Kitobni o'qish: «Страсти по Драмионе. Как фанатский пейринг стал культурным феноменом»

Name: Страсти по Драмионе. Как фанатский пейринг стал культурным феноменом
Author: Ярослава Рындина
ISBN: 978-5-04-254807-9

Ярослава Рындина

Shrift:

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Введение

Сижу в темноте. Глаза уже болят от многочасового непрерывного чтения с экрана телефона, в чатах висят десятки непрочитанных сообщений. Безуспешно пытаюсь себя вразумить: я взрослая женщина, у меня бизнес, ответственность, сотрудники, планы. Я взрослая женщина. Мне не 15 лет, чтобы сохнуть по роковому юноше из… Боже, даже не верю, что произношу это, – из ФАНФИКА! С другой стороны, этот самый фанфик мне скинула 39-летняя замужняя подруга, мать двоих детей и селф-мейд-вумен. Не книгу по саморазвитию, дыхательным практикам, планированию и постановке целей, а фанфик про Гермиону Грейнджер и Драко Малфоя, в народе причисляемый к жанру «Драмиона». Значит, что-то в нем есть, ну что-то же есть, раз я, черт возьми, читаю взахлеб и днем и ночью, не в состоянии ни спать, ни есть, ни говорить о чем-то другом!

Это какой-то сюр, Яра. Твоя светлая голова, долгие годы служившая пристанищем для теории привязанности, объектных отношений, гештальт-подхода, детских травм и нейропсихологии, теперь занята тем, что пытается понять: «А когда он уже, наконец, признает, что она для него – не просто грязнокровка, а смысл жизни? А она-то, она разве не видит, что по уровню заносчивости мало чем от него отличается?!» Обнаружив у себя острую непроходимость в области эмоциональных переживаний за судьбы героев, умываясь слезами, я записывала стопятьсотое голосовое подруге со словами благодарности и проклятий за ее рекомендацию шагнуть в эту бездну под названием «Драмиона»¹.

Стоит сказать, что такая реакция на события книги или фильма мне совершенно не свойственна! За 11 лет работы с людьми я слышала тысячи драматических историй РЕАЛЬНЫХ ЛЮДЕЙ. В них любовь, смерть, расставания, потери, болезни, развитие и спасение сплетались в такие немыслимые узоры, что фраза «Жизнь – лучший драматург» давно стала для меня аксиомой. Так почему же вымышленные отношения несуществующих молодых людей стали таким сотрясающим событием в моей жизни? Почему они буквально взяли за грудки мою психику со словами: «Ну шо, психолог, будешь дальше делать вид, что тебя интересует только зрелая привязанность, надежный контакт и здоровая коммуникация? Или все-таки признаешь: где-то в темном углу твоей образованной головы до сих пор живет древняя, неприличная, совершенно нерациональная и не поддающаяся никаким проработкам тоска по тому, чтобы холодный, высокомерный, недоступный человек однажды посмотрел на тебя и сказал: “Я ошибался, ты не ниже меня, ты не чужая и не случайная в моей жизни. Ты та самая!”». Занавес, поклон.

Рефлексируя над этим разыгравшимся на подмостках моей психики спектаклем, я поняла, что прочитать и забыть точно не выйдет. А значит, нужно изучить и разобрать происходящее в терапевтических и, не побоюсь этого слова, научных целях! Потому что, если бы дело было только в образе Драко Малфоя, можно было бы неловко похихикать, закрыть книгу, выпить воды, потрогать траву, подышать чем бог послал и вернуться к нормальной жизни взрослого человека. Но дело явно было не только в Драко или Гермионе. Дело было в том, что эта история нажала на какие-то очень глубинные кнопочки, расположенные не только внутри меня, но и внутри сотен тысяч таких же, как я, читательниц. Попахивает коллективным бессознательным!

Я стала думать об этом удивительном совпадении: отчего же отношения, которых почти не было в каноне², оказались настолько эмоционально значимыми для огромного числа людей? Что именно психика фанатов достраивает в паре Гермионы и Драко, интуитивно пытаясь закрыть гештальт, едва открытый Джоан Роулинг: признание, раскаяние, реванш, эротическое напряжение, интеграцию тени или возможность переписать опыт унижения? На что нам всем надавил этот сюжет?

На желание быть замеченной не только тогда, когда вы удобная, умная, полезная и всегда рядом, но и когда вы отдельная, сильная, сложная, желанная и совершенно не правильная? На мечту, что тот, кто когда-то смотрел сверху вниз, однажды вынужден будет пересмотреть всю свою систему координат из-за вас? На фантазию, что презрение может превратиться в признание, холодность – в страсть, вражда – в близость, а чужая гордыня – в раскаяние? На болезненный вопрос: почему мы часто выбираем одних, а мечтаем о других? Почему рядом с надежным человеком можем чувствовать благодарность, тепло и безопасность, но внутри все равно ждать взгляда от того, кто когда-то не увидел, отверг или унизил? Почему нам бывает мало любви от «своих», а за признание «чужака» мы готовы бороться, из последних сил выворачиваясь наизнанку?

Я читала фанфик и все чаще ловила себя не только на личной эмоциональной вовлеченности, но и на огромном профессиональном возбуждении! За этим сюжетом стояло слишком много аппетитных для увлеченного психолога тем. Нарциссическая уязвимость, травма обесценивания, объектный выбор, эротизация конфликта, спасательский сценарий, женская агрессия, социальная иерархия, фантазия о раскаянии, потребность в равном другом и вечная человеческая надежда, что нас наконец увидят именно там, где когда-то отказались это делать. Тогда-то я и поняла, что Драмиона – это не просто фанатская игра воображения, а настоящий психологический феномен! Это не означает, что всем нам срочно нужно бросать надежных партнеров и искать себе эмоционально недоступных аристократов с тяжелым семейным наследием и лицом человека, который презирает мир, но по ночам, возможно, страдает у камина. Драмиона интересна вовсе не тем, что якобы противопоставляет каноничного «хорошего Рона» – «плохому Драко». Это слишком узкое восприятие представленных нам персонажей. Для меня эта история отношений интересна именно тем, что Рон и Драко, по сути, оказываются двумя сторонами одной медали: двумя вариантами мужской нарциссической травмы, двумя способами обесценивать женщину и при этом быть уверенным, что имеете на нее какое-то право. Что канон, что фанатское творчество в итоге сводят Гермиону с мужчинами, ни во что ее не ставящими, но вызывающими у нее непреодолимое желание спасать и лечить их раненые души. Бывавший в терапии читатель наверняка уже догадался, что в лице этих травмированных мужчин Гермиона могла бы пытаться избавить от нарциссических страданий саму себя. А если уж давать волю воображению – в чем авторы многочисленных фанфиков никогда себе не отказывают, – то, возможно, и заслужить одобрение отца, который вполне мог быть первым мужчиной в ее жизни, которому всегда было мало, чтобы считать ее особенной.

Во время консультаций с клиентами я нередко разыгрываю «экстрасенсорную карту». Так и в этот раз. Я уже 20 минут слушаю рассказ клиентки о том, как лихо она покоряет социальные «джомолунгмы», добивается поставленных целей, заколачивает миллионы и управляет корпорацией, и вполне себе представляю, чем у нас сегодня дело кончится. Признанием, что ровным счетом ничего из вышеперечисленного не может принести ей истинного удовлетворения. Что, чуть только одна цель достигнута, поставлены еще три, а по достижении этих трех уже стоят новые шесть… И весь этот достигаторский фрактал, не имея конца, ведет мою клиентку к состоянию уныния и тоски. Но остановить себя она не в силах. Я такое наблюдаю не впервые, поэтому спрашиваю без долгих прелюдий: «Что с отцом? Пил, ушел, вообще не появлялся и остался неизвестным, физически был, а эмоционально отсутствовал?» Удивление на лице клиентки сменяется тоской или досадой, и она подтверждает одну из перечисленных гипотез.

Привыкшая все контролировать и заранее просчитывать все варианты развития событий, моя клиентка тяжело вздыхает: «Ну только не говорите, что мне нужно проработать отца, чтобы просто научиться отдыхать. Я думала, вы нормальный психолог, а вы из этих же “детствокопателей”… Я уже давно не обижаюсь и ничего от него не жду. Все, что я хотела, я создала в своей жизни сама, ему такое и не снилось! Что с него взять? Он за всю жизнь ни рубля маме не дал, зато бабам своим покупал кольца и квартиры…»

Я не тороплюсь, молчу – порой это лучшая интервенция из возможных. Смотрю клиентке в глаза, выражаю лицом сочувствие, киваю. Она краснеет, сжимает кулаки, замирает и говорит: «И с мужчинами у меня поэтому же лажа какая-то, да?» Очень многое клиент уже знает о себе сам. Работа начинается там и тогда, когда не я сказала ему это, а он сам – пусть уже в сотый, но окончательный раз – произнес болезненную правду и наконец-то с ней согласился.

«Гермионы» неоднократно оказывались в моем кабинете: умницы и красавицы, с миллиардом красных дипломов в кармане, безупречной репутацией, сильной волей и неукротимым желанием доказать кому-то единственному среди десятков признающих и любящих их людей, что они особенные. Их могут уважать коллеги, обожать ученики, цитировать подписчики, благодарить клиенты, повышать начальники, хотеть мужчины, любить друзья… Но где-то внутри все равно стоит маленький холодный турникет с надписью «Недостаточно». И кто-то невидимый, давно ушедший или никогда по-настоящему не присутствовавший, как будто продолжает иметь решающее значение во всем, что они о себе думают.

Эти женщины приходят в терапию не всегда с жалобой на отношения. Часто они приходят с выгоранием, тревогой, бессонницей, невозможностью отдыхать, ощущением внутренней пустоты, паникой перед остановкой, раздражением на слабых людей, презрением к собственной усталости и странным чувством, что достижения вроде бы есть, а радости от них нет. А потом, где-то на третьей, пятой, десятой встрече, выясняется: за тревогой стоит не просто усталость, за достигаторством – не просто амбиции, а за любовью к «трудным» мужчинам – не просто «плохой вкус» или отсутствие опыта. За спасательством – не просто доброта, за потребностью быть лучшей – не просто «лидерский характер». Там обнаруживается очередная бесплодная попытка получить, наконец, взгляд, которого когда-то не хватило. Необязательно, кстати, отца! Я не собираюсь, размахивая психологическим молотком, забивать в каждый женский сюжет гвоздь с надписью «Папа не любил». Психика сложнее, интереснее и, к сожалению, изобретательнее. Это может быть мать, для которой ребенок становился значимым только через достижения; семья, где любовь выдавали по талонам за удобство; школа, где ценность измерялась оценками; первый возлюбленный, который смотрел мимо; значимый взрослый, которому всегда было мало; холодный объект, перед которым вся жизнь превращалась в бесконечную презентацию себя. Вон сколько вариантов стать Гермионой, ищущей тепла и признания именно у тех, кто слеп к ее уникальности. Выбирайте любой.

Механизм повторяется с пугающей точностью из раза в раз: женщина продолжает жить так, будто где-то существует последняя инстанция, которая однажды скажет: «Теперь достаточно, теперь ты ценная, теперь тебя можно выбрать». И вот эта инстанция, как назло, редко похожа на доброго, устойчивого, эмоционально доступного человека с нормальным графиком, теплым взглядом и способностью обсуждать чувства без выражения лица «меня пытают». Это было бы слишком просто! Как же тогда «гермионить», спасать, разгадывать, понимать того, кого никто не понимает, поддерживать и заботиться о том, кто едва ли за сто лет способен будет сгенерировать столько тепла, сколько она выдает за час? Психика, обладающая весьма своеобразным чувством юмора, обычно выбирает для этой роли кого-то посложнее. Холодного, занятого собой, раненого, грандиозного, обиженного, недоступного. В идеале еще и женатого, высокомерного, вечно сомневающегося, вечно страдающего. Ну мед!

