Kitobni o'qish: «Гуттаперчевый человек. Краткая история российских стрессов»

© Миркин Я.М, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

***

Яков Миркин— доктор экономических наук, известнейший экономист и публицист, автор нескольких книг-бестселлеров.

Предисловие

Замри – беги – сражайся

«Замри – беги – сражайся» – азбука, знаменитая триада психологии. Так мы живем, так отвечаем на любой стресс, на любое силовое давление.

Замереть? Это значит – стать неотличимым. Молчать, ни звука; цвет, как у всех, всем низкий поклон; меня – нет, я – как вы, я – свой, а не чужой, и съесть меня нельзя.

Бежать? Это значит – исчезнуть заранее, понимая будущее. А если нет возможности? Тогда сразу же сорваться с места, когда опасность – вот она. А если снова медлишь и считаешься со всеми обстоятельствами? Тогда расплачивайся, полный вперед, когда уйти уже почти нельзя.

Сражайся? А как? Битвы – только словесные? Всех убеждаем, что жить так нельзя? Или ищем у себя клыки?

Как еще отвечают на риски, на опасность? Прорицают. Всегда есть впередсмотрящие. Эти будут кричать, молить, предупреждать, что впереди опасность. Возможно, они – самые беззащитные из существ.

Можно быть слепым, взять и погибнуть – и это тоже ответ. Не видишь опасности, увлечен, ее вроде нет, и все идет как идет, но только до той поры, пока не перестаешь быть.

Так ведут себя люди, семьи и целые народы. Мы должны ясно отдавать себе отчет в том, кто мы. Мы кто – беги? Или замри? Сражайся? Мы способны предугадывать? Мы идем, спокойно покачиваясь, на верную гибель, ничего не понимая? Как мы отвечаем на опасность, каким еще из сотни способов?

Мы – это каждый из нас.

И мы – это народ, российский народ, «коллективный человек», столетия существующий во внутренних опасностях и в стрессах/ Мы существуем в мире, пронизанном рисками. Мы сотни лет подвергаемся сильнейшему давлению в вертикалях общества.

Мы многое теряем в каждом поколении людей.

Нам бы понять, что будет дальше.

Какие вызовы – впереди? Не ложные, не внушенные – а настоящие.

Что с нами будет? Мы погибнем? Мы будем бежать, как народ, в другие края, размазываясь по свету? Мы будем сражаться? Но как? И что это значит – сражаться?

Что с нами будет – лично с каждым и всеми вместе, – если не изменимся?

А как меняться? И что, собственно, менять?

История и «мы»
Повторение пройденного

Чтобы понять будущее, есть история.

Каждый из нас – внутри истории. Каждый из нас – внутри народа, внутри «коллективного человека». И это – очень сложная история и очень непростой «коллективный человек». Его судьба кажется экстремальной в каждом поколении российских людей.

Чтобы строить свою судьбу, нам нужно понимать этого человека, не превознося и не унижая его, просто понимая, как устроен его характер. А как его понять? Ответ – только на основе фактов. Можно рассуждать сколько угодно, можно выстраивать тысячи домыслов, но есть факты, и, хотя их тоже можно понимать по-разному, они – есть. Жизнь прошедших поколений, жизнь людей, которые предшествовали нам, обязательно подскажет нам, какие мы сами, какие фундаментально, и что ждать впереди – от нас самих.

Да, конечно, каждый считает, что может распорядиться своей судьбой сам, но все-таки нам никуда не деться от нас «вместе». Есть «тренд», есть мы сами, «коллективный человек». Ему можно противостоять, можно даже пытаться покинуть общество, но трудно сопротивляться всему народу, пока ты в нем, он тащит и тащит нас из одного поколения в другое, создавая наши личные судьбы и то закатывая нас под асфальт, то вознося на высоты, которые трудно себе представить.

Что ж, попробуем понять. Это будет, наверное, стотысячная попытка ответить на вопрос, кто есть мы, но попытка особенная. Она основана на личных историях. Вы сможете найти людей, судьбы которых могут быть похожи на ваши, и то, что они делали, может быть очень схоже с тем, как вы лично отвечаете на вызовы, которые подбрасывает жизнь.

Все, что было, будет снова. Пусть по-другому, не с ними, а с нами или с кем-то еще, но обязательно будет. И если мы понимаем это, то в каждой своей поворотной точке можем пытаться ответить на одни и те же вопросы, они стары, как мир: что будет с обществом, народом, «коллективным человеком», которому мы принадлежим, и что будет лично с нами.

Иллюстрации

Вся книга пронизана десятками иллюстраций Василия Кандинского и Пауля Клее.

Они полностью отражают наши судьбы – по горечи, по яркости, по экспрессии. Да и их личные судьбы – знаменитых художников – полны рисков, огня (он был неумолим в 1910-х – 1940-х) и поворотных решений.

Пусть Кандинский и Клее помогут нам понять – нас самих.

Источники иллюстраций можно посмотреть в конце.

Благодарности

Многие тексты книги появились благодаря моей многолетней работе как колумниста в «Российской газете» и историческом журнале «Родина». Они дали мне большую сцену, чтобы говорить громко. С ними я выкарабкивался из «скорлупы» академического ученого и университетского профессора, чтобы стать еще писателем и публицистом – для всех. В «РГ» и «Родине» – замечательные профи, низкий им поклон – от всего сердца.

Часть I
Коллективное поведение. Что это такое?

Общества как люди

У каждого общества/народа – свой характер. Это давно известно и подтверждено тысячью томов. Каждый из нас – какими бы мы ни были разными – находится внутри «коллективного человека», его традиций, пристрастий, взглядов на жизнь. Характер «коллективного человека» складывается многие сотни лет. Все, что происходит со страной, – плоть от плоти «коллективного человека». Все, кого мы выбираем, кто вершит наши судьбы, наши институты – плоть от плоти.

Нет народов на темной или светлой стороне. Мы разные, как разными бывают люди. И мы постепенно смешиваемся. Каждый народ заслуживает любви. У каждого народа было в истории все что угодно. Никто не имеет превосходства над другим. Что бы ни случилось в прошлом – коллективной ответственности нет. Народы способны понять свое прошлое – и меняться. Если меняться в «современности» – нужно знать, как это сделать. Есть люди, которые вопросу «как сделать» посвящают жизнь.

Будем говорить именно об этом – как должна быть устроена жизнь. Именно идеи ведут нас, и запас идей должен быть.

Есть ли «коллективные люди»?
Как доказать

Этому вопросу посвящена масса описаний цивилизаций, менталитетов, тома в этнографии. А есть ли типология, статистика, делающие общества / «коллективных людей» сравнимыми количественно?

Да, есть. Типологию обществ можно посмотреть во «Всемирном обзоре ценностей» (международный проект социологов, семь волн обследований, 1981–2021, 120 стран, 95 % населения мира, одни и те же вопросы, по одним и тем же методикам). В нем дана карта обществ со схожими моделями поведения, созданная большой массой замеров. Последняя, седьмая, волна проекта прошлась по 57 странам, в т. ч. России¹.

Карта обществ показывает важнейший для всех закон. Чем состоятельнее общество, чем дальше оно от страха, голода и холода, тем больше в нем индивидуализма, чувства самоценности, свободы и самовыражения, тем мягче иерархии, слабее групповые конфликты (при том, что общие интересы могут быть полностью учтены)².

Табу. Общества нельзя сравнивать по критериям «лучше – хуже», «они такие – мы сякие», «мы – люди, они – нелюди». «Лучше – хуже» несет зло.

Каждое общество, любой народ драгоценны.

П. Клее

«Матрешка» нашей личной судьбы

Первая матрешка – модель коллективного поведения. В ней вторая «матрешка» – модель экономики, собственность. А в ней третья – характер случайно вынырнувшего откуда-то «вождя».

И, наконец, венец творения, четвертая матрешка – мы сами, лично, со всеми нашими собственными тараканами, талантами и желаниями.

Все это нужно, чтобы пытаться прогнозировать будущее, свое и семьи. И, конечно же, не делать (или делать) ошибки.

«Коллективные люди». Сравним их

³

Насколько мы разные? Пройдемся по семейным ценностям. Учить ли детей дома умению много и интенсивно работать? «Это особенно важно», – ответили 76 % россиян, 40 % немцев, 68 % американцев. А чему еще учить? «Чувству ответственности». За важность этого 76 % тех, кто живет в России, 80 % немцев, 59 % американцев. В каких еще свойствах характера нужно наставлять детей? Ответ – толерантность, чувство уважения к другим людям. Проголосовали «за» 56 % россиян, 84 % немцев, 71 % американцев. «Не быть эгоистичным». Учить своего ребенка именно этому: «за» – 16 % россиян, 6 % немцев, 28 % американцев.

А еще? Беспрекословное подчинение ребенка своим родителям, по малейшему мановению их руки. «Послушание!» Это считают важным 19 % тех, кто живет в России, 12 % немцев и 21 % американцев. И, наконец, еще одно качество наших детей – «независимость». Хотим ли мы, чтобы наши дети были независимыми личностями? Будем ли учить этому? «Да!» – ответ 34 % россиян, 70 % немцев, 56 % американцев.

Не так уж мы и отличаемся друг от друга. Молодые матери найдут общий язык с полуслова, при всех оттенках в традициях. Никто не хочет войны. Все беспокоятся, чтобы их страна не была втянута в войну, – 80 % россиян, 49 % немцев, 74 % американцев. Все мы страшимся террористических атак – 79 % россиян, 58 % немцев, 68 % американцев. Мы, как и «они» на Западе, предпочитаем свободу равенству. Так отвечают больше 50 % россиян, 64 % немцев и 70 % американцев. А если спросить: «Свобода или безопасность, что важнее?». Ответ «свобода» дали 24 % тех, кто живет в России, 43 % немцев и 70 % американцев. «А вы готовы сражаться за свою страну?» – настойчиво спрашивают социологи. «Конечно», – отвечают 68 % россиян, 48 % немцев и 60 % американцев.

Лучше бы, конечно, никто не сражался друг против друга, пусть даже разнятся наши представления о том, как должно быть устроено общество.

А как обстоят дела с «моральным разложением» на Западе? C нравственными ценностями – у «них» и у нас? У социологов на этот счет – десятки вопросов. Ничем не оправдана неуплата налогов – для 34 % россиян, 76 % немцев, 64 % американцев. Ничто не может оправдать взятки при исполнении своих обязанностей для 57 % россиян, 82 % тех, кто живет в Германии, 71 % американцев. Гомосексуальность? Категорическое «нет» – у 58 % россиян, 10 % немцев, 19 % американцев. В этом вопросе совсем не совпадаем. О времена, о нравы! Проституция ничем не может быть оправдана для 49 % россиян, 23 % немцев, 37 % американцев. Аборты категорически не приемлют 26 % россиян, 19 % немцев, 22 % американцев. В этом вопросе чуть больше единства. Развод? Ничем не оправдан для 12 % россиян, 6 % немцев и 5 % американцев. Добрачный секс? Абсолютное «нельзя» – для 14 % россиян, 6 % немцев, 11 % американцев. Сто пятьдесят лет тому назад ответы были бы другими. Длинные тренды, меняющие ценности, одни и те же, нравится нам это или нет. Все больше табу снимаются.

«Верите ли вы в Бога?» Ответ «да» дали 77 % россиян, 56 % немцев и 81 % американцев. «А в жизнь после смерти?» «Да» – 40 % наших соотечественников, 39 % немцев и 68 % американцев. «Верите ли вы в ад?» – «Да, конечно», – подтвердили 37 % россиян, 15 % немцев и 67 % американцев. Не менее чем раз в неделю ходят в церковь 6 % россиян, 8 % немцев и 29 % американцев. И, наоборот, совсем ее не посещают 33 % россиян, 41 % немцев и 33 % американцев. Кто из нас более нравственен? Чье общество более гуманно? Неизвестно, но явно эти сравнения не на разрыв, а, скорее, на развитие. Через 20–30 лет, возможно, мы будем еще более похожи. Мир глобален.

«Кто вы, левый или правый?» «Я – посередине» – в этом смысл ответов 43 % россиян, 51 % немцев, 44 % американцев. «Партия середины» – нас больше всего.

Но социологи не унимаются, вопросы бесконечны. «Большинству людей можно доверять». Так утверждают только 23 % россиян, 45 % немцев и 37 % американцев. Значит ли это, что мы по природе недоверчивы? Нет, конечно, просто нас слишком часто бросало из огня да в полымя последние 100 лет. И все же сколько счастливых людей! «Я очень счастлив», – так отвечают 15 % россиян, 28 % немцев и 28 % американцев. «Я довольно счастлив», – так думают 66 % россиян, 61 % немцев и 60 % американцев.

Есть сходства, есть различия, но не так, чтобы истово кричать: «Мы – совсем другие!». Просто люди из трех стран-конкурентов. Просто семьи. И хорошо бы не мешать им и дальше быть счастливыми. Все хороши, никто не хуже и не лучше других.

В чем большая разница

И все-таки мы – разные. Различия хорошо видны даже из ответов выше. Но в первую очередь различия относятся к тому, как должны быть устроены общество, экономика и государство.

Вот утверждение – «правительство должно принять на себя больше ответственности, чтобы гарантировать обеспеченность каждого». Его разделили, приняли, как свое, по «высшему баллу» (никакого сомнения, только так, а не иначе) 22,4 % россиян, 11 % немцев и 13,6 % американцев.

А вот обратное утверждение – «люди должны принять на себя больше ответственности, чтобы сами гарантировать свое обеспечение». По «высшему баллу» (только так и не иначе) – 6 % россиян, 5,7 % немцев, 17,8 % американцев.

Хорошо видна разница между российской, континентальной (пример – немцы) и англосаксонской моделями поведения.

«Собственности правительства в бизнесе должно быть больше». «За» по высшему разряду – 14,9 % россиян, 3,7 % немцев и 2,9 % американцев. А вот обратное утверждение – «частной собственности в бизнесе должно быть больше». Абсолютно «за» – 4,8 % россиян, 4,3 % немцев и 26,1 % американцев.

Немцы – между россиянами и американцами.

Еще один вопрос: «Сильный лидер, который особенно не "заморачивается" с выборами и парламентом, – это хороший или плохой способ управления страной?»

Ответ «это очень плохой способ» дали 12,7 % россиян, 49,7 % немцев (историческая память), 34,8 % американцев.

Разные идеологии народов, разные модели коллективного поведения создают и разные модели обществ, государств и экономик, с разной судьбой.

Карта обществ
Через призму экономик

Когда-то Станислав Лем в своей «Сумме технологий» сказал, что есть примерно 3000 моделей обществ. Они всегда в движении, закосневшие – умирают, искусственные, общества-утопии – нежизнеспособны.

А что сегодня? И какие мы? У любой экономики ключевое измерение – собственность. Она же создает и другие структуры общества (политические, социальные). Если в собственности совсем мало государства и много семей – этоанглосаксонская модель. Пожалуйте в США, Великобританию, Канаду, Австралию. Массы акционеров воюют за капитализацию компаний. Огромные финансовые рынки и много новенького. Это общества эмигрантов, они любят риски, мобильность, инновации. Они – резче, жестче. Конкурировать, сделать все, чтобы быть первым. Экономика США быстрее падает и поднимается, чем хозяйства развитых стран Европы.

Вот утверждение: «конкуренция – это очень хорошо»⁴. По самому высшему разряду, 10 из 10, его оценили 30,6 % американцев, 22,4 % немцев и 17,6 % россиян. В Азии – 4,7 % японцев и 0,6 % южных корейцев. Разница в коллективных моделях поведения очевидна.

Если в собственности государства до 10–15 % бизнеса, люди предпочитают долги и депозиты, а капиталы разделены между крупными держателями – значит, вы в Германии, Австрии. Население не слишком любит риски, в отличие от англосаксонской модели, не настолько мобильно, как в обществах эмигрантов. Не так обожает все новенькое, медленнее, чуть жестче, иерархичнее в структурах, которые создает. Больше требует социальных сеток безопасности (пенсии, медицинское страхование, соцобеспечение и т. п.). Это так называемаяконтинентальная модель, социальная рыночная экономика. Консервативнее, спокойнее, выше роль банков и кредитов. И много мелких бизнесов, по размеру почти лавочек, масса социальной поддержки от государства.

Кто еще вконтинентальной модели? Нидерланды, Бельгия, Чехия, Словакия, Словения, Польша, страны Балтии, кто угодно в континентальной Европе. В такой экономике возникает «золотое сечение», баланс между частным и общим. С одной стороны, сильная социальная защита и большая роль государства. С другой – энергичное, самодеятельное население, крупнейший средний класс, малый и средний бизнес с долей в экономике до 40–55 %. В результате – независимость человека и семьи, к которой так стремился Людвиг Эрхард, автор германского экономического чуда («Благосостояние для всех»). Семья готова выживать сама, а государство помогает ей в этом всеми стимулами.

Разве рыночная экономика может быть социальной? Разве капитализм может быть милостивым? Разве могут объединяться «рыночный» и «социальный» в одной фразе?

Да, могут. Такая экономика – царство среднего класса. В Германии доля малого и среднего бизнеса – 55 % ВВП (у нас 20–22 %). Рыночные свободы, либерализм сочетаются с самыми глубокими сетями социальной поддержки. Образование – бесплатное (т. е. за счет налогов). Есть, конечно, и платное, если вам очень хочется. Все виды обязательного страхования – пенсионное, медицинское, от безработицы. Источники – за счет личных взносов, платежей работодателей и государства (налоги). Часть взносов платят семьи, но зарплаты велики и их размер учитывает эти расходы. Есть все виды выплат – «больничных», по материнству, инвалидности, овдовевшим и сиротам и т. п. За счет государства – выплаты жертвам войн, преступлений, потерпевшим при исполнении служебных обязанностей, пенсионные схемы госслужащих.

Все это есть и в России. Но для нас важно, что это в одной из самых развитых рыночных экономик, с продолжительностью жизни 81+. Капитализм «самой высокой пробы» вовсе не свел обязательства общества к нулю. Не привел к торжеству «диких хищников». Наоборот, создал самые изощренные сети социальной поддержки.

