Это дало бы возможность партизанам пробиться к асфальтированной дороге, по которой можно было безопасно переправить больных и раненых через ближайший мост. Чтобы обезопасить переправу, он приказал разрушить все остальные мосты на этом отрезке Неретвы. Были получены сведения, оказавшиеся ложными, будто 20 тыс. четников, хорошо экипированных немецким оружием, собираются напасть на партизан. Как впоследствии написал генерал Велимир Терзич (чем вызвал недовольство Тито), минирование мостов на Неретве было колоссальной ошибкой верховного главнокомандующего, приведшей к большим и совершенно не нужным жертвам573.
Итальянцы в Конице оказали более серьезное сопротивление, чем ожидалось, поэтому партизанские отряды, по пятам которых шли немцы, оказались в капкане, выскользнуть из которого можно было только через подорванный мост у Ябланицы, который, впрочем, всё еще соединял оба берега. В этой безнадежной ситуации Тито не оставалось ничего другого, кроме как приказать переправиться через Неретву, несмотря на то что на другом берегу партизан поджидали отряды четников. Операция, которую впоследствии превозносили как гениальную «военную хитрость», была успешной: 9 марта по деревянному настилу, положенному на железный каркас заминированного моста, начали переносить больных и раненых через реку. На левом берегу Неретвы находились около 26 тыс. четников, в большинстве своем – насильно рекрутированных крестьян, которые не выдержали натиска вооруженных до зубов далматинских и сербских партизан. Они разбежались, что дало возможность шести батальонам Тито той же ночью переправиться через Неретву. На следующей неделе, несмотря на большие потери, все раненые вместе с боевыми отрядами оказались в безопасности574. На их счастье, немцы не собирались преследовать их в итальянской зоне, пребывая в убеждении, что четники с ними разберутся. На деле же Дража Михайлович в те дни потерпел поражение, от которого так полностью и не смог оправиться. Он просил о помощи англичан, которые, как думали Тито и его товарищи, подбивали его напасть на партизан. Те хотели, чтобы к весне, к моменту их высадки в Далмации, побережье «зачистили». Перед битвой на Неретве «Би-би-си» якобы передала шифрованное сообщение, которое руководители партизан интерпретировали как одобрение сотрудничества Михайловича с итальянцами, усташами и даже немцами. «Это была широчайшая коалиция против одной революции во Второй мировой войне», – писал Владимир Дедиер. Когда же стало известно, что Михайлович потерпел поражение, «Би-би-си» в одной из своих передач на сербско-хорватском языке насмешливо прокомментировала: «Bojne sreče ne bye svjetlo oružje, več srce junačko575»576.
Собственно говоря, партизаны расстроили стратегический план Михайловича укрепить контроль над националистическими группами, рассеянными по сербским территориям Хорватии, Далмации и Боснии. Оперативная группа Тито даже переправилась через Дрину, традиционную границу между Сербией и Боснией, и стала непосредственной угрозой для крупных отрядов четников в этой области. Михайлович бросил их на произвол судьбы и с главной частью своих войск отступил в Санджак, надеясь защитить от партизан хотя бы Сербию577. Как записал генерал Лёр, «столкновения тех дней показывают, что Михайлович не выказал себя хорошим командиром»578. «В последующие критические шесть недель, – утверждает Уильям Дикин, – войска Тито без помех занялись осуществлением той же задачи, которую ставили перед собой немцы, <…> – ликвидацией движения Михайловича, и по той же причине – чтобы обеспечить себе контроль над герцеговинским и черногорским тылом в ожидании высадки союзников»579.
Эпопея Четвертого наступления придала борцам освободительного движения необходимую уверенность в себе и избавила их от убеждения в превосходстве немецкой армии. Также она способствовала изменению отношения к ним западных союзников – они стали рассматривать партизан в качестве возможных союзников580. «Тито на Неретве, – пишет Милован Джилас, – был как тигр в клетке, который искал самый слабый прут в решетке, возведенной итальянцами и четниками, чтобы выломать его и дать возможность партизанам вырваться на волю подобно бушующему урагану»581.
Мартовские переговоры
Тито требовалось развязать руки, чтобы свести счеты с четниками, которых как потенциальных союзников британцев он считал наиболее опасными. Поскольку на основании захваченной в Генеральном штабе Михайловича «депеши» он уверился, что Лондон одобрил их сотрудничество с усташами в борьбе против его сил, т. е. что британцы по сути против него, в марте он решил снова установить контакты с немцами, с которыми в последний раз вел переговоры в ноябре 1942 г.582 Поводом для этого послужил обмен пленного немецкого майора, но на самом деле главной целью Тито было предложить перемирие, необходимое ему для окончательного уничтожения четников. Тогда он не знал, что операция «Вайсс» уже закончилась и немцы не собираются преследовать партизан на правом берегу Дрины. Прежде чем решиться на этот шаг, он провел совещание со своими сподвижниками, на котором Джилас спросил его: «Что скажут по этому поводу русские?» Тито, уже сообщивший Коминтерну о своих намерениях относительно обмена пленных, резко ответил: «Они тоже думают в первую очередь о своих людях и о своей армии»583.
Так, 11 марта 1943 г. в Горни-Вакуфе, недалеко от Яйце, состоялись переговоры между посланниками обеих сторон. Милован Джилас, Владимир Велебит и Коча Попович сообщили своим собеседникам, среди которых был и незаменимый Ганс Отт, что народно-освободительные силы в данный момент не собираются сражаться против них, доказательством чему служит тот факт, что они просто обороняются, когда на них нападает вермахт. Единственная их цель – уничтожить четников. Также они сказали, что представляют полностью независимое народное движение и что лишь из пропагандистских целей встали на советскую сторону. Если бы произошла высадка британцев на далматинском побережье, утверждали они, народно-освободительная армия сражалась бы против них, чего четники бы не сделали. Напротив, они поддерживают контакты с Лондоном, и итальянцы это допускают. Также они потребовали, чтобы немцы признали партизан «воюющей стороной» и таким образом распространили бы на них военное право – прежде всего в том, что касается обращения с пленными584. При этом особенно выделился Милован Джилас, говоривший, как рассказывал впоследствии Коча Попович, с «ваххабитским» пылом и воодушевлением, может быть, просто чтобы скрыть «дискомфорт, нервозность и неуверенность» из-за того, что ему пришлось играть такую роль. Что касается немцев, то они заняли очень корректную позицию по отношению к партизанской делегации, похвалили бойцов Тито за мужество и гуманное отношение к раненым. Казалось, что договор между противниками вот-вот будет заключен. В знак доброй воли Тито даже приказал славонским партизанам прекратить устраивать саботажи на железной дороге Загреб – Белград, как этого требовали немецкие переговорщики585.
На основании этих предложений Зигфрид Каше 17 марта послал в Берлин телеграмму, в которой написал, что «нужно было бы использовать возможность, поскольку очень важно, чтобы эта прославившаяся на весь мир боевая сила покинула ряды наших противников. Большинство партизан Тито не являются коммунистами, и вообще в битвах и по отношению к пленным и к народу они не допускали особых эксцессов»586. В следующие дни переговоры продолжились в Загребе и в Сараеве, на них поехали Велебит и Джилас. Каше оповестил об их приезде как министра иностранных дел в правительстве Павелича Младена Лорковича, так и итальянского посланника в НГХ Раффаэле Казертано, и они выразили согласие. Итальянские военные круги также были очень заинтересованы в заключении договора с Тито. Однако уже 29 марта берлинское министерство иностранных дел приказало своему загребскому представителю прервать переговоры и привело два аргумента в пользу этого решения: недоверие к Тито и опасение, что итальянцы могут использовать договор немцев с ним как повод для заключения еще более тесного союза с четниками и Михайловичем. Единственным приемлемым вариантом была бы полная капитуляция Тито587. Каше настаивал и при этом ссылался на генерала Глайзе фон Хорстенау, который будто бы тоже поддерживал «политическое урегулирование» с партизанами. Однако в директивах, посланных Риббентропом 21 апреля в Загреб, говорилось: «Наша цель – не натравливать четников и партизан друг на друга, а уничтожить и тех, и этих. Поскольку нам удалось убедить дуче, что необходимо ликвидировать и четников, и партизан, мы не можем теперь со своей стороны применять тот же метод, который применяли итальянцы, используя четников против партизан»588. Еще жестче отреагировал Гитлер, который был уверен – поскольку секретные службы плохо его информировали, – что четники так же опасны, как партизаны, если еще не больше: «С повстанцами нельзя договариваться, повстанцев нужно расстреливать»589.
