Kitobni o'qish: «Темное просвещение. Американские консерваторы против Империи и Собора»

© Ярвин К., 2023

© ООО «Издательство Родина», 2023

Кёртис Ярвин
Неореакция. Американские консерваторы против Империи и Собора

Предисловие редактора

Мы, жители постсоветского пространства, в массе своей люди темные. К сожалению, это касается не только простых людей, но даже интеллектуалов.

Разумеется, традиции народнической и революционной начитанности никуда не делись, но в нынешню суровую пору они как-то поужались, уступив место жлобству или новомодному хипстерскому верхоглядству.

К величайшему сожалению, даже интеллигентные молодые люди у нас по-прежнему питаются давно протухшими интеллектуальными консервами в лучшем случае семидесятых годов.

О чём можно говорить, если новомодный молодёжный блогер выпускает целый документальный фильм про Колыму (совершенно бездарный, разумеется), – а наши историки, общественные деятели, властители дум и прочие публицисты сразу все скопом начинают его разбирать, то ругая, то восхваляя.

Увы, мы вынуждены признать, что в интеллектуальном смысле застряли где-то в двадцатом веке: наша литература – это либо соцреализм в новых условиях, либо кондовая антисоветчина, в стилистическом отношении от соцреализма не отличимая (сравните «Бруски» и «Архипелаг ГУЛАГ»), либо в лучшем случае лимоновщина, идущая родом из тех же семидесятых.

Это же касается нашей философии и гуманитарной мысли вообще: на наших гуманитарных кафедрах так и восхищаются мнимой новизной русской религиозной философии (которая закончилась в 1920-х, а массово привлекла интерес публики в 1980-х). К настоящему времени Франкфуртская школа остаётся вершиной новизны, прогрессивности и современности, доступной среднему российскому интеллигенту.

Конечно, ситуация последние голы начинает постепенно выправляться. Появляются новые авторы, выходят новые книги. Русская литература постепенно и с болью уходит от Солженицына и Симонова, исчезает лимоновкой-прилепинский автофикшн про суровых мужиков.

Меняется идеология: на место старой проблематики с болью приходит новая, распространяется феминизм, до этого как самостоятельная идеология в России практически неизвестный.

Некоторые изменения происходят и на правом фланге. Вместо опостылевших зигомётов появились сначала интеллигентные хипстеры из читателей «Спутника и Погрома», быстро канувшие в Лету, а за ними уже пришли нынешние странноватые правые.

Разумеется, смена парадигм происходила не только у нас. Более того, Россия в современном мире как ни крути до последнего времени ещё оставалась периферией мира, вынужденной кормиться объедками со столов западных хозяев.

Теперь это преодолено, однако же ещё не до конца. Нам предстоит теперь быстро, в кратчайшие сроки освоить достижения западной левой и правой мысли за последние полвека. Только так мы сможем отбросить наше собственное и чужое барахлом двадцатого столетия и породить новую традицию, которая заменит евроатлантическую.

Вот и мы предлагаем вам прочитать книгу одного из самых парадоксальных консервативных мыслителей современной Америки – Кёртиса Ярвина.

Из этой книги вы узнаете, почему американцы устали от демократии и жаждут абсолютной монархии, почему в Британии и США давно уже нет никаких правительств вообще, как феминизм превратился из левого движения в ультраправое, а также о том, что такое Собор и как противостоять его влиянию.

Полагаю, книга будет интересна всякому думающему русскому человеку.

Марат Нигматулин

Путешествие в самый тёмный уголок криптосферы

Даже если вы думаете, что достигли самого тёмного, пугающего, оккультного уголка криптосферы, всегда сохраняется возможность отыскать нечто худшее. И это худшее – «Тёмное просвещение», вызывающая нездоровый ажиотаж философия, адептами которой выступают самые фриковатые члены криптовалютного сообщества.

«Тёмное просвещение», также известное как «неореакционное движение» или просто «неореакция», и сокращённо именуемое «NRx» его сторонниками, рисует картины нового дивного мира, в котором киборги правят феодальными княжествами, а этос стартапов Кремниевой долины сочетается с «селективным разведением» Платона. «Тёмное просвещение» – гибридный продукт, который демонстрирует, какой проект реальности может возникнуть в головах новых правых, когда те вместо твитов Трампа начинают читать Ницше и Лавкрафта. Звучит сумбурно? Попробуем разобраться.

Основателем этой системы является Ник Ланд (встречается также написание «Лэнд» и «Ленд»), английский философ, писатель и блогер (на фото выше). С 1987 по 1998 он преподавал континентальную философию в Уорикском университете. Там вместе с женой Сэди Плант, известной в кругах «киберфеминисток» писательницей, в 1995 он основал общество Cybernetic Culture Research Unit (Кибернетический культурный исследовательский центр).

Впоследствии Плант покинула CCRU, который возглавил Ланд. На базе центра он занимался изысканиями в таких сферах, как оккультизм, рейв-культура, научная фантастика, а также изучал философию постструктурализма на основе работ Мишеля Фуко и Жака Деррида. Постструктуралисты считают, что знание не может иметь своим фундаментом ни опыт, ни какие-либо определённые «фундаментальные» истины и выступают за свободу от самого основания знания. Постструктурализм послужил философской основой постмодернизма.

В 2012 Ланд опубликовал сетевой манифест «Тёмное просвещение». В нём Ланд осуждает демократию и цитирует сооснователя PayPal и сторонника Дональда Трампа миллионера Питера Тиля, который ещё в 2009 году заявил: «Я больше не верю, что свобода и демократия совместимы».

Одним из мыслителей, повлиявших на становление концепции Ланда, является Кёртис Ярвин, пишущий под псевдонимом Мэн-цзы Молдбаг, американский программист и видный мыслитель «новой реакции». Ярвин превозносит рабство, отмечая, что представители определённых рас больше годятся на роль рабов, а также полагает, что феодализм превосходит демократию.

Ярвин грезит о новом феодализме, где королевства будут выглядеть как корпорации, руководители которых станут играть роль королей. Не скованный цепями демократии, руководитель/директор (именно и исключительно в мужском роде, потому что это будет мужчина) станет принимать решения, которые будут благотворны, потому что экономически целесообразны (выгодны). Директор будет иметь высокий коэффициент умственного развития, или даже будет киборгом, продуктом евгеники и технологии.

Неофашистская составляющая «Тёмного просвещения» выражается в положении о том, что расы не равны, а женщины годятся лишь для домашнего рабства. Сторонники NRx вуалируют свой расизм эвфмизмом «человеческое биоразнообразие». Расовая теория прямо связана с их желанием избавиться от демократии: ведь, если люди не равны, почему мы должны жить в обществе, где ко всем относятся одинаково? Одни расы по природе своей лучше подходят на роль правителей, чем другие, отсюда опора сторонников «Тёмного просвещения» на различные формы аристократии и монархии (отнюдь не в символическом смысле, а как традиционное «божественное право» королей).

По мнению последователей движения, нынешний миропорядок, с его ценностями демократии и прав человека, существует благодаря «Собору» (другие конспирологи называют его Новым Мировым Порядком»): консенсусу академических кругов, прессы и политического истэблишмента, закрепляющему статус кво и препятствующему инакомыслию.

Можно сказать, что всё это идеи кучки расистов и маргиналов, однако в последние годы они проникают в мейнстрим. Стив Бэннон, американский альтернативно-консервативный политический активист, республиканец, который с 20 января по 18 августа 2017 года был главным стратегом и старшим советником Трампа и одним из наиболее влиятельных сотрудников администрации президента, хорошо знаком с работами Ярвина. По данным Politico, он контактировал с Ярвином в период своей работы в Белом доме (впрочем, сам Ярвин это отрицает).

Миллионер Питер Тиль поддерживает стартап Ярвина Urbit и разделяет идеи «Тёмного просвещения». В ходе лекции в Университете Стэнфорда в 2013 году Тиль заметил: «Фактически, структура стартапа копирует устройство монархии. Конечно, мы избегаем называть стартап монархией. Подобный термин кажется безнадёжно устаревшим. Всё, что не есть «демократия», заставляет людей нервничать».

Хотя и связанное с «альтернативными правыми» (хотя бы в силу идеи превосходства белой расы), «Тёмное просвещение» носит отпечаток скорее элитизма, чем популизма. Благодаря «селекционному разведению» сторонники течения надеются создать барьер между белыми людьми с мощным интеллектом и «азиатами».

Что общего у рассматриваемого явления с блокчейном? Во-первых, Ярвин, в известном смысле, – основоположник «Тёмного просвещения». Его компания Urbit представляет собой одноранговую сеть, состоящую из персональных серверов и позволяющую пользователям владеть их цифровыми идентичностями. Согласно вебсайту Urbit, «сетевые тождества на это площадке являются криптографической собственностью, как и в случае биткоина». Создатели проекта утверждают: «Если биткоин – это деньги, а Ethereum – закон, то Urbit – это земля».

В сентябре прошлого года Ярвин и его коллега Гален Вольф-Поли объявили, что Urbit перейдёт на блокчейн Ethereum, однако отметили, что, хотя и не навязывают никакой конкретный блокчейн, «биткоин – самая мощная цепь».