Эти сети очень мощны. На социальные расходы (из бюджета и частных средств) в Германии идут 25,9 % ВВП (во Франции – 31 %) (2017–2019, ОЭСР). Эти расходы растут, еще в 1960 г. они составляли 16–17 % ВВП. На пенсии уходит 10,2 % ВВП, на медицину – 8,2 % ВВП (ОЭСР). Коэффициент замещения пенсиями зарплат – под 40 % (у нас около 30 %). И у государства не так много собственности. Его совокупная доля в 10 топ-компаниях в Германии – 11 % (2013, ВЭФ), в России – не менее 40–50 %.

В таком «государстве благосостояния», чтобы выполнить социальные обязательства, нужны высокие налоги. Доходы общего правительства в Германии – 47 % ВВП (МВФ, 2020). Для нас это перегруз (в России – 35–37 % ВВП), с такими налогами быстро не растут. Тем не менее видно, что рынок и высокая социальная нагрузка совместимы.

Аскандинавская/шведская модель? Это разновидность социальной рыночной. Больше налогов, но и гораздо сильнее социальная поддержка, сети безопасности для каждой семьи.

Есть ещесредиземноморская модель. Испания, Италия или даже Франция. Это тоже социальная рыночная экономика, континентальная – не англосаксонская модель. В ней всегда будет больше государства, чем в Нью-Йорке, или Лондоне, или даже во Франкфурте. Выше его роль в экономике, в имуществе, в потреблении. Всегда больше банков и кредита, чем финансовых рынков. В этой модели очень много семейного бизнеса, когда даже крупная компания в собственности у 2–3 владельцев, у семей. И никого они к себе не пустят.

В этих экономиках чуть больше «расшатанности»: кажется, что они чуть больше разболтаны, и южное солнце придает любому экономическому бытию в них оттенок меньшей обязательности и гибкости, чем на севере. В них больше хочется лениться.

Есть в Испании что-то неуловимо похожее на Россию. Бывшая империя. Рывки к модернизации. Тоталитарный режим как ядро XX века. Женщины – красивы и экзотичны. Особенный путь, комплексы – всегда великие. И тот же неуловимый привкус хаоса, приправленного порядком. Талантливы, но не без ленцы. И климат – у одних мороз и печка, у других – жара, сушь и сиеста.

Италия, Испания и Португалия смогли ответить на свои вызовы. Идеологически расколотые нации стали едиными. Совершили свое экономическое чудо: Италия в 1960-х, Испания в 1960-х – середине 1970-х, Португалия – вдогонку. Из технологически отсталых, сырьевых пришли в современность. А дальше с 1980-х шли уже вровень со всеми.

В Испании в начале 1960-х ожидаемая продолжительность жизни была на 2–3 года выше, чем в СССР. Сегодня – на 10 с лишним лет. На рубеже 2020-х Испания на 4-м месте в мире по продолжительности жизни, Италия на 6-м. Живут 83 года. В Португалии – больше 81 года. ВВП на душу населения в Испании и Италии примерно в 3 раза больше, чем в России, в Португалии – в 2 раза. По ППС – на треть выше, в Португалии – на 10 %.

Вазиатской модели государства до 20–30 % и выше. Бизнес находится в руках немногих «крупных»; много семейных фирм. Акционеров среди населения немного – разве что спекулянты. Корпорации и банки с удовольствием владеют друг другом, много «перекрестной собственности», крупных финансово-промышленных групп с горизонтальными пересечениями. Жесткие иерархии, дисциплина, традиции служения и закрепленности странным (для европейца) образом сочетаются с высокой степенью свободы и инноваций.

Китай – отдельная история. Он по-прежнему во многом административный, полурыночный. Собственности государства – «выше крыши». Общество одновременно считает себя и рыночно ориентированной экономикой, и социализмом с особенным лицом. Жесткости, директивности гораздо больше, чем в других моделях (кроме командной).

Наконец,латиноамериканская модель. Много государства (очень высокий уровень концентрации власти и ресурсов), свой особенный путь, регулярные шоки из-за границы, масса серой экономики, много бедности, население занято выживанием и времянками. Есть образцы высоких технологий, но в целом – сырьевые экономики с вечно деформированными финансами. Экономику постоянно трясет (бушуют мировые цены на сырье, слишком много спекулятивных нерезидентов с горячими деньгами, вечно склонных к панике и бегству).

Это – модель стагнации. В такой модели очень сильны дирижизм и концентрация ресурсов в одной точке. Это государство сверхцентрализации, любящее упаковывать людей, активы в нечто крупное, чтобы легче управлять. Государство – большая корпорация, где люди являются не целью, а скорее ресурсом, которым управляют.

Это государство крупных интересов, связанных прежде всего с тем, что желает и к чему стремится сама власть, а не население. Оно крайне нестабильно, поскольку модель экономики, лежащая в его основе – рисковая, штормовая, тупиковая. На вертикалях, на сверхцентрализации нельзя выстроить динамику и инновации.

Иранская модель – вынужденная, складывается под сильным внешним давлением. Полузакрытая экономика, под тяжелейшими санкциями, с огромной ролью государства и связанных с ним окологосударственных/силовых структур, с большим теневым сектором, серым экспортом/импортом, с высокой ролью среднего и малого бизнеса (кормит население). Коллективное поведение – в рамках жесткой, насаждаемой сверху идеологии. Больше всего ориентирована на Восток, минимум отношений с Западом (санкции). Крупнейшие объемы участия государства в собственности, ресурсах, производстве и распределении, финансовом секторе, его прямое вмешательство в макроэкономические переменные (цены, курс валюты, процент и т. п.). Экономика, пропитанная идеологией (религиозный или политический фундаментализм). Крупнейшие разрывы в технологиях с развитыми странами и Китаем, попытки автаркии в ключевых системах страны, в т. ч. в финансовом секторе, ИТ, телекоммуникациях, сильная зависимость от серого импорта технологий, оборудования, высокотехнологичных товаров и услуг для населения. В экономику встроены монополии, кормления, кумовство («капитализм для своих»). Развитая инфраструктура вокруг страны для обхода санкций. Высокая нестабильность, масса дисбалансов. Существует десятилетиями, с конца 1970-х.

Модель административной (командной, директивной) экономики

Наше сознание пронизано клише. Социализм – равенство, братство и коллективизм. Всё бесплатно – образование, медицина. Государство платит пенсии.

Реальность – другая. Ни разу в истории социалистические эксперименты (до 15 стран) и запреты частной собственности не заканчивались процветанием. Они неизменно приводили к жестким вертикалям, к дефицитам в потреблении и личном имуществе, к потере интереса людей к деятельному существованию, к созданию «человека зависимого», к резкому отставанию в технологиях и потреблении от рыночных обществ, к закрытости, к штамповке мозгов. А потом утопии разрушались.

Как устроена такая модель («сталинская», в крайнем ее виде)?

1) Максимум собственности государства. Любая другая собственность, кроме личной, превращается в «псевдо» и подчинена государству.

2) Централизованное, сверху установление цен государством (цены рынка вытеснены в «купи-продай» на мелких городских рынках (продовольствие, кустари). Так же, сверху – «цена» денег (процент, курс рубля).

3) Централизованное, сверху планирование производства продукции по самой детальной номенклатуре (неизменно приводит к дефицитам, к устареванию, к припискам и т. п.).

4) Централизованное, сверху распределение продукции между потребителями (пример – завоз на места продовольствия и ширпотреба по выделенным сверху лимитам и фондам).

5) Централизованное, сверху финансирование (бюджет, распределение кредитов по «кредитному плану»), банки, принадлежащие государству.

6) Централизованное, сверху распределение рабочей силы, ограничение ее «самовольной» мобильности, широкое использование принудительного труда (армия, заключенные, спецпоселенцы).

7) Закрытая экономика (запрет валютных операций, перевода денег за рубеж, госмонополия внешней торговли), ноль финансовых рынков, закрытость информации.

8) Низкий уровень оплаты труда, за счет этого – «бесплатные» медицина, образование, частично спорт, отдых и т. п., низкий уровень сбережений, их регулярные отъемы (денежные реформы, прямые изъятия, конверсии госзаймов, повышения цен и т. п.).

9) Милитаризованная, идеологизированная экономика («все против нас»), гражданское производство – «на заднем дворе».

10) Общество дефицитов, неспособность покрыть предложением спрос (нет экономического интереса, рынков, невозможно «сверху», директивно учесть и реализовать все потребности, нерешаемая задача в управлении сверхсложной системой из сотен миллионов человек).

11) Общество подавленных инноваций, копий.

Социализм неизбежно запирает в клетки. В прежнем Китае – клетки с пятак, в СССР – чуть шире, в Югославии – кажется, что ты в комнате побольше, но все равно в клетке. Клетка – в потреблении, в думании, в имуществе, в движении, в добыче своего куска.

Ты не принадлежишь сам себе, ты подчинен, ты находишься в обществе, скорее, карьеристском, лакейском, где главный капитал – власть. И, если вспомнить историю реального социализма, это общество крайне склонно к насилию.

Какова же модель коллективного поведения в такой экономике?

Она может быть сведена к простым правилам:

а) молчи;

б) служи;

в) не двигайся – забьют, как гвоздь;

г) терпи;

д) умей уходить в себя;

е) читай – в книгах есть сложное общество;

ж) абстрагируйся;

з) не думай о будущем – зачем?

и) создай свой круг, самый ближний, именно в нем – вся жизнь;

к) не строй иллюзий;

л) и все-таки – наслаждайся. Нельзя не наслаждаться жизнью, когда она есть.

В России эти правила царствовали больше 70 лет. И для них всегда есть новая почва.

Мобилизационная экономика

Что это такое? Разновидность командной экономики. Возникает во время войн / других сильнейших стрессов, испытываемых обществом. Преобладание: а) прямого распределения государством ресурсов и продукции (Госплан, Госснаб), б) нормированного распределения продовольствия, минимально необходимого набора товаров для населения, в) централизованно устанавливаемых цен, процента и т. п., г) централизованного распределения кредитов (кредитный план) и других ресурсов. Все щели в экономике закрыты (не выехать, не вывезти). Финансовый рынок – под ноль. Прямое распределение «человеческих ресурсов». Рынок труда – под ноль, свободное перемещение людей – к нулю. 100 %-ная монополия государства на идеологию. Репрессивное право и его применение в широкой сфере отношений. Если война – взрыв военных расходов и производства военной продукции.

Какая модель экономики лучше, какая – хуже?

Хуже всего – латиноамериканская и командная. Каждая модель складывалась исходя из истории, местных традиций, моделей коллективного поведения, уровня развития, подверженности крайностям, черных и белых лебедей. Но базовый тренд понятен – там, где «золотой миллиард», государства в экономике не больше 10–15 %. Ну, может быть, чуть больше в азиатской модели.

Модели коллективного поведения меняются

Есть масса любителей похоронить то или иное общество, потому что его модель коллективного поведения ни на что не способна. Она плоха, она инертна, она жестока, она обрекает общество на бедность или даже на вымирание.

Все это не так. Модели коллективного поведения меняются. У этого есть огромный международный опыт. В послевоенной Европе – Германия, Италия, Испания, Португалия, Греция. В Азии – Япония, Южная Корея, Китай с Гонконгом, Тайвань, Сингапур, Малайзия, за ними вдогонку – Индонезия и Вьетнам. Огромны изменения в Индии. На Ближнем Востоке – Дубай.

Разве азиатские общества стали англосаксонскими? Или превратились в континентальную модель Европы? Нет, конечно. Но став более открытыми, более свободными, более индивидуалистическими, более «горизонтальными», получив прививку от западных обществ, они, сохраняя свою самобытность, смогли решать главную задачу – жить как можно дольше и лучше семьям и людям, быть быстрее, быть технологичными, быть богаче и жизнеспособнее как народы.

Они смогли найти «золотую середину» между свободой и принуждением, которого всегда было слишком много.

Это ждет и Россию, и все постсоветские страны. Они никуда не денутся – рано или поздно.

Что еще почитать

У автора. Легко найти в Интернете.

О моделях экономик:

• Рынок ценных бумаг России: воздействие фундаментальных факторов, прогноз и политика развития. М.: Альпина Паблишер, 2002. С.211–232.

• Финансовое будущее России. М.; Кнорус, GELEOS, 2011. С. 356–363.

• Финансовый конструктивизм. М.: Лингва-Ф, 2014. С. 128–161.

Иранская модель:

• Миркин Я. Что происходит, когда страну отрезают от ресурсов, денег и технологий // Российская газета, 25.01.2022.

• Миркин Я. Предисловие // Рипинская П. Иран. Экономика под санкциями. М.: АСТ, 2022. С. 7 – 13.В. Кандинский

Часть II
Наша модель коллективного поведения

Как мы живем?

Чересполосица

То маслицем намазать, то под зад коленкой. Время, как ни штопай, следует полосами. Это циклы, тренды (при всей неоднозначности того, что происходило внутри):

1797–1801 – ужесточения, Павел I, структурирование;

1801–1825 – либерализация, Александр I, парламентские проекты;

1825–1855 – централизация, свертывание власти в жгут, Николай I;

1855–1881 – либерализация, Александр II, реформы, представительство;

1881–1894 – закручивание, Александр III, администратиное давление;

1894–1917 – вынужденная либерализация, Николай II, парламент, февраль;

1917–1921 – октябрь, военный коммунизм, всё – административно;

1921–1931 – либерализация, НЭП;

1931–1953 – сбор всего в кулак, административная система, Сталин;

1954–1970 – либерализация, оттепель, экономическая реформа;

1970–1985 – централизация, бюрократизация, концентрация;

1985–1998 – либерализация, децентрализация, разгосударствление, разнос;

с 1998 – шаг за шагом концентрация власти, сгущение государства.

Большие качели. Как и за кордоном.

Это циклы в 15–25 лет, хотя были и короче, и длиннее. У них есть причины, никакой тайны. Живая пульсация общества. То отпустить, чтобы дышало, то придавить, чтобы удержать. То дать волю, чтобы полный вперед, то зажать, чтобы не упустить.

Наша особенность: сто с лишним лет в России – из крайности в крайность. Амплитуда чрезмерна. Из одного перебора в другой.

Ну а дальше? Никто не скажет когда, но жизнь сама отпустит вожжи. На дистанции в 5–10 лет. Скорее всего, это случится. Если, конечно, мысленно продолжить этот ряд.

Что еще? Действие равно противодействию – закон жизни больших систем. Чем дальше мы зайдем в том, что называется «сверхконцентрация власти», тем сильнее будет обратное движение.

Маятника никто не отменял.

Лучше не нужно. Просто из чувства самосохранения. Ради любви к тем, с кем мы вместе, в одно время живем. Любовь и жалость здесь – одно и то же.

Но жалость, обращенная к народу, – редкость в нашей истории.

Россия крайностей и стрессов

Крайности изменений

Начало XVIII века, реформы Петра I – утроение податных тягостей, всеобщее разорение и одновременно – то ли убыль населения, то ли уход его в тень, чтобы государство не видело – по крайней мере на 20 % (П. Н. Милюков, 1905). Модернизация второй половины XIX века – кампания террора. Октябрьская революция, 1917–1921 гг. – убыль населения на 8—10 % (Питирим Сорокин, 1923). Сталинская модернизация, 1930-е – убыль населения на 4–5 % (А. Вишневский. Демография сталинской эпохи, 2003). Реформы 1990-х – убыль населения на 1,3 % в 1991–2000 гг. (прямая убыль, без учета нерожденных детей) (Росстат, МВФ).

Да, победа в Великой Отечественной войне! Мы плачем, мы гордимся, мы встаем на колени. Но какой человеческой ценой – перемолотые миллионы жизней! На каждого немца погибли трое советских. По меньшей мере трое.

300 лет реформ в России, модернизационные рывки, множественные попытки догнать Запад – все это всегда, за немногим, происходило «железной рукой». Самым жестоким способом, с огромными потерями населения.

Это закономерность? Были бы наверху Иванов, Петров, Сидоров – это все равно случилось бы? Кажется, что исторический «закон крайностей» действует в России. Жесточайшие вертикали, пронизывающие общество, или сами ломают, или их ломают. Победы, великие победы – через великие утраты жизней.

Всегда остается вопрос: нельзя было тех же или даже гораздо лучших результатов достичь не расстрельным способом? Но история не имеет сослагательного наклонения.

Крайности моделей общества

Есть две крайности, между ними ходит, как маятник, любое общество, любая страна. Свернешь резко направо – царство вседозволенности, полная анархия, взрывающая экономику. Шоки, торговые войны, право сильного, беззащитность и, как апофеоз, бедность большинства семей. Нет желания и сил думать, к чему-то стремиться, зарабатывать. Выживание – не лучший способ для развития.

Налево – другая крайность. Всевластность государства и крупнейших олигополий. Джунгли правил и надзора, сквозь них невозможно пробраться, не нарушая. Человек, ставший дворней, служивым, обладающий лишь малым имуществом, его пытаются втиснуть в рамки жестких технологий, немыслимой отчетности и надзора. Препоны и запреты отбирают время жизни, когда нужно действовать и думать. Человек творческий, принимающий риски, замирает, как пойманный. Он безвольно повисает, и чаще всего ему остается только эмиграция – внутренняя или внешняя.

Крайности сходятся. Что резко налево, что направо – за ними бедность, короткие временные горизонты, бессилие частного лица и, самое главное, технологические тупики для развития.

Это общества времянок, пирамид и хибар. Инновации? Миллионы идей и продуктов? Никак нет. Они – функция от свободы думать, быть подвижным, спокойно наращивать имущество и доходы на долгие времена.

Баланс между крайностями

Все общества, все страны живут между этими крайностями. Самые успешные из них – те, что нашли лучший баланс между принуждением и свободой думать, добывать, достигать и накапливать. Англосаксонская, континентальная (европейская), скандинавская (ее разновидность), азиатская, латиноамериканская, иранская модели экономик – все это разные степени свободы и концентрации собственности. И разная глубина вмешательства государства в частную жизнь.