На этом политическая часть переговоров исчерпала себя, хотя Каше еще в конце августа и в сентябре 1943 г. в разговоре с Гитлером и Риббентропом защищал обоснованность своей позиции. Однако посредническая миссия Ганса Отта, касающаяся обмена пленных, среди которых была и Герта Хаас, выпущенная из усташского концлагеря в апреле 1943 г., не была прервана. Его поездки между Загребом и Верховным штабом Тито продолжались до конца года, хотя он всё больше попадал в зависимость от немецких и усташских секретных служб. Совместно с их специалистами он даже планировал похищение Тито. В конце войны подразделения Отделения по защите народа (ОЗНА) захватили его и подвергли жестокому допросу. Затем след его пропал590.
Поскольку нужно было сохранять идеализированную картину народноосвободительной борьбы и ее вождей, в послевоенной Югославии «мартовские переговоры» были табуированной темой до тех пор, пока сам Тито не упомянул о них в конце жизни, а именно 12 ноября 1978 г. в Ябланице, на праздновании 35-летия переправы через Неретву. Но и тогда он не рассказал всей правды, а обвинил Джиласа, Поповича и Велебита в том, что они не придерживались его указаний591. Джилас и Попович были в опале и не могли защититься. Влатко Велебита, после войны сделавшего хорошую карьеру в Европейской экономической комиссии ООН в Женеве, заявления Тито поразили и разгневали, как и остальных, но он счел, что разумнее промолчать592.
30 марта 1943 г. Вальтер послал в Москву телеграмму, в которой сообщил об обмене пленными и добавил, что «немецкий посланник в Загребе <…> хочет встретиться со мной». Сталин, которого известили об этой депеше, сразу понял, что речь идет о чем-то большем, нежели обмен пленными. «Дед» ответил настоящей проповедью: как это возможно, что именно вы, которые до сих пор были примером для всей порабощенной Европы, собираетесь прекратить борьбу с самым большим врагом человечества? «Просим вашего объяснения по этому вопросу»593. Но Тито тогда не поддался на уговоры изменить свое решение. Он без колебаний ответил, что русские не должны ему мешать, если не могут помочь. «Такое случилось впервые, – позднее писал Джилас, – что член Политбюро – а им был сам Тито – настолько решительно высказал несогласие с Советами» 594.
Британцы усомнились в Михайловиче
Факт, что партизанские отряды без какой-либо помощи извне оказали сопротивление наступлению шести немецких и четырех итальянских дивизий, а также многочисленных отрядов четников, имел большое политическое, стратегическое и моральное значение. Помимо прочего, он вновь побудил Советский Союз направить 2 апреля 1943 г. ноту эмигрантскому югославскому правительству, настаивая, чтобы оно отмежевалось от Михайловича595. В британских правительственных кругах, разочарованных в сербских националистах, также возродился интерес к событиям на балканской шахматной доске. Они начали осознавать, что югославские повстанцы могли бы оказать существенную помощь при высадке союзников в Сицилии, сдерживая значительные силы врага на восточном побережье Адриатики. Неясно, какую роль в этом сыграл Джеймс Клагман, который с 1942 г. работал в югославской секции УСО в Каире. Благодаря своему интеллекту, личному обаянию и свободному владению сербско-хорватским языком он пользовался на этой должности большим влиянием, чем можно было ожидать, учитывая, что он занимал относительно низкое положение в иерархии. Так как он был убежденным коммунистом и работал на НКВД, то старался поддерживать партизан Тито в ущерб четникам Михайловича, за что первые чувствовали себя обязанными ему. Во всяком случае, они так говорили596. Безусловно, еще более значительным было влияние каирского руководителя УСО, полковника Ч. М. Кейбла, который в январе 1943 г. убедил Черчилля в том, что британцам необходимо увеличить помощь как четникам Михайловича, так и партизанам Тито. По словам Элизабет Баркер, вероятно, это был первый поворот в политике британских властей на югославском пространстве597.
Тем временем Михайлович сделал всё, чтобы вырыть себе могилу. Чтобы иметь больше информации о его планах и оперативных возможностях, на Рождество 1942 г. британцы послали в его Главный штаб новую миссию под руководством полковника С. В. Бейли. Тот являлся одним из лучших британских экспертов по югославскому вопросу и занимал одну из высших должностей в УСО. Отношения между ним и Михайловичем вскоре обострились, отчасти и потому, что последний был убежден, что британцы до тех пор недостаточно ему помогали. 28 февраля 1943 г., на крестинах в одной из черногорских деревень, он напился и выпустил пар, осыпая западных союзников едкими оскорблениями, причем заявил, что его враги – в первую очередь партизаны, затем усташи и мусульмане. Он будет бороться с ними, и лишь тогда, когда победит, направит свои силы и против немцев. Что касается итальянцев, он подчеркнул, что они для него – единственный источник обеспечения, и что никакое давление со стороны союзников не заставит его отказаться от их поддержки. Об этих словах доложили Черчиллю, и он направил югославскому эмигрантскому правительству ноту протеста: если Михайлович не изменит своего отношения к итальянцам и к югославским соотечественникам, правительство Его Величества будет вынуждено пересмотреть свою политику по отношению к нему и опереться на другие группы сопротивления598. Предупреждение было недвусмыленным, хотя и не давало оснований предположить, что в Лондоне уже начали разрабатывать три возможных сценария: а) помирить четников с партизанами, даже если для этого потребуется помощь русских; б) разделить югославскую территорию между обоими вооруженными формированиями так, чтобы к востоку от реки Ибар в Сербии «правил» Михайлович, а к западу – Тито; в) в случае, если это окажется невозможным, прекратить оказывать поддержку Михайловичу, помогать Тито. Впрочем, последний вариант не казался привлекательным ни штаб-квартире УСО в Лондоне, ни Foreign Office, ведь они понимали, что тем самым отдают Югославию в руки коммунистов. Однако после долгих размышлений перевесило мнение Черчилля – нужно поддерживать тех, кто «истребляет больше немцев»599. В этом, вероятно, важную роль сыграла так называемая «желтая коробка», в которой хранилась наиболее секретная информация о внутренней переписке немецкой армии, которую британцы регулярно расшифровывали с помощью «Ультры»600.
Операции «Шварц» и «Типикал»
Между тем 3 апреля 1943 г. фельдмаршал Альфред Йодль подписал приказ, согласно которому генералу Александру Лёру в Солуни поручалось начать новую операцию против югославских повстанцев, названную «Шварц». «После уничтожения коммунистического государства перед Тито встает проблема уничтожения организации и структуры национального “сербства” под руководством Дражи Михайловича, чтобы наши тыловые районы были очищены на случай высадки союзников на Балканах». Гитлер и его сторонники не знали, что стали жертвой обмана, поскольку британцы подкинули их шпионским службам фальшивые планы вышеупомянутого вторжения601. Немцы в строжайшем секрете разработали операцию, которая сначала была направлена против четников, и проинформировали о ней итальянцев лишь в последний момент, в середине мая, когда военная машина под руководством генералов Лёра и Лютерса была уже запущена. Они не доверяли итальянским войскам из-за их связей с Михайловичем, который поддерживал контакты с британцами602. В распоряжении Рудольфа Лютерса тогда находилось 127 тыс. воинов, при этом он мог рассчитывать и на элитную дивизию «Эдельвейс», которую как раз для этого переместили с Кавказа, и на дивизию СС «Принц Евгений»603. На рассвете 15 мая 1943 г. он начал наступление, и на этот раз без особых колебаний вступил на территорию, оккупированную итальянцами. Но вскоре оказалось, что тех четников, которые не успели разбежаться, защищают рассерженные итальянцы, поэтому он был вынужден изменить свой первоначальный план и напасть на партизан, «единственного серьезного противника»604. Он окружил Верховный штаб и главную часть оперативных сил Тито (около 20 тыс. бойцов) в гористой и дикой местности Дурмитора, в северной Черногории, между реками Пива и Тара. Тито, всё еще надеявшийся на перемирие с вермахтом, неожиданно вместе с бойцами, ранеными и больными оказался в железном кольце, под ударом немецкой авиации, к которой присоединились итальянские, усташские и даже болгарские подразделения. Поскольку с начала войны он так и не организовал настоящей разведывательной службы, лишь 18 мая он окончательно осознал, что вражеские силы начали новое наступление. А вспомогательные службы, зависевшие от него, из-за плохо налаженной передачи информации – еще на день позже. Кроме того, немцы взломали телеграфный шифр, использовавшийся для связи между Тито и генеральными штабами его дивизий (говорили, что этот шифр подкинули партизанам четники) и благодаря его радиопередатчикам знали его местонахождение. Немецкая и итальянская авиация регулярно бомбардировала Верховный штаб, что вызывало большое замешательство и тревогу у его сподвижников605. Опять встал вопрос о том, как быть с многочисленными ранеными, и начался всеобщий хаос, поскольку никому не было понятно, что делать. Гойко Николиш, начальник санитарной службы при Верховном штабе, в своих воспоминаниях критически оценивает эту ситуацию: «Хладнокровие, оптимизм, уверенность в себе, вера в возможность нашей окончательной победы, недопущение даже мысли о том, что положение может быть для нас критичным, “пренебрежение опасностью” – все эти качества служили идеалом, на достижение которого было направлено всё партизанское военное воспитание. Но если не добавить к этому воспитанию зерно критического духа, то от достоинств до слабости – всего один шаг, то закрываешь глаза перед фактами. Думаю, что следует обратить внимание и на эти детали как на симптомы “детской болезни” молодой революционной армии»606.
