Kitobni o'qish: «Репин Илья Ефимович»

Shrift:

Он ушел от нас тихо, незаметно, в чужой стране, вне круга товарищей-передвижников и своих поклонников.

Пограничная черта, отделявшая Страну Советов от Финляндии, положила грань между советской общественностью и Репиным, творцом «Грозного», «Крестного хода», «Бурлаков» и целой галереи портретов.

Он заканчивал свой долгий путь в тяжелых материальных условиях, в одиночестве.

Немного писем пришлось получить от него в последние годы, и в каждом письме чувствовался все больший и больший упадок сил великого старика.

Он прощался в письмах со всеми каждый год, и все еще жил. Жил как бы ни для кого.

Я стараюсь воскресить перед собой образ Репина, великого реалиста в живописи, как я его понимаю – во всей правде, со всеми его противоречиями и непоследовательностью в жизни.

В его натуре я видел поразительную двойственность. Он казался мне то гением в творчестве, борцом с сильной волей, преодолевающим на своем пути всякие жизненные трудности, громким эхом, откликающимися на все общественные переживания, служителем доподлинной красоты, – то, наоборот, в моей памяти всплывают черточки малого, не обладающего волей человека, не разбирающегося в простых явлениях жизни, и мастера без четкого мерила в области искусства. Напряженно старался я разгадать, кто он есть, старался понять его в единстве, но передо мной всегда вырастали две фигуры – одна великая, как Гоголь, и другая маленькая, как тот же Гоголь времен его «Переписки с друзьями» и сожжения своих рукописей.

О черточках, выражающих малого человека, не было бы необходимости говорить, они не представляли бы никакого значения, если бы не принадлежали такой величине в искусстве, как Репин, и потому всегда хотелось найти им объяснение, найти оправдание репинских противоречий, помня о громадной его роли в искусстве и о том наследии, которое он нам оставил.

При канонизации святых в римской церкви против кардиналов, излагающих благочестивые подвиги кандидата в святые, выступает «сатана», обрисовывающий его греховность; я беру на себя смело совместить эти две роли, не опасаясь того, какая чаша весов перевесит в оценке Репина. Суд над ним произнесен общественностью и уже санкционирован историей.

В воспоминаниях о Репине я начну со своего юношеского возраста и последую до жизненного предела великого художника.

Кто из нас не помнит, как в дни нашей юности мы преклонялись перед именем Ренина? Мы нетерпеливо ждали его новых произведений и с трепетным чувством спешили на выставку, где они впервые появлялись. Изучали каждый мазок на его картине, самый холст, называвшийся репинским, и казалось, что иначе, сильнее, чем Репин, нельзя и трактовать натуру, не говоря уже об образах в его картинах. Они казались жизненнее самой жизни, столько было в них правды и силы.

Мне долго не удавалось увидеть Репина, и я представлял его по внешности таким же могучим великаном, как и по духу, способным вызвать какой угодно образ, заставить заговорить холст.

Впервые увидел я Репина в Петербурге, когда вступил в заведование передвижной выставкой в 1898 году. Была выставочная страда. В Петербург съехались передвижники и устраивали выставку в помещении Общества поощрения художеств. Среди суеты слышу слова: «Репин, Репин…».

В зал быстро вошел… но не великан, а небольшого роста сухощавый человек. Волосы довольно длинные, слегка вьющиеся, небольшая острая бородка. На лице постоянная улыбка. Манеры особенные, не такие, как у других. Быстрая походка, повороты живые и изящные. Во всем какая-то застенчивая скромность и в то же время маленькая рисовка баловня судьбы. Так вот он, Репин! Ясно разобраться во впечатлении от него я тогда не мог и был лишь в слепом восторге от своего кумира.

Меня представили ему, я почувствовал пожатие тонкой, почти детской руки и услышал приветливые слова. С первых же дней я встретил с его стороны самое доброжелательное к себе отношение.

Было видно, что к Репину относились с особым чувством признания его таланта не только товарищи-художники, но и рабочие, устраивавшие выставку. Чувствовалось необыкновенное обаяние огромного таланта или гения, как иные называли Репина.

Признание его простиралось и за пределы России. Его давно уже знали повсюду.

Был такой случай. В Петербурге работал приехавший из Италии художник. Однажды он ужинал в ресторане Донона, а в соседнем зале шел товарищеский обед передвижников, на который никто из посторонних не допускался.

Узнав, что на обеде присутствует Репин, итальянец попросил разрешения повидать Илью Ефимовича. И вот произошла такая сцена: в зал вбегает итальянец и бросается на колени перед Репиным со словами: «Наконец я могу преклониться перед великим русским маэстро, о котором мечтал еще в Италии! Я счастлив, что целую руки гения!» Смущенный Репин поспешил поднять и усадить рядом с собой экспансивного итальянца.

Двадцать лет жил я в среде передвижников, и перед моими глазами протекает сплетенная с жизнью передвижничества жизнь Репина.

Мое юношеское перед ним благоговение заменяется созерцанием зрелого человека. Стараюсь наблюдать его и понять противоречия, с которыми сталкиваюсь на каждом шагу.

При каждом случае, в каждой обстановке Репин кажется мне особым, часто противоречащим себе, меняющим свои взгляды и даже манеры.

Когда он был в большом обществе, парадной обстановке, у него являлась приподнятость, даже некоторая рисовка. Слова произносились с особой значимостью и пафосом, и голосу своему он придавал особый оттенок, густоту. Он сразу как бы становился на подмостки, которые ему воздвигало преклонявшееся перед ним общество. И когда слышались в выставочном зале произносимые баском репинские слова «скажите, пожалуйста!», я знал, что Илья Ефимович вступил уже на первую ступень подмостков. Но это шло ему, как великому маэстро, он был даже красив в этой позе, оправдывая старинную пословицу, гласящую, что Юпитеру подходит то, что смертному не годится.