Каждая из этих моделей не случайна. Они рождаются из прошлого обществ, из их традиций, ценностей, из того, кем является «коллективный человек». Но мы точно знаем, что экономики-победители – всегда стаи свободно мыслящих, самостоятельных людей, поощряемых в этом государством, но регулируемых так, чтобы не допускать анархии, общественных взрывов и сверхмонополий в любой области жизни.

Такие «всепобеждающие» общества всегда основаны на дисперсной собственности. На «золотой середине» между свободой и несвободой, между частными и общими интересами. Любые сверхконцентрации в имуществе и экономической власти, любой резко правый или левый уклон лишают людей, двигающихся и думающих, надежды и времени, прививая им страх и беспомощность.

Экономика, огосударствленная на 80–90 %, – неживая. Ее антипод, псевдолиберальное общество, в хозяйстве которого государства на грош, на 5—10 %, а крупнейших олигополий, экономических баронов и князей – на 70–80 %, нежизнеспособно. Это миры времянок, дворни, зарплатных рабов, технологического тупика, подавленного мышления. Экономика, состоящая из крупной собственности до 25–30 %, государства – до 10–15 %, а в остальном – основанная на имуществе и доходах среднего класса, мелкого и среднего бизнеса – только она живая.

Мы и крайности

Веками Россию клонит в крайности – «царство несвободы». Попытки либерализации (1860-е, реформы Столыпина, февраль 1917-го, 1990-е) неизменно заканчивались откатом к жесткости. Наше общество вновь и вновь обретало вертикали, железную руку, пронизывалось всеохватывающей властью.

А что потом? Асфальт, из-под которого нужно пробиваться всему живому.

Это не слова осуждения. Не стон и не плач. Просто факты жизни, которые стоит изменить – перестать быть страной крайностей и стрессов. Нет ничего невозможного, есть огромный опыт других стран.

Но об этом позже.

Каждое поколение теряет

Мы все готовы сделать так, чтобы следующие поколения в семье не начинали с нуля. Дать им стартовые точки активов, финансов лучше, чем у нас самих.

В России это сделать тяжело.

XX век в России – 2 гиперинфляции, 4 денежные реформы, деноминация. Войны, революции, отъем государством семейных активов: 1917–1918 гг. («черный передел», изъятие активов имущих и среднего класса), конец 1920-х (убийство НЭПа, частных предприятий), 1930-е (коллективизация, раскулачивание, изъятие ценностей в городах).

Каждое поколение теряло свои активы, начинало с нуля.

XXI век – пока продолжение этой истории. Уже 4 кризиса, 5 девальваций и 4 пенсионные реформы.

1) 1–2 раза в 10–15 лет в России происходит кризис. Девальвация, вспышка инфляции, потеря денег. Это обычная статистика таких развивающихся стран, как Россия. Доказано академически.

2) Каждое поколение россиян теряет свои активы, а новое начинает жизнь с нуля. Приблизительно раз в 20–25 лет. Верно в XX веке, а может быть, и в XXI веке.

3) Каждую семью за последние 30 лет грабили 3–4 раза (разные люди и разными способами).

4) Государство любит выжимать. В нем и правилах, им создаваемых, нет ничего постоянного. В сырьевой, рентной экономике отношения государства с населением – всегда торг. Главный тренд – больше взять, меньше дать. Надейтесь прежде всего на себя.

5) Имущество отнимают финансовые рынки. На них крупные и профи кушают мелких и малограмотных. Все равно, что слепому и глухому вступить на дорогу, по которой мчатся грузовые фуры.

6) В управлении нашими активами сильна генетическая память. Память о том, что любыми активами семья владеет временно. Для отъема всегда кто-то найдется. Поэтому мы все – во времянках.

7) Только 1–2 % активов российской семьи способно пережить 3–4 поколения. Иное – большая редкость.

8) Новые кризисы, как, впрочем, и подъемы всегда впереди. Никогда не кончатся.

9) Стабильности не будет. Жизнь нашего имущества – большое приключение.

10) Это значит, что-то, что мы делаем, основано на времянках.

11) Короткие временные горизонты заложены в основу нашего коллективного поведения.

Времянки

Попробуйте найти гражданские строения XVI–XVII вв. Есть церкви, есть дворцы, но обычных домов, в которых жили бы обычные люди, – их почти нет. Да и дерево – не такая прочная вещь. Построишь – а потом оно исчезает век за веком. Все исчезает, как будто каждому поколению нужно строить заново. «Хрущевки» – временные конструкции, а строения начала XXI века, реинкарнацию хрущевок в 30–40 этажей, все равно придется ломать, ибо построены они точно не на века.

Все – временно, все – ненадолго. Дороги, бедные наши дороги, когда-нибудь о вас можно будет сказать, что вы везде хороши? А коммуникации – они не на живую нитку? Огромная их часть в России требует замены (Росстат).

«Нормативка», растущая по экспоненте, административные реформы, идущие с высокой скоростью, – нет ничего в институтах, что бы задержалось надолго, потому что проще всего менять по форме, не меняя по существу, оставляя при этом великое, избыточное здание государства.

Трудно думать на 2–3 поколения вперед, трудно строить имущество и жизнь для тех, кто будет потом, потому что знаешь заранее: что-то случится, что-то возникнет как будто ниоткуда и разрушит все то, что ты пытался сделать, до основания.

А если так, то зачем стараться и к чему стремиться?

Так возникают времянки как способ бытия, в чем бы они ни выражались.

Нам очень нужно изменить это, раз и навсегда.

Российский «коллективный человек» начала 2020-х

У 65 % населения есть деньги для приобретения еды и одежды, но телевизор и холодильник – уже с трудностями. 3 % объявляют себя нищими, 15 % – бедными. На богатых и «обеспеченных» (нет проблем купить холодильник) остаются 4 % и 14 %, соответственно⁵.

Доверяют власти по вертикали (64 % – Президенту РФ, 51 % – правительству), то же количество – армии (60 %), но отказывают в доверии банкам и предпринимателям (9 %)⁶. Больше чем 40 % объявляют, что «сколько ни работай, материального благополучия не обеспечишь»⁷. 54 % считают, что государство пока не выполняет своей обязанности по обеспечению достойной жизни граждан (опрос в сентябре 2020 г.)⁸. Обратите внимание – обязанности! По мнению 68 % опрошенных, «России нужна твердая рука», 71 % отказываются от перемен в пользу стабильности, они хотят именно стабильности⁹.

Общество перенасыщено идеями коллективизма, оно пронизано «левизной». По опросам для 44 % социализм и порядок – синонимы, для 38 % социализм – это коллективизм, для 29 % он равнозначен справедливости. А что такое «капитализм»? Для 45 % – «власть узкой группы людей», для 28 % означает социальную незащищенность, для 23 % капитализм – синоним бедности. 17 % видят будущее России в «социализме» Швеции, 11 % – ура китайскому социализму, но только 9 % хотели бы в России общества по модели Германии, США, Франции, Великобритании (опрос в декабре 2020 г.)¹⁰.

Большинство населения «влюблено в государство»: 65 % считают, что роль государства необходимо усилить в самых разных сферах, включая экономику и бизнес («Государство и общество», ВЦИОМ, опрос в январе 2021 г.). Всего лишь 28 % за то, чтобы вмешательство государства было минимальным. А какова главная обязанность государства? Для 96 % – оказывать социальную поддержку и заботиться обо всех. А о чем, собственно, заботиться! В первую очередь, здравоохранение и образование, на 3-м месте – «новые производства», обеспечение жильем – на 4-м (там же, ВЦИОМ). Они – «люди государевы»

Преобладающая философия жизни? «Работу и зарплату мне дает крупный (государство, бизнес), у него же я лечусь, отдыхаю, учусь сам и учу своих детей, получаю жилье или даже льготные ссуды на жилье. Мне это положено, для меня все это распределят и до меня и моей семьи доведут. Да, я служу у «них», «они» мне обеспечат стабильность, а на мой век мне хватит».

Такова философия службы, и она побеждает, пока есть сырье, пока на него есть спрос и потоки сырья и валюты могут обеспечить приемлемый уровень жизни.

Модель коллективного поведения жестко формирует модель общества / модель экономики (не без обратной связи, конечно).

Карта обществ. Наша модель

Какая модель экономики сложилась в России за 30 лет? Доля государства в капиталах 10 крупнейших национальных компаний: Россия – 88 %, Германия – 11 %, Франция – 17 %, Бразилия – 50 %, Индия – 59 %, Малайзия и Индонезия – 68–69 %, Китай – 96 % (2013, ВЭФ)¹¹. Наш главный тренд – рост влияния государства в экономике, все большая концентрация ресурсов, денег, мозгов в центре, в столицах. Укрупнение, усиление вертикалей по всем фронтам. Модель экономического роста – всё вокруг бюджета. Каждый крупный промышленник или аграрий добивается бюджетных субсидий, налоговых льгот, софинансирования из бюджета на что угодно (инвестиции, возмещение затрат на ссудный процент, лизинг, НИОКР, разницы в ценах и тарифах).

Но такая модель роста заранее обречена на поражение. Бюджет – не резиновый. Он не может выдержать и пушки, и масло, и инвестиции, и постоянную откачку средств в избыточные резервы. Так не бывает.

А что внизу? Экономика большинства регионов очень зависит от того, найдутся ли для них федеральные проекты. Удастся выбить средства – живы, цветем. Нет – всё хуже. А еще от того, какие расходы и какого размера дефициты бюджетов регионов удастся возместить из центра. В госфинансах та же логика – собрать как можно больше наверх, а потом частично раздать вниз.

Всё вместе – экономика вертикалей. Конечно, это не административная система (в ней Россия жила 70 лет). Нет 100 % собственности государства на предприятия. Нет на 100 % централизованного распределения ресурсов. Это не тотальное прямое управление, вечно не успевающее за жизнью, не «сталинская модель» экономики. Но все-таки – избыточная централизация. Крупнейшие активы сбиваются в пакеты, упрощаются – и ими управляют сверху вниз, с «командных высот экономики». То же – с землей. Доля госсобственности на землю выше, чем до 1917 г. А частные земли все больше укрупняются в латифундии, зависящие от преференций государства.

Это – экономика перевернутой пирамиды. В ее основании (семьи) слишком мало собственности. Семьи слишком зависят от куска «сверху». Малый и средний бизнес подавлен. Уже годами его доля не выше 20–22 % ВВП (в ЕС до 50–55 %).

В такой экономике служат, а не действуют. Конкурсы в вузы, где готовят служащих, зашкаливают. В ней неважно себя чувствуют инновации. Крупные структуры малоподвижны, плохо принимают все новое, особенно со стороны. Нет бульона из мелких генераций идей, когда все кипит.

Такая экономика неизбежно основана на взгляде, что люди – «вторая нефть», что они готовы жить и работать правильно, только если их принудить. Всегда желают выскользнуть, убраться в щели, там накопить жирку. Значит, нужно знать о них всё (надзор); извлечь у них всё, что им не нужно (налоги); изъять, что скрыли, копят в серости (жесткие законы и сила). Население должно быть прозрачно для властей. Из года в год наращивать учет, контроль, способность достать до каждого, когда он – «не туда».

В такой экономике вечны переделы собственности. Всегда времянки, потому что бизнес в любой момент может стать целью враждебного поглощения. Или объектом для укрупнения в госсекторе. Или будет мешать какому-то проекту. В ней не строят бизнес для следующих поколений. Взять свое – и исчезнуть.

В такой экономике, как ни борись с офшорами, бизнес будет стремиться вывести за границу капиталы, активы, прибыли. Многие годы Россия является чистым экспортером частных капиталов. Давным-давно доля офшоров во входящих/исходящих прямых иностранных инвестициях примерно 60–70 %.

Такая экономика неизбежно настроена на торможение. Низкая доступность кредита для бизнеса, сверхвысокий процент, избыточные налоги, тяжелейшие административные издержки, огосударствление, денежное опустынивание регионов – и, наоборот, сверхконцентрация ресурсов и собственности в Москве.

Что еще? Это «экономика наказаний», а не стимулов. Объемы Уголовного кодекса и Кодекса об административных правонарушениях выросли в три с лишним раза с момента их принятия.

В России огромный дефицит инвестиций, но зато – избыточные резервы. Фонд национального благосостояния (ФНБ, деньги из бюджета) в 2020–2021 гг. – больше 150 млрд долл. В начале 2020-х мы – 4-е в мире по международным резервам (больше 600 млрд долл.), 5-е по запасам золота у Центрального банка, но 11-е в мире по номинальному ВВП. Эти деньги (золото не в счет) долгие годы лежали за рубежом, не расходовались ни на инвестиции, ни на «социалку». В феврале-марте 2022 г. больше половины живых денег из международных резервов / ФНБ были заморожены на Западе.

В итоге – еле ползем. Многие годы инвестиции в России – до 21–23 % ВВП. Для быстрого роста нужно гораздо больше, хотя бы под 28–30 %.

Этотупиковая модель экономики. Она вымывает из страны самых лучших, самых активных, тех, кто готов брать на себя риски, создавать проекты, генерировать идеи!

Какую модель экономики мы создали?

В 1990-е мы пытались строитьанглосаксонскую модель как цель, как то, что нужно всем. Не получилось – мы другие. Даже сама попытка вызвать к жизни, сразу и немедленно, свободные силы рынка в крупнейшей экономике, бывшей до этого 70 лет командной, привела к огромным разрушениям. К миллионным потерям людей – не только предприятий и технологий, вытесняемых внешней конкуренцией и тяжелыми внутренними условиями инвестиций.

Тогда началась вторая попытка – уйти вкитайскую модель. С 2000-х эта идея все больше овладевала элитой. Управляемость, вертикали, больше государства, чем в 1990-х, больше мощи в одних руках, всеобъемлющий контроль за населением, одинаковость массового сознания.

Но мы – другие. На нас не «натянешь»азиатскую модель коллективного поведения людей. Мы не добьемся так высочайшей производительности и дисциплины, мы, скорее, разбежимся по серой, неформальной экономике, по своим углам, озираясь по сторонам – мы люди маленькие, на наш век хватит.

Китай в своей модели неизбежно идет по пути приращения рыночных свобод, он подчинен задаче преодоления дичайшей бедности, в которую был погружен еще 20 лет назад. В Китае – растущий средний класс. У нас обратный тренд – пусть медленное, но сжатие рынка, и есть риски, что мы можем сползти к закрытой, почти командной экономике. Мы построили латиноамериканскую модель. Больше 20 лет глобальные инвесторы считали, что Россия – аналог Бразилии, и наоборот.

С 2022 г. есть высокие шансы уйти в иранскую модель или даже в командную, мобилизационную экономику.

Они. В чьей мы власти

В России сложилась модель жесткой элиты – из века в век. Мы – «внутри» этих людей, их желаний, их комплексов, их личностей. Из века в век для элиты народ – скорее, расходный материал, способ удовлетворить свои интересы (власть, имущество, личные идеи, персонализация и обожествление государства, мании). Не хотелось бы этого говорить, но такова практика, наше бытие. На это ясно указывает статистика человеческих потерь в последние 100 с лишним лет.

П. Клее

Это модель элиты «по образу Петра I» (об этом ниже). Он был одним из лучших ее образцов (а были и худшие). Природа, механика такой элиты – см. подробно в моей книге «Правила неосторожного обращения с государством»¹².

Россия как Бразилия

Финансовые рынки России и Бразилии многие годы были почти синхронны. Смотришь на рубль – а он двигается, как бразильский реал. Смотришь на акции на бирже в Сан-Паулу, а видишь, что с ними происходит в Москве. Особенно ярко – до 2014 г.

Эти рынки очень похожи. На них много иностранных спекулятивных инвесторов с горячими деньгами. И синхронность движения может означать только одно: они видят перед собой рынки и страны-аналоги и давно знают, что если падают акции в Бразилии, то они упадут и в России, и наоборот.

Так в чем же сходство?

Экономики по размерам схожи. Россия – 11-я в мире по номинальному ВВП, Бразилия – 12-я (2021, МВФ).

Россия – 6-я в мире по ВВП по паритету покупательной способности (ППС), Бразилия – 8-я (2021, МВФ). Эти экономики – во многом сырьевые (нефть, продовольствие, металлы).

Мы – похожи. Более 100 лет Бразилия остается рыночной экономикой, пытающейся соединить крупную собственность, социальный протекционизм, сильное влияние государства на хозяйство, ориентацию на Запад и собственные геополитические устремления. В 1930-е Бразилия и Россия одновременно прошли индустриализацию. В 1980-е жизнь Бразилии была подчинена пятилетним планам и суперпроектам, схожим с советскими (гигантские предприятия, стратегические вооружения, космос и атом, трансконтинентальная транспортная инфраструктура).

Экономика Бразилии была огосударствлена (в 1981 г. 50 % чистых активов составляли госпредприятия, 58 % кредитного портфеля формировались банками с госучастием). Широко развиты государственное планирование и контроль производства, цен, финансового оборота¹³. Между Россией и Бразилией – «парадоксальная схожесть»¹⁴.

Жизнь Бразилии отличается крайностями. Военные перевороты 1930 и 1964 гг., приход к власти левых сил в 1961–1964 и 2002 гг., череда президентов, не закончивших своего срока, циклические движения между открытостью и национализмом, авторитарностью и демократией, социалистической идеей и рынком. Вспышки экономического роста («чудо» конца 1960-х), в свою очередь, сменялись гиперинфляцией, финансовыми кризисами и денежными реформами. В 1967, 1986, 1993, 1994 гг. – деноминации валюты в 1–2,7 тыс. раз. Экономика зависит от цен на экспорт (в 1997–2002 гг. мировые цены на кофе упали почти в 4 раза, на сахар – в 1,5 раза, Бразилии было очень не по себе).

А в чем еще сходство?

В идеологии, в том, что Бразилия видится как великая держава (региональная), как страна, имеющая особое предназначение и свою цивилизацию.