Единственным светлым моментом в этом безнадежном положении стало прибытие британской миссии (операция «Типикал»), членов которой в соответствии с планом, разработанным каирской УСО и Секретной разведывательной службой (СРС), в ночь с 27 на 28 мая спустили на Дурмитор с парашютами – чтобы удостовериться в силе партизанского движения, о котором британцы получали информацию всё еще из вторых и третьих рук607. Тито приписывал этой миссии такое значение, что со дня на день откладывал решение оставить Дурмитор, хотя было понятно, что необходимо сделать это как можно скорее и вырваться из стягивавшегося кольца. Но из-за плохой погоды ожидание затянулось еще на три-четыре роковых дня. По мнению генерала Терзича, всё было еще хуже – из-за двух англичан партизаны потеряли 10 дней и более 7 тыс. бойцов, т. е. половину своей армии608.
Руководители миссии, капитаны Билл Стюарт и Уильям Дикин, в любом случае не могли бы выбрать для своего прибытия более рискованный, но также и более подходящий момент, чтобы оценить эпическое мужество отрядов Тито. Не успели они приземлиться, как приняли участие в совещании, на котором было решено пробиться через Вучево, Сутьеску и Зеленгору. Тито приказал переместить в этом направлении и центральный госпиталь, хоть это было легче сказать, чем сделать, ведь для переноски раненых, которых было более 2 тыс., имелось примерно 200–300 итальянских военнопленных, настолько изможденных, что они сами еле двигались. (Позже партизаны всех убили.) Лошадей было всего около сотни609. Стала ощущаться нехватка продовольствия, причем речь уже шла не о добровольных сборах продуктов народными комитетами (в начале восстания Тито говорил, что не намерен быть верховным главнокомандующим армии грабителей), а о реквизиции. Вследствие чего население пивского плоскогорья, и без того бедное и изнуренное войной, стало отворачиваться от партизан и поддерживать четников610. Верховный штаб 3 июня на совещании в Мратине принял решение разделить главную оперативную группу на две части, а также не перемещать тяжелораненых, а спрятать их в пещерах и среди скал пивского каньона. Последовали дни и ночи, полные ужаса и хаоса, когда в вихре войны казалось, что всё потеряно. Но и этого было мало. Немцы узнали от итальянцев, которые несли старого и немощного поэта Назора и которым удалось бежать, точное местонахождение Тито и его сопровождения. И 9 июня 1943 г. они всеми силами нанесли удар в этом направлении. «По нам били страшно, интенсивно, беспрерывно били в одни и те же точки. Сбрасывали стокилограммовые бомбы. А потом неожиданно вокруг нас засвистели пулеметные пули. Немцы стреляли с хребта, находящегося примерно в 500 метров от нас. Тогда я приказал командиру Четвертой бригады (он тоже здесь погиб), чтобы он взял людей и занял этот хребет, потому что бригады не могли бы пройти мимо него. Англичане, которые были с нами, смотрели на него с почтением»611.
В бою 9 июня 1943 г. Тито ранили в левую руку, которой он прикрыл голову612. Среди союзников он был единственным верховным главнокомандующим, получившим ранение на поле боя. Ему спасла жизнь его овчарка Лукс, которая в тот момент, когда рядом с огромным сломанным буком, за которым укрылся Тито вместе со Зденкой Паунович, взорвалась бомба, прыгнула ему на голову. «Лукс лежал у моей головы и тесно прижимался телом к моему лицу. Он был грязен, вонял, и у него было полно вшей. Помимо этого, он закрывал мне обзор. Нам было очень худо. <…> Я снова и снова отпихивал Лукса. Но всё было тщетно; он разместился таким образом, что лежал почти на моей голове и не желал передвинуться. Пока я его не отпихивал, он лежал очень спокойно, когда же я его оттолкнул, его тело почти сразу снова свалилось мне на лицо, как мешок, полный зерна. Я разозлился, и у меня кончилось терпение, но отпихнуть его было невозможно, и я оставил его в покое. И, находясь в таком чудесном положении, среди шума я вдруг почувствовал, как Лукса охватила дрожь, затем он застыл. Его убило шрапнелью, которая должна была бы прострелить мне голову». Взрывом убило собаку, а также капитана Стюарта и охранника Тито Василия Джуровича, сражавшегося в Испании, а Билла Дикина ранило613. «Я ощутил сильный удар», – впоследствии вспоминал Тито. Он был уверен, что удар попал в самое сердце. «Всё кончено, подумал я.» Когда он пришел в себя, то посреди опустошения увидел на сломанном дереве маленькую лесную птичку, которая жалобно щебетала. «Взрывом ей перебило ногу и повредило крыло. Это маленькое создание стояло на одной ноге, и крылышко его трепетало. Эта картина глубоко запечатлелась в моей памяти…»614 Из руки, которая к тому времени уже почернела и онемела, лишь через два дня вынули несколько осколков гранаты. А две пули вынули только в 1946 г., когда Тито оперировали из-за воспаления аппендикса615.
Тогда же он пережил одно из самых страшных происшествий в своей жизни, о котором так и не смог забыть. Вот что он рассказывал через много лет: «Я шел со своими телохранителями, усталый, бдительно следящий за всеми маневрами противника. Шел дождь, в руке у меня была палка, и я опирался на нее. В какой-то момент глубокой ночью я споткнулся и упал. Руки погрузились во что-то плотное и мягкое. Засмердело. Я упал на разлагающийся труп. Дождевыми каплями и травяной росой я отмывал и оттирал пальцы, только всё это совсем не помогло, запах мертвеца не исчез. Куда бы я ни шел, повсюду меня преследовала эта страшная вонь»616. На фоне трагедии возникали и комичные ситуации: «Это случилось, когда у меня была ранена рука. Она была забинтована, а в другой я держал палку, поскольку не мог нести автомат. Мы шли и повстречали какую-то бабу. Я ей сказал: “Уйди, баба, тут проходит армия”. А она остановилась и посмотрела на меня: “Да какой же ты солдат, если у тебя даже ружья нет?”»617.
Те, кто остался в живых, в ночь с 8 на 9 июня 1943 г. спаслись из смертельного кольца окружения благодаря прорыву Первой пролетарской дивизии при Тьентиште на реке Сутьеске. Коча Попович решился на него, не поставив в известность Верховный штаб и не получив его одобрения. Тито очень разозлился на него за это, поскольку ему показалось, что Коча сбежал с поля боя и бросил его с основной частью армии на произвол судьбы618. Позже он потребовал, чтобы Поповича и его соратника Жуйовича отдали под военный трибунал, и Ранковичу лишь с большим трудом удалось предотвратить это619. Битва при Сутьеске была страшной и кровопролитной, в ней погибло более 7 тыс. человек, среди них много видных командиров. (Немцы говорили даже об 11 тыс. павших и о 10–20 тыс. умерших от тифа и голода. По их мнению, и среди гражданского населения будто бы погибло более 15 тыс. человек.) По более точным оценкам, в Боснию удалось прорваться 3–4 тыс. бойцов620. Сначала немцы думали, что взяли Тито в плен, 10 июня генерал Лютерс даже послал телеграмму об этом Генеральному штабу, в которой заявил, что «пробил последний час» армии Тито621. Однако вскоре выяснилось, что он ошибался. Правильнее оценил ситуацию в своем сообщении в Каир Дикин: «Ночью нам удалось пробиться сквозь немецкие линии, приблизительно в километре от места, где закрепились немцы, с одной стороны и в 500 метрах с другой. Кольцо снова замкнулось спустя каких-то 50 минут после нашего прорыва»622.