В ходе подготовки к написанию этой книги я пересмотрела сотни видео, созданные руками таких же офанатевших, как я. И везде видела один и тот же сюжет: Рон и Драко конфликтуют из-за Гермионы, по очереди то отталкивают ее, то страстно преследуют, будучи одновременно холодными и уязвимыми. А ОНА, Гермиона, то злится и негодует, то всех понимает и принимает, смущаясь оттого, что все это происходит ИЗ-ЗА НЕЕ И РАДИ НЕЕ. Это ОНА – причина их споров и дуэлей, слез и радости, уязвимости и трансформаций! Комментарии тоже не блещут разнообразием (не подумайте, что я себя отделяю от тех, кто их пишет, – я абсолютно такая же): «Боже, где же мой Драко? Когда уже из-за меня будет волшебная дуэль? Как теперь жить в реальности, где мужчины просят разделить с ними счет пополам?».

Думаю, именно поэтому тема отношений Гермионы, будь то канон или Драмиона, так точно попадает в нерв огромного числа женщин. Она не просто предлагает романтические фантазии и хеппи-энды. Она предлагает фантазию о закрытии незавершенного нарциссического гештальта. Пусть тот, кто смотрел сверху, наконец рухнет с высоты. Пусть тот, кто воспринимал как должное, наконец увидит во мне сокровище. Пусть тот, кто был холоден, окажется не равнодушным, а испуганным собственной глубиной! О-о-о, да-а-а! Пусть тот, кто не признавал, – признает, и в конце всей этой сложной, долгой, драматической внутренней бухгалтерии будет не просто любовь, а восстановление справедливости!

Пренеприятнейший сюрприз: в реальной жизни такие сценарии редко заканчиваются красивой сценой у камина. Гораздо чаще они заканчиваются терапией, антидепрессантами, сообщениями подруге: «Я опять ему написала», эмоциональным похмельем и внезапным пониманием, что вы не любовь строили, а пытались через другого человека закрыть дыру в собственной самоценности. И что другой человек, как назло, совершенно не обязан становиться лекарством. Более того, он сам зачастую – ходячая рана.

Ой, чуть не забыла! Одна из главных ловушек-то в том, что Гермионы редко выглядят жертвами! Они слишком умные, слишком собранные, слишком функциональные, слишком сильные, чтобы окружающие заподозрили в них хоть какой-то голод. Они могут руководить, учить, лечить, вести за собой, содержать семьи, спасать проекты, сдавать экзамены, держать лицо, роскошно выглядеть, иронизировать, зарабатывать и говорить: «Да я все понимаю». И ведь правда понимают.

Понимание для них – основной адаптивный механизм по жизни. Чувства-то нужно осознавать, замечать и переживать, ведь они плохо управляемы и на формулы не раскладываются. Гораздо проще и безопаснее все понять и рационализировать. Мол, я не чувствую обиды из-за того, что условный «Рон» инфантильно отрицает свою часть ответственности за наши отношения, – я лишь понимаю, что он устал и нуждается в поддержке. Я не чувствую злости за то, что условный «Драко» то зовет меня к себе, то отталкивает, – я понимаю, что он очень сложный и закрытый, ему нужно время. Гермиона таких мужчин видит не только как партнеров, но и как задачу. Этакую сложную олимпиаду, экзамен повышенной трудности или магистерскую диссертацию по теме «Как доказать эмоционально недоступному человеку, что я достойна любви и внимания». И чем сложнее объект, тем выше ставка! Признание здорового, открытого человека приятно, конечно, но признание холодного человека переживается как победа над самой судьбой! А победить судьбу, как мы помним, не смог даже сам лорд Волдеморт!

Вот такая опасная магия – не хогвартская, а психологическая. Чем меньше человек способен давать любовь свободно, тем дороже кажется каждая ее капля. Чем больше он обесценивает, тем сильнее хочется получить от него признание. Чем выше его внутренний пьедестал, тем слаще фантазия, что он однажды спустится именно к вам. Чем больше он занят собой, тем больше хочется стать исключением, той самой, ради которой он изменится.

Разбор и анализ отношений Гермионы в этой книге будет не доказательством, что Гермиона должна была выбрать Драко, и не обвинительным актом против Рона. Хотя, признаюсь, местами Уизли сам приносит спички, бензин и просит не сдерживаться. Эта история станет для нас психологической лабораторией. Через нее мы будем рассматривать, как формируется потребность быть лучшей, почему человек начинает заслуживать любовь через компетентность, как нарциссическая травма влияет на выбор партнера, почему нас тянет к тем, кто нас не видит, и каким образом фантазия о признании может годами управлять жизнью взрослого, умного, социально успешного человека. Мы будем говорить о Гермионе как о фигуре женщины, которая слишком рано научилась быть сильной, полезной и правильной. О Роне и Драко – как о двух разных вариантах нарциссической незрелости: дефицитарной и грандиозной. О том, как любовь превращается в реабилитационный центр для чужой раненой самооценки. И о том, как из этого центра однажды выйти, желательно не через окно, а через осознание и исцеление.

Эта книга будет о самоценности, стыде, объектном выборе, привязанности, сексуальности, власти, женской агрессии, классовой иерархии, спасательстве, фантазии о раскаянии и праве быть увиденной не только как функция, но и как субъект. Важное уточнение: я не ставлю клинических диагнозов литературным персонажам. Гермиона, Рон и Драко не лежали у меня на кушетке, не проходили диагностику, не заполняли опросники. Я не приносила свою работу с ними на супервизию, хотя, будем честны, материала там хватит на несколько лет работы и одну закрытую интервизорскую группу с жесткими правилами конфиденциальности.

Вместе с вами я хочу провести параллели между сказкой и реальностью. Порассуждать о любимых героях, предположить, почему и как еще могло бы быть, заглянуть под мантию романтического сюжета и посмотреть, какие там шевелятся страхи, желания, защиты и голодные детские части, которым до сих пор мало любви, признания и аплодисментов от внутреннего «отца» в первом ряду. Мы будем идти по этому тексту не как строгие литературоведы с линейкой канона и не как фанаты с плакатом «Драко лучший!», а как люди, которым хватило смелости признать: иногда выдуманная история попадает точнее, чем дорогая диагностика.

Так что устраивайтесь поудобнее, берите чай, волшебную палочку, салфетки для слез и на всякий случай номер психотерапевта. Мы спускаемся в подземелья: там темно, местами стыдно, временами смешно. Зато именно там обычно и лежит то, ради чего мы вообще открываем книги. Не ответ на вопрос, кого должна была выбрать Гермиона, а шанс наконец понять, почему мы сами так часто выбираем боль, называя ее любовью.

Часть первая
Канон как психологический материал для Драмионы

Глава 1
Гермиона Грейнджер: «Левио́са, а не Левиоса́» как психологический портрет

Я помню момент, когда, в трехтысячный раз пересматривая «Гарри Поттера» на новогодних праздниках, вдруг поняла, что уже не сумею развидеть то, что раньше не могло пробиться сквозь мое махровое очарование и влюбленность в эту сказку. Будучи уже много лет практикующим детским психологом, я вдруг впервые увидела героев именно глазами профессионала, а не ребенка, который тоже хотел бы получить свое письмо из Хогвартса. Так вот, оказалось, что смотреть и читать «Гарри Поттера» глазами психолога – значит беспрестанно испытывать сострадание к главным героям, осознавая, что все они имеют свою очень грустную причину быть теми, кто они есть. Я долго сопротивлялась попыткам реальности вторгнуться в мой надежно спрятанный от нее уголок сознания с магическим мышлением и отсутствием причинно-следственных связей. Но Драмиона, с возрастным цензом 18+ и совершенно недетским в прямом и переносном смыслах накалом страстей, не оставила мне шанса. Я таки начала смотреть на всю историю целиком, в том числе на канон, сквозь призму психологических законов формирования психики и характера.

Так, например, неожиданно для себя с первых секунд появления Гермионы в кадре я увидела не забавно-заумную девочку с намеренно утрированным образом отличницы. Я увидела ребенка, который уже в 11 лет, НА МИНУТОЧКУ, находясь в волшебном поезде по пути в школу чародейства, контролирует все и всех, пытается соблюсти все возможные правила и призвать к этому своих спонтанных, взбалмошных и по праву возраста инфантильных сокурсников. Это вместо восторженных обсуждений и баловства с волшебными палочками! Я вспомнила детей этого возраста, с которыми мне доводилось работать, и поняла: нечто неестественное и пугающее есть как раз в этих «взрослых и разумных» подростках, а не в безалаберных и импульсивных. Обычно такие «правильные» подростки – это дети с очень узким кругом общения. А если и с широким, то за счет количества посещаемых дополнительных занятий, без опыта эмоциональной близости. С «друзьями», а нередко и с родителями, их связывает набор функциональных обязанностей и задач. Все разговоры и чаяния посвящены урокам, экзаменам, правилам, планам на безупречное будущее и, конечно, «правильным» темам, подтверждающим уровень развития говорящих: наука, культура, экология, права человека.

«Ну так это ж хорошо!» – воскликнут страстно мечтающие о таком раскладе родители «обычных» подростков. Однако, на мой взгляд, все не так однозначно.

Гермиона в начале книги ведет себя как умудренный сединами учитель в теле девочки-подростка.

Она внимательно наблюдает за действиями других детей, критически комментирует без запроса, поправляет, поучает, назидает и высокомерно возвышается над «недостаточно умными» сверстниками. Да, Гермиона изначально находится в уязвимом положении, когда погружается в новый коллектив, будучи представительницей совершенно другого мира. Но, даже учитывая это, я не могу не задаваться вопросами: Откуда же у этой девочки взялись именно такие способы адаптации к новому? Есть ли у нее хоть какие-то не рациональные, а эмоциональные внутренние опоры, подаренные опытом теплого и надежного контакта? При этом потребности ее вполне прозаичны и соответствуют возрасту: уже в первой части романа мы видим, как друзья, ведущие себя «неправильно», довольно быстро распаковывают в ней бунтарку.

Позволяя себе фантазировать, я бы предположила, что и до попадания в Хогвартс интеллектуализация и рационализация были ведущими психологическими защитами Гермионы. Дабы не раздражать читателя терминологией, поясню. Интеллектуализация – это когда человек вместо того, чтобы чувствовать, начинает думать. Представьте, что вам страшно, одиноко, стыдно, обидно, вы чувствуете себя лишним, неуместным, каким-то «не таким». Но вместо того, чтобы проживать это как чувство, идти в контакт с близкими и искать тепла и эмоциональной поддержки, вы начинаете изучать, анализировать, понимать, классифицировать и наводить порядок в голове. Рационализация устроена похоже, но чуть иначе. Это когда человек находит разумное, логичное, социально одобряемое объяснение тому, что вообще-то имеет эмоциональную природу. Например, девочка может говорить себе: «Мне не нужны подруги, потому что они глупые и обсуждают ерунду, лучше я буду учиться». Под этим может лежать простая и очень человеческая потребность в близости и страх быть отвергнутой или потерпеть неудачу на социальном поприще, навыков пребывания на котором пока еще не очень много. Или: «Я читаю все учебники заранее, потому что мне интересно». Там, конечно, может быть и интерес, и талант, и жадность до знаний, но, по-честному, первопричина – это тревога: «Если я не буду абсолютно готова, меня засмеют, отвергнут, разоблачат».