Существует большое сходство в коллективных моделях поведения населения. Как сказал президент Ф. Кардозу (2002), «бразильцы гордятся своей душой, тропически русской».

Сравним модели поведения?

Основы для сравнения дает проект World Values Survey (табл. 1) (его описание см. выше).

Что видим? В России и Бразилии кратно больше, чем в англосаксонской и континентальной моделях, полагаются на опеку государства, на вертикали («послушание»), на выравнивание доходов, на связи и удачу (и гораздо меньше на «тяжелую работу»). «Схлопываются» автономность и независимость человека, его желание взять риски, его склонность к рисковым инвестициям, инновациям.

Что из этого?

Такая модель поведения выстраивает «латиноамериканскую модель». Возникает финансовый сектор, основанный на банках и долгах, с очень небольшими рынками акций. Участие «местных» в них резко ограничено.

Когда на глобальном уровне мы видим связанное, параллельное движение финансовых рынков, то можно полагать, что оно вызвано не инвесторами внутри страны, тем более розничными (их роль невелика), а прежде всего нерезидентами, глобальными инвесторами.

Так что мы все – «бразильцы», «латиноамериканцы». Впереди яркая жизнь, помноженная на природную суровость России к своим сынам и тягу к опасным социальным экспериментам. Наши активы испытают все тяготы походной жизни. Охранение их – большое приключение. Дело жизни каждого – защита их от ошибок государства, от мифов, ставших экзистенциальными ловушками для России, от растраты в штормах, неизбежных в деле выхода России (или Бразилии) на новые глобальные рубежи.

И все-таки Россия расходится с Бразилией. Почему? Ответ – разная демография. В Бразилии население растет, у нас нет. В 1989 г. население Бразилии – 142 млн чел., России – 147 млн В 2021 г. в Бразилии насчитали 213 млн, в России – 146 млн

Таблица 1

‘World Values Survey, http://www.worldvaluessurvey.org. WV6_Results Technical Records v.2016.01.01 (Brazil 2014, Germany 2013, Netherlands 2012, Russia 2011, USA 2011).

И еще одно расхождение. Возможно, что с 2022 г. мы взяли старт к иранской модели экономики.

Найти, добыть, терять. Аляска

¹⁵

Это мог быть наш праздник. Больше 200 лет назад, 4 сентября 1821 г. (по старому стилю) вышел указ Александра I, которым Аляска была признана российской землей. Статус подтвержден конвенциями России с Британией и США 1824 и 1825 гг.

Но все-таки праздник в тех краях другой. Это День Аляски, 18 октября. Именно в этот день в 1867 г. состоялась церемония передачи Аляски от России США.

Как к этому относиться? Горевать? Искать заговоры? Нет, лучше всего попытаться понять, почему так произошло. Почему мы не живем в стране, лежащей на двух континентах, с площадью на 1,7 млн кв. км (на 10 %) больше?

История Аляски / Русской Америки может быть представлена как героический рассказ об экспансии империи на восток, о десятках географических открытий, о кругосветных плаваниях, о ярчайших именах мореплавателей и первопроходцев, осваивающих новый континент. И это правда. Начиная с XVII в. в Северо-Западной Америке появляются российские подданные. Дежнев, Беринг, Чири-ков, Креницын, Левашов, Крузенштерн, десятки других мореходов, люди отчаянного риска. Можно снять десятки блокбастеров о том, как «брались» на парусах моря, как в войнах с туземцами завоевывался восточный фронтир Российской империи. Можно создать свой «Моби Дик», ибо все освоение Аляски основывалось на охоте на морского зверя. Но все-таки, почему ушла от нас эта лакомая земля, из которой только в XIX в. извлекли более 2200 тонн золота¹⁶? Земля нефти и газа, не говоря уже о природных красотах. На Аляске 63 % запасов золота всей арктической зоны¹⁷.

Почему она ушла

Один из ответов – нехватка людей. В Русской Америке их всегда было очень мало, 200–600 русских поселенцев почти 100 лет. Плюс креолы (от смешанных браков), алеуты, эскимосы (аглегмюты, агульмюты, кускоквимцы, малемюты, чугачи), индейцы (квихпахцы, колоши, кенайцы, колчане, медновцы, угаленцы), унаглюты, инкалиты, курильцы (айны), тунгусы и т. д.¹⁸ Всего 7–9 тыс. чел., считавших себя «людьми России»¹⁹.

Гораздо больше было тех, кто отказывался считать, что живет в Российской империи. «… Диких считалось в 40-х годах… до 36 000 душ»²⁰. Речь об индейцах калошах (тлинкитах) (1860).

Русская Америка – это история не только торговли, но и бесконечных конфликтов с индейцами, когда пришельцы «загнаны» за стены поселений и любой выход за них грозит смертью. Сотни столкновений, восстание тлинклитов 1802 г. – разве можно «освоить» новые земли, имея только 200–600 русских? «Оседлая колонизация посредством эмиграции невозможна и не состоится»²¹.

За 100 лет (1770-е – 1867) было создано около 60 русских поселений. Тем не менее из 595 русских 87 % жили в Ново-Архангельске (столица) и на Кадьяке (один из Алеутских островов) (1860). Это крошечный остров среди бескрайних земель и десятков тысяч индейцев, не желавших никому «принадлежать».

Где переселенцы?

Почему за 100 лет не случилось больших волн переселенцев, как в США? Такие миграции сделали бы Аляску действительно русской. В России в начале XIX в. жили больше 40 млн чел., в 1860-х – больше 70 млн. В США, купивших Аляску, в 1800 г. было чуть больше 5 млн чел., а в 1870 г. 39 млн, в 2 раза меньше, чем в России.

Есть 3 ответа на этот вопрос. № 1 – крепостное право. Русские были закреплены в отличие от эмигрантов в США, которые в поисках лучшей жизни могли свободно проникать куда угодно. В России в 1859 г. было 23 млн крепостных, в Европейской России – 37,5 % населения²².

Ответ № 2 – неосвоенные пространства за Уралом. Там было чем заняться, и жили всего лишь 4,2 млн чел.²³

Ответ № 3 – проблемная модель общества и экономики в Русской Америке. До XIX в. там вольница, борьба купеческих компаний, первопроходцы и герои при самых жестоких нравах (Шелиховы, Голиковы, Мыльниковы, Лебедев, Баранов и др.). До 80 купеческих экспедиций на кораблях²⁴, с высочайшими рисками, с частыми крушениями судов. Ядро экономики – пушной промысел, сверхприбыльная добыча морского зверя, гигантские флотилии в 300–500 байдарок, совершавшие морские переходы по 2000 верст, без парусов²⁵. Соотношение русских и «туземцев» – 1:25. Туземцы – основные добытчики. Они дефакто рабы (так называемые «каюры») или жестоко эксплуатируются («вольные алеуты»). Купить добычу дешево, припасы продать им дорого, еще и в долг²⁶.

В этом буйном мире была свобода воли и конкуренции. С начала XIX в. ее не стало. С 1799 г. Русской Америкой монопольно владела Российско-Американская компания (РАК), созданная из двух частных купеческих компаний указом Павла I под императорским покровительством. Эта акционерная компания (цель – прибыли и дивиденды), с правлением в Петербурге, закрывает Аляску для любых других добытчиков, выполняя одновременно функции государства, при поддержке казны. Ей даруются привилегии владеть и пользоваться всем, что есть на Аляске, занимать новые земли для России, производить мореплавание и торговлю «со всеми около лежащими Державами». Другим это запрещается. Подписано императором 8 июля 1799 г.²⁷

А каков результат? Мельчайшая по населению русская колония, ноль эмиграции из России при растущем человеческом и торгово-промышленном давлении США. 1/3 русских – солдаты. Местное население сокращается (эпидемии). С конца XVIII в. число алеутов упало «более чем наполовину»²⁸.

Капля в море

Еще одна причина потери Аляски – незначительность экономики. Ее основа – добыча морского зверя. Но уже в XVIII в.

началось трех-четырехкратное падение ее объемов (истребление зверя и вымирание людей, «туземцев», главных в пушной охоте)²⁹. Ничто другое не могло принести хотя бы малейшей выгоды, слишком велики издержки³⁰. «Лесная, горная и рыбная торговли значительными быть не могут»³¹.

Чем же тогда заниматься? РАК уходит на сушу (добыча и выкуп у индейцев пушнины) и в торговлю чаем. Чай? А при чем здесь Аляска? Чай стал давать почти 50 % выручки РАК. Сама Аляска малоприбыльна, временами убыточна, хотя ее хозяйство разрослось: 32 «заведения», 13 судов, в т. ч. 4 парохода. Пароход «Баранов» из кипариса, обшит медью, построен на Аляске, и о нем сказано: «Хорош, хотя и некрасив»³². Деньги – «кожаные марки», прямоугольные разноцветные «кусочки дубленой тюленьей кожи со штемпелем РАК»³³.

Жить за счет «своего» – выращенного, добытого, сделанного – Аляска не может. В колонии «всегдашнее оскудение в наиважнейших предметах»³⁴. Издержки на доставку провизии и изделий из России и отчасти США огромны, десятки погибших судов, особенно в 1-ю четверть XIX в. Для снабжения РАК было организовано 1-е российское кругосветное путешествие Крузенштерна и Лисянского (1803–1806). За ним в 1803–1868 гг. более 50 плаваний от Финского залива до Аляски, частью кругосветных, с вывозом обратно пушнины³⁵. Через Сибирь удавалось протащить только 10–30 % поставок³⁶.

Продать нельзя держать

Итак, на одной чаше весов – огромные владения, Россия в Тихом океане и в Арктике, на двух континентах. На другой – издержки. У высоких инстанций масса доводов, чтобы избавиться от Аляски. Первый – все равно потеряем, столкнемся с США. Лучше продать, чем воевать, удержать не сможем. Второй – особой пользы нет и не будет. Нам есть, что делать в центре России, огромные пустые пространства за Уралом. Вел. Князь Константин, брат Александра II: Россия «должна всячески укрепляться в центре своем»³⁷. Третий – колонизировать не сможем, нет сил. Четвертый. РАК «не принося ровно никакой пользы отечественной промышленности, действует еще во вред туземному населению»³⁸. Сама жить не может. Пятый. Продать можно выгодно, деньги нужны.

Были и другие голоса. «Нынешнее поколение имеет святую обязанность сохранить для будущих поколений каждый клочок земли, лежащей на берегу Океана, имеющего всемирное значение»³⁹. Это из отчаянной записки Ф. Остен-Сакена, посланной в день решающего совещания у императора (16.12.1866). Замечательный, между прочим, был ученый, путешественник, чиновник МИД.

От рождения идеи продать Аляску (1857) до передачи ее США (1867) прошло 10 лет. Сделка готовилась в тайне. Цена Аляски – 7,2 млн долл., за вычетом предпродажных расходов – 7,035 млн долл., по курсу 1 руб. 60 коп. за доллар – 11,26 млн руб., из них чуть больше 1 млн было выплачено РАК за ликвидацию дел. Остаток – 10 млн руб. Доходы государства за 1867 г. – 444 млн руб. (Гос. роспись доходов и расходов на 1868 г.). Деньги за Аляску – 2,3 % доходов за год. Следы Русской Америки немедленно стали вымываться. До 270 русских из 500 человек, бывших на Аляске, сразу же вернулись в Россию⁴⁰.

Этим все и закончилось, а на память – песня всесильного Баранова, первого Главного правителя Русской Америки (1799): «Ум российский промыслы затеял, людей вольных по морям рассеял, места познавати, выгоды искати, Отечеству на пользу, в монаршую честь»⁴¹! Не получилось!

Еще раз – почему? Модель Русской Америки – сверхжесткая, сырьевая, основанная во многом на принуждении, на сужающихся запасах сырья, глубоко зависимая от чрезвычайно дорогих внешних поставок, не подкрепленная вольной эмиграцией и притоком капиталов, со сверхмалой человеческой базой, не способной «взять земли». Такая модель привела к тому, что Аляска стала для государства «чемоданом без ручки», находясь под сильным давлением эмигрантских сообществ США. Как следствие, была потеряна.

История с Аляской – метафора, демонстрация того, что бывает, когда модель общества и экономики неправильна. Тогда земли и люди теряются неизбежно. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год. Но обязательно теряются. А как сделать, чтобы история с Аляской не повторилась? Ответ – найти модель общества и экономики, дающую максимум динамики. Внешнее давление, попытки вытеснения будут всегда. Важно, как мы способны ответить на них.

Что еще почитать

У автора. Легко найти в Интернете:

• Миркин Я. Коллективная модель поведения и будущее национальной экономики (2019).Экономическое возрождение России. 60 (2). С. 81–88.

• Миркин Я., Лебедева К. (2018). Феномен связанной динамики в глобальных финансах (Россия, Бразилия).Контуры глобальных трансформаций: политика, экономика, право. 11 (1). С. 155–169.

• Миркин Я., Добашина И. (2017). Синхронизация движения капиталов: Россия и Бразилия.Экономическая наука современной России. 79 (4). С. 58–63.

Кем мы стали под стрессами?

В. Кандинский

Кто мы – российский народ?

Мы все – выжившие, дети выживших. Дети детей, а они еще – детей крепостных, приказчиков, дворянских родов, эсеров-террористов, старообрядцев, чинных купцов, владельцев поместий, кухарок, комиссаров, старинных профессоров, металлических рабочих, чекистов, а больше всего – просто крестьян, медленно перемещавшихся туда, где сытно.

Мы – разные. Кто только не гудит в нашей крови. Мы даже не похожи друг на друга. Люди с Дикого Поля, люди с Урала, люди – архангелы с северов, люди Ельца – они перемешались. Доктор Жоров, великий врач, Исаак, сын Соломона, женившийся на княжне из дома Романовых, Елене Петровне Романовой.

Мы – драгоценный материал, мы – те, кого пропустила через себя и выжала, как мясорубка, история. И это значит, что мы можем всё, если хотя бы на минуту представить, что мы свободны, мы рациональны, мы избавились от прошлого, мы смотрим только в будущее – и смотрим вместе, а не порознь. Быть изменчивым, быть быстрым, быть основательным – быть всем вместе, не особенно надеясь на государство. Не мы для государства, а государство для нас.

Есть ли на это надежда? Есть ли хотя бы какой-то шанс для быстрого, моторного общества? Есть масса людей, которые скажут, что, конечно, нет. Но надежда есть всегда. Вдруг из-под шлака, из-под навалившейся массы проглянет сила тех, кто умен и рационален, хотя бы отчасти чистосердечен, и она всё изменит.

Так случилось в Китае, нашелся Дэн Сяопин (он был не один). Но Китай нам не указ. Или все-таки указ? Способность меняться, делать неожиданные повороты всегда перед нами, и пока никто ее у нас, как у общества, не отнял.

Кто мы еще?

Мы – народ, освоивший и удержавший 1/9 земной суши. Мы – № 1 в мире по запасам ресурсов (лес, вода, топливо, металлы). Мы – один из самых вооруженных народов мира.

Но в то же время мы – те, кто в большинстве своем не имел семейной собственности. Кто не успел ее создать между выходом из крепостного владения и входом в диктатуру пролетариата.

Мы – любители государства и крупных структур. Мы любим к ним прикрепиться, мы прячемся под ними, но на самом деле не надеемся ни на кого и живем так, как будто мы одиночки. Не верь, не бойся, не проси. Никто не поможет. Защити себя сам.

Наш знаменитый коллективизм – внушенный нам с детства. Наша особая духовность и соборность – выдумка. Они оборачиваются самым отчаянным индивидуализмом, гораздо худшим, чем в «золотом миллиарде». Это коллективизм служилого человека. Подчинения интересам государства, а не общества. Служения власти, тоннам, баррелям, мегаваттам. Качество жизни – по остаточному принципу. Россия – на 96—100-м месте в мире по продолжительности жизни (2021).

Община как основа всего? Знаменитый Глазычев: «С какого времени существует крестьянская община?… Сельская община насаждается барабанным боем и порками в начале 19 века, как неизбежно необходимый способ переложения… работы по сбору податей и недоимок на народонаселение, экономя… на жалованье низовых чиновников. Община насаждалась искусственно поверх реальной традиции всех архаических обществ – так называемых помочей»⁴².

Но есть стойкость, есть доброта и мягкость, есть сила выстоять в самые тяжкие времена, встать всем вместе и не согнуться. Победить, совершить чудо.

Мы родом из государства, расходовавшего людей как ресурсы. Не рассчитывая особенно на будущее, мы веками строили не дома, а времянки, и все, что осталось от жизни пятивековой давности, – не каменные города, а церкви, монастыри да царские дворцы.

Мы не думаем о дальнем будущем, хотя изводим тонны бумаги на проспекты и перспективы. Мы просто живем, понимая, что «здесь и сейчас» намного важнее, чем «где-то и потом». Мы создали великую культуру. Все остальное – краткосрочно и будет смыто волной времени через 50–100 лет.

Мы – народ заборов. Мы отгораживаемся друг от друга, возводим заборы в три этажа, мы создаем закрытые пространства, потому что в открытости – слабость и риски. Так устроена жизнь.

Мы, как служилые люди – вороваты, но готовы отдать последнюю рубашку. Мы не считаемся с деньгами, мы разбрасываемся деньгами, мы чудовищно, сюрреалистически иррациональны, вечно наказывая самих себя.

Мы бываем жестоки. Доля тех, кто хотел бы часто или иногда «перестрелять всех, из-за кого жизнь в стране стала такой, какова она сейчас», никогда не опускалась ниже 45–46 % в 1995–2011 гг.⁴³

Мы умеем делать невероятное во всех стихиях, мы строим пирамиды, пренебрегая мелкими вещами, составляющими наш быт. Мы не любим и плохо делаем их. Мы не подчиняем себя своим домам, не сходим по ним с ума, как центру вселенной. Мы – не Чехия, не Германия, мы – не домочадцы.

Мы вынуждены докармливать себя в садах и огородах, в серой экономике. Это – рабская модель. Доля личных подсобных хозяйств в аграрной продукции России – десятки процентов.