Изменение британской политики по отношению к партизанам
Когда партизаны добрались до покрытых лесами гор Романии, Деветака и Явора в восточной Боснии, стало понятно, что они окончательно спаслись от страшного Пятого наступления. Моральное состояние, конечно, было ужасным. Со всех сторон приходили сведения о больших потерях, понесенных партизанской армией, о павших командирах, о массовых убийствах раненых и санитаров немцами и итальянцами, а также четниками и усташами, – из 2200 человек спаслись всего около 900, а также о тяжелом кризисе в личных взаимоотношениях, который привел к настоящим нервным срывам среди членов Верховного штаба623. Несмотря на весь трагизм этих испытаний, нужно сказать, что перенесенные мучения не были напрасны. Уже 4 июля 1943 г. британский посол в Москве оповестил советское правительство о том, что Великобритания будет поддерживать все силы сопротивления в Югославии, другими словами, это означало, что она станет посылать помощь также и партизанам Тито624. И в самом деле, уже через несколько дней, 25 июля, авиация союзников произвела запланированный взрыв железной дороги Сараево – Брод. Вскоре после высадки англо-американских отрядов на Сицилии 10 июля 1943 г. стали регулярно доставляться посылки военных материалов, среди которых было много и совершенно ненужных вещей, например лекарства от малярии. Партизанские вожди заподозрили, что эти казусы произошли не из-за бюрократической «тупости», которой они болели и сами, а в результате саботажа «предательского Альбиона», и в этом проявилась их идеологическая зашоренность625. В последующие месяцы Советский Союз старательно разжигал эти подозрения626. В любом случае, то, что авиация союзников стала доставлять и спускать на парашютах посылки, означало решительный поворот в борьбе партизан. Эта борьба получила международное значение, и Верховное командование союзников включило ее в свои стратегические планы, касающиеся Средиземноморья. Однако члены Верховного штаба партизан не сумели оценить это правильно, как и прежде ориентируясь на Советский Союз и на Красную армию, которая послужила для них образцом при формировании собственной армии627. Еще в 1941 г. в партизанских отрядах стали вводить знаки отличия для разных военных чинов, и теперь эта система укрепилась, офицерам выплачивали зарплату, при этом всё шире распространялся мертвящий чиновничий дух628. По инициативе Тито обновили лозунг «братство и единство», который еще во времена монархии использовали, чтобы подчеркнуть целостность югославского государства. По словам Джиласа, для Тито этот лозунг являлся эмоциональным эквивалентом политического централизма партии629.
Из-за споров между итальянским командованием в Подгорице и немецким в Сараеве скоординированного плана по сжатию кольца окружения вокруг партизанских отрядов так и не было выработано. Это породило всеобщую путаницу, поскольку точно определенной демаркационной линии между ними не существовало. Случалось, что итальянцы и немцы пользовались одними и теми же горными переходами и тем самым блокировали их. Базы снабжения в немецком тылу перестали функционировать: 5 июня 1943 г. дивизия «Принц Евгений» располагала всего лишь однодневным запасом провизии630. Генерал Лютерс 20 июня 1943 г. послал Верховному командованию вермахта донесение о ходе операции, в котором не скрывал допущенных ошибок. О «противнике» он сообщил следующее: «Ход сражения доказал, что коммунистические силы под командованием Тито отлично организованы, имеют умное руководство и поразительный боевой дух. Командование врага было гибким и – особенно при обороне – активным. <…> Коммунистам удалось компенсировать нехватку тяжелого оружия и, пользуясь туманом, организовать стычки солдат один на один – причем они показали себя фанатичными, чрезвычайно решительными и хорошими бойцами, которые отлично знают труднодоступную горную местность»631.
* * *
Донесения, которые Дикин посылал в Каир, во многом способствовали тому, что Черчилль изменил свое мнение о партизанском движении, и подвигли его к принятию в конце июля решения послать военную помощь также Тито – с условием, чтобы он не использовал ее против Михайловича. Этот поворот, который особенно приветствовали английские военные круги, без сомнения был связан с тем, что немцы, по британским оценкам, потеряли во время операции «Шварц» 2500 человек (погибшими, ранеными и пропавшими без вести). И это было «достижение югославов, достойное большого уважения, если подумать о том, что Ось организовала примерно 1500 нападений авиации и сбросила 460 тонн бомб»632. Способствовали перемене и события в Средиземноморье, прежде всего высадка англо-американских войск на Сицилии. Через 5 дней, 15 июля 1943 г., Тито провел заседание Верховного штаба и ЦК, на котором рассматривалась ситуация на итальянском фронте, а также на Восточном, где Красная армия перешла в наступление. По инициативе Тито приняли решение передислоцировать главную часть отрядов в западном направлении, на территорию, находившуюся под оккупацией итальянцев, чтобы в момент их капитуляции захватить как можно больше. Ну и, конечно, чтобы успешно оказать сопротивление вторжению англо-американских войск в случае, если оно произойдет. В конце августа партизаны контролировали всю территорию от Госпича до Бихача и славонской границы, причем создавали сильные помехи железнодорожному транспорту и готовились к прорыву на адриатическое побережье 633.
В августе они победоносно вступили в Яйце, средневековую столицу Боснии, где находились катакомбы богомилов, которые могли послужить убежищем для Верховного штаба в случае воздушного нападения. Они чувствовали свою значимость, ведь впервые в их руках оказался город, не находившийся в глухой провинции. «Старый мусульманский мир смотрел на нас из кофеен по-восточному бесстрастно, словно донося до нас сообщение: разные силы и орды скакали мимо нас, а мы век за веком сидим на своем месте»634.
8 сентября Тито услышал по радио о капитуляции Италии. В городе началась стрельба из всевозможного оружия, от пистолетов до пулеметов, а на околице подчас взрывались и гранаты635. Конечно, он разделял всеобщее воодушевление, но и сердился, что союзники не известили его своевременно о подписании перемирия с римским правительством. Тогда бы он как можно лучше использовал сложившуюся ситуацию. В любом случае, в течение следующих двух недель его отряды разоружили 13 итальянских дивизий, обеспечили оружием и большим количеством снаряжения и провизии 80 тыс. бойцов636. За несколько дней до прихода немцев они заняли значительную часть территории, прежде оккупированной итальянцами. Тем временем с Восточного фронта стали приходить волнующие и воодушевляющие известия. В июле 1943 г., после судьбоносной битвы у Курска, крупнейшего танкового сражения в истории, когда Красная армия победила силы вермахта, стремительно, как лавина, развернулось советское наступление на запад. В середине сентября русские воины «зачерпнули шеломами» воду из Днепра, переправились через него и 6 ноября, в честь годовщины Октябрьской революции, освободили Киев637.
В это время западные союзники заняли Апулию в южной Италии и в начале октября 1943 г. разрешили Верховному штабу создать свою базу в Бари. Она стала чрезвычайно важным пунктом для отправки помощи через Адриатическое море и для эвакуации раненных бойцов, а также тысяч гражданских лиц, женщин, детей и стариков. Более того, связь с Италией дала возможность влиться в ряды партизан тем приморским словенцам и истринским хорватам, которых фашисты рекрутировали в так называемые особые батальоны и интернировали как подозрительные элементы на юг или на острова. Вместе с бойцами, попавшими в Северной Африке в плен к англичанам, они организовали Приморские бригады и присоединились к партизанской борьбе. Только через Бари на далматинское побережье переправились около 30 тыс. человек 638.