Для дальнейшего разбора жизненных стратегий Гермионы и похожих на нее девушек и женщин, а также для составления гипотез о том, почему, взрослея, она выбирает уже известных нам парней, важно посмотреть на Гермиону не как на «девочку, которая все знает», а как на ребенка, попавшего в систему, где ее право просто быть вообще-то совершенно не очевидно! По факту ее раздражающая правильность – не черта характера, а стратегия выживания в закрытом, древнем, иерархическом мире, где все пропитано традицией, происхождением, фамилиями, родами, факультетами, статусами и невидимыми социальными кодами.

Хогвартс – это система с плотной наследственной памятью, где одни дети входят в поезд как наследники, а другие – как гости без приглашения, даже если формально письмо им тоже пришло.

Гермиона – маглорожденная, и это важно. Это не просто биографическая деталь из анкеты, а психологическая координата, из которой растет многое в поведении героини. Она приходит в мир, где другие дети с младенчества слышали про Хогвартс, квиддич, Министерство магии, Азкабан, чистокровные семьи, темные времена и заклинания. Палочки у них были не те, что оставляешь за дверью подъезда, чтобы мама не выбросила, а волшебные. Она оказывается новенькой в мире, где свою нетакучесть можно скрыть только одним способом: выучить все быстрее, чем остальные успеют заметить, что ты здесь чужая. И в любой непонятной, волнительной или предполагающей социальное взаимодействие ситуации сразу же разыгрывать «умную карту», дабы как можно скорее закрепить за собой статус, который котируется в любом из миров.

Как-то клиентка из российской глубинки, переехавшая за границу и работавшая в большой международной компании, сказала мне во время сессии: «Ярослава, поймите, я для них всегда буду маглом, и это уже никак не исправить!» Я, разумеется, знала этот термин, но впервые встретила его за пределами мира «Гарри Поттера». Несмотря на удивление, сориентировалась я быстро: «Для них вы, может быть, и магл, но вот для самой себя вы, очевидно, Пожиратель смерти. И это еще можно исправить, даже без помощи магии».

С первых глав Гермиона – не самоуверенная, а отчаянно собранная. У Рона есть фамилия Уизли, большая волшебная семья и быт. У Гарри есть хоть и трагическая, но невероятно мощная символическая позиция. Он может не знать, как попасть на платформу 9 ¾, но весь мир уже знает, кто он.

А у Гермионы нет ничего, кроме ее головы. Ни тебе фамильного капитала, ни мифологии избранности – только интеллект, дисциплина и книги.

Поэтому ее правильность не так проста, как кажется. Гермиона болезненно точна в своем поведении и в произнесении заклинаний: «Я должна произнести это правильно, потому что неправильность выдаст ИМ МЕНЯ». Ошибка для Гермионы становится угрозой идентичности, потому что, когда право принадлежать к волшебному социуму не гарантировано, любая неточность воспринимается ею же самой как доказательство чужеродности. Не получилось заклинание? Может, не такая уж я и волшебница? Так, самозванка. В этом свете особенно понятным становится стремление Гермионы защищать права эльфов. Думаю, отчасти она идентифицирует себя с ними и становится для них тем, кого изначально не было у нее самой, – взрослым, который признает их значимость вопреки статусу.

Нельзя сказать, что Гермиона не обрастает уверенностью, постепенно проживая все события романа. Безусловно, дружба с Гарри и Роном становится для нее не просто сюжетной линией, а настоящим терапевтическим событием. Эти двое, при всей их безалаберности, хаотичности и временами просто преступной неуважительности к учебному процессу, постепенно дают Гермионе опыт, который не может дать ни один учебник, – опыт принятия не за безупречность. С ними она злится, нарушает правила, рискует, ошибается, язвит, боится, спасает, бывает невыносимой, бывает гениальной и, главное, бывает живой. Плохие новости в том, что личность не перестраивается от одной дружеской сцены у туалета с троллем, как бы нам ни хотелось верить в чудеса и экспресс-терапию хорошими людьми и поступками. Бессознательное стремление Гермионы восстановить справедливость, доказать свою нужность и дать другим то, что на самом деле она хотела бы получить от них (например, ее бесконечную заботу о Роне, подставные результаты отбора в команду по квиддичу, вечная поддержка даже там, где он ведет себя откровенно по-хамски), – это действия, подтверждающие один-единственный факт. А именно – что в бунтарке, организовавшей «Отряд Дамблдора» и нарушившей примерно все школьные правила, в девушке Виктора Крама, которой на Святочном балу завидовали все, включая читательниц, по-прежнему многие решения принимает ребенок, ищущий сатисфакции и подтверждения собственной значимости.

В Гермионе вообще удивительным образом сочетаются две крайности. Первая – это жесткая рациональная защита, контроль, правильность, стремление опередить, объяснить и все предусмотреть. Ее нередко связывают с холодностью и неспособностью испытывать эмпатию. Однако вторая крайность, не менее яростно проявленная в поведении девушки, – это мощнейшая нравственная чувствительность, способность к привязанности, верность, сострадание и остервенелая защита тех, кто уязвим. Такая одержимость спасательством объединяет Гермиону с Гарри и, кстати, в меньшей степени с Роном. Последний скорее сосредоточен на получении благ, а не на их распространении. Не спешите шипеть на меня и обвинять в необъективности. Все аргументы с лихвой предоставлю в главе, посвященной только Рону. А обусловлена эта одержимость зарядом агрессии, основательно прописавшимся внутри Гермионы в моменты отвержений и оскорблений.

Схема такая: меня унижают (искренне полагаю, что и до Хогвартса Гермиона могла быть жертвой буллинга), я злюсь, но бессильна перед лицом агрессоров. Я не могу разместить свою злость в мире за пределами себя, поэтому заселяю свою агрессию в пятизвездочный отель со всеми удобствами под названием «Мое тело» и начинаю носить ее с собой во все отношения. Коль уж себя защитить не вышло, а агрессия, как бабушкины банки с огурцами, пропадать просто так не должна (да и не может), я ищу жертв, на защиту которых буду растрачивать имеющийся заряд. Эх, если бы все было так просто, то мы – коварные психологи – не имели бы и грамма востребованности!

Но, увы, спасатель, защищая других, никак не может успокоить свой благородный зуд и закрыть самый главный гештальт своей жизни – он сам так и не становится спасенным/признанным/реабилитированным.

Его честь не восстановлена, а потребности удовлетворены у всех вокруг, кроме него. Чуете? Мы подбираемся к причинам, по которым «Гермионы» выбирают мужчин и по которым миллионы читательниц интуитивно шипперят их с Драко! Это, возможно, бессознательная, но очень настойчивая попытка закрыть уже наконец этот чертов гештальт с восстановлением чести и достоинства хотя бы в жизни Гермионы. А там, может, и в своей удастся.

У моей мамы есть хорошая во всех отношениях подруга детства. Из всей их школьной компании она единственная окончила школу без троек, получила высшее образование и всю жизнь работала по специальности. А еще она единственная, кто трижды выходила замуж за алкоголиков и беззаветно спасала каждого мужа до самой его смерти.

В какой-то момент мама просто перестала обсуждать с подругой ее личную жизнь и бесконечные геройские выходки с покрытием всех долгов мужа или ночными поездками по моргам и больницам в поисках благоверного. Мама поняла: обсуждая, она становится соучастницей этого сценария. Ведь для подруги обсуждение ее «катастроф» и «очередных приключений» было своего рода ситуацией триумфа и обязательным этапом, который она год за годом упорно выбирала проживать сполна.

Во всех красках рассказать знакомым и не очень о том, как она намучилась с мужем, получить порцию «вау»– и «хнык»-откликов, услышать, какая она святая женщина, – кто ж от этого откажется? Пожалуй, только тот, кто умеет удовлетворять потребности во внимании, значимости, поддержке и тепле здоровыми, не предусматривающими мазохизм способами. Она спасала мужей, чтобы ходить по очень хитровыдуманному кругу: потребности в любви, восхищении и признании у нее есть, а вот внутреннего ощущения, что она достойна всего вышеперечисленного просто так, по праву рождения, – нет. То есть рассчитывать на то, что здоровый мужчина без проблем с психикой и социализацией выберет ее просто потому, что она – это она, мамина подруга позволить себе не могла. Ей важно было гарантировать себе выбранность тем, что ее избранник просто-напросто не выживет без нее. В прямом смысле слова. Эти мужчины могли пить, бить, воровать, оскорблять, но раз за разом их встречала теплая постель, горячий ужин и всепрощающая женщина, с которой можно позволить себе все.

Откуда у маминой подруги взялся такой деструктивный сценарий, ставший в итоге основой для выбора мужчин, мне не известно. Однако я намеренно привела эту историю в пример, чтобы продемонстрировать, какой бессознательной логикой руководствуются умницы и отличницы «Гермионы», выбирая отношения, в которых им нужно становиться матерью Терезой. Да, я в своем уме и знаю, что ни Рон, ни Драко ни в одной из вселенных не были запойными алкоголиками. А Гермиона не замазывала синяки перед работой и не выносила десятки бутылок из квартиры рано утром, чтобы соседи не видели.

Общее в этих историях другое: и союз Гермионы с Роном, и фанатская фантазия об их страстном романе с Драко – сценарии, в которых Гермиона спасает от невежества, надменности и уязвимости двух эмоционально незрелых мужчин.

И получает наконец то, чего всю жизнь так ждала подруга моей мамы, – признание ее значимости и заслуг именно от человека, который изначально, казалось бы, не способен на такой жест.

Фантазируя об этом, миллионы женщин по всему миру лечат коллективную «травму хорошей непризнанной девочки». Любопытно, что главной героиней этих массовых фантазий стала, например, не Джинни. Хотя у нее тоже есть своя драматическая история. Про девочку, которая была настолько одинокой и незамеченной, что ей проще было подружиться с дневником, внутри которого жил кусок души маньяка-убийцы, чем с кем-то в реальном мире. Однако Джинни уже в каноне преодолевает этот сценарий, становясь очень дерзкой и берущей свое от мира. Возможно, это результат жесткого взросления после травмы, стыда и опыта того, что ее внутренней жизнью воспользовались. Но отрицать очевидное невозможно – Джинни не выбрала бы ни такого, как Рон, ни такого, как Драко, на роль спутника жизни. Суть не в том, что в романе больше нет историй любви, основанных на травме, а в том, что именно история Гермионы так тонко резонирует с самоощущением множества женщин. В ней – и детские мечты отличницы о выбранности социумом и подтверждении собственного права на коллективное принятие. И скрытые, деликатные, но мощные сексуальность и женственность, требующие выхода и размещения в отношениях с тем, кто сможет оценить их и справиться с ними. И, конечно же, реальные сила и ум, обладательницы которых нередко мечтают о том, чтобы их полюбили за что-то другое, но парадоксальным образом именно эти качества в первую очередь презентуют и используют для построения отношений.

Трагедия Гермионы не в том, что она «просто умная недооцененная девочка», а в том, что она хочет быть любимой не за функциональность, но всю жизнь предъявляет именно функциональность как главный пропуск к любви.