Мы в общем-то не любим друг друга. За границей мы немедленно ассимилируемся и в третьем поколении растворяемся в других народах. Мы не держимся вместе, не выступаем сплоченной общиной, рассыпаясь и выживая, кто как может.

Мы талантливы, но мы все время догоняем. Мы всегда делали рывки, чтобы модернизироваться. Голландцы, немцы, французы, бельгийцы, англичане, американцы – все приложились к нашей земле, и в нашем великом языке болтается гремучая смесь из десятка их языков, а заодно греческого и тюркских.

И мы – чудо приспособления. За 5 лет, с 1917 по 1922 г. возник из «царского» советский человек. Со всеми его красными знаменами.

За 5 лет, с 1990 по 1995 г. из «коммуниста» вырос истинно верующий, крестящийся напропалую.

Сегодня становится на ноги «государственный» человек. Иерархический, технический, с функциональной моралью.

Самое смешное, что это может быть один и тот же человек.

Мы устали. Триста лет войн, революций, диктатур, эмиграции, рассыпания народа по окрестному пространству. Мы сокращаемся, оставляя все больше пустот на карте. Мы не можем найти себе места – нас веками бросало от одной великой идеи к другой, и все они – не наши. Мы умеем найти только самые трудные решения. Нас обрабатывают, в нас есть жестокость, есть недальновидность, есть искаженное понимание действительности, есть все то, что портит самый великий народ. Мы находим и осуществляем только самое тяжелое, только самое великое, растрачивая силы народа и сам народ.

Мы должны измениться, чтобы выжить.

Модели коллективного поведения людей меняются.

Они не даны народам раз и навсегда.

Это хорошо видно в истории других народов.

Вкрапления. Другие мы

Что вы скажете о малой группе людей, численностью в несколько десятков тысяч человек, отстроивших и подмявших под себя 45–55 % хлопчатобумажной и шерстяной промышленности Московского региона?

Об их богатейших семьях?

О том, как они выживали за счет хватки, бережливости и аскетизма?

О давлении и государственных преследованиях?

Кто они? Армяне, греки, евреи, немцы-колонисты, масоны, магометане, кто?

Нет, это были русские люди.

Старообрядцы.

Гучков. Председатель III Государственной думы (1910–1911). Из староверов.

Савва Морозов. Из староверов.

Рябушинский. Из староверов.

И десятки других.

Пик их собственности и влияния – 2-я треть XIX века.

Как они это сделали? Модель коллективного поведения, похожая на протестантизм, американизм и прочие «измы», делающая технические революции неотвратимыми. Рациональность и экономический успех. Проще говоря, выживание малой загнанной группы людей, которые из себя выжимают все соки, всю хитрость, чтобы не утонуть. И свою религию подстраивают под это.

При чем здесь Третий Рим, державность, богоданная духовность, умерщвление плоти, государство вертикалей?

Да ни при чем. Старообрядцы – это история о том, что российские люди – когда они выживают – ведут себя как стая рискованных, самозванных, подчиненных труду, независимых людей – честных, рациональных, готовых свободно и хитро выживать ради собственного и общего блага.

Так было везде, где оставалась хотя бы какая-то ниша для личной собственности. Там поведение свободнее. В России еще остались следы этих людей. Они даже сегодня чуть зажиточнее. Не только старообрядцы, еще и Сибирь (потомки переселенцев), люди Севера России (Архангельск), казаки – потомки тех, кто бежал от крепости на границу. Эмигранты. И даже в Центральной России есть такие острова. В Орловской области до сих пор видна разница между «закрепощенными» и «свободными» селами.

Только не нужно закатывать тех, кто готов действовать, под асфальт. И обрабатывать их ядохимикатами. Дешевый кредит, низкие налоги, малое административное бремя, открытые форточки.

Не мешать, помогать. Всё сделают сами.

П. Клее

Наши мифы. Лосев

Можно провести всю жизнь в стране, стоящей на крайностях, на мифах, пытаясь громко об этом говорить. Можно сделать так, что вас заставят замолчать, в раннем возрасте замолчать, когда вы полны сил, но вы все равно будете писать в стол, ужасаясь, но мыслить и заполнять его рукописями, потому что иначе вы просто не сможете жить. В 1930-м Алексей Лосев, знаменитый в будущем русский философ, был в 37 лет посажен, сначала на Лубянку, а потом отправлен в лагеря, потому что власть не смогла вынести его книги «Диалектика мифа». Власть и жены его, Валентины Михайловны, 33 лет, вынести не смогла, отправив ее вслед за ним.

Вряд ли могло быть иначе. В государстве «диктатуры пролетариата», в самом начале большой кампании репрессий, в подцензурной книге было сказано, что «социализм, т. е. материалистически-общественная стихия, данная в аспекте своего алогического, бесформенного, сплошного стремления, есть анархизм»⁴⁴. И еще сказано: «Все бывшие и настоящие формы социализма, и «утопического» и «научного», есть всецело мифология»⁴⁵. Лосева что, любить за это будут? «Учение о всеобщем социальном уравнении… несет на себе все признаки мифологически-социального нигилизма»⁴⁶. «С точки зрения христианства социализм есть также сатанизм»⁴⁷. И так далее.

Хорошо, что не расстреляли, не сгноили. Но как же ему было написать иначе, когда сама жизнь вокруг буквально кричала о мифах, о мифологичном сознании. «С точки зрения коммунистической мифологии, не только «призрак ходит по Европе, призрак коммунизма» (начало «Коммунистического манифеста»), но при этом «копошатся гады контрреволюции», «воют шакалы империализма», «оскаливает зубы гидра буржуазии», «зияют пастью финансовые акулы», и т. д. Тут же снуют такие фигуры, как «бандиты во фраках», «разбойники с моноклем», «венценосные кровопускатели», «людоеды в митрах», «рясофорные скулодробители»… Везде тут «темные силы», «мрачная реакция», «черная рать мракобесов»; и в этой тьме – «красная заря» «мирового пожара», «красное знамя» восстаний. И после этого говорят, что тут нет никакой мифологии»⁴⁸.

Из него самого стали делать миф. «Последняя книга этого реакционера и черносотенца… "Диалектика мифа"… является самой откровенной пропагандой наглейшего нашего классового врага»⁴⁹. «Идеалист – реакционер, мракобес, некий профессор Лосев»⁵⁰. «Никогда идеализм не выступал в столь реакционной, претенциозной и воинственной форме, как теперь в лице Лосева»⁵¹. «Его мракобесие тем более велико, что его устами глаголят господствующие классы былой России»⁵². «Лосев является философом православия, апологетом крепостничества и защитником полицейщины»⁵³. Ну и так далее – именно в то время, когда машина подавления инакомыслия развертывалась в полную силу.

Как он смог выжить? Как его не перемолола диктатура пролетариата? Случайность? Многолетнее молчание? 23 года (1930–1953)⁵⁴ – ни одной статьи, ни одной опубликованной страницы для человека, который не мог не писать. Вот азбука его жизни. Прожил 95 лет, три изданных восьмикнижия, «восьмеричный путь»⁵⁵, тысячи страниц текстов, 1930 г. – арест, 4,5 месяца в одиночке, 17 месяцев во внутренней тюрьме Лубянки, еще год (1931–1932) в лагерях, 1935–1940 гг. – запреты на занятия философией, вытеснение в античную эстетику и мифологию, в преподавание древних языков. Изгнания, увольнения, проработки – и «глубокий вход», как одного из авторов, в «Философскую энциклопедию», его личная, многотомная «История античной эстетики», его книги о Платоне, Аристотеле, Гомере. Не сосчитать идей и текстов. Нарастающая слепота со времен лагерей, когда писать – это значит диктовать накопленные, написанные внутри себя страницы. Его жены, его хранительницы, одна – безвременно ушедшая, другая – сохранившая, нашедшая каждую его уцелевшую строчку. Три разгрома написанного (1914, Германия; 1930, арест; 1941, гибель дома на Арбате, прямое попадание бомбы). И глубокая вера – в Бога и в мысль, вечно меняющуюся, прихотливую человеческую мысль.

В жизни Алексея Лосева, начавшейся «при царе» (1893) и закончившейся при «перестройке» (1988), есть свое торжество – ее признание как общей, всечеловеческой ценности, всеобщее признание ее спецами, философами, и даже признание государством в самой фантастической форме. Его, всю жизнь находившегося под атакой людей государевых, всю жизнь оттесняемого от философии, наградили в 90 лет, в 1983 г. орденом Трудового Красного Знамени «за многолетнюю плодотворную подготовку философских кадров»⁵⁶. «То» государство и фантасмагория – едины.

Но что же взять у Лосева, великого русского философа, для нашего обыденного взгляда на мир, когда у каждого он – свой? Что взять для нашей ежедневной философии? Может быть, то, что жизнь пронизана мифами? Что часто нам внушают мифы, выдумки, фантазии, как факты жизни, и наше сознание пропитано ими, как вата водой? И даже избавление от одних мифов означает лишь то, что мы начинаем мыслить другими мифами, не обладая знанием, не имея доступа к надежным фактам?

Для одних «взять у Лосева» – это истинная вера, идеализм. Лосев был человеком глубокой и сердечной веры, человеком православия, принявшим тайный монашеский постриг в 1929 г., тем, кто проповедовал Имя Божье как сущее, как имяславие. Он же (это – миф) – «теоретик и идейный вождь контрреволюционного движения имяславцев», «идейный центр для церковно-монархических активно-антисоветских формирований»⁵⁷. Пусть будут прокляты те, кто создавал расстрельные выдумки!

Для других у Лосева – возможность увидеть жизнь не только в фактах, но и в мифах, и, тщательно отделяя их от фактов, гораздо лучше понимать тот механизм причин и следствий, который ведет к выживанию или гибели человеческих обществ. Мифы против фактов – это отличный способ «системного анализа», позволяющего понять, что происходит с Россией, что нами унаследовано, какие силы нами движут, и что с нами может произойти.

Что еще взять у Лосева? Метафору нашей собственной жизни. «Я сослан в XX век, в определенную социально-историческую эпоху… мне навязана борьба, которая мне чужда и непонятна и в которой обе стороны для меня одинаково неприемлемы»⁵⁸. Такими были 1920-е – 1980-е. Время мифов! И мы тоже полностью погружены в них.

1920-е.Миф о неизбежной мировой революции. Мировая Социалистическая Советская Республика, когда задач – «беспощадное подавление эксплуататоров, установление… победы социализма во всех странах»⁵⁹. Это выдержка из Конституции РСФСР 1918 г. А вот кусок из Конституции СССР 1924 г.: «Новое союзное государство… послужит… новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику»⁶⁰. «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови – Господи, благослови!». Помним – Блок, 1918 г. Ожидания неизбежного, всеобщего, мирового социалистического преобразования, «пролетарии всех стран, соединяйтесь!», ресурсы, отдаваемые этому 70 с лишним лет – всем этим пронизано мироощущение тех, кто жил в СССР. Будущему «мировому социализму» учили, его ждали, ему посвящали целые жизни.

Сталин,1928 г.: «Наша революция является частью мировой революции, базой и инструментом мировой революции»⁶¹. 1961 г., Программа КПСС: «Мировая капиталистическая система в целом созрела для социальной революции пролетариата»⁶².

А вот еще один миф –о кризисе капитализма, о скором и неминуемом его конце. Все 70 с лишним лет «диктатуры пролетариата» и социализма сопровождались внедрением в массовое сознание представлений о том, что капитализм вот-вот умрет. 1928 г. «Эпоха империализма есть эпоха умирающего капитализма»⁶³. 1929 г. «Мировой кризис будет иметь. губительные для капитализма последствия»⁶⁴. 1954 г. «Общий кризис капитализма есть всесторонний кризис мировой капиталистической системы в целом. Охватывает целый исторический период, содержанием которого является крушение капитализма и победа социализма во всемирном масштабе»⁶⁵. 1961 г. «Империализм вступил в период заката и гибели. Неотвратимый процесс разложения охватил капитализм от основания до вершины»⁶⁶. 1981 г. «Происходило дальнейшее обострение общего кризиса капитализма»⁶⁷.

Капитализм не скончался, анеминуемая победа социализма так и не наступила. Этот миф о грядущей победе распространялся 70 с лишним лет. Что имеем в итоге? Вместо «ликвидации капиталистического строя в большой группе стран»⁶⁸ – наоборот, его распространение, в т. ч. в России. Вместо «развития… мировой социалистической системы»⁶⁹ – ее разрушение. Вместо того чтобы превзойти в 1960-х – 1970-х «по производству на душу населения наиболее мощную и богатую страну капитализма – США»⁷⁰, наоборот, взяли и кратно отстали.

Вся история советского периода усеяна мифами. НЭП – прибежище кулаков и нэпманов. Миф о вредителях, шпионах и врагах народа. Коллективизация – как выдающийся успех. Классовая борьба только обостряется. «Вышибем кулаков из колхозов!». Индустриализация – наш успех (ни слова о массовых поставках оборудования и технологий из США). Индустриализация – марш энтузиастов (о лагерной экономике – ни слова). Денежная реформа – одолеем спекулянтов. Социализм – это сталинские снижения цен. Безродные космополиты – повсюду! «Подлые шпионы и убийцы – под маской профессоров-врачей». К нам проникает низкопоклонство и раболепие перед «иностранным»! Вся наша жизнь – расцвет под мудрым руководством. «Партия – наш рулевой», «в бурях крепка, как скала». Всё у нас – бесплатно. Всё у нас – лучшее в мире. Лучше нас никто не живет.

Когда вспоминаешь все это, хочется еще раз громко сказать: «Какое же мифологичное сознание, чем только не напичканное с детства, с молоком матери, втертое в мозги так, что потом никак не избавишься! Мало чем, в общем-то, отличное от сознания древних греков или римлян, или средневековых людей, или даже просто современного человека, в мозгу которого тоже россыпи мифов и предубеждений». А список мифов все продолжается и кажется бесконечным. Миф о быстрой, победоносной, с малыми потерями войне на территории врага. Миф о неизбежной победе коммунизма. «Самое прекрасное – советский человек»⁷¹. Новая историческая общность – советский народ (где он?).

А вот и культ. «Строитель (неутомимый), продолжатель (гениальный), учитель (мудрый) и вождь. Теоретик (гениальный). Организатор (великий). Вдохновитель. Гений (полководческий). Любимый. Ты вложил мудрость (свою), энергию (неукротимую), волю (железную). Возглавил. Воодушевил. Поднял всех. Принес победу. Все грядущие поколения будут славить имя (твое). Спаситель цивилизации. Зажег в сердцах. Великий корифей науки. Твои труды освещают путь. Зодчий (великий). Имя – самое дорогое для народа. Имя – символ победы (грядущей). Наш друг (лучший). Наш родной»⁷².

Что ж, закончим мечтой, нас на ней выкармливали: «К станку ли ты склоняешься, в скалу ли прорубаешься, мечта прекрасная, еще неясная, уже зовет тебя вперед… И звезды наши алые сверкают, небывалые, над всеми странами, над океанами осуществленною мечтой». Такими велено нам быть в «Марше энтузиастов».

Но ведь была еще и реальность. Другая, инобытие, как сказал бы Лосев, закончившаяся разрушением и звезд, и станков, и страны. А как быть сегодня? У думающего человека та же проблема, что и 50—100 лет тому назад: как сохранить ясное, рациональное мышление, не утопающее в мифах? Как сохранить чувство реальности, когда на тебя накатывают всё новые волны мифов, когда в них «закатывают» твои мозги?

Золотой народ

Стыдно признаться, но косить я учился только в двадцать пять лет, когда юная жена вывезла мое московское интеллигентное тело почти что в Дикое Поле, к слиянию древнейших Оки и Прони, где тихо мерцают развалины Старой Рязани.

Как бы ни был я мечтателен в тот момент, у нашей бабушки – настоящей, хлопотливой кормилицы бабушки – были в опеке не стада, но все-таки живые и бодрые существа, и среди них козы и овцы, а когда-то корова. Значит, деятельность была почти промышленной и обнимала не остатки трав, а заготовки сена впрок. Конечно, не корова, но все-таки нужно было встать спозаранку, принять к сердцу косу, точно не девичью, и, поблескивая стальным лезвием, побрести, размышляя о росе и дождях, на личный наш лужок.

– Ты что это тут… Тра-та-та? – пробасил у меня за спиной сиплый, утренний голосок.

Я оглянулся и увидел двух деревенских месье, с надлежащими атрибутами: прокуренными рубашками, бурыми куртками и щетиной, не уступающей в силе клеверу.

По моему убеждению, я косил, хотя и проклинал все, что растет, и сообщил им об этом, пожелав доброго утра и, хотя и не вслух, солнца и урожая.

– Тра-та-та… – был ответ, – да разве так… тах-тах-тах!

– Дай-ка я тебе покажу, – тихо сказал другой.

Они скосили почти весь участок, не забывая вручать мне косу и вырывая ее у меня из рук, потому что у них не было сил смотреть на мой извращенный способ употребления лезвий и инструмента. Они дошли почти до ограды, ранним июльским утром, в год бурной травы и высокого солнца.

Зачем мне их забывать? Они дали мне образование. Косить, рубить, точить, сеять – что может быть важнее в самый просвещенный век?

Сделали и пошли. Помогли и испарились. Золотой народ, искалеченный всем, что сделал сам и что сделали с ним. Настоящий народ, за который нужно стоять, – за народ без собственности, теряющий в каждом поколении свое имущество, – стоять даже тогда, когда он пытается сам себя высечь или покончить с собой в последние сто лет.

Темная энергия

В 1990-е, когда пришла свобода, вдруг высвободилась огромная по массе темная энергия, когда страна, вроде бы чистая, вроде бы та, где человек человеку друг, товарищ и брат, так учили, вдруг стала волчьей, перестрелянной, убитой. Какое число смертей, которых не должно было быть, какая грызня, какие отъемы и как только мы выдержали это зло, эту темноту!