* * *
Поскольку крепло убеждение, что поражение Германии неизбежно, в народно-освободительную армию стало вступать множество добровольцев, и их наконец можно было вооружить. За месяц, начиная с 8 сентября, количество бойцов в партизанских отрядах удвоилось (в армии Тито теперь было около 300 тыс. бойцов), что вызвало определенные проблемы, ведь новички не имели большого военного опыта. К ним присоединились и те итальянцы, которые после краха итальянской армии решили продолжить борьбу, но теперь уже против немцев. Так были сформированы итальянские подразделения, и первым среди них был батальон Гарибальди. Они мужественно сражались в движении Сопротивления. В последующие месяцы погибли 8 тыс. итальянцев, бившихся на стороне партизан, на 3 тыс. больше, чем потеряли жизнь в Югославии за два предыдущих года. Немцы, конечно, захватили в плен и отправили в концентрационные лагеря тысячи итальянцев, но многим удалось вернуться домой при помощи местного населения, снабжавшего их гражданской одеждой и едой639.
Четники, разочарованные тем, как развиваются события, старались найти какой-нибудь выход из создавшегося положения. Убежденные, что их «единственные враги – коммунисты», они пытались достичь договоренности с немцами, хотя те по-прежнему относились к ним враждебно. Информация об этих попытках укрепила в британском правительстве позиции тех, кто считал, что следует окончательно порвать отношения с Михайловичем. Тот же, со своей стороны, упорно продолжал отказываться от какого-либо сотрудничества с этим «взломщиком», как он называл Тито640. Склонить английскую чашу весов на сторону партизан очень помог новый руководитель британской миссии Фицрой Маклин, дипломат и писатель, друг Черчилля и бригадный генерал армии Его Величества. Как представитель генерала Вильсона, командующего войсками союзников в Средиземноморье, 17 сентября 1943 г. он прибыл в Верховный штаб тем же способом, что и его предшественник, – прыгнув с парашютом. По сравнению с миссией капитана Дикина, который являлся всего лишь агентом УСО, это был большой шаг вперед: к Тито послали официальную военную миссию, что de facto, если не de jure641 означало, что союзники его признали. Через много лет, в одном из интервью Маклин рассказал, что прибыл в Югославию с «открытой», но не «пустой» душой. И действительно, при первой же встрече с Тито он поддался его обаянию, причем на ум ему автоматически пришло изречение Наполеона: «В войне берут в расчет не людей, а человека». Если Дикина Тито и его товарищи считали антикоммунистом и шпионом, то в шотландском консерваторе они нашли (почти что) друга642. Его и в самом деле сразу же захватила партизанская эпопея, и вскоре он понял, что планы заключения договора между Тито и Михайловичем, которые всё еще вынашивались в Foreign Office, полностью устарели. После прибытия в Яйце он быстро осознал, что у британского правительства и союзного командования сложились совершенно неверные представления о ситуации в Югославии. Уже через две недели он решил, что вернется в Каир, сообщит о том, что видел, и предложит – как он написал в начале ноября в обширной декларации – отказаться от поддержки Михайловича и существенно увеличить помощь партизанам643.
Не акцентируя внимания на вопросе, несет ли Михайлович личную ответственность за коллаборацию с врагом, Маклин в своем донесении ограничился характеристикой великосербских, антихорватских и реакционных тенденций его политики, а также упомянул о его неспособности сплотить вокруг себя югославские народы и о его военной инертности. Его сообщение дошло до Лондона в то время, когда подтвердилось известие об изменении отношения немцев к четникам. Верховное командование вермахта в Юго-Восточной Европе 1 ноября выпустило коммюнике, в котором было сказано, что партизаны представляют чрезвычайно серьезную опасность. Поэтому теперь главная задача немецкой армии – не защищать Балканы от возможной высадки союзников, а разбить отряды Тито. Естественно, это привело к кардинальному изменению политики по отношению к четникам: уже 22 ноября британцы распространили сообщение о договоре между немецким командованием и представителем Михайловича в Черногории: в нем шла речь о прекращении их взаимной вражды на территории к западу от Сараева как о первом шаге организации общей борьбы против партизан644.
Меморандум Маклина и информация, собранная разведывательными службами, окончательно убедили Черчилля в том, что партизаны – единственная группа сопротивления, которая успешно «бьет» немцев. На встрече с Ф. Рузвельтом и Сталиным во время конференции в Тегеране (28 ноября – 1 декабря 1943 г.) он заявил, что в борьбе против вермахта Тито достиг намного большего, чем Михайлович, и поэтому британцы намерены поддерживать его «всеми силами». При этом он завел речь о возможной высадке на севере Адриатического побережья, что обеспечило бы англо-американским силам прорыв через Люблянское окно в Среднюю Европу. Вероятно, Сталин взял это на заметку и, хотя тогда не уделил большого внимания югославским проблемам, в тайном договоре трех великих держав было записано, что необходимо помогать партизанам «как можно больше поставками и снаряжением, а также акциями коммандос». Рузвельт также выразил свое согласие, и американская разведывательная служба – Управление стратегических служб (УСС) – установила контакты с Тито и стала посылать ему из Бари оружие и одежду645.
Размах партизанского движения и его проблемы
Переломные события весны и лета 1943 г. оказали большое воздействие и на внутреннюю обстановку в партизанском движении. Поскольку уже можно было прогнозировать окончание войны, стало ясно, что необходимо заложить основы нового государства еще более определенно, чем это было сделано на I сессии АВНОЮ. Руководители Коммунистической партии не сомневались, что оно будет коренным образом отличаться от прежнего. Светозар Вукманович – Темпо, представитель Тито в Македонии, Албании и Греции, в момент откровенности признался греческим товарищам: «Мы никогда не допустим, чтобы в Югославии восстановилась старая власть и чтобы были проведены “свободные выборы”. Мы принесли слишком много жертв, чтобы допустить это! Мы не позволим силам союзников прийти в наше государство. Только те силы, которые завоевали победу над оккупантом, могут проводить выборы новой власти.»646 А Тито уже в 1942 г. опубликовал статью «Национальный вопрос Югославии в свете народно-освободительной борьбы», в которой он пытался примирить разные исторические традиции и территориальные интересы югославских народов, пообещав им федеративное государственное устройство647. На заседании Политбюро КПЮ он выдвинул предложение в этом духе: силы народно-освободительной борьбы должны отказать лондонскому правительству в праве выступать от имени народов Югославии и окончательно взять в свои руки власть в государстве. «Тито и все мы, кто принимал участие в этом заседании Политбюро, – писал Кардель, – осознавали, что это наше решение вызовет недовольство и негативную реакцию у правительств великих держав, и, особенно, что оно может вызвать определенные политические разногласия между Советским Союзом и западными великими державами. <…> Настал момент, когда интересы народно-освободительного восстания и будущности наших народов были для нас важнее реакции великих держав»648.
Для претворения этой политики в жизнь решили создать соответствующие организационные структуры, которые должны были представлять народы в будущей федерации. В Словении этого не нужно было делать, поскольку там уже действовал Освободительный фронт. А в Хорватии 17 марта 1943 г. создали комитет для созыва Антифашистского веча народного освобождения (АВНОХ), которое провело заседание в Плитвицах 13 и 14 июня и провозгласило себя верховным представительным органом государства. Это вече позиционировало себя как коалиция различных политических групп хорватов, сербов и других национальных меньшинств в Хорватии, но, как и Освободительный фронт в Словении, было полностью в руках коммунистов. Роль гегемона, которую дискретно, но решительно присвоила себе партия, т. е. ее верхушка, конечно, не могла предотвратить трений и конфронтаций, проистекавших из личных амбиций отдельных руководителей или из местных и этнических патриотических чувств. Характерно, что Тито с недовольством воспринял новость о присоединении Ис-трии, Риеки и Задара к Хорватии, провозглашенном Антифашистским вече народного освобождения Хорватии на заседании 20 сентября 1943 г. По его мнению, хорватские коммунисты, которых возглавлял Хебранг, приняв такое решение, присвоили себе суверенитет, принадлежащий исключительно Югославии как общему государству. Однако общего государства в сущности еще не было, поскольку Верховный штаб не имел достаточного влияния на территориях АВНОХ и Освободительного фронта649. В любом случае националистический настрой хорватского лидера, контролировавшего в период с лета 1942 до лета 1943 г. примерно 50 % всех партизан, казался большинству членов Политбюро всё более опасным. И всё это происходило еще до II сессии АВНОЮ650.