Если остановиться на этом, мы рискуем обеднить Гермиону до красивой и удобной психологической схемы: вот хорошая девочка, вот ее не признали, вот она стала умной, полезной, спасательной и теперь ищет мужчину, который наконец-то поставит ей пятерку за существование. А Гермиона, при всей соблазнительности такого прочтения, все ж таки гораздо интереснее и объемнее. Потому что она не только непризнанная девочка – она еще и девочка с тайной фантазией о превосходстве!

В этом месте важно не перепутать квадратное с горячим: речь не о самодовольстве и не о карикатурном «я лучше всех». У Гермионы вообще нет той расслабленной самоуверенности, которая бывает у людей, с детства растущих в ощущении «мир мой, место мое, права мои, а если что – фамилия поможет». Она скорее обладательница тревожной, сжатой, как пружина, готовности доказать: если уж она вошла в этот чужой мир без родословной, семейной магической мифологии и детских воспоминаний о квиддиче, то станет в нем лучшей настолько убедительно, что сам мир будет вынужден проглотить собственное сомнение и засунуть его себе в Годрикову впадину…

Гермиона лечит комплекс самозванки не скромностью, а экспансией. Это, в свою очередь, подкупает читательниц и канона, и фанфиков, мечтающих так же явно демонстрировать доминирующую силу своего ума и таланта, но не обладающих свойственной Гермионе импульсивностью. Она не садится в уголок с мыслью: «Господи, только бы меня не заметили». Она делает ровно наоборот: читает все учебники заранее, поправляет произношение заклинаний волшебникам с родословной длиннее, чем Василиск, отвечает на вопросы, усваивает чужие правила лучше тех, кто получил их с молоком волшебной матери. Знаменитое «Левио́са, а не Левиоса́» в этом контексте перестает быть просто смешной репликой маленькой зануды. Это не только тревожное «Не разоблачайте меня», а еще и агрессивное «Я уже знаю ваши правила лучше вас». В этой фразе есть страх ошибиться, но есть и захват территории; есть просьба о признании, но есть и вызов. О, эта сладкая возможность выиграть у ориджинал волшебников на их же поле! Такая вот форма власти и место, где зарождается тень, из которой Гермиона не стесняется черпать ресурсы.

Помощь Гермионы домовым эльфам демонстрирует тему тени довольно явно. Да, рабство в мире магов нормализовано до такой степени, что даже «хорошие» персонажи часто говорят о нем с бытовой интонацией людей, обсуждающих не угнетение разумных существ, а неудобный ремонт на кухне. И Гермиона оказывается единственной, кто вообще способен сказать: «Вы что, с ума сошли? Почему мы делаем вид, что это нормально?» Однако если присмотреться, то можно заметить: ее борьба за их субъектность местами устроена так, что сама субъектность эльфов временно отменяется. Гермиона лучше них знает, чего они должны хотеть, как им следует освобождаться и бороться за свои права. Она настолько уверена в моральной правоте своей цели, что почти не замечает, как в ее голосе появляется та самая интонация власти, против которой она воюет. Не власть крови, не власть фамилии, не власть денег – это все она осуждает и отрицает, – а власть просвещенного человека, который говорит: «Я знаю, как вам будет правильно». Эту часть себя Гермиона почти не замечает и не ассоциирует с тем, против чего борется. Ведь она-то за все хорошее против всего плохого, а значит, ей можно порой побыть ультимативной «ради общего блага». Ой, это же лозунг Гриндевальда, одного из темных волшебников этой вселенной, надо же, как хорошо он ложится на логику Гермионы в некоторых ее поступках.

На мой взгляд, это один из самых интересных слоев Гермионы и таких, как она. Тут у нас не просто спасательницы, а спасательницы, которые иногда не выдерживают чужого права не быть спасенным по их сценарию. Если вы читали фанфик «Скованные», то прекрасно знаете цитату Драко Малфоя: «Ты не спасла меня, а лишь отправила нас в ад, который длится уже два года». Так часто работает психика человека, пережившего бессилие. Когда-то я не смогла защитить себя, не смогла заставить других увидеть мою боль, не смогла доказать свое право на место, голос, достоинство, принадлежность. И тогда я начинаю защищать других с такой яростью, что постепенно перестаю различать: где я действительно им помогаю, а где использую их как сцену для собственного неслучившегося спасения. Гермиона, конечно, не Пожиратель смерти, но в ней есть крошечный и потому особенно интересный зародыш той же авторитарной логики, против которой она борется: мир должен быть исправлен, а если кто-то не согласен, значит, он просто еще не понял.

В этом свете ее романтические сценарии еще более интересны!

Гермиона выбирает не просто эмоционально незрелых мужчин, а тех, рядом с кем ее власть выглядит законной.

С Роном это власть бытовая, интеллектуальная, организационная. Рон теплый, живой, семейный, смешной, инфантильный, неуверенный, часто очень обаятельный в своей неидеальности. Рядом с ним Гермиона почти всегда может оставаться той, кто лучше понимает, быстрее собирается, точнее формулирует, ответственнее думает и глубже чувствует последствия. Рядом с ним ее привычная позиция не выглядит патологией – она выглядит вкладом в отношения. Он правда нуждается в ее уме, собранности, нравственной дисциплине, которой часто не хватает самому Рону.

С Драко в фанатской фантазии власть устроена иначе. Его не нужно доращивать в быту, как Рона. Его нужно нравственно переплавлять! Рон дает Гермионе сцену ежедневной незаменимости, а Драко дает сцену исторического реванша. В одном случае она может быть той, без кого мужчина не справляется, а в другом – той, после кого мужчина уже не может остаться прежним! Девочки, ну признайтесь, кто ж от такого пряника-то откажется?

Хоть «хорошая девочка» и стартовый сценарий адаптации Гермионы к миру, взрослеет она не там, где следует правилам, а там, где сама решает, какой закон выше. Вот буквально все главное в ее жизни происходит в момент нарушения закона: оборотное зелье, маховик времени, «Отряд Дамблдора», нарушение школьных правил, побег, война, стирание памяти родителям. Чем дальше развивается сюжет, тем очевиднее, что целостная Гермиона рождается не там, где она послушна, а там, где она берет на себя право быть субъектом этического выбора и постепенно переходит из мира «правильно по инструкции» в мир «я отвечаю за последствия своего решения». Чего стоит эпизод со стиранием памяти родителям! Психологически я это вижу не просто героическим поступком, а метафорой ее главного сценария, доведенной до магического абсолюта: если я люблю, я могу исчезнуть, и если другим будет безопаснее без знания обо мне, я вынесу и это. Так Гермиона перестает быть просто «хорошей непризнанной девочкой», которая хочет, чтобы ее заметили. Она своими руками делает себя незамеченной во имя любви!

Размышляя о том, почему именно Гермиона стала образом, на который так активно проецируют себя и свои потребности тысячи других женщин, оглядываясь на путь формирования ее личности, я прихожу к выводу (с которым можно смело не соглашаться), что фанатское воображение не зря так настойчиво возвращает Гермиону не просто к романам, а к сюжетам признания. Ей мало, чтобы ее полюбил хороший, спокойный, психологически грамотный мужчина с надежным типом привязанности. Как мало этого и тем, кто запойно читает фанфики о ее отношениях с Драко Малфоем.

Будто бы в лице Гермионы все женское сообщество требует признания и подтверждения их (нашего?) права на уязвимость и нежность, несмотря на обладание колоссальными ресурсами личности и интеллекта.

Ходим мы такие с вами девочки по миру, ищем с фонарями травмированных нарциссичных мужчин, от которых так и веет отрицанием и сопротивлением всему здоровому и стабильному, и именно от них хотим получить это подтверждение. Забывая, что право на уязвимость и слабость отобрали у нас не они и не им нам это право возвращать.

Каждая, кому знаком сценарий Гермионы, когда-то была вынуждена сама лично отказаться от уязвимости в пользу силы и ума, чтобы психологически, а порой и физически выжить в предложенных обстоятельствах. Полностью идентифицируя себя с этой силой и способностью разрулить любой вопрос, она видит и даже ищет в окружающих (в том числе и в мужчинах) ту самую слабую и кричащую «помогите» часть личности, которую в себе подавила. То есть условная Гермиона хотела бы, чтоб спасали ее и заботились о ней. В фанфиках это заметно ярче: там она нередко помещает себя в небезопасную ситуацию, провоцируя Драко проявить по отношению к ней тот же героизм, который сама проявляет ко всем окружающим. Но она настолько высокофункциональна, что здоровому мужчине сложно найти место для себя в ее жизни.

Гермиона Грейнджер с ее добрым сердцем и холодными разумом, талантом и красотой, неуемной инициативой и ранимой душой воплотила в себе образ современной женщины, которая умеет думать, спасать, решать, спорить, побеждать, держать в своих руках чужой хаос и вовремя находить нужное заклинание. Но в глубине всего этого великолепного функционала все равно хочет невозможного по меркам мира, привыкшего опираться на сильных: чтобы ее не только уважали, не только признавали, не только ставили в пример и звали в момент катастрофы, но еще и бережно любили там, где она наконец перестает быть полезной. Этот внутренний конфликт между силой и уязвимостью знаком очень многим читательницам романа Джоан Роулинг. Повзрослев и познав его сполна во всех красках, эти самые читательницы и изобрели коллективный способ его решения: фанфики, в которых ОНА-ОНИ по-прежнему проходят сквозь все положенные испытания и трагедии, но не просто остаются наедине со своим внутренним конфликтом, а наконец-то получают все то, чего заслуживают. И получают это именно от тех, кто в реальной жизни, увы, так и не расщедрился бы на признание, любовь и героизм.

Но литература и фанатское воображение нужны не для того, чтобы давать нам инструкцию по выбору партнера. Они скорее нужны, чтобы показывать наши внутренние сцены в увеличенном виде. И если тысячи женщин снова и снова возвращают Гермиону к Драко, значит, дело не только в платиновых волосах, острых скулах и драматической возможности написать «она была его единственным исключением». Хотя, конечно, и в этом тоже. Кого мы обманываем? Дело еще и в том, что внутри этой фантазии живет огромная коллективная просьба: признайте, что сильная женщина тоже хочет быть нежной. Признайте, что умная женщина тоже может быть уязвимой. Признайте, что та, кто все выдерживает, не обязана выдерживать всегда. Признайте, что, если женщина умеет думать, спорить, побеждать, организовывать, защищать, формулировать, решать и не разваливаться в кризисе, это не значит, что ей не хочется, чтобы однажды кто-то бережно положил руку ей на затылок и сказал: «Я вижу, как ты устала». Однако, чтобы это произошло, сами эти женщины должны признать все вышеперечисленное. И в этом – главная клетка и главное освобождение всех Гермион в мире.

Глава 2
Рон Уизли: не избранный сам собой

Когда мы говорим о Рональде Билиусе Уизли, мы неизбежно сталкиваемся с оптической иллюзией: кажется, что перед нами самый понятный, самый «земной» персонаж этой истории, этакий рупор здорового обывательского цинизма, лишенный рефлексивной глубины. Однако именно эта кажущаяся простота и делает его идеальным объектом для анализа.

Ведь Рон – это ходячий букет компенсаторных механизмов, оголенный нерв дефицита, прикрытый маской показного равнодушия.