Примечательно, что Ярвин, с его симпатиями к феодализму, называет Urbit «землёй». Однако идея о том, что каждый сможет владеть цифровой землёй, противоречит представлению Тиля и Ланда, согласно которому править должны исключительно «достойные» руководители-короли с высоким интеллектом.

Вебсайт Urbit позиционирует свою модель в качестве «республиканской», в рамках которой «имущественные права продиктованы обстоятельствами и случайны, а не основаны на моральных критериях или способностях».

Как уже было сказано выше, «Тёмное просвещение» пересекается с теориями превосходства белой расы и идеями групп, выступающих против иммиграции, таких как VDARE Foundation.The Southern Poverty Law Center описывает сайт VDARE как «площадку, где лидеры анти-иммигрантского движения с интеллектуальными наклонностями делятся мнениями». Одним из самых активных авторов сайта является Питер Бримелов. Бримелов и Ланд связаны с лондонской галереей искусств LD50, предоставляющей площадку для неореакционеров и неонацистов. Ресурс Shut Down LD50 Tumblr указывает на то, что Ланд «пропагандирует расизм, в его евгенической, этнонационалистической и культурной ипостасях». На биткоин-кошелёк Бримелова/VDARE довольно часто поступают пожертвования.

Ланд и Ярвин, будучи людьми, склонными к новым технологиям, не раз высказывались о биткоине. В 2013 году Ярвин писал, что цена биткоина «может опуститься до нуля и остаться там». В 2019 году Ланд намерен опубликовать книгу, посвящённую биткоину, под названием «Крипто-поток: биткоин и философия». Комментируя суждения Ярвина о криптовалюте, Ланд пишет: «Биткоин – это божество Ньярлатотеп». Речь идёт о воплощении хаоса, посланнике богов из мира, созданного Г. Ф. Лавкрафтом. Ньярлатотеп не имеет чёткой формы, однако всегда представляется как нечто очень отвратительное, бурлящее, постоянно меняющееся («ползучий хаос Ньярлатотеп»).

Автор сайта «Нигилист» Дмитрий Мрачник даёт прекрасное резюме в своём анализе «Тёмного просвещения»:

«В лучшем случае «Тёмное просвещение» – это просто консервативная пропаганда, направленная на сообщество технарей, а вообще, это скорее безобидное задротство, вроде облачения в костюмы колдунов и лазания по катакомбам.

В худшем случае, я думаю, последователи «Тёмного просвещения» являются частью других, менее привлекательных и более стрёмных сообществ – например, белого национализма. Белые националисты – разновидность тупиц, верящих, что существует нация под названием «белые», к которой они испытывают националистические чувства. Перефразируя героя Сэмюеля Джексона в фильме «Криминальное чтиво»: «Никогда не слышал о стране под названием Белая!»

Менее известные, но не менее жалкие по сравнению с «тёмнопросвещенцами» – сообщество «мужесфера», клуб анонимных задротов, которые пишут противные вещи о женщинах из-за того, что им отказали в свидании или вроде того. Всем этим людям стоит немного отдохнуть. Например, посмотреть «Дживса и Вустера».

Неореакционный теоретик Ник Лэнд является также ведущим защитником акселерационизма – он рассматривает глобальный капитализм как ускоритель технологических изменений, которые в конце концов поставят искусственный интеллект на место человеческого. Один из критиков написал, что неореакция «совмещает в себе все самые омерзительные вещи, которые обычно свойственны либертарианцам… пикаперам, социал-дарвинистам, и толику полуироничной преданности абсолютизму. Политический проект неореакционеров – расколоть США на диктатуры по типу Сингапура» (Park MacDougald, «The Darkness Before the Right». The Awl, September 28, 2015).

Неореакционеры, известные своими преисполненными мистики графоманскими теориями – в основном молодые, ориентированные на IT-сферу мужчины, а их идеи распространяются через сообщества вокруг технологических стартапов. Сооснователь PayPal и сторонник президентской кампании Дональда Трампа Питер Тиль озвучивал близкие к неореакции идеи. В 2009, к примеру, он заявлял: «Я больше не верю в то, что свобода и демократия совместимы» и «Значительное расширение благосостояния и политических прав для женщин… превратили понятие «капиталистическая демократия» в оксюморон».

И Ярвин, и его коллега по неореакции Майкл Анисимов работали в компаниях, связанных с Тилем. Это вовсе не значит, что Тиль финансирует движение как таковое, но явно указывает на расхождения между неореакцией и более крупной техно-либертарианской идеологической базой Кремниевой долины.

«В конечном счёте, неореакция это критика всей либеральной, политкорректной догматичности, – комментирует некто WhiteDeerGrotto неореакционный блог Habitable Worlds. – «Собор», термин, придуманный Moldbug’ом, – это описание учреждений и силовых механизмов, которые распространяют и поддерживают этот догматизм – это центр во власти, состоящий из Лиги Плюща и других элитных университетов, The New York Times и некоторых гражданских прислужников. Политкорректные пропагандисты утверждают, что люди полностью взаимозаменяемы, невзирая на их культуру или гены, и что определённая форма мультикультурной демократии всеобщего благосостояния это идеальное, финальное состояние для всего человечества. Неореакция говорит: нет. Мужчины и женщины биологически отличаются, гены имеют значение, а демократия глубоко ошибочна и принципиально неустойчива».

Несмотря на то, что альт-райты, в основном, соглашаются с неореакционными идеями, а некоторые наблюдатели считают оба движения одним и тем же, альт-райт и неореакция имеют существенные различия. Альт-райты могут ссылаться на народный суверенитет как достижение европейской цивилизации и попытаться выступить по антиэлитизму, но неореакционеры рассматривают обычных людей как не способную к управлению обществом «орущую и иррациональную массу», как сказал однажды их теоретик Ник Ленд.

Некоторые неореакционеры отстаивают монархию, другие хотят превратить государство в корпорацию с акционерами, которые бы составляли интеллектуальную элиту. Неореакционеры не обязательно переводят свой генетический расизм в призыв к расовой солидарности, в то время как для большинства альт-райтов раса – это смысл всего движения. В отличие от большинства альт-райтов, ведущие идеологи неореакции не поддержали Дональда Трампа. Вдобавок, пока многие альт-райты исповедуют антисемитские идеи, неореакционеры, в основном, их не поддерживают. Некоторые из неореакционеров – евреи либо, как в случае с Ярвином, наполовину евреи. Забавно, что в словаре терминологии альт-райтов от The Right Stuff «неореакция» переводится как «евреи».

В то же время многие альт-райты рассматривают неореакцию как родственное движение, которое предлагает им интересные идеи. Некоторые авторы, вроде Стива Сэйлера, имели связи в обоих движениях. Альт-райт Грегори Худ считает, что белый национализм и неореакция дополняют друг друга: «Раньше я спорил с тем утверждением, что расы самой по себе достаточно, чтобы сделать основу государственной политики. Оно не очень хорошо раскрывает программу и то, как её будут выполнять. Неореакция и её теоретические предшественники – вот корень для понимания того, как работает общество и власть».

Анархо-плюралист Кит Престон аплодировал предложению неореакционера Майкла Аниссимова о создании отколовшихся от США анклавов «в удобных для обороны штатах с небольшим населением, вроде Айдахо». Сама по себе неореакция слишком эзотерична, чтобы иметь достаточно политического влияния, но её вклад в идеологию альт-райтов весьма существенен.

Манифест формалиста

Перевод статьи Менциуса Молдбага

Небольшой комментарий к переводу

Статья старая – 2007 года. В ней хорошо видно, что Молдбаг находился под большим влиянием идей либертарианства, но прямо отвергал идею про необходимость «взять и поделить», которая присутствует не только у социалистов и других левых, но также и у Ротбарда в виде идеи возврата титулов собственности, полученных с помощью агрессивного насилия. В подобных предложениях, как и в других выступлениях за раздел существующей государственной системы Молдбаг видит большой потенциал к насилию, которого он хочет избежать, поэтому предлагает собственный вариант политической философии, называя его «формализмом».

Суть предложенной идеи заключается в том, что права собственности в современном нам обществе недостаточно четко определены, особенно это касается тех сфер, которыми управляет государство и решения в которых должны, вроде как, решаться демократическим путем, и их нужно явно «формализовать», превратив государство из старой и неповоротливой корпорации с запутанными и нечетко установленными ролями и собственниками в корпорацию настоящую с распределением ее акций тем, кто реально ей управляет. Ну в общем, как вы уже можете заметить, от либертарианства он здесь так и не ушел, просто разочаровавшись в одном из его течений переизобрел другое.

«Манифест формалиста»

На днях я возился в своем гараже и решил создать новую идеологию.

Какую? Я имею в виду, я сумасшедший или что? Прежде всего, вы не можете просто создать идеологию. Они передаются через века, как рецепты лазаньи. Они должны стареть, как бурбон. Вы не можете просто выпить его прямо из радиатора.

И посмотри, что произойдет, если ты попробуешь. Что вызывает все проблемы мира? Идеология, вот что. Что общего между Бушем и Усамой? Они оба идеологические сумасшедшие. Нам нужно что-то еще?