* * *
Словенских национальных устремлений, едва прикрытых пропагандой «братства и единства» югославских народов, Тито и его ближайшие сербские и черногорские сподвижники также не одобряли, но относились к ним с большей осторожностью, чем к хорватским, поскольку понимали, что партизанское движение в Словении без его патриотической составляющей было бы весьма слабым. Когда в начале октября 1943 г. Освободительный фронт созвал в Кочевье заседание депутатов словенского народа, на котором провозгласил присоединение Приморья к Словении, никто не решился опротестовать эту декларацию суверенитета, чтобы не вызвать у словенцев латентное неприятие общей жизни в рамках Югославии. Впрочем, несомненно, что на относительную самостоятельность как словенцев, так и хорватов в Верховном штабе смотрели с растущим беспокойством. Это было заметно уже весной 1943 г., когда Арсо Йованович и Иво Лола Рибар, прибыв из Словении, дали довольно тревожную оценку ситуации в ней. Они обвинили словенских «товарищей» в том, что их действия не соответствуют стратегической революционной деятельности Верховного штаба 651.
На собрании в Кочевье выбрали словенских делегатов на II сессию АВНОЮ, которую Тито начиная с августа планировал провести как скупщину всех югославских народов. Поскольку Сталин 15 мая 1943 г. распустил Коминтерн, чтобы весь мир убедился, что Советский Союз больше не стремится осуществить мировую революцию, Тито полагал, что его уже не связывает, как прежде, необходимость подчиняться Москве, и что наступил подходящий момент для осуществления старого плана: формирования собственного правительства, которое будет основано на власти народа и воплотит в жизнь идеи большевизма по ту сторону границ Советского Союза652. Собрания, подобные тому, что прошло в Кочевье, раньше или позже состоялись и в других местах: в Истрии, Боснийской Краине, Черногории, Санджаке, Боснии и Герцеговине и даже в Македонии. В отличие от Словении и Хорватии, где национализм был помехой, в Македонии коммунисты делали ставку именно на него, чтобы дать импульс сопротивлению, которое никак не могло набрать силу. В 1941 и 1942 гг. партия, несмотря на все усилия организовать восстание против болгар, успеха не добилась. Македонцы сначала с воодушевлением приветствовали приход болгарской армии, убежденные, что стряхнули с себя сербское ярмо. Лишь по прошествии некоторого времени стало ясно, что болгарам также нет дела до их этнической инакости и новый режим в том, что касается использования залежей руды и местной рабочей силы, не слишком отличается от белградского. К тому же, поскольку Москва в июне 1941 г. возобновила дипломатические отношения с югославским правительством в эмиграции, Коминтерн тоже отказался от своего решения объединить македонских коммунистов с КП Болгарии653.
Рабочая партия Болгарии во время войны проводила совершенно другую политику, нежели КПЮ: она не организовала сопротивления профашистскому правительству в Софии, а, в ожидании красноармейцев, ограничилась антинемецкой пропагандой среди населения. Что касается вопроса о Вардарской Македонии, по которому у них в 1941 г. возник спор, она приняла решение Коминтерна в пользу югославов, но только с виду. Под предлогом, что КПЮ далеко, а местные коммунисты недостаточно сильны, она утверждала, что основ для вооруженной борьбы нет и что бессмысленно уходить в горы. К концу 1942 г. Тито решил принять свои меры: в феврале 1943 г. он послал в Скопье одного из самых энергичных соратников – Светозара Вукмановича – Темпо. Вскоре тот организовал в Македонии, главным образом в западной ее части, присоединенной к итальянской Албании, коммунистическую группу и создал очаг сопротивления, хотя и небольшой. Меньших успехов он достиг в Косово, где албанцы никогда еще не пользовались таким количеством прав и благ, как под властью итальянцев. На призыв Темпо откликнулось только сербское и черногорское население, которое оказалось в малоприятном положении меньшинства и поэтому присоединилось к партизанским отрядам, действовавшим в приграничных сербских, черногорских и македонских областях. И после капитуляции Италии ситуация существенно не изменилась: Косово оккупировали немцы, которые с успехом продолжали разжигать антиюгославские чувства, и без того распространенные среди албанского населения, и при этом утверждали, что партизаны являются русскими и сербскими агентами и намерены разделить и поработить Великую Албанию. Эта пропаганда имела успех: чтобы защититься от сербов, албанцы организовали политическое движение и военные отряды, которые до конца войны успешно держали под контролем значительную часть страны 654.
Несмотря на враждебные отношения между албанским и славянским населением в Косово и западной Македонии, в самой Албании КПЮ удалось наладить тесные контакты с коммунистами. Уже в 1941 г. ЦК послал туда инструктора Миладина Поповича с задачей организовать движение сопротивления. Позже к нему присоединился еще Душан Мугоша, и они вместе по заданию Коминтерна сформировали из разрозненных коммунистических групп единую партию. 1 марта 1943 г. в деревушке Лабинот была созвана Всеалбанская конференция коммунистов, на которой генеральным секретарем КПА избрали Энвера Ходжу и создали народную армию по югославскому образцу, которая присоединилась к уже существовавшему национальному фронту Балли Комбетар (Balli Kombbtar). Однако к концу 1943 г. сотрудничество баллистов и коммунистов прервалось по требованию югославов, опасавшихся, как бы вторые не заразились великоалбанским национализмом. В отношениях между КПЮ и КПА, естественно, невозможно было избежать вопроса о Косово: правда, из-за осторожности, проявленной Тито по отношению к сербам, его едва затронули и решили, что проведут обсуждение границ и права албанского народа на самоопределение лишь после поражения оккупанта655.
Неутомимый Темпо не оставил без внимания и Коммунистическую партию Греции, которая и сама организовала партизанские отряды и с успехом отправила их на борьбу с национал-фашистскими силами. ЭЛАС, народноосвободительная армия Греции, имела мощные базы в Румелии, Фессалии, Эпире и эгейской Македонии, хотя ей, как и югославским партизанам, пришлось иметь дело с конкурирующей военной организацией буржуазного направления. Несмотря на то что ЭЛАС находилась в руках коммунистов, они не сумели придать размах греческому сопротивлению, как это удалось сделать их югославским товарищам. Греческие коммунисты не боролись за власть, – с возмущением пишет в своих воспоминаниях Темпо, – они хотели только изгнать оккупанта и после победы дать возможность народу принять свободное решение о своем политическом будущем. Чтобы исправить эту ошибку, Темпо предложил грекам и албанцам вместе с югославами сформировать Балканское верховное командование, которое координировало бы борьбу на всей территории Балкан. Поскольку контакты между Македонией и Верховным штабом имели эпизодическкий характер и до конца октября 1943 г. радиосвязи не было, Тито долго не получал сведений о том, что происходит на юге. Первые сообщения о деятельности Темпо дошли до него только в середине сентября 1943 г. Тогда он узнал, что были созданы ЦК КП Македонии и Главный штаб, партия исключила из своих рядов сектантов и болгарофилов, а в партизанских отрядах состоят 400–500 бойцов. Темпо в своих донесениях писал и о положении в Косово – что албанцы враждебно относятся к сербам и находятся под влиянием националистов: из 200 партизан (сколько их было в регионе) только 80 являлись албанцами по национальности. Идею создания Балканского верховного командования Тито воспринял негативно, убежденный, что ни британцы, ни русские не одобрили бы такого «маленького Интернационала». Из документов неясно, советовался ли Тито с Москвой перед принятием этого решения, но более чем очевидно, что его приказ Темпо отказаться от этой затеи полностью соответствовал сталинской политической линии 656.
* * *
Расширяя сферу своего влияния на юг, Тито осознавал, что не сможет говорить от имени Югославии, пока не закрепится в Сербии, которая всё еще находилась в тисках подразделений Недича и немцев, с которыми сотрудничали отряды Михайловича и Льотича, так называемая Синяя гвардия. (Из 150 тыс. партизан, а столько их было в конце 1943 г., в восточной половине Югославии насчитывалось едва ли 2 тыс., да и те находились в положении загнанных зверей.)657 В октябре 1943 г. он полагал, что настал момент для переноса центра операций на другой берег Дрины, но отказался от этой идеи из-за мощного наступления немцев, попытавшихся осенью занять все территории, ранее находившиеся под итальянской оккупацией. Почти три месяца в Словении, Истрии, Горски-Котаре, Далмации и Герцеговине шли жестокие бои между партизанскими и немецкими отрядами за контроль над побережьем и внутренними транспортными связями. В Словении немцы могли рассчитывать на поддержку «домобранцев», а в Черногории и других регионах с помощью четников и албанцев они организовали широкомасштабную операцию, чтобы отрезать партизанам путь в Сербию, этот «важнейший оплот для защиты Балкан», как написал в одном из приказов сам Гитлер 658.