А лето дивное!!! И я купался до сегодня. Но вчера я уже прощался со всеми милыми друзьями: мое последнее лето! Пора. Из меня теперь даже телесным наказанием ничего не добьетесь – кончил свою песенку, и вот уже правда: везло, везло! Теперь все, все удивятся – как это они так щедро одарили меня славой?!

Ну, довольно – простите. Прошлый день моего рождения я уже прощался со всеми… Да, я уже повторяюсь… Прощайте, дорогой…»

Я соблазнял Илью Ефимовича югом и просил его переехать сюда. Он отвечал разбитым почерком, все ниже и ниже склоняясь к своим исповедям.

9 августа 1928 года:

«…Да, уж поздно, пора и честь знать, и я уже не смею мечтать, о путешествии. А то с каким бы удовольствием прокатился бы я к Донцу и на его берегах посидел бы в вишневых садочках!

Как хорошо, что Вы задумали вспомнить о передвижниках, вспомнить правдиво… без лести, без выдумок… Мы много о всех вспоминали, «о милых мертвых», как говаривали наши прапрадеды… Да, «иных уже нет, а те – далече». Да, сколько ушло! А я вот все держусь не по заслугам… И я сам удивляюсь своему счастью. Многое теперь мне ясно… и все значение Природы и Разума на Земле!»

Далее у поверженного великого Репина начинается агония:

«Прощайте, прощайте, милые друзья! Мне много было отпущено счастья на земле: мне так незаслуженно везло в жизни. Я, кажется вовсе не стою моей славы… но я о ней не хлопотал, и теперь, распростертый в прахе, благодарю, благодарю совершенно растроганный несказанно добрым миром, так щедро всегда меня прославлявшим!..»

Примечания

Репин Илья Ефимович (1844–1930) – великий русский художник, крупнейший представитель демократического реалистического искусства. Родился в Чугуеве, Харьковской губернии, в семье военного поселенца. Окончил в 1871 г. петербургскую Академию художеств с большой золотой медалью и заграничной командировкой. На передвижных выставках выступал, начиная с 1874 г. (с 1878 г. – член Товарищества). Сформировавшись под влиянием общественных и эстетических идей революционных демократов, Репин в своих произведениях многосторонне и глубоко отразил современную ему действительность России с ее социальными противоречиями, показал жизнь народа с ее темными и светлыми сторонами, самоотверженную борьбу передовых русских людей. Творчество Репина, блестящего живописца и рисовальщика, необычайно богато и многообразно. Ему принадлежат бытовые картины («Бурлаки на Волге», «Крестный ход в Курской губернии» и др.), полотна, посвященные революционному движению («Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди», «Не ждали»), исторические картины («Иван Грозный и сын его Иван», «Запорожцы»), громадная галерея портретов людей из народа и передовых русских деятелей (Л. Н. Толстого, М. П. Мусоргского, Н. И. Пирогова, В. В. Стасова и др.), причем нередко его портретные образы приобретали социально-обличительный характер («Протодьякон», групповой портрет «Торжественное заседание Государственного совета» и особенно подготовительные этюды к последнему). Многогранное, высокоидейное и подлинно народное творчество Репина является вершиной русского реалистического искусства второй половины XIX в. и принадлежит к наиболее выдающимся достижениям мировой художественной культуры. Огромное влияние Репина на несколько поколений русских художников дополнялось его педагогической деятельностью, основной раздел которой составляет его преподавание в Высшем художественном училище при Академии художеств (1894–1908); его учениками были, среди многих других, В. А. Серов, Б. М. Кустодиев, Д. Н. Кардовский, Ф. А. Малявин, А. П. Остроумова-Лебедева, И. Э. Грабарь, И. И. Бродский, М. Б. Греков и др. Поздний период деятельности Репина был отмечен постепенным снижением творчества и идейными колебаниями. К концу 1880-х гг. и девяностым годам относятся его расхождения с Товариществом передвижников, с глашатаем реализма В. В. Стасовым; однако на передвижных выставках, хотя и с перерывами, Репин продолжал выступать по 1918 г. С начала 1900-х гг. постоянным местом жительства Репина было принадлежавшее его второй жене, писательнице Н. Б. Нордман-Северовой (1863–1914), имение «Пенаты» в дачной местности Куоккала (ныне Репино, Сестрорецкий район Ленинграда). Здесь же, за рубежом родной страны (территория эта после 1918 г. принадлежала Финляндии), художник провел последние годы своей жизни. При этом, несмотря на все усилия окружавших его враждебных Советской власти людей, он продолжал ощущать духовную связь со своим народом, стремился вести переписку с прежними друзьями, радовался всем успехам Советской страны и, в свою очередь, пользовался постоянным вниманием и глубоким уважением советской общественности.

Картины И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» (1885) и «Крестный ход в Курской губернии» (1883) находятся в Государственной Третьяковской галерее, «Бурлаки на Волге» (1870–1873) – в Государственном Русском музее.

Картина И. Е. Репина «Какой простор!» (1903) находится в Государственном Русском музее.

Речь идет, очевидно, о картине Л. В. Попова «Доигрались до зари» (1903), которая была приобретена музеем Академии художеств (в настоящее время – в Краснодарском краевом художественном музее имени А. В. Луначарского).

И. Е. Репин жил в Париже в качестве пенсионера Академии художеств с 1873 по 1876 г. Здесь в это время существовала колония русских художников, группировавшихся вокруг художника А. П. Боголюбова; в нее входили В. Д. Поленов, В. М. Васнецов, К. А. Савицкий и др. К их кружку был близок живший в Париже И. С. Тургенев.

4,2
16 baho