Его личность не была сформирована большой трагедией, как у Гарри, или тотальным одиночеством интеллекта, как у Гермионы. Она выковывалась медленно, день за днем, в гуще шумной, любящей, но беспощадно тесной семейной системы. Той самой, где ему выпал жребий быть шестым сыном в доме, который и так уже трещал по швам от нехватки ресурсов, как материальных, так и эмоциональных.

Чтобы понять механизм сборки личности Рона, нужно надеть его стоптанные, скорее всего доставшиеся от брата туфли и встать перед кухонным столом «Норы» в возрасте одиннадцати лет. К этому моменту маленький Рональд уже провел десятилетие в состоянии перманентного сравнения. Старшие братья, словно гигантские секвойи, закрыли ему солнце, питающее потребности во внимании и исключительности, – а такие есть у каждого живущего на земле; о них, по сути, во многом и написан роман. Билл – красавец и староста, Чарли – бесстрашный укротитель драконов, Перси – невыносимо правильный карьерист и, наконец, близнецы – гении хаоса и юмора, создавшие внутри семьи собственный эксклюзивный микромир, вход в который для Рона был закрыт по праву рождения шестым.

Психика ребенка, находящегося в такой позиции, сталкивается с удушающей фрустрацией: ему не осталось доступной социальной роли. Фундаментальный вопрос «Кто я?», в норме решаемый через механизмы идентификации со значимыми взрослыми или сиблингами, здесь превращается в мучительный тупик.

Все ниши заняты: нельзя стать главным красавцем, потому что есть Билл; главным смельчаком тоже не станешь, потому что есть Чарли; шутов уже двое, да еще каких!

Несмотря на отличное чувство юмора, Рон на эту территорию претендовать не может – ее оккупировали близнецы, превратив юмор в крепость, куда пускают только друг друга, оставляя Рона за воротами с табличкой «Тебе здесь не место». Даже Перси, с его занудством и амбициозностью, занял нишу «серьезного взрослого», оставив Рону лишь одну доступную роль – того, кто вечно недотягивает, кому достаются объедки с чужого стола успеха.

Именно здесь берет начало тот самый «ничтожный нарциссизм», который станет лейтмотивом его подросткового бунта и определит всю траекторию его романтических отношений. Оговорюсь сразу: речь не идет о нарциссизме в его грандиозной клинической форме, при которой субъект патологически влюблен в себя и требует бесконечного восхищения. Нет, это нарциссизм дефицитарный, вырастающий из зияющей раны невидимости. Той самой, что ноет тупой болью каждый раз, когда ты стоишь в очереди за вниманием, а все вокруг получают его авансом просто за то, что они есть. Это состояние, при котором человек не считает себя грандиозным – более того, он глубоко, на клеточном уровне, убежден в собственной никчемности, – но при этом отчаянно, до судороги требует, чтобы его значимость была замечена и подтверждена кем-то извне. Потому что изнутри он чувствует себя пустым местом, черновиком, который забыли переписать на чистовик. Его личность не напитывается самоценностью, она не умеет генерировать ощущение «я важен» самостоятельно. И потому требует внешних костылей, внешних зеркал, которые сказали бы ему то, что он не может сказать себе сам: «Ты существуешь, ты значим, ты не ошибка».

В поведении это проявляется парадоксально и мучительно для окружающих: гипертрофированная обидчивость, вспышки ярости на малейшее игнорирование и одновременно почти мазохистическое программирование себя на проигрыш. Рон заранее уверен, что бутерброд с ростбифом ему не достанется, что мантия будет старой, метла сломается в самый неподходящий момент, а девушка его мечты даже не посмотрит в его сторону. Это не интуиция и не дар предвидения – это структура мышления, в которой отсутствие дефицита воспринимается психикой как ошибка реальности, как сбой в матрице, требующий немедленной коррекции.

Ему психологически проще подтвердить собственную никчемность, в сотый раз наступить на те же грабли и сказать: «Ну я же говорил, что у меня ничего не выйдет», чем столкнуться с невыносимой тревогой от неопределенности успеха.

Потому что успех для такого человека – это не награда, а экзамен, который он обязательно провалит, как только люди поймут, что он самозванец, и разоблачат его.

У этой медали, однако, есть и оборотная, неожиданно ресурсная сторона. Без нее Рон никогда бы не стал тем, кем он в итоге стал. Как мы понимаем, в материальном мире семьи Уизли конкурировать было заведомо бессмысленно – все равно у тебя никогда не будет того, что есть у других; все равно ты обречен донашивать чужие вещи и пользоваться чужой палочкой. Поэтому Рон бессознательно, во многом интуитивно, перевел фокус на накопление капитала нематериального. Его знание магического мира, всех этих бесчисленных ритуалов, преданий, родословных, бытовых мелочей, которые для Гарри и Гермионы были терра инкогнита, стало его главной валютой. Сокровищем, которое невозможно украсть или износить. Вспомните, с какой жадной гордостью он посвящает Гарри в детали квиддича, с каким апломбом человека, говорящего о вещах очевидных и фундаментальных, рассказывает о шоколадных лягушках, о министерских отделах, о том, что «Турнир трех волшебников – это смертельная опасность, вообще-то».

В этой тройке именно Рон – и это парадоксально только на первый взгляд – занимает нишу «хранителя традиции», проводника в мир, который для его друзей чужд и непонятен.

Делясь своей семьей, он совершает акт глубочайшей, почти жертвенной щедрости. Но одновременно, и это крайне важно для понимания его психологии, утверждает свою гегемонию. Приводя Гарри в «Нору», он словно говорит: «Смотри, Поттер, ты, может, и Мальчик-Который-Выжил, но только я, Рональд Уизли, могу дать тебе то, чего у тебя никогда не было, – чувство дома, запах свежей выпечки, материнские объятия и ощущение, что тебя ждут. Здесь, на моей территории, ресурсный я. Здесь ты гость, а я – хозяин». Это тонкая, почти неуловимая игра, в которую он играет сам с собой не менее азартно, чем с окружающими. Его собственный голод по признанию утоляется через акт дарения, через способность дать другому то, чего у того нет. И это делает позицию Рона в трио уникальной, незаменимой и, что греха таить, глубоко уязвимой. Потому что стоит Гарри или Гермионе освоиться в магическом мире, как его монополия на этот ресурс начнет таять, снова оставляя его ни с чем.

Теперь давайте задержимся на том, что в быту принято называть «обидчивостью». Обычно ее воспринимают как черту характера вроде легкомыслия или рассеянности, тогда как в аналитической психологии правильнее будет назвать это реакцией на нарциссическую рану – глубокую, болезненную, кровоточащую при малейшем прикосновении. Обида – это сложносочиненный аффект, представляющий собой смесь подавленной агрессии, горького разочарования и непрожитого горя. В норме обида сигнализирует о нарушении границ и может быть разрешена через прямой разговор о том, что именно пошло не так. В случае Рональда Уизли механизм гораздо более хрупкий и архаичный. Его обида – это не реакция на прямой ущерб или сознательное оскорбление, а реакция на неподтверждение его существования. Это крик в пустоту, который можно перевести одной фразой: «Заметьте, что вы меня не заметили! Заметьте, что мое отсутствие значимо так же, как и мое присутствие!» Это обида человека, который не уверен, что он вообще есть, пока кто-то не подтвердит факт его бытия взглядом, словом, жестом.

Вспомните его поведение на Святочном балу в «Кубке огня». Это, пожалуй, самая хрестоматийная, самая клинически чистая иллюстрация того, как работает его психический аппарат. Рон не просто ревнует Гермиону в романтическом смысле, как ревновал бы любой мальчишка, внезапно обнаруживший, что его подруга детства превратилась в красивую девушку и танцует с другим. В тот момент рушится вся его картина мира. Рушится базовый сценарий, в котором Гермиона была его резервным аэродромом, гарантией того, что, даже если весь мир отвергнет его, как «вечного второго», она-то уж точно никуда не денется. Она была константой в уравнении его жизни, и вдруг эта константа меняется, причем меняется самым унизительным образом! Она не просто востребована, она востребована Виктором Крамом – мировой звездой квиддича, живым воплощением той самой славы и спортивного совершенства, о которых сам Рон грезил ночами, лежа под потрепанным покрывалом с эмблемой «Пушек Педдл». Происходит короткое замыкание, лампочки гаснут, и наружу вырывается неконтролируемая, разрушительная ярость, за которой на самом деле стоит парализующий стыд. Его атака на Гермиону: «Ты якшаешься с врагом!» – это классическая проекция. Стыд за свою неудачу, за то, что не смог пригласить Флер и выглядел идиотом, Рон превращает в обвинение Гермионы в предательстве. Это блестящий, хотя и глубоко деструктивный ход психики.

Гораздо легче пережить праведный гнев, дающий иллюзию контроля и морального превосходства, чем горечь отвержения, которая просто констатирует твое поражение и оставляет тебя наедине с фактом собственной ничтожности.

Для Гермионы нахождение рядом с таким человеком – это постоянный эмоциональный саспенс, бесконечная ходьба по минному полю, где никогда не знаешь, какое именно слово или действие станет детонатором. Грейнджер, с ее почти маниакальной рациональностью, с ее привычкой искать причинно-следственные связи во всем, от трансфигурации до человеческих чувств, раз за разом попадает в ловушку невротической вины. Рон своей молчаливой отстраненностью, своими пассивно-агрессивными колкостями, своими демонстративными вздохами и закатываниями глаз вынуждает ее занимать позицию вечно оправдывающейся. Классический пример – история с котом Живоглотом и крысой Коростой, где Гермиона вообще-то была права по существу, но вынуждена была месяцами чувствовать себя изгоем, потому что Рон не мог простить ей самой постановки вопроса. Это тот самый тип отношений, в котором один партнер постоянно чувствует себя «слишком сложным», «слишком правильным», «слишком много знающим» и оттого вечно виноватым перед тем, кто рядом. Агрессия, которую Рон не может легализовать против матери, когда-то недодавшей ему исключительного внимания, или против братьев, затмивших его своей яркостью, сублимируется в бытовые стычки с Гермионой. Она, сама того не желая и не понимая, становится громоотводом его экзистенциальной фрустрации, принимая на себя разряды той молнии, которая предназначалась другим адресатам. Это рождает в ней ту самую гремучую смесь раздражения и вины, которую мы так часто наблюдаем на страницах книг: «Почему я должна чувствовать себя плохо из-за того, что получила высокий балл или что меня пригласил чемпион? Я что, должна извиняться за то, что существую и чего-то достигаю?» Ответ на этот вопрос, при всей его кажущейся иррациональности, прост: да, в экономике психики Рона ее успех автоматически становится его поражением. Ее достижения – это не повод для радости за друга, а указующий перст, напоминающий ему о его собственном несовершенстве. И потому девушка должна быть наказана молчанием, сарказмом, отстранением.

Здесь я вспоминаю одну свою клиентку, назовем ее Анна. Она выросла в семье, где была младшей сестрой очень талантливого брата-художника. Вся энергия дома, все разговоры за ужином, даже расстановка мебели в гостиной вращались вокруг его выставок, его перепадов настроения и его творческих кризисов. Анна, не имея возможности конкурировать на этом поле, выбрала путь интеллектуала. Поступила в престижный вуз, выиграла несколько олимпиад, построила академическую карьеру. Но каждый раз, когда она приезжала домой с новостями о своих победах, она натыкалась на стену холодной вежливости или на шутки вроде: «О, ботаник вернулся, сейчас расскажет нам про свои книжки».