II сессия АВНОЮ
Несмотря на ожесточенные бои, Тито и его соратники не отказались о намерения созвать в Яйце, древней столице боснийских королей, вторую сессию АВНОЮ. Подготовку ее поручили Карделю, Кидричу и Моше Пияде. Как и год назад, решения, которые должно было принять АВНОЮ 29–30 ноября, заранее утвердило Политбюро. В конце октября оно решило объявить Национальный комитет освобождения Югославии (НКОЮ) временной исполнительной властью, лишить эмигрантское правительство всех полномочий, провозгласить объединение югославских народов в шесть федеративных единиц и запретить королю возвращение на родину до тех пор, пока народ не выскажется в пользу монархии или республики. При подготовке этих решений, в которых уже были намечены контуры будущей социалистической Югославии, руководителей партии, конечно, не мог не волновать вопрос о том, как отреагирует на них Советский Союз, ведь было очевидно, что он всё больше проявляет недовольство слишком самостоятельной политикой КПЮ. В середине сентября 1943 г. в Верховный штаб прибыл болгарский коммунист Штерью Атанасов, первый человек из Москвы за последние два года, с которым Тито смог побеседовать. Помимо прочего, он сообщил ему, что в советской столице готовится конференция министров иностранных дел трех великих держав. Опасаясь, что Молотов, Иден и Халл примут решения, не соответствующие его планам, Вальтер 2 октября послал Димитрову телеграмму, в которой четко высказал, что королю Петру и его предательскому правительству не позволят вернуться на родину. Намек Маклина, что британцы не будут строить больших планов относительно короля и правительства в эмиграции, еще больше укрепил его уверенность659. Более того, уже через десять дней он предложил советским властям свою кандидатуру в качестве нового руководителя Югославии, но сделал это очень осторожно. Он попытался прозондировать их мнение телеграммой, в которой сообщил, что «в Словении, Хорватии и в АВНОЮ высказывается предложение, чтобы на следующем его заседании я, оставаясь командующим армией, был избран председателем Национального комитета». И скромно добавил, что не согласен с этим. «Прошу вашей поддержки для того, чтобы убедить хотя бы соратников. За границей это, на мой взгляд, было бы плохо воспринято»660. Конечно, он сразу получил от Димитрова «поддержку»: его оповестили, что его назначение было бы «нецелесообразным», что, видимо, подействовало на Тито как холодный душ661.
Реакция Тито на такой ответ Москвы довольно отчетливо выявила особенности его менталитета: он считал, что не нужно информировать русских «обо всем» и таким образом давать им повод саботировать АВНОЮ еще до начала его работы. В следующие две недели он не давал Москве подробных отчетов о подготовке II сессии АВНОЮ, но разрешил Атанасову описать в двух телеграммах обстановку в рядах партизан: «Коммунистическая партия есть единственная реальная политическая сила, способная организовать новое югославское государство…»662 В телеграмме, которую Тито послал Димитрову 26 ноября 1943 г. (несмотря на роспуск Коминтерна, он по-прежнему поддерживал с ним регулярные контакты, ведь роль этой организации перешла к «Научному институту 205»), он не упомянул ни о решении, принятом относительно короля, ни о предложении словенской делегации, выдвинутом Йосипом Видмаром: чтобы на сессии ему в знак признания заслуг, как это делали в Красной армии, присвоили звание маршала, которого в Югославии еще не было663. Есть сомнения в том, насколько в действительности спонтанным было это предложение, учитывая то обстоятельство, что Йосип Броз уже 20 октября 1943 г. подписал диплом офицерской школы Верховного штаба как маршал Югославии664. Как бы то ни было, когда ему предложили это звание, он покраснел и спросил в замешательстве: «Не слишком ли далеко мы заходим? А что скажут русские?» Кардель и остальные быстро его успокоили. У русских есть свои маршалы, почему бы и югославам не иметь своего? Когда на сессии АВНОЮ на повестке дня встал вопрос о присвоении Тито звания маршала, в зале, как пишет Джилас, настало «бурное и воодушевленное единодушие». Истерическим рукоплесканиям, восклицаниям, поздравлениям, объятиям и поцелуям просто не было конца665. Затем 30 ноября Президиум АВНОЮ издал формальный указ о присвоении звания «с целью высказать заслуженное признание товарищу Йосипу Брозу – Тито, верховному главнокомандующему, за гениальное руководство операциями Народно-освободительной армии и партизанских отрядов Югославии и за талант и настойчивость, выказанные им при ее создании и военнополитическом подъеме на нынешний уровень»666.
Наглядную иллюстрацию того, как дали трещину отношения с Москвой, нарисовал в своих воспоминаниях Кардель: «Сначала мы решили, что не станем сообщать об этом в Москву, поскольку были уверены, что они будут против. Мы по-прежнему верили, что они революционны, но не хотели информировать их из тактических соображений. Всё время нашей народноосвободительной борьбы они подчиняли отношения с нами своим тактическим целям, которые главным образом заключались в том, чтобы остаться в хороших отношениях с американцами и англичанами. Они считали, что если нужно пожертвовать революцией в Югославии, то лучше ей пожертвовать, чем вступить в конфликт по этому вопросу с англичанами и американцами. Мы понимали, что не можем на них положиться и что, если мы хотим пробиться, то должны оставить русских в стороне»667. «Пробиться», конечно, означало формально взять на себя прерогативы государственного суверенитета.
Как в Бихаче во время I сессии АВНОЮ, так и в Яйце руководство КПЮ позаботилось о том, чтобы вече было полностью подконтрольно его воле. Решения оно принимало единодушно и с аплодисментами, без обсуждений668. Федеративная и республиканская Югославия, несмотря на другие атрибуты, создавалась тем же способом, что и Королевство Карагеоргиевичей. Хотя на второй сессии АВНОЮ провозгласило себя «верховным представителем суверенитета народов и государства Югославия в целом», на деле оно вновь выражало волю и интересы лишь маленькой группы, которая благодаря своей военной силе могла позволить себе организовать новое государство по собственному замыслу, даже не оглядываясь на своего московского защитника. «Новую власть, – пишет Джилас в своих воспоминаниях, – характеризовали разрыв со старым и неверность по отношению к нашим духовным отцам»669. Тито в своей вступительной речи решительно отрицал, что народно-освободительная борьба является «чисто коммунистическим делом, большевизацией государства и попыткой коммунистов захватить власть». Это пропаганда «из кухни» Геббельса, которую распространяют оккупанты и их квислинги670. В соответствии с этими утверждениями АВНОЮ не обозначило своей позиции касательно будущих общественно-экономических отношений, однако сам факт, что оно потребовало для себя всю политическую власть и позиционировало себя как государственный орган – цитируя Карделя, «орган революции и власти» – указывал, в каком направлении будет развиваться Югославия и в этой сфере671.
В Яйце не было представителей ни от Македонии, ни от оккупированных областей Сербии, в которых еще процветали монархические настроения. Доминировали хорваты и словенцы. Двух хорватов избрали на важнейшие посты: Тито – председателем Национального комитета освобождения Югославии, обладавшего всеми прерогативами власти, Ивана Рибара – председателем АВНОЮ. Помимо Тито ключевую роль на заседании сыграли два словенца: Эдвард Кардель и Борис Кидрич. Кардель охарактеризовал Кидрича так: «С одной стороны, он был очень энергичен в действиях, неутомимый активист и отличный организатор. С другой стороны, он был глубокий мыслитель, одаренный аналитик и исследователь, который являлся творцом и не удовлетворялся ролью простого исполнителя»672.
Роль, которую играли при Тито Кардель и Кидрич на II сессии АВНОЮ, по словам Биланджича, послужила главным аргументом в защиту тезиса о том, что в Яйце был осуществлен заговор против Сербии под диктатом хорватов и словенцев как идейных и политических противников сербского народа673. «Тот факт, что все союзнические силы признают временное партизанское правительство Рибара – Тито в Боснии и помогают ему, – писалось в донесении, посланном в конце декабря Особым отделом полиции в Белграде Президиуму Совета министров и министру внутренних дел, – и что это событие в центре внимания всего мира, вызвало в сербском обществе всеобщее смятение и озабоченность. Все его бросили, и его судьба отдана в руки именно тех – не сербов, – которые до сих пор доставляли ему больше всего мучений. После войны будет очень трудно избавить сербский элемент в этих краях от страшной коммунистической заразы, так что есть мнение, что будут происходить даже вооруженные конфликты – до тех пор, пока коммунистических бродяг не ликвидируют»674.