Кроме того, просто невозможно создать новую идеологию. Люди говорили об идеологии с тех пор, как Иисус был маленьким мальчиком. По меньшей мере! И я якобы собираюсь улучшить это? Какой-то случайный человек в Интернете, который бросил учебу в аспирантуре и не знает греческого или латыни? Кто я такой, Уоллес Шон?

Это все отличные возражения. Давайте ответим на них, а затем поговорим о формализме.

Во-первых, конечно, есть пара прекрасно состарившихся традиционных идеологий, которые Интернет теперь предоставляет нам в мельчайших подробностях. У них много имен, но давайте назовем их прогрессизмом и консерватизмом.

Моя претензия к прогрессивизму заключается в том, что по крайней мере в течение последних 100 лет подавляющее большинство писателей, мыслителей и умных людей в целом были прогрессивными. Поэтому любой интеллектуал в 2007 году, который, если только не было какого-то искажения пространства в Интернете и мои слова транслируются в прямом эфире на Fox News, любой, кто читает это, в основном маринован в прогрессивной идеологии.

Возможно, это может немного ухудшить способность видеть любые проблемы, которые могут существовать в прогрессивном мировоззрении.

Что касается консерватизма, то не все мусульмане являются террористами, но большинство террористов являются мусульманами. Точно так же не все консерваторы являются кретинами, но большинство кретинов являются консерваторами. Современное американское консервативное движение, которое, как ни парадоксально, намного моложе, чем прогрессивное движение, хотя бы потому, что его пришлось заново изобрести после диктатуры Рузвельта, было явно затронуто этой публикой. Оно также страдает от избирательного восприятия, подсказывающего, что консерватор должен презирать все, что обожает прогрессист – причудливый врожденный дефект, который, кажется, не поддается лечению.

Большинство людей, которые не считают себя «прогрессивными» или «консерваторами», – это одно из двух. Либо они «умеренные», либо «либертарианцы».

По моему опыту, наиболее разумные люди считают себя «умеренными», «центристами», «независимыми», «унидеологическими», «прагматичными», «аполитичными» и т. д. Учитывая огромные трагедии, вызванные политикой 20-го века, такая позиция вполне понятна. Это также, по моему мнению, является причиной большинства смертей и разрушений в современном мире.

Умеренность это не идеология. Это не мнение. Это не мысль. Это отсутствие мысли. Если вы считаете, что статус-кво 2007 года в основном праведен, то вы должны верить в то же самое, если машина времени доставила вас в Вену в 1907 году. Но если вы обошли Вену в 1907 году, говоря, что должен быть Европейский Союз, что африканцы и арабы должны управлять своими странами и даже колонизировать Европу, что любая форма правления, кроме парламентской демократии, является злом, что бумажные деньги полезны для бизнеса, что все врачи должны работать на государство и т. д. и т. д. – ну, возможно, вы могли бы найти людей, которые согласились с вами. Они не будут называть себя «умеренными», и никто другой тоже.

Нет, если вы были умеренным в Вене в 1907 году, вы думали, что Франц Йозеф I был величайшим человеком с тех пор, как нарезал хлеб. Так что это? Габсбурги или еврократы? Довольно сложно провести различие по этому вопросу.

Другими словами, проблема с модерацией заключается в том, что «центр» не является фиксированным. Он движется. И поскольку он движется, и люди остаются людьми, они будут пытаться его двигать. Это создает стимул для насилия, чего мы, формалисты, стараемся избегать. Подробнее об этом чуть позже.

Мы оставили в стороне либертарианцев. Теперь я люблю либертарианцев до смерти. У моего процессора практически есть постоянный открытый разъем для Института Мизеса. На мой взгляд, любой, кто сознательно выбрал оставаться в неведении о либертарианской (и, в частности, Мизесианской-Ротбардианской) мысли, в эпоху, когда пара щелчков мыши накормит вас либертарианством достаточно, чтобы утопить лося, не интеллектуально серьезный человек. Кроме того, я программист, который читал слишком много научной фантастики – два основных фактора риска для либертарианства. Так что я мог бы просто сказать «читайте Ротбарда» и закончить на этом.

С другой стороны, трудно не заметить два основных факта о вселенной. Во-первых, либертарианство – чрезвычайно очевидная идея. Другой заключается в том, что оно никогда не было успешно реализовано.

Это ничего не доказывает. Но это говорит о том, что либертарианство, как всегда говорят его хулители, является по существу непрактичной идеологией. Я хотел бы жить в либертарианском обществе. Вопрос: есть ли путь отсюда туда? И если мы туда доберемся, останемся ли мы там? Если ваш ответ на оба вопроса очевидно «да», возможно, ваше определение «очевидного» не совпадает с моим.

Вот почему я решил создать свою собственную идеологию – «формализм».

Конечно, в формализме нет ничего нового. Прогрессивисты, консерваторы, умеренные и либертарианцы все признают большие куски своих непереваренных реальностей. Даже слово «формализм» заимствовано из юридического формализма, который в основном является той же идеей в более скромной одежде.

Я не Виззини. Я просто какой-то чувак, который покупает много малоизвестных подержанных книг и не боится растереть их, добавить изюминку и переименовать результат в своего рода политические сурими. Почти все, что я могу сказать, доступно, с лучшим написанием, большим количеством деталей и гораздо большей эрудицией, в Jouvenel, Kuehnelt-Leddihn, Leoni, Burnham, Nock и т. д., и т. д., и т. д.

Если вы никогда не слышали ни об одном из этих людей, я тоже, пока я не начал процедуру. Если это вас пугает, то должно. Замена собственной идеологии очень похожа на операцию на мозге, сделанную своими руками. Это требует терпения, терпимости, высокого болевого порога и очень устойчивых рук. Кем бы вы ни были, у вас уже есть идеология, и если бы она хотела выйти, она бы сделала это сама.

Нет смысла начинать этот грязный эксперимент только для того, чтобы установить какую-то другую идеологию, как это происходит только потому, что кто-то так сказал. Формализм, как мы увидим, – это идеология, разработанная фанатами для других фанатов. Это не комплект. Она не идет с батарейками. Вы не можете просто вставить ее. В лучшем случае, это грубая отправная точка, чтобы помочь вам создать свою собственную идеологию DIY. Если вам неудобно работать с настольной пилой, осциллографом и автоклавом, формализм не для вас.

Она гласит:

Основная идея формализма заключается в том, что главной проблемой в человеческих делах является насилие. Цель состоит в том, чтобы разработать способ взаимодействия людей на планете удивительно ограниченного размера без насилия.

Особенно организованного насилие. Хороший формалист считает, что, помимо организованного насилия над людьми, все другие проблемы – бедность, глобальное потепление, моральный распад и т. д. и т. д. и т. д. – в основном незначительны. Возможно, как только мы избавимся от насилия, мы можем немного беспокоиться о Моральном Разложении, но, учитывая, что организованное насилие убило пару сотен миллионов человек в прошлом столетии, тогда как Моральный Разложение дало нам «American Idol», я думаю, что приоритеты довольно ясны.

Фишка в том, чтобы смотреть на это не как на моральную проблему, а как на техническую проблему. Любое решение, которое решает проблему, является приемлемым. Любое решение, которое не решает проблему, не является приемлемым.

Например, существует существующая идея под названием пацифизм, часть общего прогрессивного набора, которая претендует на решение проблемы насилия. Насколько я понимаю, идея пацифизма заключается в том, что если мы с вами не можем быть жестокими, то все остальные не будут жестокими тоже.

Я не сомневаюсь, что пацифизм эффективен в некоторых случаях. В Северной Ирландии, например, это, кажется, неплохая вещь. Но в этом есть своего рода логика «сотой обезьяны», которая постоянно ускользает от моего линейного западного разума. Меня поражает, что если все являются пацифистами, а затем один человек решает не быть пацифистом, он в конечном итоге правит миром. Хм.

Еще одна трудность заключается в том, что определение «насилия» не так очевидно. Если я осторожно освобожу тебя от твоего кошелька, а ты гонишься за мной со своим Глоком и заставляешь меня умолять меня вернуть его, кто из нас совершает насилие? Предположим, я говорю, ну, это был ваш кошелек, но теперь это мой кошелек?

Это предполагает, по крайней мере, что нам нужно правило, которое говорит нам, чей кошелек – чей. Насилие – это то, что нарушает правило или заменяет его другим правилом. Если правило ясно, и все следуют ему, насилия не происходит.

Другими словами, насилие означает конфликт плюс неопределенность. Пока в мире есть кошельки, конфликт будет существовать. Но если мы сможем устранить неуверенность – если есть однозначное, нерушимое правило, которое заранее сообщает нам, кто получает кошелек, у меня нет причин просунуть руку к вам в карман, а у вас нет причин бежать за мной, устраивая дикую стрельбу в воздух. Ни одно из наших действий по определению не сможет повлиять на исход конфликта.

Насилие любого размера не имеет смысла без неопределенности. Рассмотрим войну. Если одна армия знает, что проиграет войну, возможно, по совету какого-то непогрешимого оракула, у нее нет причин сражаться. Почему бы не сдаться и не покончить с этим?

Но это только умножило наши трудности. Откуда все эти правила? Кто делает их нерушимыми? Кто станет оракулом? Почему кошелек «твой», а не «мой»? Что произойдет, если мы не согласны с этим? Если для каждого кошелька есть одно правило, как все могут их запомнить? И предположим, что это не ты, а я, кто получил Глок?