Став взрослой, она упорно выбирала партнеров, которые немного недотягивали до нее в интеллектуальном или карьерном плане. При этом все они обладали феноменальной, почти гипнотической способностью обесценивать ее достижения, заставляя ее чувствовать себя неловкой «зазнайкой», которая «слишком много о себе думает». Потребовались годы терапии, чтобы осознать: эта неловкость, даже стыдливость, за академические и карьерные успехи не была ее собственной. Это была непереваренная, непрожитая зависть ее брата, которую Анна, будучи чувствительным и эмпатичным ребенком, интроецировала как часть любви, как необходимую плату за право быть в отношениях.

Точно так же и Гермиона часто берет на себя стыд Рона за его несостоятельность. Пытается компенсировать его уязвленное самолюбие еще большей заботой, еще бо́льшим включением. Увы, это лишь усиливает его инфантильную позицию и закручивает спираль обиды еще туже. Замкнутый круг, из которого невозможно выйти, просто «поговорив по душам».

Но самый красноречивый, самый выпуклый символ внутреннего мира Рона – это его арахнофобия. Страх, доведенный до гротеска, до комического ужаса. На первый взгляд он не имеет рационального объяснения в рамках простого детского испуга, пусть даже и очень сильного. Фред и Джордж, превратившие плюшевого мишку в паука, сами того не ведая, ввели в бессознательное младшего брата архетипический образ, который стал ключом к расшифровке его экзистенциального ужаса, его самого глубинного, довербального страха.

С психоаналитической точки зрения паук – это идеальный, архетипически точный символ пожирающей матери. Обратите внимание на его морфологию: тело паука – это раздутое, непропорционально огромное брюхо, к которому прилагается множество цепких, волосатых, суетливых конечностей. Это не просто хищник, который догоняет и убивает. Это существо, которое плетет липкую, почти невидимую сеть, обездвиживает жертву, пеленает ее в кокон, впрыскивает внутрь ферменты, превращающие внутренности в питательную кашицу, и медленно, методично, с наслаждением высасывает ее, оставляя лишь пустую, высушенную оболочку – экзоскелет. Он еще какое-то время сохраняет форму жизни, хотя внутри этой жизни уже нет.

Жуткая метафора пугающе точно описывает ощущения Рона в матрице семьи Уизли (позволим себе пофантазировать об этом). Молли Уизли, безусловно, любящая мать – источник ресурса, тепла и бесконечной заботы. Но в ее любви есть аспект, который в психоанализе называют «черной матерью». Это архетип, который не хочет отпускать, душит в объятиях, обволакивает заботой так плотно, что любая индивидуальность растворяется в этом коконе без остатка.

«Нора» – это и есть та самая паучья сеть: теплая, уютная, полная запаха выпечки и шерстяных пледов. Но из нее почти невозможно выбраться, не будучи переваренным в коллективном «мы Уизли», не став просто еще одной клеткой большого семейного организма.

Для шестого сына угроза быть не просто накормленным, а именно поглощенным, переваренным и ассимилированным стоит особенно остро. Пятеро старших братьев уже заняли свои ячейки в этой паутине. Каждый из них уже вписан в большой семейный нарратив. Рон, с его амбивалентным, раздирающим на части стремлением к величию и одновременным паническим страхом перед ним, подсознательно чувствует: если я не вырвусь, если не сделаю что-то радикальное – я навсегда останусь лишь придатком гигантского семейного организма. Мое «Я» будет переварено в желудке рода, и никто даже не заметит, что меня не стало, – потому что на моем месте вырастет еще один Уизли. Его страх перед пауками – это не боязнь укуса или яда, это гораздо более экзистенциальный страх перед регрессией, перед сладким, манящим, смертоносным зовом вернуться в младенческое состояние «меня нет, есть только семья, и это блаженно». Паук в этом контексте – это в том числе и персонификация его собственной тени, той голодной, вечно нуждающейся, ненасытной части психики, которая хочет бесконечно поглощать внимание, любовь, ресурсы, признание, но никогда не насыщается, сколько ни дай. Рон боится не паука как биологического вида. Он боится узнать себя в этом голодном рте, боится признать, что и сам мог бы быть таким же пожирателем, если бы дал волю своему социальному голоду.

Размышляя об этом образе, я не могу не вспомнить другого своего клиента – мужчину тридцати двух лет. Назовем его Марк. Он был младшим ребенком в блестящей семье военных – династии в четырех поколениях. Все его старшие братья один за другим с отличием окончили военную академию и пошли по стопам отца и деда. Марк же, к ужасу и недоумению семьи, выбрал профессию дизайнера интерьеров, которую за семейным столом иначе как «несерьезным занятием» и «херней для баб» не называли. Он пришел ко мне с жалобами на панические атаки, которые накатывали без видимых причин, и на один повторяющийся ночной кошмар.

Мужчине снилось, что он находится в огромном, роскошном бальном зале, полном людей в парадных мундирах с орденами. Внезапно он с леденящим душу ужасом понимает, что пол под ногами – это не паркет, а гигантский, влажный, шевелящийся язык. Люстра над головой – это нёбо с пульсирующими сосудами; и весь этот зал, все эти люди, все эти ордена начинают медленно, неотвратимо смыкаться, превращаясь в глотку, которая сейчас сглотнет и перемелет его в кашу.

Мы долго работали с этим образом поглощения, и в какой-то момент вскрылась простая, оглушительная в своей очевидности истина: его креативность, его хрупкая, с таким трудом выращенная идентичность дизайнера не выдерживали колоссального давления семейного нарратива «мы военные». Семья, как гигантский паук, хотела переварить его идентичность, ферментировать ее в желудке традиции и превратить в очередную копию отца в угоду коллективному эгрегору.

Точно так же и Рон, цепляясь за дружбу с Гарри и за любовь к Гермионе с отчаянием утопающего, бессознательно искал путь эвакуации из паутины, пытался создать свой собственный, альтернативный мир, в котором он будет не просто шестым по счету, а первым и единственным. Арахнофобия в этом смысле – это аварийная сигнализация, которая включается каждый раз, когда границы его «я» оказываются под угрозой растворения в чем-то большем, чем он сам.

Проследив логику развития дефицитов Рона, его страхов и компенсаторных механизмов, мы подходим к самому сложному и самому интересному – к его отношению к женщинам вообще и к Гермионе в частности. Их роман, вопреки расхожему сентиментальному прочтению, – не милая сказка о том, как парень и девушка преодолели разногласия и поняли, что всегда любили друг друга. Это сложный, многослойный, порой болезненный психологический договор, построенный на взаимной компенсации глубинных травм. Договор, в котором каждый получает что-то жизненно необходимое, но платит за это немалую цену.

Отношение Рона к девушкам долгое время определялось примитивным механизмом расщепления, характерным для ранних стадий психосексуального развития. С одной стороны, есть недосягаемый, идеализированный, сияющий объект, от которого невозможно дождаться взаимности просто потому, что ты недостоин даже смотреть в его сторону, – Флер Делакур или мадам Розмерта с ее бюстом и томной улыбкой. К этим женщинам Рон испытывает парализующее обожание, смешанное с чувством собственного ничтожества. Это, как ни странно, безопасная форма любви, потому что она заведомо обречена на провал, не требует от него никаких реальных действий и не угрожает его хрупкому «я» перспективой настоящей близости. С другой стороны, есть «простые», «земные», доступные девушки вроде Лаванды Браун. Ее безоговорочная, почти щенячья преданность служит временным бальзамом для его израненного нарциссизма – своего рода живительным компрессом, который приятно холодит рану, но не лечит ее. Лаванда дает Рону то, чего он так жаждет: бесконечный, нефильтрованный поток восхищения, зеркало, которое отражает его не просто как «нормального», а как «самого лучшего», «самого красивого». Но она очень быстро становится невыносимой именно из-за своей навязчивой доступности и полного отсутствия вызова.

В глубине души Рон, как и всякий человек с дефицитарным нарциссизмом, не уважает и не может уважать того, кто любит его без боя, кто отдает себя целиком и без остатка, не требуя ничего взамен.

Гермиона же для него – вызов совершенно иного порядка; вызов, к которому его психика не была готова и которому она отчаянно сопротивлялась годами. Она не укладывается ни в одну из двух привычных схем. Она не «богиня», парящая где-то в небесах, недосягаемая и не замечающая его существования. Но и не простая «своя девчонка», готовая раствориться в отношениях без остатка. Она превосходящая, она объективно умнее, организованнее, целеустремленнее. Это превосходство так очевидно, так бросается в глаза, что отрицать его невозможно, как ни пытайся. И в этом кроется корень их многолетнего мучительного танца, бесконечного сближения-отдаления, их препирательств, которые на самом деле можно считать формой ухаживания. Для Рона, чья самооценка колеблется между «я великий» и «я ничтожество», Гермиона становится объектом, на который он проецирует свою требовательную, критикующую, вечно недовольную часть психики – то, что Фрейд назвал бы Супер-Эго. Рон постоянно спорит с Гермионой, закатывает глаза на ее занудство, передразнивает ее интонации, отпускает шпильки про «библиотеку» и «домашние задания». Но именно ее мнение, и ничье больше, становится для него мерилом истины. Именно ее одобрения он ищет, именно ее разочарования боится больше всего на свете, хотя ни за что в этом не признается.

Знаменитая сцена с отравленным медом на седьмом курсе – момент истины, момент прорыва бессознательного, который стоит целого тома психоаналитических эссе. Когда Рон во сне, в бреду, на грани между жизнью и смертью бормочет имя Гермионы и беспокоится о судьбе домовых эльфов – тех самых, над заботой о которых он так жестоко насмехался годами, – маска циника спадает. Обнажается простая истина: он интернализировал ее моральный кодекс, впустил ее внутрь себя так глубоко, что она стала частью его собственного внутреннего голоса. Он не просто любит ее – он идентифицируется с ней на том уровне, где заканчивается его собственное «я» и начинается общее «мы». И это пугает его сильнее, чем любой паук.

Их отношения построены на динамике, которую я называю «агрессивная забота» или «любовь через преодоление». Гермиона, движимая своей перфекционистской тревогой и глубинным страхом хаоса, бессознательно занимает менторскую, почти материнскую позицию по отношению к академической неряшливости и бытовой лени Рона. Она проверяет его домашние задания, поправляет произношение заклинаний, напоминает ему о сроках и обязанностях. Каждым таким актом заботы она, сама того не желая, подкрепляет его глубинный сценарий «я маленький, я бестолковый, я не справлюсь без мамочки». Это вызывает у подростка, отчаянно желающего видеть себя взрослым мужчиной, а не вечным ребенком, бурю ярости и протеста. Но именно эта динамика, какой бы деструктивной она ни казалась со стороны, для Рона родная, понятная и, что важно, сексуально заряженная. Эдипальная драма никуда не делась, она просто сменила актеров.

Его тянет к той, кто напоминает ему властную, контролирующую, но бесконечно любящую мать.

Молли ведь тоже всегда «знает, как лучше» и тоже без конца поправляет, кормит и опекает. И при этом Гермиона бросает ему интеллектуальный вызов, который Молли, при всем уважении к ней, бросить не могла. Их притяжение, искра, пробежавшая между ними с первой встречи в поезде, замешаны на густом, почти непереносимом по своей интенсивности восхищении, которое Рон прячет за сарказмом, как прячут стыд за бравадой.