Любопытно, что сербские коммунисты также опасались, что Сербия потеряет роль «Пьемонта» – объединительного элемента – в новой Югославии, тогда как хорватские и словенские коммунисты поднимали вопрос о действительном, а не просто формальном равноправии в планируемой федерации. После II сессии АВНОЮ Тито старался разрешить их сомнения, и для этого встречался с хорватскими и словенскими депутатами по отдельности. При встрече он пообещал им больше, чем впоследствии смог дать. На вопрос генерала Яки Авшича, сохранит ли словенская армия на своей территории собственный язык командования, он решительно ответил: «Ясно, вы – словенская армия и поэтому должны использовать словенский язык…»675
* * *
Хотя на II сессии АВНОЮ царила атмосфера воодушевления, она омрачилась трагедией. Накануне заседания пришла телеграмма, в которой сообщалось о гибели Иво Лолы Рибара 27 ноября 1943 г. в результате налета бомбардировщиков на Гламочко поле, откуда он собирался улететь в Каир в качестве главы военной миссии при командовании союзников в Средиземноморье. Тито, имевший большие амбиции и мысливший главным образом политическими категориями, хотел иметь такую миссию, чтобы подчеркнуть свое равноправие с западными союзниками: «Они нам миссию – мы им миссию»676. Когда он узнал о смерти Лолы, опустил телеграмму, оперся руками о стол и сказал: «Из-под меня выбили опору». Потом ему пришлось выполнить одну из тяжелейших обязанностей в его жизни – сообщить старому Ивану Рибару, жену которого зарезали усташи, еще и известие о смерти младшего сына Лолы и старшего – Юрицы, который недавно также пал в бою. Рибар молчал, потом обнял Тито: «Тяжела эта наша борьба…»677
В связи со смертью Лолы Рибара ходило много слухов и подозрений – не произошла ли она из-за предательства. Однако Владимир Велебит, который в момент рокового налета находился недалеко от Рибара, решительно это отрицает, говоря, что произошедшее было просто трагической случайностью. Тито придерживался другого мнения678.
Тито, Кардель и их соратники известили Москву о решениях II сессии АВНОЮ лишь после ее завершения. На их депешу ответа не было. «Обычно они отвечали быстро, но в тот раз промолчали. Они не рассчитывали взять нас нахрапом, поскольку не знали, чем это закончится». Поскольку во время войны Сталин долгое время опасался, что Германия и Великобритания заключат сепаратный мир, он не хотел возбудить в Лондоне подозрения насчет «революционных» замыслов России на Балканах. Поэтому он раздраженно прокомментировал, что решения II сессии АВНОЮ – нож в спину Советского Союза. Это высказывание его соратники передали Велько Влаховичу, который представлял КПЮ в Советском Союзе, поскольку не мог сражаться. Во время гражданской войны в Испании он потерял ногу. Хозяин будто бы даже послал Тито телеграмму с протестом, но она так и не была опубликована679. Москву беспокоил не только вопрос о монархии, но и тот факт, что из решений АВНОЮ было видно: новые югославские вожди хотят заменить прежнюю гегемонию сербов гегемонией хорватов. «Имейте в виду, – писал Димитров Тито, – что этот вопрос вызывает много спекуляций в различных англо-американских кругах»680. Из этих соображений радио «Свободная Югославия» вынуждено было более двух недель замалчивать решения, принятые на сессии. Лишь когда выяснилось, что британские и американские отклики на них вовсе не негативны, и когда о Яйце уже писала вся мировая печать и все радиостанции цитировали резолюции АВНОЮ и говорили о победе Тито, оно отважилось передать сообщение, в котором советское правительство опосредованно и чрезвычайно осторожно подтвердило решения, принятые в Яйце и признала за «лидерами новой Югославии» серьезные успехи в деле объединения ее народов681. «Лишь после этого мы получили депешу, в которой не высказали ни согласия, ни несогласия с нами, а дали только общие советы»682.
Liburnija,1980–1984. Vol. I. S. 164. Перевод цитаты дан по тексту Й. Пирьевца.
S. 46; AJ. 838. LF III-11/11. Predmet sudjenja Brozu i dr. istražni material; Klinger IE, KuljišD. Tito. Neispričane priče. S. 82.
Torino: Einaudi, 2000. S. 48.
T. e. 242. Kopja iz memoarov druga M. Dilasa. S. 34.
Klinger IT, KuljišD. Tito. Neispričane priče. S. 174.
Tito. Neispričane priče. S. 152, 158.
S. 86–90; Simčič M. Ženske. S. 151; Spomini tovariša Tita na slavno preteklost; Едемский А. Б. От конфликта к нормализации: советско-югославские отношения в 1953–1956 годах. М.: Наука, 2008. С. 28.
T. e. 242. Kopja iz memoarov druga M. Dilasa. S. 202; Adamič L. Orel in korenine. S. 447.
S. 158.
T. e. 236. Zapis Tiča Stanojeviča; Zapis Kopiniča, 20.12.1980.
S. 281; AS. Dedjer. T. e. 229. V. Dedjer, S Kopiničem uoči godišnjice Kerestinca, 13.07.1981. S. 3; Simič P., Despot Z. Tito. Strogo poverljivo. S. 102, 103.
S. 205; Očak I. Gorkič. S. 242, 243; Kalezič V. Dilas miljenik in otpadnik komunizma. Kontroverze pisca i ideologa. Beograd: Zodne, 1988. S. 110, 111.
M. Dilasa. S. 222–226; T. e. 252. Tipkopis za IV. zvezek Titove biografije. S. 19c.
Vol. I. S. 263; AS. Dedjer. T. e. 111. Magnetofonska snimka. S. 91; Dapčevic V., Čuruvija S. Ibeovac: Ja, Vlado Dapčevic. Beograd: Filip Višnjic, 1990.
Tito’s Great Confidence Trick. London: Shepheard-Walwyn, 2011. P. 36.
S. 186; Dimitrov G. Diario. S. 215; см.: Коминтерн и Вторая мировая война / Сост., авт. вступ. ст. и коммент. Н. С. Лебедева, М. М. Наринский. Ч. I. М.: Памятники исторической мысли, 1994. № 58. С. 255–260; Swain G. R. The Comintern. P. 38; Cencič V. Enigma. Vol. I. S. 128–131; Grdina I. Josip Kopinič. S. 120, 121.
S. 261.
T. e. 111. Magnetofonska snimka. S. 96, 97.
Gorkič. S. 265; Klinger IT, KuljišD. Tito. Neispričane priče. S. 244.
Dedijer. T. e. 261. O neuspelom ustanku u logoru Kerestincu.
С. 106.
P. 6. Депеша, которую Тито послал в Москву 14 октября 1942 г., написана совершенно в другом тоне. См.: Dedijer V. Novi prilozi. Vol. II. S. 605. Существует и версия самого маршала Тито, более невинная, о его первом разговоре с Гансом Оттом. См.: Ibid. S. 841; Bajt A. Bermanov dosje. S. 497, 780.
S. 55, 56; MilatovičM. Slučaj Andrije Hebranga. Beograd: Kultura, 1952; GligorjevičM. Rat i mir Vladimira Dedijerja. S. 133; AS. Dedjer. T. e. 199. Zapis Kopinič, 20.12.1980;
T. e. 271. Dunja Hebrang – V. Dedjerju, 04.12.1982; Velebit V. Svjedok. S. 473, 474.
S. 295; Гиренко Ю. С. Сталин – Тито. С. 140.
Klinger W., KuljišD. Tito. Neispričane priče. S. 260; ShepherdB. Terror. P. 235.
S. 102.
CREST. Confidential Future Release Note, date 21.12.1945.
S. 9, 10.
T. e. 111. Tipkopis za IV. zvezek Titove biografije. S. 78.
S. 294; Ivanji I. Titov prevajalec. Ljubljana: Karantanija, 2007. S. 188.
С. 30.
Bepul matn qismi tugad.