К счастью, великие философы потратили много долгих часов на размышления об этих деталях. Ответы, которые я даю вам, принадлежат им, а не мне.

Во-первых, один разумный способ создать правила состоит в том, что вы связаны правилом, если и только если вы согласны с ним. У нас нет правил, которые сделаны где-то богами. То, что у нас есть, на самом деле вовсе не правила, а соглашения. Конечно, согласиться с чем-то, а затем, по вашему усмотрению, перестать соглашаться с этим, является хамством. Фактически, когда вы заключаете соглашение, само соглашение вполне может включать последствия такого безответственного поведения.

Если вы дикий человек и вы не согласны ни с чем – даже с тем, что вы не будете просто случайно убивать людей на улице – это нормально. Иди и живи в джунглях или что-то в этом роде. Не ожидайте, что кто-нибудь разрешит вам ходить по их улице, так же, как они не допустят, скажем, белого медведя. Не существует абсолютного морального принципа, согласно которому белые медведи являются злом, но их присутствие просто несовместимо с современной городской жизнью.

Мы начинаем видеть здесь два вида соглашений. Есть соглашения, заключенные с другими конкретными лицами – я согласен покрасить твой дом, ты согласен заплатить мне. И есть соглашения типа «Я не буду никого убивать на улице». Но действительно ли эти соглашения отличаются? Я так не думаю. Я думаю, что второй тип соглашения – это просто ваше соглашение с тем, кто владеет улицей.

Если у кошельков есть владельцы, почему у улиц не должно быть владельцев? У кошельков должны быть владельцы, очевидно, потому что в конечном итоге кто-то должен решить, что происходит с кошельком. Он у тебя в кармане или у меня? Улицы остаются на месте, но еще предстоит принять много решений – кто прокладывает улицу? Когда и почему? Разрешено ли людям убивать людей на улице или это одна из тех улиц, где нельзя убивать? Как насчет уличных торговцев? И так далее.

Очевидно, что если мне принадлежит 44-я улица, а вам 45-я и 43-я, возможность сложных отношений между нами становится нетривиальной. А сложность стоит рядом с двусмысленностью, которая стоит рядом с неопределенностью, и снова появляются Глоки. Таким образом, в действительности, мы, вероятно, говорим больше о владении не улицами, а более крупными, более четко определенными единицами – возможно, кварталами или даже городами.

Владеть городом! Это было бы круто. Но это возвращает нас к проблеме, которую мы полностью пропустили, а именно, кому что принадлежит. Как мы это решаем? Я заслуживаю владеть городом? Я достоин? Я думаю, что да. Может быть, вы могли бы сохранить свой кошелек, а я мог бы получить, скажем, Балтимор.

Существует такая идея, называемая социальной справедливостью, в которую многие люди верят. На самом деле это понятие довольно универсально. Это говорит нам о том, что Земля маленькая и имеет ограниченный набор ресурсов, таких как города, которые мы все хотим иметь так много, как это возможно. Но у нас всех не может быть по городу или даже улице, поэтому мы должны делиться поровну. Потому что все люди равны, и никто не равнее других.

Социальная справедливость звучит очень хорошо. Но у нее есть три проблемы.

Одной из них является то, что многие из этих приятных вещей не сопоставимы напрямую. Если я получу яблоко, а ты апельсин, мы равны? Можно спорить на эту тему – возможно, с Глоксом.

Во-вторых, даже если все начинают с равного положения во всем, все люди все равно разные с разными потребностями, навыками и т. д., и концепция собственности подразумевает, что если у вас есть что-то, вы можете передать кому-то другому, вряд ли все останутся равными. Фактически, это в принципе невозможно: объединить систему, в которой соглашения остаются согласованными, с системой, в которой равенство остается равным.

Это говорит нам о том, что если мы попытаемся обеспечить постоянное равенство, мы, вероятно, можем ожидать постоянного насилия. Я не большой поклонник «эмпирических данных», но я думаю, что этот прогноз довольно хорошо соответствует действительности.

Но три, то есть настоящий убийца данной концепции, так сказать, это то, что мы на самом деле не создаем здесь абстрактную утопию. Мы пытаемся исправить реальный мир, который, если вы не заметили, крайне испорчен. Во многих случаях нет четкого соглашения о том, кому что принадлежит (Палестина, какая-нибудь?), но большинство хороших вещей в мире, похоже, имеют довольно определенную цепочку контроля.

Если мы должны начать с выравнивания распределения товаров или, фактически, вообще изменить это распределение, мы совершенно излишне оказываемся в неловком положении. Мы говорим, мы пришли с миром, мы верим, что все должны быть свободными и равными, давайте обниматься. Обними меня. Чувствуете этот комок в моем заднем кармане? Да, это то, что вы думаете, это. И это заряжено. Теперь сдайте свой город / кошелек / яблоко / апельсин, потому что я знаю кое-кого, кто нуждается в этом больше, чем вы.

Цель формализма – избежать этого неприятного небольшого обходного пути. Формализм гласит: давайте выясним, у кого что есть сейчас, и дадим им небольшую прикольную справку. Давайте не будем вдаваться в то, кто что должен иметь. Потому что, нравится вам это или нет, это просто рецепт для большего насилия. Очень трудно придумать правило, которое объясняет, почему палестинцы должны вернуть Хайфу, и не объясняет, почему валлийцы должны вернуть Лондон.

Пока что это звучит очень похоже на либертарианство. Но есть большая разница.

Либертарианцы могут думать, что валлийцы должны вернуть Лондон. Или нет. Я все еще не уверен, что могу истолковать Ротбарда по этому вопросу, который, как мы видели, сам по себе является проблемой.

Но если есть то, во что верят все либертарианцы, так это то, что американцы должны вернуть Америку. Другими словами, либертарианцы (по крайней мере, настоящие либертарианцы[*Ротбардианцы, конечно, прим. переводчика]) считают, что США – это в основном нелегитимный и узурпирующий орган, что налогообложение – это воровство, что эта странная, служебная вооруженная мафия, по сути, рассматривает их как пушных зверей, и это она убедила всех в стране поклоняться ей, как будто это была церковь Божья или что-то в этом роде, а не просто парни с причудливыми значками и большими ружьями.

У хорошего формалиста этого не будет.

Потому что для формализма тот факт, что США могут определить, что происходит на североамериканском континенте между 49-й параллелью и Рио-Гранде, Аляской и т. д., означает, что эта территория принадлежит субъекту. И тот факт, что США извлекают регулярные платежи из вышеупомянутых пушных марионеток, означает не более того, что им принадлежит это право. Различные маневры и псевдоправительство, с помощью которых он приобрел эти свойства, – это всего лишь история. Важно то, что они есть у него сейчас, и он не хочет их отдавать, так же, как вы не хотите отдавать мне свой кошелек.

Так что, если необходимость отстегивать какую-то долю вашей зарплаты, делает вас крепостным, то это означает, что американцы – крепостные.

Корпоративные крепостные, если быть точным, потому что США – это не что иное, как корпорация. То есть это формальная структура, с помощью которой группа людей соглашается действовать сообща для достижения какого-то результата.

Ну и что? Таким образом, я корпоративный крепостной. Это так ужасно? Я, кажется, довольно привык к этому. Два дня в неделю я работаю на лорда Снути-Снута. Или Безликие Глобальные Продукты. Или кто угодно еще. Имеет ли значение, кому выписан чек?

Современное разделение между «частными» корпорациями и «правительствами» на самом деле является сравнительно недавним изобретением. США, безусловно, отличаются от, скажем, Microsoft тем, что США занимаются собственной безопасностью. С другой стороны, так же, как Microsoft зависит от США в большей части своей безопасности, США зависят от Microsoft в большей части своего программного обеспечения. Непонятно, почему это должно сделать одну из этих корпораций особенной, а другую – не особенной.

Конечно, цель Microsoft не в том, чтобы писать программы, а в том, чтобы зарабатывать деньги для своих акционеров. Американское Онкологическое Общество – это тоже корпорация, и у нее тоже есть цель – вылечить рак. Я потерял много работы из-за так называемого «программного обеспечения» Microsoft, и его запасы, откровенно говоря, никуда не денутся. И рак все еще кажется существует.

В случае, если генеральный директор MSFT или ACS читает это, у меня тут нет сообщения для вас, ребята. Вы знаете, что вы пытаетесь сделать, и ваши люди, вероятно, справляются с этим как можно лучше. А если нет, увольте этих ублюдков.

Но я понятия не имею, какова цель США.

Я слышал, что есть кто-то, кто якобы управляет ими. Но он, похоже, даже не может уволить своих сотрудников, что, вероятно, хорошо, потому что я слышал, что он не совсем Джек Уэлч, если вы понимаете, о чем я. На самом деле, если кто-то сможет идентифицировать одно существенное событие, которое произошло в Северной Америке, потому что в 2004 году был избран Буш, а не Керри, я был бы рад услышать об этом. Потому что у меня сложилось впечатление, что в основном Президент оказывает такое же влияние на действия США, как Небесный Суверенный Император, Божественный Микадо, на действия Японии. То есть в значительной мере не оказывает.