Каждый раз, когда он произносит свою коронную фразу: «О, великая Гермиона Грейнджер опять нам сейчас расскажет…», он на самом деле совершает двойное действие. Он подтверждает ее исключительность, помещает ее на пьедестал одной лишь интонацией, одним лишь выбором эпитета «великая». И одновременно пытается столкнуть ее оттуда щелчком пальцев, низвести до своего уровня, чтобы она не напоминала ему о его собственной малости. Это классическая, учебниковая стратегия человека с ничтожным нарциссизмом: если я не могу завладеть этим сокровищем, если оно не помещается в мою сокровищницу, я его обесценю, я оболью его грязью, я сделаю вид, что оно ничего не стоит, чтобы оно не жгло меня своим блеском. Но уйти от нее он не может, сколько бы раз ни пытался, сколько бы раз ни хлопал дверью. Потому что именно в контакте с ее сияющим, беспощадным интеллектом, в этом вечном споре, в этой диалектической искре он чувствует себя по-настоящему живым, по-настоящему видимым. Его психика нашла гениальный адаптивный выход: выбирая самую умную ведьму своего поколения, самую блестящую и неприступную, он как бы присваивает ее качества, легитимизирует свое существование через ее выбор. «Она, которая могла бы быть с кем угодно – с Крамом, с любым министерским чиновником, с каким-нибудь магловским миллионером, – выбрала меня, – говорит его бессознательное. – А значит, я чего-то стою. А значит, я не ошибка. А значит, я существую».

В этом союзе, при всей его внешней асимметричности, Гермиона получает нечто не менее важное, чем он, – заземление. Ее гиперактивное рацио, постоянный страх ошибки, маниакальное стремление к контролю, неспособность расслабиться и просто плыть по течению разбиваются о его расслабленную, порой пофигистическую до безобразия, но удивительно теплую, живую природу. Рон возвращает ее в тело, в смех, в простые, почти животные радости: обжорство, азарт квиддичного болельщика, бессмысленные, но такие нужные перебрасывания шутками. Он, со своей сверхспособностью мгновенно обижаться и так же быстро прощать, учит ее эмоциональной спонтанности, показывает ей, что конфликт – это не конец отношений, а всего лишь эпизод в их долгой истории.

Их ссоры – не признак несовместимости, как могло бы показаться со стороны, а способ регуляции дистанции в паре.

Каждая обида Рона – это зашифрованное сообщение: «Ты сейчас слишком далеко от меня, ты улетела в свою интеллектуальную стратосферу, в свою башню из слоновой кости, и я тебя теряю. Вернись. Заметь меня. Поругайся со мной, накричи на меня, ударь меня книжкой по голове – только будь здесь, со мной, в этой комнате, в этом моменте». И она возвращается, каждый раз возвращается, чувствуя раздражение, чувствуя укол вины, но чувствуя и собственную абсолютную, ни с чем не сравнимую нужность.

Самый точный предмет, который когда-либо попадал в руки Рона, – не волшебная палочка и даже не шахматная фигура. Это оставленный ему мудрым Дамблдором делюминатор – идеально подходящая вещь для человека, вся жизнь которого прошла в мучительной зависимости от чужого света. Рон умеет этот свет выключать – обижаться, исчезать, оставлять других в темноте ровно затем, чтобы проверить, заметят ли они, что стало темнее без него. Но собственного источника света у него долгое время не было, и потому вернуться он способен лишь тогда, когда слышит свое имя, произнесенное голосом Гермионы. В этом нет красивой автономии зрелого субъекта, который однажды проснулся, полюбил себя и больше ни от кого не зависит. Подобная стерильная независимость вообще существует преимущественно в плохих книгах по саморазвитию. Рону по-прежнему нужны другие, чтобы найти дорогу к себе. Но в какой-то момент между уходом и возвращением происходит крошечный, почти незаметный сдвиг: услышанный голос перестает быть доказательством того, что его обязаны спасать, и становится приглашением, на которое он может ответить действием.

Позже медальон показывает ему не случайные ужасы, а его внутреннюю правду: мать предпочитает другого сына, женщина любит другого мужчину, лучший друг занимает все пространство, а сам он остается нелепым, лишним, случайно затесавшимся в чужую легенду. И Рон уничтожает не зависть, не стыд и не свою потребность быть избранным. Они никуда не исчезают от одного удара мечом. Он уничтожает оценку себя как бессильного и ничтожного. Это, пожалуй, единственная доступная ему форма взросления – не перестать чувствовать себя шестым, вторым, запасным, а перестать всякий раз превращать это чувство в приговор. Поэтому его возвращение важно не как очередное доказательство верности и не как удобное искупление предательства, а как первый поступок, в котором он не требует, чтобы любовь предварительно гарантировала ему исключительность. Он входит в ледяную воду, вытаскивает Гарри, принимает из его рук меч и смотрит на собственный кошмар, не отводя глаз. Человек, всю жизнь ожидавший, что его не выберут, наконец делает нечто куда более трудное – возвращается туда, где его уже однажды увидели слабым, мелочным, завистливым, испуганным, и не пытается стереть свидетелей своего падения.

Возможно, именно в этом и заключается его настоящее мужество. Не в готовности умереть за друзей – потому что умереть иногда психологически легче, чем продолжать жить рядом с теми, кто знает о тебе все. А в согласии остаться среди них без возможности снова притвориться простым, веселым, ни о чем не переживающим парнем.

Рон Уизли так и не становится человеком, который в лучших традициях современных стандартов избрал себя сам и в одиночестве, при торжественном свете внутренней цельности, провозгласил себя осознанным и проработанным! Он продолжает собирать себя из чужих голосов, семейного шума, Гермиониного раздражения, Гарриного доверия, материнской тревоги и собственной неизбывной обиды. Но он перестает считать эту зависимость доказательством своей неполноценности.

Глава 3
Фарфоровая башня: Драко Малфой и хрупкость превосходства

Есть люди, которые рождаются с серебряной ложкой во рту, а есть те, кому эта ложка с самого начала заменяет позвоночник. Драко Люциус Малфой принадлежит ко второй категории. И в этом, собственно, вся его беда, весь его надлом, все его пожизненное шатание между «я – Малфой» и «я – никто». Массовый читатель привык видеть в нем карикатурного школьного хулигана – такого складного аристократического задиру с вечно поджатой губой, чья функция в сюжете – быть персональным раздражителем для Гарри Поттера и живым доказательством того, что богатство, происхождение и три поколения инбридинга не гарантируют душевного благородства. Но если мы отключим этот морализаторский фильтр, если перестанем на секунду видеть в Драко просто «противного мальчишку» и посмотрим на него через призму аналитической психологии и того, как вообще формируется, защищается и разваливается идентичность, мы обнаружим нечто куда более сложное, щемящее и, я бы даже сказала, трагикомическое. Мы увидим ребенка, который никогда не был ребенком в полном, беззаботном смысле этого слова. Личность, которая с младенчества была не субъектом собственной жизни, а объектом семейного проекта – дорогим, тщательно залакированным изделием ручной работы, которому назначено выполнять определенную функцию в большой идеологической машине. Однако мы должны сразу честно расставить фигуры на нашей психоаналитической доске, потому что без этого все дальнейшее будет выглядеть плоско и недостоверно.

В семье Малфоев была любовь, но она была распределена неравномерно: Нарцисса любила Драко. Люциус любил идею Драко.

Давайте сразу договоримся о терминах, потому что без них мы будем блуждать в потемках. То, как Люциус воспринимал сына, я называю «нарциссическим расширением». Это когда ребенок нужен родителю не сам по себе, не как отдельный, живой, потешный и временами невыносимый человечек, а как продолжение собственного величия, как еще один геральдический щит, как дополнительная комната в и без того просторном особняке эго. Драко для Люциуса был не сыном, а инвестицией. Не мальчиком, которого хочется обнять, когда он плачет, а проектом, который должен принести дивиденды – статусные, политические, династические. Если ты хорошо учишься – ты окупаешь вложения. Если ты побеждаешь в квиддич – ты повышаешь капитализацию бренда «Малфой». А если ты проявляешь слабость, сомнение, сочувствие к «неправильным» людям, то ты бракованный продукт, и это вызывает у отца не гнев даже, а холодное, брезгливое недоумение – как если бы дорогой костюм вдруг сел после стирки. Это, знаете ли, та разновидность родительства, которую я в своей практике называю «инвестиционным родительствованием» или, если позволите мне мою фирменную словесную эквилибристику, «папа-венчурничеством»: я в тебя вкладываюсь, а ты мне результат, и не дай Мерлин результат окажется ниже ожидаемого уровня доходности.

А вот Нарцисса – все же чуть другая история. Ее нельзя сбрасывать со счетов, как часто делают поверхностные аналитики, записывающие всех Малфоев в одну графу «плохие родители». Нарцисса любила Драко не только как расширение, инвестицию и строчку в фамильной бухгалтерии. Она любила его той самой биологической, животной, нутряной любовью, которая не спрашивает разрешения у идеологии и не сверяется с партийной линией. Вспомните финальную сцену Битвы за Хогвартс: Нарцисса, склонившись над телом Гарри Поттера – мальчика, которого ее муж и ее господин мечтали убить последние семнадцать лет, – спрашивает только одно: «Драко жив?» И, получив ответ, она лжет Волдеморту – лжет в лицо величайшему легилименту своего времени, человеку, который убивает за косой взгляд. И эта ложь спасает все. Это поступок матери, для которой ее ребенок важнее любой идеологии, важнее собственной жизни, важнее самого понятия «чистота крови». Если бы Нарцисса не любила Драко просто и беспричинно, безотносительно к его успехам и провалам, она бы не смогла это сделать. Она бы сломалась под давлением, сдала бы Гарри, и история закончилась бы иначе. Так что давайте зафиксируем это раз и навсегда: у Драко точно был любящий родитель! И это не могло не повлиять на формирование его личности и вечный внутренний конфликт между человечностью и превосходством.

Проблема в том, что одной родительской любви, даже самой отчаянной и самоотверженной, не всегда достаточно, чтобы перевесить холод второго родителя, когда этот холод – системообразующий элемент всего семейного уклада. Нарцисса любила Драко, но она жила в доме, которым управлял Люциус, по правилам, которые устанавливал Люциус, в идеологической парадигме, которую обслуживал Люциус. Она могла обнять сына, когда ему было больно, могла прошептать: «Мой дракончик», могла тайком передать ему любимые сладости через домовика.

Но она не могла изменить главного: Драко рос с пониманием, что его ценность измеряется не тем, какой он, а тем, насколько безупречно он воспроизводит заданный образец.

И этот образец был творением Люциуса, а не только Нарциссы, которая, хоть и поддерживала мужа и сама была носителем многих исповедуемых им ценностей, все же сохраняла рассудок в выборе того, какую цену она готова платить за их воплощение в жизнь.

Так что внутри маленького Драко с самого начала поселился раскол – то, что я называю «двойной бухгалтерией самооценки». С одной стороны, где-то глубоко в подвале души лежало знание: мама любит меня просто так, маме все равно, выиграл я квиддичный матч или провалил, назвал я Грейнджер грязнокровкой или промолчал. С другой стороны, вся дневная, сознательная, предъявляемая миру жизнь была построена на отцовском уравнении «ты есть то, чего ты достиг, и то, как низко кланяются тебе окружающие». И это уравнение с его холодной, математической определенностью побеждало просто потому, что оно было громче, заметнее, структурнее. А еще потому, что Нарцисса, при всей своей любви, никогда не оспаривала его вслух, никогда не говорила сыну: «Отец неправ, ты не обязан быть лучшим, чтобы быть любимым». Поэтому на выходе и получился крайне специфический продукт, этакий коктейль «Малфой-младший»: сверху пенка высокомерия, внутри ликер тревоги, на дне осадок стыда, и все это подается в фарфоровом бокале, который того и гляди треснет.