Для опытного человека в этом не было, наверное, ничего странного. Тот, кто до 1990-х блуждал по дальним городам, по низам, по тем местам, что бодро назывались не столь отдаленными, те, кто видели человеческое исподнее еще в советские времена, наверное, не поражались. Он вырвался наружу – народный темный дух.

Не строить – а насильничать, не созидать – а разрушать, не говорить – а кричать, не думать – а сметать все на корню, не думая, не разбирая, захватывая все, что можно. Попросту говоря, попросту существуя, попросту делая хватательные движения. Попросту!

Дух вырвался, он не мог не вырваться, ибо был плоть от плоти системы, был ею вскормлен, был напитан еще от точки 1917-го, упитан в 1930-е – 1940-е и продолжал тлеть, хотя и загнанным, в 1960-е – 1980-е. Он вырвался наружу и никуда не ушел.

Как его преодолеть? Как сделать, чтобы он был сметен другой энергией, энергией народа, которая всегда в нем есть – думать, соединять, создавать, быть мимо зла, мимо печали, мимо боли, быть мимо устрашения, мимо темноты? Это ведь тот же народ, народ золотой. Как сделать? Как уйти от уничтожения самого себя?

Это вопрос на выживание народа, или – или. И как ни расстилаться перед ним, думая о его доброте, о его жертвенности, о том, что он когда-то преодолел, о том, сколько в нем заключено силы, но пока он не исчерпает в себе половину темноты, пока не исключит хотя бы часть зла, пока он не примет на себя эту надобность, ему будет жить так же тяжело, как человеку, совершившему смертный грех.

Наши страхи. Два века

Самый липкий страх – ловушки, неважно какой. Вот только что ты был свободен, даже валял дурака или строил из себя подлинного великана, а вот момент, ты пойман, даже вдруг пойман – створки захлопнулись, и где же ты? Машина повелевает тобой – она неминуемо, шаг за шагом ведет тебя к тому, что невозможно, нельзя, не должно быть, не для тебя, но ведет настойчиво, изо дня в день, подбирая по дороге все сторонние выделки, дела, подделки под важность, изделия известного существования.

Как мог ты не думать об этом заранее? Какое право имел не проломить всё? Но бессмысленно задавать вопросы. Один лишь страх – заранее, звериный терпкий страх – угадывает, что дверь захлопнется, и, как звериная лапа, толкает в спину: уходи!

Нужно уходить – если еще есть время.

П. Клее

Поворотные точки. Быть или нет

⁷³

Мы не знаем, когда будет наш поворотный день, день, когда у нас обозначится совершенно другая судьба, когда мы должны были бы думать о роке, о силах, тяготеющих над нами, но этот день или даже дни есть. Мы можем лишь ощущать, что нас куда-то несет, что нас захватило потоком, и только потом, когда-нибудь мы скажем себе: вот этот день был первым, был поворотным.

Так было, есть и будет – и кажется, что в каждом поколении.

Но есть день особенный, почти 30 тысяч других дней прошли после него, больше 80 лет, скоро почти век. День, когда те, кто были внутри него, должны были знать, скорее, кожей, сердцем, дрожью ощущать – в их жизни поворот, и никто не знает, что будет именно с ними. Что? Мы это знаем, а они – нет, потому что у нас в руках – их дневники, их письма, их речь.

Чудовищно и странно, что именно в этот день, утром 22 июня 1941 г. «Правда» в статье «Свобода и необходимость» критически писала: «Метафизическое понимание обусловленности воли людей неизбежно приводит к фатализму… к взгляду, что человек лишь игрушка в руках таинственной судьбы, рока, необходимости»⁷⁴. В этот день все было именно так: 195 млн человек отправились, каждый – к своей судьбе.

22 июня, воскресенье. Радио, «11.30–12.15, доклад академика Келлера «Дарвинизм в советской науке», 12.15 – Цыганские песни и танцы». Именно в 12.15 Молотов скажет: «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну». 22 июня в Большом театре – премьера «Ромео и Джульетты» Гуно. Она состоялась. Утром во МХАТе – «Синяя птица», погоня за счастьем, вечером – «Анна Каренина». В Москве в этот вечер идут «Двенадцатая ночь», «Виндзорские проказницы», «Шут Балакирев» Мариенгофа, в театре «Эрмитаж» – джаз-оркестр Утесова, в «Метрополе» кино – «Песнь о любви», в цирке-шапито – человекообразная обезьяна Чарли, и билеты стоят 1 руб. 50 коп. Таким обещала этот день «Правда» утром 22 июня 1941 г.

23 июня 1941 г. Георгий Эфрон, 16 лет, Марина Цветаева – мать. «Я человек действия. Поэтому я и мечтаю о будущем. Больше всего я надеюсь на свою будущую профессию, которая позволит мне действовать, используя все свои силы "до конца", одним прыжком пересиливая трудности, громя препятствия. Может быть, этого и не будет?!»⁷⁵.

Этого не будет. Через 3 года он погибнет на фронте. 23 июня 1941 г. «В день объявления войны я виделся с Валей. Мы шлялись, говорили обо всем этом. Мы продолжаем наш флирт. Мы ходили смотреть "Путевку в жизнь", старый фильм, который я видел, когда мне было шесть лет. Хороший фильм, но довольно жалкий, мы с ней много хохотали. Она очень милая. Она очень остроумна. Она мне нравится»⁷⁶.

«Путевка в жизнь» шла в этот день в кинотеатре «Арктика». Последние кадры «Путевки» – погибшего юнца, ему как раз 15–16 лет, торжественно везут на паровозе. Кинотеатр был на Хитровке, в старой лютеранской кирхе. Валя – его первая привязанность. Они потом еще виделись в дни московского отчаяния, в 20-х числах октября 1941 г. «Она… не знает, о чем думать, кому верить, и очень боится немцев, хочет бежать пешком или отравиться морфием, если они войдут в Москву»⁷⁷. Они снова ходили в кино. Она принесла ему белого хлеба. В ноябре 1943 г. выслала ему деньги. И всё. Весь смех, вся история, все встречи, всё, что не сложилось, исчезло – в гибели одного и в том, что другая растворилась в истории, тоже исчезла, не оставив следов на поверхности.

Что будут думать, когда будут читать наши дневники, наши письма? Через десять лет? Позже? Ведь мы сейчас еще не знаем, что с нами произойдет.

Владимир Стеженский, 19 лет, 22 июня 1941 г. «Сижу дома, готовлюсь к экзамену… Тишина и покой. И вдруг по радио… Сволочи, наглые звери. Мы пошли… на Арбат делать необходимые покупки. Купили соли, спичек, сахара. Везде длиннющие очереди, на улицах полно людей. Что-то будет. На улицах погасили фонари. Затемнение. Это новое слово, придется к нему привыкать»⁷⁸.

Что-то будет. Но что будет, что? 10 сентября 1941 г. «Болезненно хочу света. Хотя бы немножко света, хотя бы крошечных фонариков, узкой светлой полосой уходящих в даль Садовых».

Что впереди – неизвестно. И болезненно хочется света. Ровно через год, 13 октября 1942 г., уже в армии, он обращается к самому себе – будущему, как будто бы он уже выжил, как будто уже все прошло, хотя все только начинается и все еще впереди.

«Вспомни, как… на Волге в ноябре месяце ты валялся на сыром и грязном полу в конторе "Лесхоза", где сквозь дырявую крышу виднелись звезды на морозном небе; вспомни, как скитался ты по вокзалам и вагонам, как бродил от хаты к хате в происках ночлега; вспомни, как лежал в сыпняке на краю от смерти и впервые услышал, как свистят пули и воют мины; вспомни страшные дни Ростова, пожары, взрывы, кровь; вспомни, как лежал ты в канаве в Красной Слободке, над головой свистели пули, в метрах в семидесяти шли немецкие автоматчики; вспомни, как рвались мины в станице Пшехской и как ты драпал оттуда на продырявленной в решето автомашине, держа на весу свою повязанную тряпкой окровавленную руку; вспомни, как рвались рядом бомбы, и ты, лежа в крохотной канавке возле станции Пшиши или у разъезда Гойтх мысленно отсчитывал свои последние секунды; вспомни… как сутками голодал, рылся в опавших листьях и ветках, ища упавшие груши, яблоки или каштаны. Вспомни, содрогнись и задумайся над тем, кто и что ты сейчас есть, так ли ты устроил свою жизнь, за которую сам столько перенес и за которую погибли твои друзья. Ты должен быть счастлив, черт побери! Иначе не стоит сейчас и жить. Смерть ведь так близко, стоит только во время бомбежки вылезти из щели».

Он не знал, что выживет, и пройдет всю войну, и будет существовать в долгой и, надеемся, счастливой жизни. Рок пощадил его. Но пока за окном – 22 июня 1941 г., 12 часов 15 минут, вдруг загрохотало радио и стало ясно, что началась война, и нужно идти на Арбат за сахаром, солью и спичками.

Какие многим снились странные сны на 22 июня! Жена Пришвина: «в ночь накануне войны Ляля видела сон. Видела она на небе бриллиантовый крест и Пресвятую Богородицу, и все в том значении, что наступил конец чему-то и открывается завеса в другой мир. Я вспомнил, что у Лескова его "Очарованный странник" кончает пророчеством войны, что человек, живущий сердцем, непременно должен стать пророком. И так я увидел в Ляле своей очарованного странника»⁷⁹.

Пусть никогда больше не возникнет очарованный странник. Пусть никакой ребенок больше не закричит и не напишет в 15 лет, Пескова Ирина⁸⁰: «1 ч. дня. Все кончено!!! Опять война!.. Теперь каждый день нужно ждать смерти. Господи, господи!. Не могу писать. Ну почему я раньше не умерла? Я не хочу видеть этот ужас современной войны. Ведь я еще слишком мала для этого. Ой, Боже».

22 июня 1941 г., день проклятый, день поворотный.

Свой поворотный день был в каждом поколении в последние сто с лишним лет.

Российский «коллективный человек»

Что бы ни происходило в России последние 200 лет, кажется, что перед нами – один и тот же «коллективный человек», имеющий свой характер. Какую бы форму правления ни избрала Россия, это, по сути дела, одна и та же модель государства. За всеми «измами» скрывается одно и то же лицо. И не имеет значения, что сегодня на дворе – царизм, большевизм, развитой социализм, «либерализм», капитализм с нечеловеческим лицом или что-то еще.

Суть этого «коллективного человека» – любовь к большим вертикалям, к иерархиям, страсть прятаться под их ветками, чтобы быть защищенным, как бы они ни назывались – государство, корпорация. И – неверие в то, что в минуты роковые, в час «Х» эта защита придет. И поэтому частное поведение – как волка-одиночки в лесу, с надлежащей агрессивностью, чтобы по-быстрому схватить и унести в свое личное закольцованное владение. Защити себя сам.

Государства в экономике должно быть больше. Крупных корпораций – больше. Всё в одних руках – больше. Защиты – больше. Бесплатного – больше. По всем замерам, только 10–12 % населения готовы жить на свой страх и риск.

Кстати, это не только Россия. World Values Survey (см. выше) видит этого «коллективного человека» по всему периметру Восточной Европы, где жестче, где помягче. И Чехия, и Польша, и Украина, и балтийские страны – не исключение.

Откуда это?

В XVIII–XIX вв. широкой семейной собственности создать не удалось. В XX в. каждое поколение семей каждые четверть века теряло собственность (войны, революции, национализация, коллективизация, инфляции, девальвации, реформы, переделы собственности, кризисы). Земля, дом, финансовые активы, растущие с каждым поколением – этого массового корпуса общества попросту не было.

Нет его еще и сегодня. Нет собственности – нет самостоятельности – нет свободы. Но есть страстное желание ухватить хотя бы что-то, когда впереди – сейсмика.

В Прибалтике крепостное право было отменено на 40 лет раньше, чем в России. В Польше – на 50 лет. Другая жизнь, другое имущество, пробравшееся даже через советское время.

Какое государство из этого строится?

Государство людей, закрепощенных отсутствием собственности. Прикрепленных к местам пропитания. Вертикальных структур, расходующих людей как ресурсы. Сверхконцентраций власти. Постоянных переделов собственности. Каждый век – одно и то же.

Такое государство живет рывками. Отстает – а затем, как волк, делает прыжок. Оно эффективно, когда на него пытаются напасть. Заведомо, на расстоянии веков, обречено на проигрыш, потому что расходует людей, как ничто. Обречено все больше отставать еще и потому, что рабская, по сути, модель, прикрепленное бытие – всегда проигрывает тем, кто может найти баланс между свободой и принуждением, но обязательно в пользу свободы действовать и дышать. Государство людей закрепощенных – рано или поздно в проигрыше.

Это государство, которое всегда делает ошибки. Государство радикалов. Любая реформа, кроме тех, что пытались сделать убиенные Александр II и Столыпин, – беда и потоп. Триста лет реформ в России, модернизационные рывки, множественные попытки догнать Запад, политические перевороты – все это всегда, за немногими исключениями, происходило в экстремальных формах, с высокой волатильностью, с точками выбора, в которых принималась не золотая середина, а способы достижения целей с наибольшими потерями.

«Они не хотели, чтобы мы богатели». Это сказала женщина, взявшая в 90-х кусок земли. Она очень любила работать. Мыслила живностью и плодами земли от горизонта до горизонта. «Я спала в сезон по три часа». Через 10 лет она все потеряла.

Фундаментальный закон управления «от противного»

Когда нужно снижать налоги – мы их повышаем. Когда процент должен сталкиваться вниз – он взвинчивается вверх. Когда валюта должна быть дешевле – мы ее укрепляем. Когда внутри страны нужны длинные деньги – мы их выталкиваем. Когда всем нужны кредиты – мы им делаем «чик-чик». Когда нужно бороться с немонетарной инфляцией – мы воюем с монетарной. Когда нужно много государства – мы от него избавляемся. Когда нужно мало государства – мы забираемся под него по самое «не горюй». Когда нужно звать иностранцев – мы их гоним взашей. Когда надо от них оборониться – мы зовем их во все горло. Когда нужно больше свободы – наступает скука смертная. Когда нужно меньше: «бери – не хочу».

Мы все время ошибаемся. Чтобы понять, почему это так, наверное, нужно долго трудиться на почве социальной биологии, антропологии, отечественной истории, психологии масс, поведенческой экономики, системного анализа.

Но одно из объяснений – это сверхцентрализация власти. В этом случае власть обречена на ошибки и на копирование. Когда общество не развивается органически, оно вынуждено копировать или имитировать. Копировали Голландию, Германию, Францию, Великобританию, США, снова Германию.

Завтра будем копировать азиатских тигров и, конечно, Китай, смешанный с Беларусью и Узбекистаном. С теми же результатами.

Мы наших я

Среди нас есть либералы; государственники; негативисты; искатели заговоров; монархисты; циники; евразийцы; поэты; знающие всё; не знающие ничего; идеалисты; советские люди; радикалы; и, наконец, просто те, кто живет частной жизнью.

Но мы в самых сокровенных, сущностных своих чертах – одно и то же. Все растет из коллективной модели поведения. Он, родимый, «коллективный человек» все сам строит – и модель российского государства, и социальный уклад, и то, в чьих руках собственность. Всё от него – и модель экономики, и даже наш несчастный финансовый сектор, вечно впадающий в кризисы.

В. Кандинский

Мы уходим?

Народ собрался и уходит

⁸¹

В 1897 г. в современных границах России жили 67,5 млн чел. (Росстат). По прогнозу Менделеева в 2000 г. население Российской империи должно было достичь 594 млн чел. Для нынешней России это означало бы больше 310 млн чел.

Это могло бы случиться? Случилось бы, если бы не было войн и революций, волн эмиграций и голода? Несмотря на падение рождаемости в XX веке? На эти вопросы нет ответа. В США в 1900 г. жили 76 млн чел., в 2000 г. – 281 млн чел., в 3,7 раза больше. Да, конечно, не только рождения, но еще и иммиграция. А в Бразилии? Глобальные инвесторы 20 лет с лишним считали Россию сестрой Бразилии. В 1900 г. там обитали 17,4 млн чел., в 2000 г. – 174 млн чел. (МВФ). Ровно в 10 раз больше.

Что имеем сегодня? В России живут 146–147 млн чел. В два с лишним раза меньше, чем ждал Менделеев. Господи, хотя бы на 50–70 млн больше! Было бы ярче жить – и гораздо легче удерживать территорию, не терять Центральную и Северо-Западную Россию (там человеческое опустынивание), сохранять живыми малые и средние поселения. И расти, быть крупнее в имуществе семей, в глобальных активах.

Потери в российских войнах XVIII в. – более 0,5 млн убитыми и ранеными. В 1800–1913 гг. убито 0,3 млн чел. Потери в Первую мировую войну – от 1,45 млн чел. (Б. Урланис) до 3,3 млн чел. (А. Степанов). В Гражданскую войну 1918–1922 гг. только в Красной Армии – 0,9 млн чел. погибших (Г. Кривошеев). Если брать общие потери в военных действиях, в голоде, эпидемиях, терроре и эмиграции, то они – есть такие расчеты – дошли в Гражданскую войну до 10,5 млн чел. Дальше – не тишина, а репрессии, голод 1930-х – 1940-х, раскулачивания, депортации. Потери – до 4–6 млн чел. (А. Вишневский). Страшный удар Великой Отечественной войны – не менее 26,6 млн чел., только по официальным данным. И, наконец, 1990-е, великие потрясения. C 1991 по 2001 г. население России сократилось на 2 млн чел. В пандемию 2020–2022 гг. «избыточная смертность» – больше 1 млн чел. (Росстат).

Все это – прямые потери, не считая нерожденных. Мы действительно выжившие, дети выживших. Но только кажется, что нас много. На самом деле нас мало и может стать еще меньше.

Есть так называемый суммарный коэффициент рождаемости – число детей на одну женщину. В России в 2017 г. он был равен 1,62 (Росстат). Это 165—167-е место в мире. В начале 1960-х он был равен 2,54, в тяжелейшие 1990-е упал до 1,19 (2000). Приподнялся после тучных лет до 1,75 (2014) – и вновь упал. Чтобы удержать население России, он должен быть не ниже двух детей на одну женщину. Не меньше двух детей в среднем на одну семью!