Очевидно, что США существуют. Очевидно, они что-то делают. Но то, как они решают, какие вещи они собираются делать, настолько непрозрачно, что для всех, кто находится за пределами Вашингтона, можно было бы с тем же успехом обратиться с этим вопросом к внутренностям вола.

Итак, это манифест формалиста: США – это просто корпорация. Это не мистический договор, переданный нам поколениями. Это не хранилище наших надежд и страхов, голос совести и мстительный меч справедливости. Это просто большая старая компания, которая владеет огромной кучей активов, не имеет четкого представления о том, что она пытается с ними сделать, и мечется, как акула весом десять галлонов в ведре на пять галлонов, и красные чернила струятся из базиллиона жабр.

Для формалиста способ исправить США – это обойтись без древнего мистического хрена, корпоративных молитв и военных песнопений, выяснить, кому принадлежит это чудовище, и позволить им решить, что, черт возьми, они собираются с ним делать. Я не думаю, что было бы слишком безумно говорить, что все варианты – включая реструктуризацию и ликвидацию – должны быть на столе.

Независимо от того, говорим ли мы о США, Балтиморе или о вашем кошельке, формалист рад, если право собственности и контроль – это одно и то же. Поэтому, чтобы переформировать общество, нам нужно выяснить, кто имеет реальную власть в США, и распределить акции таким образом, чтобы максимально точно воспроизвести это распределение.

Конечно, если вы верите в мистического хрена, вы, вероятно, скажете, что каждый гражданин должен получить одну долю. Но это довольно мечтательный взгляд на реальную структуру власти в США. Помните, наша цель не в том, чтобы выяснить, у кого что должно быть, а в том, кто что имеет.

Например, если бы New York Times одобрила наш план реформирования, его осуществление стало было бы гораздо более вероятным. Это говорит о том, что New York Times обладает достаточной властью и потому должна получить немало акций.

Но подождите. Мы не ответили на вопрос. Какова цель США? Предположим, исключительно для иллюстрации, что мы передаем все акции New York Times. Что «Пунш» Зульбергер сделает со своей блестящей новой страной?

Многие люди, возможно, в том числе и г-н Зульцбергер, считают США благотворительным предприятием. Как Американское Онкологическое Общество, просто с более широкой миссией. Возможно, цель США – просто делать добро в мире.

Это очень понятная перспектива. Конечно, если в мире осталось что-то плохое, оно может быть побеждено гигантской, хорошо вооруженной мега-благотворительностью, с H-бомбами, флагом и 250 миллионами крепостных. На самом деле, довольно удивительно, что, учитывая огромные способности этого великого филантропического учреждения, кажется, он наносит не очень много добра.

Возможно, это как-то связано с тем, что он работает настолько эффективно, что не может сбалансировать свой бюджет с 1830-х годов. Возможно, если бы вы реформировали США, управляли ими как реальным бизнесом и распределили бы их акции среди большого числа отдельных благотворительных организаций, каждая из которых, вероятно, имела определенный устав для какой-то конкретной конкретной цели, могло бы произойти больше пользы.

Конечно, США не просто имеют активы. К сожалению, у них также есть долги. Некоторые из этих долгов, такие как ГКО, уже очень хорошо оформлены. Другие, такие как Social Security и Medicare, являются неформальными и подвержены политической неопределенности. Если бы эти обязательства были реформированы, их получатели могли бы только получить выгоду. Конечно, они, таким образом, станут оборотными инструментами и могут быть, например, проданы. Возможно в обмен на крэк. Таким образом, реформализация требует от нас проведения различия между собственностью и благотворительностью, это сложная проблема, но очень важная.

Все это не дает ответа на вопрос: полезны ли национальные государства, такие как США? Если бы вы реформировали США, вопрос был бы оставлен на усмотрение их акционеров. Возможно, города работают лучше всего, когда они независимо принадлежат и управляются своим собственникам. Если это так, их, вероятно, следует выделить как отдельные корпорации.

Существование успешных городов-государств, таких как Сингапур, Гонконг и Дубай, безусловно, предлагает ответ на этот вопрос. Как бы мы их ни называли, эти места замечательны своим процветанием и относительным отсутствием политики. Фактически, возможно, единственный способ сделать их более стабильными и безопасными – это преобразовать их из эффективных семейных (Сингапур и Дубай) или дочерних (Гонконг) корпораций в анонимную государственную собственность, таким образом устраняя долгосрочный риск, который может повлечь за собой политическое насилие.

Конечно, отсутствие демократии в этих городах-государствах ни в коем случае не делает их сопоставимыми с нацистской Германией или Советским Союзом. Любые ограничения личной свободы, которые они поддерживают, по-видимому, в первую очередь направлены на предотвращение развития демократии – понятная проблема, учитывая историю правления Народа в этих странах. Фактически, и Третий Рейх, и коммунистический лагерь часто утверждали, что представляют собой истинный дух демократии.

Как, в частности, показывает Дубай, правительство (как и любая корпорация) может обеспечить превосходное обслуживание клиентов, не имея ни своих клиентов, ни владельцев. Большинство жителей Дубая даже не граждане. Если у Шейха Аль Мактума есть хитрый план, чтобы схватить их всех, заковать в цепи и заставить их работать в соляных шахтах, он делает это очень коварным способом.

Дубаи, как месте, нет почти нечего, что можно порекомендовать. Погода ужасная, достопримечательности отсутствуют, а соседи отвратительные. Он крошечный, расположенный посреди пустыни и окруженный помешанными на Аллахе маньяками с подозрительной привязанностью к высокоскоростным центрифугам. Тем не менее он растет как сорняк. Если мы позволим Мактуму бежать, скажем, в Балтимор, что произойдет?

Один из выводов формализма заключается в том, что демократия, как согласилось большинство авторов до 19-го века, является неэффективной и разрушительной системой управления. Концепция демократии без политики вообще не имеет смысла, и, как мы видели, политика и война – это континуум. Демократическая политика лучше всего понимается как своего рода символическое насилие, например, решение, кто победит в битве, исходя из того, сколько войск они привели.

Формалисты связывают успех Европы, Японии и США после Второй мировой войны не с демократией, а с ее отсутствием. Сохраняя символические структуры демократии, подобно тому, как Римский Принципат сохранил за собой Сенат, послевоенная западная система предоставила почти все фактические полномочия по принятию решений своим государственным служащим и судьям, которые являются «аполитичными» и «беспартийными», то есть недемократическими.

Потому что в отсутствие эффективного внешнего контроля эти гражданские службы более или менее управляют сами собой, и как и любое неуправляемое предприятие, они часто, кажется, сущестуют и расшируются ради существования и расширения. Но они избегают той порчи системы, которая неизменно развивается, когда народные трибуны имеют реальную власть. И они выполняют разумную, хотя вряд ли бесподобную работу по поддержанию некоторого подобия закона.

Другими словами, «демократия», кажется, работает, потому что это на самом деле не демократия, а посредственная реализация формализма. Эта связь между символизмом и реальностью прошла образовательный, хотя и удручающий тест в форме Ирака, где вообще нет закона, но который мы наделили самой чистой и изящной формой демократии (пропорциональное представительство), и министрами, которые на самом деле кажется, управляют их министерствами. Хотя история не проводит контролируемых экспериментов, безусловно, сравнение Ирака с Дубаем дает веские основания для предпочтения формализма над демократией.

Глубинное государство против глубинных правых

Этот текст – ответ Кёртиса Ярвина на рецензию бывшего советника по национальной безопасности США Майкла Энтона «Are the kids al(t)right?» на Bronze Age Mindset. С автором этой книги мы общались в одном из выпусков подкаста «Диоген».

При любом стабильном режиме, вне зависимости от времени и места развития событий – от Петербурга XIX века до Вашингтона XXI – можно обнаружить, что у населения в целом нет эффективных процедур, законных или нет, с помощью которых оно может контролировать – или менять – органы власти.

Это исторически нормально. Автократия – человеческое всеобщее. Очевидные исключения из всеобщего намекают на сбой сенсоров.

Русская интеллигенция XIX века хотя бы могла мечтать о том, чтобы метать бомбы в царя. В современном государстве – не менее автократичном – царя не существует. Это олигархия, не монархия. В ней нет никого, в кого можно было бы кидать бомбы сколь нибудь эффективно.

Последняя инстанция, принимающая решения, должна существовать где-то внутри этого борхесианского лабиринта процесса. Но для революционных целей, «глубинное государство» децентрализовано как биткойн – и потому столь же неуязвимо: как для бюллетеней, так и для пуль.

Не всегда оно моментально добивается своего. Политика может фрустрировать его, насилие может разозлить. Но нет силы, которая могла бы его захватить, нанести урон, даже сопротивляться его существованию. Ещё раз: это исторически нормально.

При здоровом режиме, военное сопротивление безумно; политическое – бесполезно. И каждый, кто считает современный вашингтонский режим нестабильным или умирающим, должен молиться, чтобы никогда не по-настоящему не жить при таком.

Но есть третье измерение для революции: искусство. Искусство – домен «глубинных правых», «арт-правых». Вы могли не заметить Кракена. Кракен заметил вас.