Психика, развивающаяся в таких условиях, неизбежно формирует структуру самоощущения, которую я называю «заимствованной самоценностью с аварийным материнским генератором». Это значит, что в обычном, рабочем режиме субъект получает чувство собственной значимости исключительно извне: от фамилии, от размера банковского счета, от того, насколько почтительно с ним здороваются в Косом переулке. Но где-то глубоко, на самом дне, у него стоит аварийный генератор – мамина любовь, – который включается только в моменты полного, катастрофического обесточивания, когда все внешние источники отказали разом. И это, кстати, объясняет многое в поведении Драко на шестом и седьмом курсах. Пока работала внешняя подпитка, он функционировал как обычный нарциссический перформер; но когда рухнуло все, включился аварийный контур, и мы увидели того самого плачущего в туалете Плаксы Миртл мальчика. Не монстра, а просто перепуганного ребенка, который, оказывается, все это время где-то там, внутри, существовал.

Вернемся к началу: одиннадцатилетний Драко в магазине мадам Малкин – это наш первый, самый чистый образец его способа предъявлять себя миру. Он начинает разговор с незнакомым мальчиком и сразу же, практически с первой фразы, выкладывает на прилавок весь свой арсенал: «мой отец», «наша фамилия», «наш дом», «моя будущая метла».

Он не говорит о том, что любит или чего боится, а перечисляет активы – как будто проходит собеседование на должность самого себя.

Это не бахвальство в чистом виде, не просто детское хвастовство, которое можно списать на возраст и дурное воспитание; это гораздо более тревожный симптом, настоящий красный флаг, причем размером с квиддичное поле.

Мальчик буквально не знает, кто он такой вне этих координат, вне этой системы зеркал, отражающих не его, а его принадлежность к роду. Если убрать фамилию, деньги, положение отца и покровительство Темного Лорда – что останется? Пустота. Зияющая, сквозняковая, ледяная пустота, которую он и пытается заткнуть бесконечным, ритуальным перечислением того, что у него есть и кто ему должен. Печаль в том, что эта пустота – не вина самого Драко. Он ее не выбирал, ему ее выдали в качестве приданого к фамилии, вместе с младенческой серебряной погремушкой и персональным домовиком.

То, что стороннему наблюдателю кажется простым высокомерием дурно воспитанного аристократа, на самом деле – презрение. Сложнейший защитный механизм, работающий на грани психического выживания. В классической психоаналитической традиции презрение рассматривается как реактивное образование – защита, возводимая психикой в ответ на невыносимую тревогу, как крепостная стена вокруг города, которому угрожает осада. Проще говоря, мы презираем не то, что нам безразлично, и не то, в чем мы действительно уверены, а ровно то, что представляет для нас экзистенциальную угрозу. Угроза может быть внешней или внутренней, исходить от другого человека или от собственных подавленных сомнений, но она всегда присутствует. И презрение служит анестезией, оглушающей боль прежде, чем та будет осознана.

Когда Драко называет Гермиону «грязнокровкой», он на самом деле не выражает спокойную, уверенную убежденность в собственном превосходстве. Он судорожно пытается это превосходство утвердить, воссоздать, нашаманить из воздуха, и главный адресат этой судороги – не Гермиона, а он сам. Каждый раз, когда эта девочка из магловской семьи, эта «никто» по всем законам его вселенной оказывается лучшей на уроке, получает высший балл, отвечает на вопрос, на который он не знал ответа, – его картина мира дает трещину. Если грязнокровка может быть умнее чистокровного волшебника, значит, кровь ничего не гарантирует. А если кровь ничего не гарантирует, то на чем держится его превосходство? На чем держится его личность? Психика, не выдерживающая этого вопроса, мгновенно включает защиту: «Она не умнее, она просто выскочка, она не считается, ее успехи не имеют значения, потому что она никто по праву рождения, и никакие оценки этого не изменят». То же самое с Уизли. Презрение к «предателям крови» с их вопиющей, неприличной бедностью и еще более вопиющей многочисленностью – это не просто классовый снобизм, усвоенный с отцовских колен. Это защита от зависти.

Зависть – эмоция, которую Драко категорически не может себе позволить, потому что она предполагает невыносимое признание: у другого есть нечто ценное, чего нет у тебя, и ты это хочешь.

Посмотрите на его поведение: он буквально одержим Уизли, он тратит на них колоссальное количество психической энергии, несоразмерное тому, сколько требует простое игнорирование. Что именно вызывает зависть? Возможно, та самая теплота, которой в доме Малфоев не хватало при всем их богатстве, в основном по вине Люциуса, который вымораживал ее своим присутствием. Или свобода быть неидеальным, носить заштопанные мантии и не умирать от стыда. А может, и та легкость, с которой Уизли любят друг друга без всяких контрактов, условий и вечного экзамена на право быть частью семьи.

В доме, где вырос Драко, власть и жестокость были синонимами, по крайней мере в исполнении отца. Нарцисса, при всей своей любви, не могла изменить этого уравнения. Она могла смягчить его последствия, утереть слезы, но оспорить саму формулу публично не решалась. Маленький Драко, наблюдая за отцом изо дня в день, усваивал простую, как топор, и страшную, как Авада Кедавра, аксиому: мир делится на сильных и слабых, и быть сильным – значит быть жестоким. Потому что доброта – это слабость, а слабость наказывается. Когда он на первом курсе предлагает Гарри дружбу с позиции «я помогу тебе разобраться, кто есть кто», он искренне, без тени издевки, не понимает, почему это предложение отвергается. В его картине мира это не оскорбление, а элементарная рациональность: у меня есть ресурсы и знание социальной карты, я предлагаю тебе альянс, почему ты выбираешь «этих», а не меня? Отказ Гарри становится первой, крошечной, но чрезвычайно важной экзистенциальной загадкой, первым звоночком того, что его модель мира, возможно, не универсальна.

Но психика, особенно юная и защищенная толстой скорлупой семейной идеологии, умеет виртуозно игнорировать такие звоночки. И Драко продолжает использовать жестокость как основной инструмент социальной навигации. Обратите внимание на характерный паттерн: он почти никогда не нападает в одиночку. Крэбб и Гойл – его свита, живой щит и передвижное доказательство того, что он важен.

Потребность в постоянном присутствии свидетелей выдает глубочайшую, почти паническую неуверенность: жестокость, творимая в одиночестве, без аудитории, не приносит удовлетворения, потому что некому засвидетельствовать твою силу.

Это чистый, дистиллированный перформанс, и в этом смысле Драко не столько злодей, сколько актер на гастролях, играющий роль злодея с тем бо́льшим надрывом, чем меньше сам в нее верит.

До шестого курса система работала. Да, были эпизоды унижения: превращение в хорька, провал в квиддичном матче, бесконечные академические поражения от Грейнджер. Но все эти удары амортизировались главным – непоколебимым семейным статусом. Униженный в школе, Драко возвращался в поместье, где все еще были высокие потолки, фамильные портреты и мама, которая обнимала его и говорила: «Мой дракончик», даже когда отец цедил сквозь зубы что-то про «недостойное поведение». Однако шестой курс меняет все. Люциус арестован и отправлен в Азкабан, Темный Лорд поселяется прямо в их доме, превращая родовое гнездо в штаб террора, и фарфоровая башня идентичности, которую Драко строил всю жизнь, начинает трещать.

Задание убить Дамблдора становится экзистенциальным тестом на реальность, и Драко катастрофически его проваливает. Его вроде бы с пеленок готовили к определенной роли – темного мага, убийцы, правой руки Лорда. Но, выйдя на сцену, Драко обнаруживает ошеломляющую вещь: он не может сыграть эту роль не потому, что ему не хватает магических навыков (хотя и это тоже правда), а потому, что вся его психика, его тело, каждая клетка его существа отчаянно сопротивляется переходу от игры в жестокость к жестокости реальной.

Финал саги оставляет Драко в подвешенном состоянии: он жив, свободен, женат на Астории, кивает Поттеру на платформе 9 ¾. Но что произошло за эти девятнадцать лет? Можно предположить, что послевоенная жизнь Драко была долгим и мучительным процессом построения идентичности с нуля.

Все, на чем держалась его самооценка, оказалось дискредитировано. Чистота крови стала клеймом, состояние конфисковано, отец – сломленный, жалкий человек, чьи действия привели семью на грань гибели.

Путь от заимствованной самоценности к автономной – это всегда путь сквозь стыд. Стыд за то, кем ты был, что ты говорил, кому служил. Думаю, что крах его мира стал для него не наказанием, а единственным возможным путем к спасению. Когда не осталось ничего внешнего: ни денег, ни статуса, ни отцовского одобрения, – ему пришлось заглянуть внутрь себя. И там, внутри, он обнаружил две вещи: пустоту, оставленную отцовской системой требований, и теплый уголек – мамину любовь, которая никуда не делась. Пустоту пришлось заполнять самому, и это, скажу я вам, та еще работенка. Ибо это вам не «заимствованная самоценность», а «трудовая мозолистая самоценность», заработанная потом, стыдом и усилием.

И все же, прежде чем говорить о его едва наметившейся человечности, стоит честно признать то, что канон обходит почти стыдливым молчанием. Мы ведь толком ничего не знаем о том, как Драко вообще выстраивал отношения с девушками. Пэнси Паркинсон? Она, конечно, всегда вертится рядом, цепляется за его руку, смотрит с обожанием, но попробуйте представить, чтобы он хоть раз посмотрел на нее с искренней теплотой, а не как на привычную деталь интерьера. А с Гермионой Грейнджер он и вовсе ведет себя предельно высокомерно, швыряя ей в лицо «грязнокровку» с автоматизмом хорошо обученного попугая. Он отрицает в ней не то что женщину – он отрицает в ней человека. Однако, вопреки всей канонной логике, именно с ним, с этим надменным мальчиком, читательницы упорно шипперят Гермиону. Драмиона – это не просто пейринг, это какая-то массовая магия, которая заставляет людей годами переписывать реальность Роулинг. В чем же тут дело? Чем маглорожденная всезнайка могла зацепить его, если убрать в сторону очевидное раздражение?

Как ни странно, именно тем, что она изначально находилась за пределами его «коллекции». Драко с детства был окружен правильными, удобными и безопасными чистокровными девочками вроде Пэнси, которые знали свое место и не задавали лишних вопросов. А Гермиона с первого дня взяла и перевернула его систему координат вверх дном. Она превосходила его там, где он, казалось бы, должен был блистать по праву рождения, и это било прямиком в его раздутую, но жутко уязвимую гордость. Ему не нужна была та, что смотрит в рот, – ему нужна женщина, которая вообще отказывается признавать его значимость просто за фамилию. И чем сильнее он злился, тем очевиднее становилось одно: человек, способный вызвать в тебе столько эмоций (пусть даже основная среди них – бешенство), уже по определению не может быть пустым местом.

1.Подразумевается, что читатель книги знаком с классической историей «Гарри Поттер», написанной Джоан Роулинг, и ему не нужны пояснения, касательно сюжета. Также подразумевается, что читатель знаком или знает о пейринге Драмионы. – Прим. авт.

2.Так называют «официальную» версию истории, написанную британской писательницей Джоан Роулинг. – Прим. авт.

Bepul matn qismi tugad.