Демографические прогнозы Росстата до 2035 г. пока лишь об одном – число людей в России может сохраниться только за счет миграции. ООН обещает России в 2050 г. 133 млн чел., в 2100 г. – 124 млн чел.

Это значит только одно – великую ценность каждой жизни ради нее самой и ради народа в целом. Хрупкость общества. Его высочайшую чувствительность к любым рискам. Вот что писал Менделеев в 1906 г.: «Для меня высшая или важнейшая и гуманнейшая цель всякой "политики" яснее, проще и осязательнее всего выражается в выработке условий для размножения людского» («К познанию России»). Точнее не скажешь.

Есть вещи, от которых пробирает дрожь. Вот сайт Захарьевского сельского поселения в Смоленской области. В него входят деревни: Большое Захарьевское – 23 жителя, Береговая, Буда, Высокое, Пустошка, Селибка, хутор Архангельский – везде 0 жителей, деревни Вергово – 2 жителя, Жули – 9, Заборье – 3, Красные Поделы – 13, Любогошь – 5, Малое Захарьевское – 1, Щекино – 3 (2019). Население на треть ниже, чем в 2007 г., 59 живых на 14 деревень.

Еще есть там реки: Угра, Невестинка и Ужерпеть. До Смоленска 285 км, ему больше 1000 лет. Сердцевина земли русской. Сайт Захарьевского поселения в Интернете работает прекрасно, а дорог с твердым покрытием нет.

Как снова заполнить эту землю? Ну как? Самое первое: говоря о будущем, никогда и никому не говорить «война». В ожидании Армагеддона не рожают. И второе: подчинить любую политику в России росту населения, состоятельности семей, великой ценности каждого ребенка. За каждого человека в России, нового и старого – драться.

С любовью к русским

⁸²

Любой народ уникален. Мы все хотели бы сберечь каждый народ, чтобы он был вечно, пусть даже в человеческом измерении. В конце XIX в. в мире жили 55 млн русских, перед Второй мировой – примерно 100 млн, в 1989 г. в СССР – 145 млн. Потом русские начали сжиматься. В 1989 г. на территории России жили 120 млн русских, в 2002 г. – 116 млн, в 2010 г. – 111 млн (переписи). Доля русских в населении России в 1979 г. – 82,6 %, в 1989 г. – 81,4 %, в 2010 г. – 77,7 %. В 2020-х наверняка еще меньше. Русские убывают (страшное слово) быстрее, чем население всей России. Оно ведь тоже убывает, у нас – человеческое опустынивание.

А что случилось с русскими за пределами России? На Украине в 1989 г. жили 11,4 млн русских, в 2001 г. – 8,3 млн. Их доля в населении упала за это время с 22,1 % до 17,3 %. Проклятая арифметика! В границах переписи 2001 г. (она последняя на Украине), сегодня русских еще меньше. Население Украины, как и России, убывает.

Вся надежда на Казахстан? В 1989 г. там жили 6,2 млн русских, в 2020 г. (зажмуримся) – 3,5 млн. Их доля в населении упала с 37,8 % до 18,8 %. Где они? Уехали в Россию или в другие страны? Ушли от нас и не вернулись новыми жизнями? Когда народ сжимается не десятками и даже не сотнями тысяч, а миллионами, всего за 30 лет – спрашиваешь себя, когда же это закончится? Так не должно быть! Не должно!

Идем в Узбекистан. Смотрим перепись 1989 г. Там, где «сладострастная отрава – золотая Брич-Мулла», там, где царят Чимганские горы, жили 1,65 млн русских, 8,3 % населения Узбекистана. Сегодня двукратно меньше – 0,8 млн (2013), 2,9 %. Сжатие, год за годом, как вода уходит в песок!

Беларусь? Там, на братской земле, в 1989 г. русских было 1,3 млн, а в 2009 г. – 0,7 млн. Доля в населении Беларуси —13,2 % и 7,5 % соответственно. Всюду – одно и то же. Эстония в 1989 г. – 0,47 млн русских, 30 % жителей. Та же страна в 2013 г. – 0,32 млн, 25,1 %. Численность русских в Латвии в 1989 г. – 0,9 млн (33,7 %), в 2015 г. – 0,5 млн (25,8 %). Повсеместное сжатие в 1,5–2 раза. В каждой постсоветской стране повторяется одна и та же история. Жили в Литве в 1989 г. 0,34 млн русских (9,4 % населения), нынче 0,18 млн (5,8 %, 2011).

Форменное бегство случилось в Грузии. Мы все любим там бывать, там много тепла у людей, мы обожаем грузинское гостеприимство. В 1989 г. 0,34 млн русских жили в Грузии постоянно (6,3 % населения). В 2014 г. – в 10 с лишним раз меньше. В Азербайджане сокращение числа русских с 1989 г. более чем в 3 раза, в Армении – в 4 раза, в Киргизии – в 2,6 раза, в Таджикистане – более чем в 10 раз.

В 1989 г. в республиках Советского Союза, кроме РСФСР, жили 25,3 млн русских. В 2010-х в постсоветских странах, занявших их место, по оценке, 15–15,5 млн. Общая убыль (снова это проклятое слово) русских на всем пространстве бывшего СССР, включая Россию, не меньше 20–25 млн чел. Где же они? Куда ушли? Если даже считать, что 4–5 млн чел. уехали в дальнее зарубежье, если сделать все скидки на ассимиляцию в смешанных семьях, на мимикрию во враждебном для меньшинств окружении, то все равно миллионы исчезнувших, ушедших, не живущих сегодня вместе с нами – невероятная по несчастью потеря для русского народа. Исчезновение до 10–15 % народа за 30 лет – катастрофа.

Можно, конечно, рассуждать о втором демографическом переходе, о волнах в движении населения, о том, что многие народы так живут, но русские – не многие. Больше 100 лет немыслимых жертв, войн, революций, массового террора, административной или огосударствленной экономики, в которой народ – расходуемый ресурс. Больше 100 лет невероятного напряжения, когда русский народ – вместе с другими, живущими в России – разбрасывался по границам и окраинам самой большой страны в мире, нещадно, без счета, потому что так нужно. Больше 100 лет крайностей в общественных системах, полных нелюбви – и к народу, и к отдельному человеку.

Есть очень простые истины. Каждый народ в России, каждая народность или меньшинство должны быть сберегаемы и любимы. В этом не может быть различий между ними. Их ценность беспредельна. Но для этого они – и русские тоже – должны знать свой счет. Должны понимать, растут или уходят со сцены. Становятся сильнее, ярче, состоятельнее – или же в них запущен отрицательный отбор, та самая «естественная убыль», всеми проклятая, сносящая народ со сцены.

Огромное напряжение, которое испытывал русский народ – и все мы – последние 100 лет, больше не может повториться. Русские, все народы России – на изломе. Всё в России должно быть подчинено самым простым вещам – состоятельность для всех. Жить так долго, как в первой десятке стран мира (мы на 100-м месте). Больше семей и больше детей. Об этом стоит кричать.

Пока же прогноз Росстата обещает, что «в среднем» каждый год нас будет на 300–500 тыс. чел. меньше, и среди них – на 240–400 тыс. русских. И еще меньше тех русских, кто живет вне России, пока они не исчезнут, как русская эмиграция 1918–1921 гг.

Мы на поворотной точке. Или жить, или уходить.

Как живут семьи

⁸³

Бедные мы или богатые? Или, может быть, просто прибедняемся, существуя в первой стране мире по запасам сырья, по экспорту пшеницы – № 1, нефти – № 2, природного газа – № 1, угля – № 2, стали – № 1–2, меди – № 2, алюминия – № 3, древесины – № 2, по производству золота – № 2, алмазов – № 1. Найти ответ нам поможет вездесущий Росстат, каждый год обследуя и спрашивая российские семьи по всей стране: «А как у вас с финансами?». Нет, не сумма доходов выясняется, а самая простая вещь – что может позволить себе семья в своей обыкновенной жизни.

Россия более-менее сыта и одета. Многие с этим не согласятся, но в 2020 г., в разгар пандемии, 93 % семей объявили, что они могут раз в два дня позволить себе мясо, птицу или рыбу на стол. А что на столе на второй день? Надеемся, что и в этот день что-нибудь существенное. 91 % семей сообщили, что всегда могут оплатить лекарства, самые важные, без которых жизнь невозможна. И еще 91 % дали понять, что купят без проблем новую одежду любому из своей семьи, когда старая износится.

П. Клее

Отлично – мы все не в рубищах, всё более-менее прилично, хотя сразу же хочется спросить: «А как живут 7—10 % семей, которые не могут себе всего этого позволить?». Кто они и где? Что происходит с ними? Хуже всего семьям из одного человека, семьям, состоящим только из пенсионеров или только из инвалидов. Доля тех, кто «не может себе позволить», сразу выше на 5–8 процентных пунктов.

А если чуть подробнее расходы? Скажем, если вам нужно «заменить пришедшую в негодность самую простую мебель»? Только 50 % семей могут по своим доходам сделать это. И только 35 % семей, состоящих исключительно из пенсионеров, 25 % – из инвалидов. Трудно купить новый шкаф или стол? Неужели это так, хотя понятно, что речь идет о «средней температуре» по стране и есть 10–15 регионов с уровнем жизни гораздо ниже, чем в среднем по России? По опросу Росстата, у 17 % семей нет средств, чтобы «употреблять фрукты в любое время года», в том числе у 25 % «пенсионерских» семей и у 29 % семей, состоящих только из инвалидов. А если вам нужно купить каждому члену семьи две пары обуви в год, по одной на сезон? Не могут 30 % семей, в том числе 40 % семей, состоящих из одних пенсионеров, и 47 % – из инвалидов.

В этой точке лучше остановиться и перевести дыхание. Что же такое бедность? И что – средний класс? Не запутались ли мы в наших дорожках, когда через 30 лет после начала рыночных реформ, которые должны были привести самую «ресурсную» в мире страну ко всеобщему благоденствию, мы чуть не плачем? Что не так? Ведь речь не о возврате к директивной экономике, которая сама себя не могла прокормить. Что нужно изменить, чтобы не было этой тихой бедности? Что именно поправить в модели экономики величайшей сырьевой державы мира?

А опрос все продолжается. Что случится, если вдруг в семье возникнет ЧП? Только 48 % семей в России могут оплатить «срочные медицинские услуги». Больше половины не могут. Так семьи ответили в 2020 г. на вопросы Росстата. «Не могут» больше 60 % неполных семей, 64 % семей, состоящих только из пенсионеров, и 71 % семей, в которых каждый имеет статус инвалида. Это значит, что срочная хирургия за деньги, лекарства за десятки и сотни тысяч (все знают, что такие есть) – все это недоступно для десятков миллионов семей и только благотворительность или государственные квоты могут спасти жизни. Разве это правильно? И снова вопрос: как хотя бы уполовинить число семей, которые «не могут заплатить», чтобы спасти своих близких? Как сократить их число?

Кто-то пожмет плечами и скажет: «Нужно больше работать и зарабатывать». Но мы же все понимаем, как много в доходах семей зависит от общего устройства экономической жизни в стране, от того, насколько высоко оценен каждый из нас. Дешевы мы или дороги? Наша жизнь – копейки или золото?

«Можете ли приглашать гостей на семейное торжество (день рождения, Новый год)?». 25 % российских семей ответили, что «нет», не имеют средств. А бабушки, радостно встречающие внуков? Для 36 % семей, состоящих только из пенсионеров, и 47 % семей инвалидов такое «семейное торжество» не по карману. Но хотя бы отдохнуть раз в год одну неделю, не в стенах дома, вы можете? «Нет для этого доходов, нет возможности», – так ответили 49 % семей. Да ладно! Не может быть! Но вот данные опроса: даже неделю не могут отдохнуть, выехать в отпуск 63 % семей, состоящих из одних пенсионеров, и 72 % – из инвалидов.

Нам что, действительно так трудно? Только 25 % семей ответили, что могут легко, без затруднений «свести концы с концами» при покупке самого необходимого. Такой же ответ дали 18 % «пенсионерских» семей и 14 % семей из одних инвалидов. А остальным что делать?

Можно долго искать, где лучше, где хуже, дойти до каждого поселения, но общая картина вызывает горечь. Кажется, что каждый день нам нужно кричать самим себе, что тонны, мегаватты и баррели – не главное, они только средство для народного потребления. Что спецы, профи, любые чины, кто угодно – для народа, подчинены ему. Что мы, даже если пахали со всем старанием всю жизнь, все равно должны измерять то, что сделали, тем, как живет народ. Не может быть счастливой частная жизнь, какой бы успешной она ни была, когда на пороге – бедность. Именно так нам говорят российская история и еще – наша совесть.

Что делать?

Должно наступить время изменений в коллективной модели поведения – просто чтобы выжить на расстоянии в несколько сот лет. Нас заставит это сделать все нарастающий поток внешних изменений, с которым ничего сделать нельзя.

Но что создавать?

Обычную вещь. Открытую, социальную рыночную экономику, совершившую собственное «экономическое чудо». Прошедшую посткризисную модернизацию. Создающую высокую добавленную стоимость. Основанную на уважении к жизни, обществу и государству как способу защитить, помочь и взбодрить всех.

Только в такой экономике имущество семей будет защищено – и будет прирастать, процветая.

Подробно об этом – позже.

Что еще почитать

У автора. Легко найти в Интернете.

Колонки Миркина в «Российской газете» (https://rg.ru/authors/Iakov-Mirkin):

• «Из чего состоит российская земля? И кому она принадлежит?». «РГ», 4.08.2021.

• «Кому на Руси жить хорошо?». «РГ», 21.06.2021.

• «Как мы живем?». «РГ», 23.05.2021.

• «Много ли денег у населения России?». «РГ», 18.03.2021.

• «У каждого ребенка – своя "цена"». «РГ», 03.09.2020.

• «В норах в 15–20 кв. метров ночевать будут, рожать – нет». «РГ», 20.04.2020.

Часть III
Ретроспектива российских стрессов

П. Клее

Стрессы. Знаковые фигуры

П. Клее

Под ними

Россия Петра I, Александра II и Александра III – это разные России, хотя ядро, модель страны, ее желаний, реакций – одни и те же. Каждое первое лицо в XX веке перекраивало страну заново, хотя это была та же самая страна.

Мы находимся внутри другого человека, – себя он считает хозяином земли русской. Он накладывает свой характер на все устройство общества. Его архетип, вкусы, реакции, способ мышления, люди, которые ему нравятся или нет, тяжести или восторги детства, комплексы, неисполненные желания – все это опутывает нас с ног до головы.

Он не может выпрыгнуть из самого себя, а мы – из него.

Наша история пронизана силовыми именами. Когда народ становится расходным материалом, когда расход счетных единиц – людей – есть нечто, что входит в обычные издержки государства, за этим стоит не только нечто недоступное – система, строй, но всегда есть еще и личность, человек.

Не дай Бог попасть ему в руки.

Но век от века ему попадают в руки все.

1725. Гнать, перекраивать. Петр I

⁸⁴

Из Петра Великого любят делать сказочное и добродетельное существо. Прост, справедлив, обходителен, высок и могуч, всё – сам, своими руками, от простого солдата и плотника сам рос до высших чинов, все, что имел, имел только по заслугам, великий царь – на все времена. «Каждый день ходил он на работу с топором в руках и делал все, что ему приказывали. Работал он так… успешно, что скоро был удостоен звания. мастера»⁸⁵. «Петр I принял на себя великую задачу быть во всем народным наставником: не столько приказами и строгими наказаниями пробуждать других работать и учиться, сколько собственным примером, своею неутомимою деятельностью»⁸⁶.

Всем царям царь! Петр Великий – «виновник бесчисленных благополучий наших и радостей, воскресивший аки от мертвых Россию и воздвигший в толикую силу и славу», «се Моисей твой, о Россие!», «се твой, Россие, Соломон, приемший от господа мудрость и смысл зело!», «великий монарх и отец наш». «Какову он Россию свою зделал, такова и будет: зделал добрым любимою, любима и будет; зделал врагом страшную, страшная и будет, зделал на весь мир славную, славная и быть не престанет»⁸⁷

Так что – царь обожествленный, почти миф, преобразователь (В. Соловьев), давший России основу, структуру, лицо, давший просвещение, промышленность, армию и флот, давший, наконец, выход на Запад и на Восток.

Но жизнь, внимая дифирамбам, только пожимает плечами и говорит нам тихонько: «Да, великий, и Соломон, и Моисей, но вы все-таки разберитесь получше, не стройте уж таких мифов, смотрите зорко, внимательно и, пусть скучно и реалистично, но все-таки имейте правильное мнение, кем он был, великий государь, что он внес и что построил, и лучше знать правду без прикрас и без преуменьшений, только правду, как она есть, чтобы строить собственную жизнь».

В. Кандинский

Миф об Антихристе

Был и другой взгляд на Петра. Взгляд черноватый, уничижительный, взгляд враждебный, чтобы было легче бунтовать. Он – Антихрист. «В России, сиречь в Третьем Риме… явился оный Петр, сын погибели, хульник и противник Божий, еже есть Антихрист. Оный льстец, сам о себе хвалясь, говорит: я сирым отец, я странствующим пристанище, я бедствующим помощник, я обидимым избавитель; для недужных и престарелых учредил гошпитали, для малолетних – училища; неполитичный народ Российский в краткое время сделал политичным и во всех знаниях равным народам Европейским… Я – благ, я – кроток, я – милостив. Придите все и поклонитесь мне, Богу живому и сильному, ибо я – Бог, иного же Бога нет, кроме меня! Так возлицемерствовал благостыню сей Зверь, о коем сказано: Зверь тот страшен и ни единому подобен; так под шкурою овчею скрылся лютый волк, да всех уловит и пожрет»⁸⁸.