Увы, популисты были здесь до нас и изгадили площадку. «Политика – производная культуры»… если под «культурой» подразумеваются подкаты к массам с тупой пропагандой уровня пролетарских рассказов «Daily Worker» тридцатых, зацикленной до фарса – нам, кажется, пора.

Искусство – если это в принципе искусство – стремится к эстетическому совершенству. Оно даже не собирается замечать свою аудиторию. Если весь мир неполноценен по сравнению с искусством, искусству абсолютно по барабану. Искусство не соревнуется ни с чем кроме прошлого, будущего и себя самого. Если оно не sub specie aeternitatis, это не искусство.

ИСКУССТВО КАК ОРУЖИЕ

Но как искусство может стать оружием? О: искусство невероятно опасно. Всё опасное – оружие. Давайте вспомним, как в прошлом веке одна эстетика убила сотни миллионов людей.

Царская Россия, которую интеллектуальный мир XIX века считал воплощением деспотизма, произвела часть лучшей прозы этого столетия. Писатели, за исключением пары чудаков вроде Достоевского, не были большими поклонниками царя. В вопросах идеологии они, как правило, были жертвами моды Лондона – достаточно обычная вещь для того века.

(Толстой, наверное, главная фигура этого поколения – сам он, конечно, и мухи бы не обидел.)

Эта неудовлетворённая интеллигенция в конце концов стала настолько культурно доминирующей, что смогла подтолкнуть Николая помочь англичанам и французам начать их великую войну за мир, готовый к демократии. Это принесло отличные результаты всем – включая самого царя, конечно. По крайней мере, это не было скучно.

Конечная причина всей русской революции (обеих) – толстовская англофилия, эстетический импульс. Пророком Октября, конечно, был Маркс, заново рождённый в Лондоне джентельмен, идеи которого – безумство, а писание – священно.

Большевизм был эстетическим переживанием. Нацизм был эстетическим переживанием. И демократия по-прежнему остаётся таковым. Чтобы играть в этой лиге, нужно иметь эстетические атрибуты великой силы: сильных богов.

Если смотреть с перспективы более обыденной, революция по Парето это «циркуляция элит». Новая элита, с новыми слугами, новыми доктринами и новыми институтами, заменяет старую. Искусство – язык элиты, язык таланта. Элиты определяют себя через искусство уже три сотни лет.

Все революции начинаются как эстетический прорыв. Первый шаг культурной революции – рождение новой школы. За эстетикой должно прийти движение, за движением – институты. Эти институты, если будут процветать, станут культурным ядром нового режима. Искусство это пружина, рычаг и шарнир любого реального изменения в наши дни.

Художественное господство не выразить маркетинговой метрикой. Власть – это не функция от количества проданных книг. Власть достигается, когда прошлые элиты боятся новых революционных элит, когда они посрамлены и унижены абсолютным превосходством работы последних, и боятся даже произносить их имена. Господство всегда продаёт само себя.

Простейший путь к эстетическому господству – обычная правда. И одна вещь делает любую историю уродливой: ложь. Большинство режимов пали жертвой своей кумулятивной лживости, что делала их уродливыми, тем самым уничтожая эстетические основы, поддерживавшие их.

Когда режимы прибегают к силе для укрепления своего нарратива, они редко возвращаются к автономной версии, в которую люди верят просто потому что она выглядит очевидно правдивой.

В краткосрочной перспективе, ложь творит чудеса. В долгосрочной – она раскрывается. От лжи тяжело избавиться, даже когда она больше не нужна. Ложь en masse сжигается следующим разрывом суверенитета: сменой режима.

Каждый новый режим считает своего предшественника насквозь лживым; немногие в этом неправы. Карлейль писал о революциях 1848-го:

«Очевидно, это грандиознейшее разоблачение фальши человеческих дел за всю историю. Значит, эти почтенные дигнитарии, окружённые своими сияющими регалиями и длинными древними титулами, были лишь самозванцами? И делали они не правдивое, но ложное; история, которую они рассказывали людям, была лишь хитроумной басней; их проповедь была не о реальном месте людей в этом мире, но бессвязной фальшивкой из мёртвых привидений и неродившихся ещё теней, из традиций, фарисейства, лени, трусости – фальшивкой из фальшивок, – которая, наконец-то, развалилась. Значит, эти высшие слои человечества, умышленно и неумышленно, были мошенниками; и миллионы из низших слоёв, что верили им, были одурачены; и тоже – в противоположном смысле – были мошенниками, иначе бы не верили первым на протяжении столь долгого времени. «Универсальное банкротство обмана», вероятно, было бы хорошим определением для этого.» Томас Карлейль, «Памфлеты последнего дня».

Все институты заражаются тем же обманом; следовательно, становятся уродливыми. Когда эти институты производят искусство, оно обязано содержать в себе и подкреплять собой всю эту ложь. Искусство само становится буквально уродливым – все мы это видели.

Мы научились смотреть мимо этой уродливой лжи. Мы думаем, что это лишь изъяны лучшего из миров. Но искусство и только одно искусство (а не «рациональные аргументы») может помочь нам в путешествии за пределы лжи. Так что такое «искусство»? Мемы – у моих чуваков (детей) это сейчас очень модно – это искусство?

Очевидно, что у каждого поколения есть свои кумиры. Как только у идолов замечается достаточное количество глиняных ног, идолы рушатся в бездну презрения; и оказываются осмеянными моими чуваками (детьми), без какого-либо уважения к правде или лжи. И так же очевидно, что это именно то, что происходит сейчас.

У «Washington Post» только что вышел великий материал от женщины, застукавшей своего 11-летнего сына… смеющимся над мемом с Гитлером. Тот, находясь на каком-то партийном митинге, скучающе смотрит куда-то назад, пока парень в MAGA-кепке наклоняется, чтобы предупредить его о [высадке в] Нормандии.

Каким-то образом этому ребёнку удалось убедить свою маму, что он понял мем неправильно, будто тот высмеивает Гитлера. Это не помогло избежать дополнительного курса по толерантности – по словам матери, успешного. Храни парня Господь.

Но: как сказано в Библии, «…когда я стал взрослым, то оставил все детское позади». Эти мемы, забавные шалости, игрушки для подростка, чтобы тот мог издеваться над своей матерью – не самолёты, танки и линкоры, нужные для художественного сражения за мир. Когда лев охотится, львятам нужно отойти.

НОВАЯ ЭСТЕТИКА, НОВЫЙ МИР

Здесь не нужно какое-то привидение прошлого столетия, но отсутствие этого столетия; не отсутствие старого, но видение нового; не новое видение, но новый институт; не институт, но целая новая academia, не академия, но новый режим; не режим, но целый обновлённый мир.

Друзья, говорю вам: мы ещё даже не у начала начала. Наш первый шаг – сейчас и в ближайшее время – это ровно одна и только одна вещь: создание лучшего искусства из возможных.

Первый шаг в XXI век – его изобретение. Первый шаг для изобретения XXI века – создание эстетического видения настолько сильного, истинного и ясного, что оно превзойдёт и устрашит просроченную эстетику XX века.

Человек изобрёл искусство с одной целью: овнить. Единственный надёжный способ сменить режим – впечатлить его вплоть до капитуляции по собственному желанию. Убеждение – омежно; «убеждает» только неуверенный. Сильный… исполняет.

Искусство – в наиболее широком смысле этого слова – некоторые даже могут сказать «контент» – бескровное орудие, способное переменить мир. Землю нельзя покорить силой. Её можно… соблазнить величием. И если у великих никогда нет недостатка в поклонниках, никто не становился великим от пересчитывания последователей.

Кроме возможно Уэльбэка, Bronze Age Pervert – первый автор в наш век, понимающий и принимающий эту реальность. (Конечно, это не означает, что нам нужна его пена в нашем капучино.) Когда потомки оглянутся назад, Bronze Age Mindset будет выглядеть как ранняя, плохо отредактированная и выполненная, немного неловкая попытка – примечательная временем, не содержанием. В то же время, сам BAP может быть в лучшей позиции, чтобы превзойти свою же раннюю работу.

(На самом деле, такая книга, книга истинной мощи, должна быть не в варианте Print-On-Demand, доступному любому идиоту цифровой эпохи, но ограниченным изданием, напечатанном на велене и продаваемом исключительно по приглашениям. Всё – как об опыте, так и об объекте, должно быть уникальным, восхитительным и устрашающим: книга, как и её автор, должна сиять.)

Но задача этой работы проста. Многие неправильно понимают её посыл: они видят в BAP положительный пример того, этого, какой-нибудь глупости: полой Земли, хронологии Фоменко, генетической неполноценности удмуртов и других финно-угорских народов… Очнитесь! У BAP нет «посыла» в таком – глупом – смысле этого слова.

Как и его предшественник – Фридрих Ницше – BAP не «за» то, это и вон ту, другую чушь. Его книга – не лекция, а пожар. Он не учит, он сжигает; это не слова, а действие.

И у неё нет посыла. Есть тема. Тема Bronze Age Mindset – ничтожность современного мира. Во времени, разуме и пространстве.

Другим – праведным среди нормалфагов – она дана для сопротивления сжатию стенок этого пузыря Овертона. Ничего плохого в этом нет: но истинное предназначение – сбежать из пузыря.

Океан значительно больше своей поверхности. Большая его часть – пустыня. Как мясомасса, обычная армия, «глубинные правые» незначительно малы.

Но как пространство – художественное, философское, литературное, историческое, иногда даже научное – во всех областях, которые в конечном счёте являются искусствами – «глубинные правые» гораздо больше мейнстрима.

Если мы сравним только книги, вышедшие в 1919, с теми, что вышли в этом году, мы увидим в прошлом более широкий выбор перспектив. Почти все сегодняшние идеи существовали в прошлом; но почти все идеи прошлого исчезли к этому дню. Как языки, традиции вымирают – и последние гораздо проще уничтожить.

Разум мейнстрима смотрит на свой пузырь через широкоугольный объектив. Пузырь – это почти всё. Всё остальное пространство, вся история – маленькая чёрная грань вокруг. Эта грань, конечно, необитаема.

Но даже сквозь линзу прошлое оказывается неизмеримо больше настоящего. Глубинные правые действуют в глубине веков, не принимая временные или географические рамки. Как и фон Ранке, они полагают, что все эры равны перед Господом.

И если равны эры, равны и их идеи. Пока мы не примем дореволюционный мир, старый режим, существовавший до этого старого режима, как имеющий право на существование и легитимный, мы даже и не начали контакт с безмерностью свободного интеллектуального пространства.

Тема Bronze Age Mindset заключается в том, что если вы считаете ваш разум широко открытым, вы ошибаетесь. Это маленький, твёрдый комочек – как маленькая устрица – закрытая твёрдо, словно в бетон, ничем, кроме страха. «И вот настал день, когда боязнь остаться в бутоне оказалась более болезненной, чем страх расцвести.»

Этот посыл не может быть выражен словами. Он должен быть показан – исполнен. И единственный способ показать это – автору – персонажу, который больше, чем персонаж, – показать владение этим целым колоссальным пространством разума, времени и пространства снаружи нашего всё более абсурдного небольшого «мейнстримного» пузыря.

Со временем это перестанет быть достаточным. Со временем, будет сказано каждое возможное «нет». Потребуется «да». Сбежать – это не только сбежать, но, в конце концов, построить.

Но каждое начало принадлежит себе. Теперь каждый может оглянуться, посмотреть за пределы пузыря, чтобы увидеть огонь, горящий в глубоком космосе, где ничто не может жить и не может быть огня. И на сегодня этого достаточно.

Выстрел в демократию: десять красных таблеток

Одна доза стирает политическое мышление

Идеи итальянской школы политической науки начала века, ключевую роль в которой играли такие мыслители как Гаэтано Моска и Вильфредо Парето, Джеймс Бёрнхэм описал в своей лучшей книге, The Machiavellians: Defenders of Freedom (1940). Её ключевая мысль состоит в том, что все государства управляются элитами, подчиняющими своих подданных иллюзиями.

Моска назвал эти иллюзии «политическими формулами». Политическая формула – это любой нарративный элемент, заставляющий его носителя предпринимать действия которые стабилизируют режим. Крестьянин в древнем Египте подчинялся Фараону, потому что боялся обидеть его отца – Солнце.

Политические формулы сродни иллюзионизму, волшебным фокусам на сцене театра. Они работают, преподнося правдивые факты в рамках выдуманной истории и отодвигая правдивую историю в тень. Политическое действие – это действие на сцене, которая находится за пределами наших ощущений и жизни. Никто не может воспринимать реальность непосредственно. Мы всегда действуем в рамках постановки. Мы принимаем постановку за реальность и настоящую историю.

Общественное мнение – это следствие, а не причина. Услышав одну и ту же историю, большинство людей будут придерживаться одного и того же мнения. История движет мнением; мнение движет действием. Вот, я сохранил вам чтение целой книги Уолтера Липманна. И как сказал Вольтер: те, кто может заставить вас поверить в абсурдные вещи, могут заставить вас совершить зверства.

Гипотеза Макиавеллистов предполагает, что все современные режимы являются оруэлловскими по степени контроля сознания. Неужели это правда? Наше собственное правительство, в виде глубинного государства, держит наш разум в ловушке ложной реальности, как в «Шоу Трумэна»? Вау, мужик.

Большинство людей так не думает. Большая часть тех, кто так думает, выглядит невежественными, незрелыми, невменяемыми, ненормальными или просто неправыми. Возможно, вы тоже так считаете. Все серьёзные люди знают, что нет настоящих заговоров – никто не идеален, но практически во всём эксперты являются лишь экспертами.

Это как раз та история, которую можно было бы ожидать в любом действительно первоклассном куполе реальности. Никто не находится выше сценической магии, даже сами фокусники. Магия работает, потому что она работает усерднее, чем чьи-либо инстинкты. Легко научить аудиторию инстинктивно отвергать определённые виды идей. А эксперты и серьёзные люди – единственные люди, которых нужно обмануть.

Политический иллюзионизм – это психологическая инженерия населения. Большинство сфер инженерии недоступны большинству людей. Возможно вы понимаете, как работает проектор. Возможно любой может просто взять и покинуть купол. Возможно я и есть фокусник! Будьте осторожны…

Примите чистую таблетку

Предлагаю способ проверить идею, в которую вам не хочется верить: представьте, что она правдива, а затем постройте новую реальность вокруг этой аксиомы.

Если у вас не получается, вы говорите: «я не представляю, как это может быть правдой».

Я не хочу верить, что ЦРУ организовал теракты 9/11. Я пытаюсь выстроить реальность, в которой так всё и было. Я проваливаюсь с треском. Я возвращаюсь к вере в заговор Аль-Каиды. Я не хочу верить, что О. Джей [Симпсон] виноват. Я предполагаю, что он невиновен, потом ищу настоящих убийц. Но я не могу их даже представить.

Эта проверка целостности в буквальном смысле слова отказоустойчива. Она не может промыть вам мозги случайными бреднями из интернета. Если вы не видите дыры в куполе, вы остаётесь в своей настоящей реальности. Ваша неудача является контрапозитивным доказательством того, что либо вы были правы, либо ваше воображение оказалось слабым. В любом случае, время для ещё одного стейка.

И ваш успех остаётся вашим. Никому не нужно, чтобы вы верили во что-то еще. Эта таблетка – нейтральное, безвкусное неверие. Это просто широкое применение общеполитических формул. Она не содержит собственных убеждений, истинных или ложных.

Чистая таблетка утверждает, что вы в куполе. Она ничего не говорит о реальном мире за пределами купола, только то, что вы ничего не знаете об этом мире – просто некоторые факты. Она даже не оспаривает ни один из этих фактов. Она изготовлена из чистой философии и не содержит реактивного топлива или стальных балок.

Попробуйте! Будет весело! Все крутые пацаны её принимают!

Цель нейтральности

Настоящая история – это не набор фактов. Это правдивая история, основанная на фактах.

В настоящее время доступны несколько историй настоящего. Цель этой таблетки – предложить стандарт, которому не соответствует ни одна из них. Таким образом, применение этого стандарта означает, что мы не верим ни одной истории.

Быть нейтральным – значит принять, что вы не понимаете современную историю. Нейтралитет – это своего рода политический атеизм. Отсутствие политических убеждений подразумевает воздержание не только от политических действий, но и, в идеале, даже от политических желаний – тимоса древних греков.

Продуктивные политические действия предполагают групповое действие в пределах рассказа. Но вы один человек – и у вас ноль рассказов. Так что вы не можете «изменить мир».

Вы думали, что это часть вашей работы. Как человека. На чьей бы стороне вы ни были. Это была плохая работа и вы с ней не справлялись, поэтому вы уволились. Теперь вам не надо даже желать попытаться «изменить мир» (не стоит подчёркивать это в заявлениях или запросах на гранты – макиавеллист прежде всего реалист).

В идеальном состоянии нейтралитета, которого никто не может достичь, вы будете свободны от политической энергии и стресса. Вы не будете приносить ни пользы, ни вреда какому-то из больших политических дел. Вы не будете ощущать ни политической ярости, ни политического страха. Вы не будете ни доставлять неприятностей, ни попадать в них. Этому отпуску от политики необязательно продолжаться всю оставшуюся жизнь. Но это возможно.

Нейтральность – это всего лишь интеллектуальный развод с нарративом, которому вы следуете сейчас. Кто-то всё ещё может рассказать историю, которая соответствует вашим новым стандартам. Вы можете поверить в неё достаточно, чтобы принять решение остаться жить в ней. Но прямо сейчас очень приятно побыть одному.

И нет: вы, безусловно, не голосуете, не демонстрируете, не агитируете или что-то подобное. Быть нейтральным значит быть бесполезным для всех сторон всех конфликтов. Если вы не готовы на это, то время убежать – сейчас.

Полая опора

Конечно, мы ещё ничего не показали. Прямо сейчас это тяжело. Макиавеллианская гипотеза выглядит совершенно неверной. Собственно, мы этого и ожидали.

Обычный читатель знает два типа режимов 20-го века: плохой (их, тоталитарный), для которого верно макиавеллианское чтение, и хороший (наш, демократический), для которого это не так. Плохие (их) напали на хороших (наших); хорошие (наши) отбились и победили. Наша демократия – противоположность Оруэллу: открытое общество, свободный рынок идей.