Взгляд этот ходил везде, особенно на Севере и среди старообрядцев. «Народ почитал Петра антихристом»⁸⁹. «В самой плоти его… на лице, и на челе, и на главе, и на всех удех его, даже до ногу его, образ и начертание мерзости запустения, латынства, якож брадобритие богомерзкое, и чела оголение, и покровение на главе, по обычаю поганых немцев и люторцов, и прочая вся одежда его латынская, паче же бесовская»⁹⁰. «Он не государь, а латыш, поста не соблюдает; он льстец (обманщик), антихрист, рожден от нечистой девицы; что он головой запрометывает и ногой запинается, и то, знамо, его нечистый дух ломает»⁹¹.

Миф о подмененном царе

А вот еще один взгляд. «Какой де он царь, он де вор, крестопреступник, подменен из немцы, царство свое отдал боярам, а сам обусурманился и пошел по ветру с немцы, в среду и в пятницу и в посты сряду есть мясо»⁹². Петр I – «швед подменной», царь неистинный, замененный на антихриста либо в младенчестве, либо в заграничье.

«Он предстал перед народом с таким непривычным обликом… не в короне и не в порфире, а с топором в руках и трубкой в зубах, работал, как матрос, одевался и курил, как немец, пил водку, как солдат, ругался и дрался, как гвардейский офицер. При виде такого необычного царя… народ невольно задавал себе вопрос: да подлинный ли это царь?»⁹³. Он – подмененный, он – подкидыш⁹⁴. «Петр поехал за границу – это так; да Петр ли воротился из-за границы?»⁹⁵.

Так кто же он?

Кто, если миновать мифы и пытаться исходить только из фактов, воссоздавая его фигуру во плоти?

Он – выше 2 метров, «цвет лица красноватый и смуглый; прекрасные черные глаза, большие, живые, проницательные и хорошо очерченные»⁹⁶, быстр, энергичен. И еще – конфликтен. «Страшные движения и жесты царя доктора зовут конвульсиями. Они случаются с ним часто, преимущественно когда он сердит, когда получил дурные вести… когда чем-нибудь недоволен или погружен в глубокую задумчивость»⁹⁷. «Блуждающий и страшный взгляд царя продолжался лишь одно мгновение: он тотчас оправлялся. Вся его наружность обличала в нем ум, глубокомыслие, величие и не лишена была грации. Сколько он пил и ел за обедом и ужином, непостижимо»⁹⁸.

«Любил великолепие в празднествах», но в частной жизни – необыкновенная простота: вилка и нож с деревянными черенками, халат и ночной колпак из посредственного полотна⁹⁹.

Гнул на спор монеты. Любил до всего дотронуться физически, все делать сам, властвуя над мертвой материей. «Я… застал царя дома – неодетым, в кожаном, как у ремесленника фартуке, сидящим за токарным станком. Царь часто развлекается точением и, путешествуя, возит станок за собой. Он не уступит искуснейшему токарю»¹⁰⁰. Его считали «лучшим корабельным мастером в России… сам мог сработать корабль с основания до всех технических мелочей его отделки»¹⁰¹.

Ощущать со страстью, гнуть, резать – для живых предметов. Считал себя хирургом. Из г-жи Борстен, «одержимой водяной болезнью», выпустил более 20 фунтов воды, чем гордился¹⁰². Она потом скончалась. «Собственными инструментами выдернул зуб… долговязой голландской девке… считает себя хорошим зубным врачом и всегда охотно берется вырвать кому-нибудь зуб»¹⁰³. «После него остался целый мешок с выдернутыми им зубами»¹⁰⁴. Питал склонность к анатомическим театрам. «Увидав… в анатомическом кабинете превосходно препарированный труп ребенка, не утерпел и поцеловал его»¹⁰⁵. «Петр собственноручно отрубил головы… пятерым стрельцам»¹⁰⁶. Казнь сына, казни в близком окружении Петра, страшные казни тысячами – этим была пропитана жизнь.

Любил огонь, любил сам, своими руками устроить фейерверки. Любил тушить пожары, «лез на самые опасные места»¹⁰⁷. Любил насилие и сумасшествие. «Царское величество… играл святки со своими комнатными людьми. И в тех святках… ругательство началось знатным персонам и великим домом… людей толстых протаскивали сквозь стула, где невозможно статься, на многих платье дирали и оставляли нагишом, иных гузном яйца на лохани разбивали, иным свечи в проход забивали, иных на лед гузном сажали, иных в проход мехом надували, отчего един… думный дворянин умер»¹⁰⁸.

Всё – сам. Всем управлял – лично, «пропущение времени смерти невозвратной подобно»¹⁰⁹. Две жены, 10 детей, всегда с «метресами», 53 года жизни, вечно в войнах и подавлении бунтов, вечно – в движении, вечно – не в столицах. «Из 35 лет его царствования только один 1724-й год прошел вполне мирно, да из других лет можно набрать не более 13 мирных месяцев»¹¹⁰. Войны на Западе и на Востоке (персидский поход). Исколесил всю Европу, десятки городов от Черного до Балтийского и Каспийского морей.

«Он, царь… в важных делах почти что не имеет помощников, вследствие чего поневоле заведует всем сам. Ему-де приходится обращать скотов в людей (скотами царь называет природных своих подданных) и предводительствовать ими в войне с одним из могущественнейших… народов в мире… Остается только удивляться… уму этого человека, правящего всем самолично… природным его силам»¹¹¹.

Знал голландский, немецкий, французский. До всего старался дотронуться сам, достать и перенести в Россию любую новинку. «Монарх сей удивлял чрезвычайным любопытством… любопытство это касалось всего, не пренебрегало ничем»¹¹². После него остались 233 фабрики, сотни судов и более 16 тыс. пушек¹¹³. Осталась армия в 300 с лишним тысяч человек¹¹⁴.

Из России сделал вертикаль (губернии, провинции, военное и гражданское устройство по «иноземному строю», бюджет и налоги, реформа права, все уровни просвещения, огосударствление церкви). Выстроил все служащее население (табель о рангах), всех, кто «внизу», закрепостил, переписал, связал накрепко с рекрутским набором, с подушным налогом, а дворянство – с армией с 15 лет, с единонаследием, высвобождавшим массу людей для нужд государства. Так было создано военно-гражданское население России, во многом подчиненной армии и флоту.

Скоты?

«Скотами царь называет природных своих подданных»¹¹⁵. Люди в России – скоты? Какой же была человеческая цена войнам, насилию, реформам?

«Добрый по природе как человек, Петр был груб как царь, не привыкший уважать человека ни в себе, ни в других»¹¹⁶. «Радея о народе, он до крайности напрягал его труд, тратил людские средства и жизни безрасчетно, без всякой бережливости. Он больше привык обращаться с вещами, с рабочими орудиями, чем с людьми, а потому и с людьми обращался, как с рабочими орудиями»¹¹⁷. «Привыкнув никого и ничего не жалеть, он и не жалел ни о ком и ни о чем»¹¹⁸. Вот данные о «потрясении, испытанном населением»: убыль дворов в 1678–1710 гг. – 19,5 %; это примерно 1,2 млн чел., из которых умерли – 0,35 млн, взяты в солдаты и (безвозвратно) на работы – 0,25 млн, побеги – 0,45 млн, переходы в другие сословия – 0,1 млн, нищенство и прочее – 0,05 млн.¹¹⁹ Число убитых и умерших русских солдат и офицеров в Северную войну – 0,2 млн.¹²⁰ В других петровских войнах – до 0,05—0,1 млн.

Резко размножились налоги. «В своей финансовой политике Петр походил на возницу, который изо всей мочи гонит свою исхудалую лошадь, в то же время все крепче натягивая вожжи»¹²¹. «Петр понимал экономию народных сил по-своему: чем больше колоть овец, тем больше шерсти должно давать овечье стадо»¹²². Государство, система его управления, его финансы были дефакто подчинены войне, способности империи расширяться, стать европейской силой, иметь для этого ресурсы и технологии. Слова Петра: «денег как возможно собирать, понеже деньги суть артериею войны»¹²³.

Такова двойственность российской истории и главных лиц в ней. Ей хорошо знакомы фигуры, соединяющие в себе одновременно «свет развития», роста производительных сил, и «тьму войны», самого жестокого расхода сил народа как счетных единиц, имеющих ценность только в массе. Петр I наложил отпечаток своей личности на все будущее строение государства, оно стало его олицетворением и на долгие времена приобрело свойства жесткости, бестрепетного распоряжения людьми, развития только сверху, волею верховных властей.

Так Россия стала страной крайностей, отражающей характер Петра, его силу, его тяжесть, его взрывной характер, его беспощадность, его поразительную способность осваивать все что угодно.

«Противоречия, в какие он поставил свое дело, ошибки и колебания, подчас сменявшиеся малообдуманной решимостью, слабость гражданского чувства, бесчеловечные жестокости, от которых он не умел воздержаться, и рядом с этим беззаветная любовь к отечеству, непоколебимая преданность своему делу, широкий и светлый взгляд на свои задачи, смелые планы, задуманные с творческой чуткостью и проведенные с беспримерной энергией, наконец, успехи, достигнутые неимоверными жертвами народа и великими усилиями преобразователя, – столь разнородные черты трудно укладываются в цельный образ. Преобладание света или тени во впечатлении… вызывало одностороннюю хвалу или одностороннее порицание. тем настойчивее, что и благотворные деяния совершались с отталкивающим насилием»¹²⁴.

Разве это о Петре? Это еще и о нас с вами. О том, как 300 лет живет наше общество. О петровских временах, которые въелись в нашу плоть и кровь. Не миф, не царь, которого подменили, не Антихрист, а человек реальный, ставший одной из основ общества на века.

Превеликий всенародный вопль

Итак, личность Петра пронизала Российскую империю с начала XVIII в. и во многом определила ее судьбу, как во взлетах, так и в самых глубоких падениях. Всю жизнь он носился от моря до моря, всех напрягая, всю жизнь расширял свое государство, и лишь один год его царствования, 1724-й, был годом, когда не велась война. В этом бесконечном движении он не щадил никого, перекраивая весь свой народ, все его хозяйство, все государство для одной только цели – новая империя, подвинувшая силой, войной своих соседей.

«Он не любил зависеть от средств: они должны были подчиняться его воле и его слову»¹²⁵. Он «тратил людские средства и жизни безрасчетно, без всякой бережливости»¹²⁶. «Победоносная война приблизила народ к конечному разорению»¹²⁷. Так Россия стала (в первый ли раз?) страной крайностей, страной, в которой модернизация – политическая, техническая, социальная – происходит с крайней растратой сил народа, под «превеликий всенародный вопль»¹²⁸. А потом были подобные времена? Да,1917–1920, 1930-е, 1990-е, все они пали на XX век, хотя крайностей в России в эти 300 лет было предостаточно.

Но с какой стати российский люд должен был издать «превеликий всенародный вопль»? Что ж, есть факты, есть статистика, есть подробные объяснения. «Нововведения продолжались, началась война, потребовавшая больших пожертвований людьми и деньгами, рекрутская повинность впервые предстала народу со всею своею печальною обстановкою, и ропот усиливался. Крестьянин роптал: «Как его бог на царство послал, так и светлых дней не видали, тягота на мир, рубли да полтины, да подводы, отдыху нашей братьи крестьянству нет». Сын боярский говорил: «Какой-де он государь? Нашу братью всех выволок в службу, а людей наших и крестьян побрал в даточные, нигде от него не уйдешь, все распропали на плотах, и сам он ходит на службу, нигде его не убьют; как бы убили, так бы и служба минулась и черни бы легче было». Крестьянки, солдатские жены, кричали: «Какой он царь? Он крестьян разорил с домами, мужей наших побрал в солдаты, а нас с детьми осиротил и заставил плакать век». Холоп говорил: «Если он (Петр) станет долго жить, он и всех нас переведет…». Нищий говорил: «Да вот уж и на бога наступил: от церквей колокола снимает». Слышались слова: «Мироед! Весь мир переел; на него кутилку переводу нет, только переводит добрые головы!»¹²⁹.

Ниже – короткое описание всех петровских реформ, всего, что важнее в них для народа. Высший класс – с 15 лет под ружье (служить сызмальства и пожизненно), единонаследие, высвобождающее массу людей для госслужбы, вертикальная табель о рангах. Низшие классы – закрепостить еще больше, загнать гулящих и полусвободных в крепость, обложить тяжелейшей данью, рекрутскими наборами, из которых уже не вернешься (служить пожизненно), повинностью на работы. «Отформатировать» население для службы, для войны.

Рекрутчина, работная повинность

«В 1705–1711 гг. государство забирало на службу максимально большое количество рекрут за все царствование Петра. Истощение в. 1699–1705 гг. таких источников рекрут, как добровольцы, дворовые, посадские, ямщики, вынудило обратиться к самой массовой категории потенциальных солдат – к крестьянству. Впервые в массовом количестве стали брать в солдаты крестьян с пашни – главное тяглое сословие России»¹³⁰.

«За 15 лет (с 1699 до 1714 года) армия потребовала для себя свыше 330 тысяч взрослых работоспособных людей… Это цифра действительного сбора, с населения же рекрут требовали в большем числе»¹³¹. Это примерно 10–11 % мужчин, отнесенных к «тягловому населению» России. Каждый десятый, взятый пожизненно. В молодых возрастах, по оценке, примерно 1/3. Плюс рекрутские наборы в 1715–1724 гг.

«По первым наборам в рекруты требовались только холостые, позднее же стали приниматься и… женатые… Вначале рекруты требовались от 15 до 20 лет… по позднейшим указам рамки возраста расширяются… так в рекруты… принимаются люди 30, 40 и даже во время войны с турками – 50-летнего возраста»¹³².

А что потом? Примерно 70 % набранных отправлялись в армию, почти 30 % умирали, бежали или ссылались на каторгу, до 1 % «за болезнями отпущены в дом»¹³³. «Крестьянские дворы от наборов оскудевали, пустели, население разорялось, брело врозь, покидая свои домишки»¹³⁴.

Рекрутский набор – это всё? Нет, рядом была работная повинность для государства, для «строек века». Каждый год – более 40 тыс. чел. «Пустели не только дворы, из которых были взяты работники, но разорялись и пустели и дворы соседей, которые, спасаясь от таких "нарядов", бежали в иные места»¹³⁵. «Едва ли найдется в военной истории побоище, которое вывело бы из строя больше бойцов, чем сколько легло рабочих в Петербурге и Кронштадте»¹³⁶. «Петербург основан на слезах и трупах»¹³⁷.

Крайности налогов

Военные расходы составляли примерно 2/3 госбюджета, сводившегося с дефицитом¹³⁸. Эти расходы неизменно росли. Чтобы покрыть их, взыскивали натурой и деньгами. Натурой – по сути, натуральные налоги. Их взыскивали провиантом (зерно, мука, сухари, хлеб) и фуражом. Но не только. «В 1714 году по письму Государя… велено было «на морской флот» собрать с губерний гороху 6950 четвертей, масла коровьего 13 900 пудов, мяса свиного 13 900 пудов, «вина отъемного» 13 900 ведер, «круп овсяных, самых добрых» 6950 четвертей»¹³⁹.

Собирали деньгами. В 1708 г. денежные платежи с одного двора выросли в 10–20 с лишним раз в сравнении с величиной до 1700 г.¹⁴⁰ «По сравнению с допетровскими временами тяжесть налогов возросла в 8 раз!»¹⁴¹. «Такие подати стали уму непостижны»¹⁴². А вот письмо Петру от иностранца – управляющего заводом в марте 1715 г. (Геннин): «Воистину я опасаюсь вашего царского гнева, что не мог исполнить всех указов. На каждую неделю вновь указы присылаются, а тут еще вновь работы и припасов спрашивают в Петербург и в Архангельск, и от такой великой и крутой работы, и от высылки подвод, и от строения кат и шкун, и от смоляного куренья, сверх заводской нужды, остальные мужики разбегутся: они складывают уголь, известь, руду, гоняют подводы, отправляют заводские работы, да еще платят мелкие подати, так что приходится на каждый двор по 30 рублей – сам изволь рассудить о такой тягости! Я не для себя только, а для тебя и для народа, а тебе необходим будет завод в нынешнее время»¹⁴³.

Нужны деньги на армию? У бюджета – дефицит? Расходы государства кратно растут? Ответ один – новые налоги и сборы. Подушный налог (вместо подворного), гербовый, «начиная с 1704 г. один за другим вводились сборы: поземельный, померный и весчий, хомутейный, шапочный и сапожный – от клеймения хомутов, шапок и сапог, подужный, с извозчиков – десятая доля найма, посаженный, покосовщинный, кожный – с конных и яловочных кож, пчельный, банный, мельничный – с постоялых дворов, с найма домов, с наемных углов, пролубной, ледокольный, погребной, водопойный, трубный – с печей, привальный и отвальный – с плавных судов, с дров, с продажи съестного, с арбузов, огурцов, орехов, и «другие мелочные всякие сборы. Указом 1705 г. борода была расценена посословно: дворянская и приказная – в 60 рублей., первостатейная купеческая – в 100 рублей (около 800 рублей), рядовая торговая – в 60 рублей, холопья, причетничья и т. п. – в 30 рублей; крестьянин у себя в деревне носил бороду даром, но при въезде в город, как и при выезде, платил за нее 1 копейку (около 8 копеек)»¹⁴⁴. Плюс казенные монополии – смола, ревень, поташ, клей, соль, табак, мел, деготь, рыбий жир, дубовые гробы (последняя роскошь зажиточного человека), водка, игры (карты, кости, шахматы). Плюс прибыль от ухудшения металла в монете¹⁴⁵. Всё – государству, ведущему войну. «Петр видел в податном вопросе только два предмета: солдата, которого надо содержать, и крестьянина, который должен содержать солдата»¹⁴⁶.

Плюс деньги, взимаемые на содержание работников по трудовой повинности. Плюс помещичьи сборы и повинности, которых, на самом деле, было очень много.

Чем отвечал народ на эти крайности? Тоже крайностями: а) бегством, б) бунтами, смутой и разбоем, в) уходом в тень, сокрытием всего и вся.