История может выглядеть как детская сказка. Эта версия XX века, ad usum delphini, не вызывает сомнений на его лице. В ней много простой правды. Мои собственные дети упрекают меня в том, что у меня «слишком много книг о Гитлере». Это вернее, чем они думают. Это дало мне уверенность в том, что их режим был примерно таким, каким его описывают наши лучшие рассказчики.

Немногие эпохи известны современным историкам лучше Третьего Рейха. Те немногие, что изучают этот режим в наши дни, ведутся на его пиар. Сложно сказать то же про Новый курс Рузвельта! История обожает неудачников; все их архивы обнажены, все их тайны никем не охраняются.

Но что Гитлер может нам доказать о нас? Что-нибудь? Неужели ужасные люди никогда не сражались с ужасными людьми, по ужасным причинам?

Сталин может похвастаться не меньшим вкладом в борьбу с Гитлером. Немногие авторитеты утверждают, что он это сделал ради сохранения евреев. Это не было и нашей целью, да у нас особо и не получилось. Оглядываясь назад, аргумент в пользу «самообороны» не так уж и убедителен (если существовал бы реальный план стран Оси захватить мир, как большинство американцев думали 75 лет назад и некоторые историки утверждают до сих пор, японцы в 1941 выдвинулись бы в Сибирь и Евразия принадлежала бы им).

И… это должно быть золотой звёздочкой на нашем резюме? Даже использование множественного числа первого лица – оруэлловское. Никто из ныне живущих не участвовал в этом. Но в этом участвовали живущие поныне институты. И за эти очень спорные результаты мы должны навсегда почитать их бренды? Что-то не сходится.

Этот argumentum ad Hitlerum, обладающий столь великим эмоциональным весом в наше время, имеет лишь незначительный логический вес. Какое-либо понимание исчезнувших институтов проигравшей стороны почти ничего не говорит нам о живых институтах победителя. Внушительные размеры опоры этих институтов на проверку оказываются полыми и больше схожи с театральными декорациями. Здесь мы можем увидеть первый маленький проблеск истинного театрального искусства.

Теория и практика распределённого деспотизма

Но старая реальность остаётся неотразимой. Существует действительно два типа режимов. Мы не можем сделать вид, что их нет.

Обычно, представляя исторический нацизм, сталинизм или маоизм, мы думаем о преступлениях военного времени. Рассматривая Чехословакию шестидесятых, Германию тридцатых или Китай сегодня, мы наблюдаем гораздо меньше злодеяний. Но мы видим ту же иерархическую систему управления, когда один человек или маленькая группа лиц в одностороннем порядке управляет всем государством.

В Западных странах эта система явно отсутствует.

Каким бы ни был наш «режим», у него нет ничего похожего на Китайскую Коммунистическую Партию или Председателя Си. У него нет иерархии. У него нет центра. У него нет вождя, политбюро или кадров. Возможно, это ненастоящая демократия; но это не монархия и не диктатура.

Распределённый деспотизм?.. Возможен ли децентрализованный оруэлловский режим? Если мы можем сказать нет, мы подошли к концу. Это кажется невозможным. Можем ли мы это доказать? Нет, поэтому давайте попробуем сконструировать.

Возможно, существует два типа оруэлловских режимов – как двухтактные и четырёхтактные двигатели. Ни одна из этих систем не является «лучше» по определению. Четырёхтактная воздуходувка – это чересчур; двухтактная машина примитивна.

Может быть, четырёхтактный режим децентрализован; а двухтактный – централизованн. Один – рептилия, другой – млекопитающее. Один – рыба, другой – кит. Оба правят, формируя общественное мнение. Двухтактные режимы придумывают свои истории. Четырёхтактные режимы не имеют диктатора, поэтому у них нет дизайнера; их истории должны развиваться.

Как правило, двухтактные режимы в большей степени опираются на репрессии; четырёхтактные в большей степени опираются на иллюзии. Но оба типа режимов, как мы увидим, используют оба метода как инструменты для стабилиации.

Однорассказанное государство

Двухтактный режим является однорассказным государством. Все должны верить в один нарратив – одну официальную историю настоящего.

Это работало для Аменхотепа не хуже, чем для Председателя Си. Двухтактный режим отлично подходит для централизованных монархий. Он также подходит каноничным клише Оруэлловского тоталитаризма.

Однорассказное государство эффективно, но нестабильно. Его хроническая проблема состоит в том, что люди ненавидят, когда им говорят, что надо думать. Они часто доставляют неприятности, даже когда рассказ правдив!

Любой, кто побывал в Китае, видел, как эффективно может быть приведён в исполнение классический тоталитаризм… КНР не только производит все потребительские товары, но и является основным направлением трансплантационного туризма. Может быть, тебе не нужен этот китайский двухтактный внедорожник, даже если он ревёт как байк.

Без масла в бензине двухтактный двигатель перегревается. В конце концов, он загорается. Без активной практики жёстких репрессий, без серьёзных врагов внутри страны или за рубежом, классическое однопартийное государство ослабевает. Оно гниёт от чрезмерного успеха. В конце концов, его свергают маленькие девочки с веточками.

Идеальным государством могло бы быть однорассказное государство, где рассказ на 100 % соответстовал бы действительности. Но это уже опасный уровень идеализма (и это бы всё равно не опровергло эти аксиомы стабилизации режима).

Двухрассказанное государство

Четырёхтактный режим – это двухрассказное государство. Когда люди слышат один рассказ, они имеют склонность спрашивать: а правда ли это? Когда они слышат два рассказа, они спрашивают: какой из этих рассказов – правда? Крутой трюк, правда? Возможно, весь наш мир построен на нём. Любая точка, которую признают оба полюса становится общей историей: «бесспорный, двухсторонний консенсус».

Общепризнанная история обладает рут-правами. У неё нет естественных врагов, и она автоматически верна. Введение в неё новых идей – задача нетривиальная и, следовательно, выгодная; эта профессия называется «пиар».

Нет причин предполагать, что один из полюсов спектра конфликта, или «золотая середина», или общепризнанная история ближе к реальности, чем одинокий полюс однорассказного государства.

Разделение нарратива не дало ответа на старый вопрос: правда ли что-либо из этого? Скорее, они… уклонились от него. Театральное искусство!

Это даже лучше, чем предполагать, что, поскольку мы победили Гитлера, и Гитлер был плохим, мы обязательно хорошие. Это очень базовые заблуждения, или психологические эксплойты, которые глубоко укоренились в наших политических операционных системах. Подобно багам в коде, они остаются невидимыми, пока вы не начнёте их искать. Тогда они становятся очевидными.

Гражданское и политическое ядро

Ключевой особенностью двухрассказного государства является гораздо меньшая опора на репрессии. Как и в четырёхтактном двигателе, цена такого подхода – куча запчастей и снижение эффективности. Фундаментальная инженерная проблема двухрассказного государства заключается в необходимости сдерживания активного, но безобидного политического конфликта, отвлекающего подданных от любой реальной демократической власти.

Современная двухрассказная демократия содержит два ядра власти: гражданское ядро и политическое ядро. Фокус в том, что в теории, политическое ядро сильнее гражданского. На практике, гражданское ядро сильнее политического.

Стабильному режиму необходимо поддерживать эту инверсию власти. Когда стабильность теряется, политическое ядро перехватывает управление. На мгновение, двигатель превращается в реальную демократию, а затем превращается во что-то другое, или просто загорается и взрывается. Представьте себе Германию в 1933 году.

В любом случае, в своём корне «инверсия» является ложью. Политическое ядро представляется правителем. Гражданское ядро представляется инструментом. Реальный поток власти является противоположностью видимого потока.

Общественное мнение не направляет гражданское ядро; гражданское ядро направляет общественное мнение. Однорассказное государство нуждается в непрерывных репрессиях; двухрассказное – в непрерывных спектаклях. Естественно, первое всё равно может врать, а второе – репрессировать.

В современном языке, положительный ярлык «демократия» обозначает гражданское ядро. Мы должны защищать «демократию» от «политиканства», отрицательного ярлыка. Люди реально верят в этот новояз. Поскольку опасно обращать поток власти, возможно, они и правы.

Эта инверсия соответствует отношениям между парламентом и королевой, которые Бэджет описал 150 лет назад. Избиратели – это королева.

Королева Виктория, хоть и была Императрицей Индии, была «не в курсе дел» индийского правительства. Или британского правительства. Но она не была незначительной фигурой и все её уважали.

Таково было ганноверское устройство, заменившее «конституционной» монархией настоящую. Виктория где-то между Елизаветой I, настоящей королевой (хоть уже слишком зависиом от Сесилей) и Елизаветой II, символической королевой.

Современные избиратели не знеяут, как управлять государством, ровно как Елизавета II не знает, как управлять Уайтхоллом. Возможно они даже хотят приземлиться в правильном аэропорту. Но они понятия не имеют, как управлять самолётом.

Но это не страшно: они понятия не имеют, как захватить самолёт.

Природа соединила слабость и раболепие. Слабые, она решила, могут только казаться правителями. Они не могут ни взять, ни удержать власть; они никогда не правили и никогда не будут править. Там, где правит монарх-ребёнок, правит кто-то другой.