Kitobni o'qish: «Скелеты в шкафах. Книга 1», sahifa 2

<…> Создаётся ощущение, что в послевоенные годы, особенно на рубеже сороковых и пятидесятых годов, террористический департамент Лубянки получил своеобразную carte blanche и развернул свою деятельность в полную силу. Именно в это время интенсивно разрабатываются новые, не применявшиеся ранее яды: рицин, таллий, колхицин. Бурно совершенствуется современная техника убийств. Разработаны различные устройства карманных размеров, загримированные под спичечные коробки, портсигары, портмоне, бонбоньерки, парфюмерные флакончики и прочее, стреляющие отравленными пулями дум-дум или стеклянными ампулами с синильной кислотой: в последнем варианте смерть наступала как бы от инфаркта миокарда. <…>

Первого официального признания исключительной полезности работ, производимых лубянскими учёными, их высокого научного уровня и перспективности удостоился один из руководящих деятелей лаборатории ядов, профессор, полковник спецслужб Сергей Муромцев: за разработанное им специальное оборудование для распыления бацилл чумы ему присудили Сталинскую премию. Чекисты ликовали: террор становился неотъемлемой и признанной частью высокой науки. Коллеги Муромцева имели все основания ждать и других наград <…>.

В начале пятидесятых на «лабораторщиков» и на их шефов начались гонения, и работа столь хорошо налаженного механизма свернулась. На время, но всё же свернулась. Никаких перемен в системе государственного терроризма, конечно, не произошло. Но пришла пора очередной смены кадров. И поводом, и причиной послужила развернувшаяся борьба с «сионистским заговором» в недрах госбезопасности. Значительный перевес евреев в кадрах этих служб действительно имел место, но все они верой и правдой служили кремлёвскому боссу и палачествовали без всякого смущения и без каких-либо тормозов наряду с православными. Но Сталин обвинил их, в частности, в том, что, разрабатывая в тайниках лаборатории никому не ведомые яды и совершенствуя технику отравления, как и убийств иными способами, они готовили устранение его самого. Арестовали Эйтингона и Судоплатова (он был женат на еврейке), арестовали генералов Леонида Райхмана и Якова Матусова, арестовали, естественно, и Майрановского. Очередному аресту подвергся и сын Якова Свердлова – первого советского «президента», «правой руки» Ленина – Андрей Свердлов, бывший в юности троцкистом и вольнодумцем, но при первом же попадании в казематы Лубянки, ещё в 1935 году, сдавшийся на милость победителей и превратившийся в самого злобного, самого жестокого палача. При обыске в его квартире обнаружили несколько ампул сильнодействующих ядов, взрывные устройства с часовым механизмом, замаскированные под шкатулку, коробку от духов и пресс-папье, пистолеты, винтовки и даже гранаты. Он утверждал, что готовился сражаться с нацистами, если те захватят Москву, но мог ли Сталин поверить такой примитивной сказке?! Любимого вождя Андрей Свердлов травить, конечно, не собирался, у него на примете были совсем иные жертвы, но идентифицировать их никто не собирался, поскольку выбор был сделан Самим. История этого перевёртыша и негодяя, глумившегося в пыточных кабинетах над своими недавними друзьями по детским играм в кремлёвском дворе, право, заслуживает стать сюжетом захватывающего романа, и, если дойдут руки, я бы его с удовольствием написал.

Майрановский же отделался странным наказанием. Странным не по санкции (он схлопотал 10 лет тюрьмы), а по мотивировке: его осудили уже после смерти Сталина отнюдь не за палачество, не за садизм, а за «хранение отравляющих веществ в домашних условиях»: убедительное подтверждение того, что разработка ядов и уничтожение с их помощью людей было полностью санкционированной деятельностью Доктора Смерть, но никак не его прихотью или хобби. Он отсидел весь срок, «от звонка до звонка», освободился в декабре 1961 года, хотя за «уважаемого профессора» усиленно хлопотал другой профессор, даже академик, – Николай Блохин (однофамилец бывшего лубянского коменданта), главный онколог Советского Союза. Он уверял, что Майрановский делал благое дело, поскольку разработанные им яды будто бы могли пригодиться для поражения раковых клеток. Доктору Смерть запретили жить в столице и в больших городах, отправили в Дагестан, в Махачкалу, дав ему для работы какую-то, эвакуированную из Москвы ещё во время войны, химическую лабораторию – совсем не ту, что прежде, и с другими задачами. С таким нерациональным использованием своего таланта он смириться не мог, некстати (просто по глупости!) обратился за помощью к Хрущёву, напоминая ему, что в 1947 году они встречались в спецпоезде, когда Майрановский под его покровительством готовил убийство в Ужгороде (Закарпатская Украина) архиепископа Ромжи.

Итог был таким. В декабре 1964 года Доктор Смерть приехал в Москву для встречи с академиком Блохиным, на которого у него по-прежнему был главный расчёт: для того не существовало закрытых дверей, ведь услугами главного онколога страны пользовалась или при случае была вынуждена воспользоваться вся кремлёвская верхушка. Заодно Майрановский посетил для обследования и элитный московский госпиталь. Здесь же, в больничном коридоре, после посещения врачебного кабинета, неожиданно и скончался. Диагноз был таким же, как и у Рауля Валленберга, и у сотен других его жертв: «сердечная недостаточность».

Андрей Караулов в книге «Русский ад» пишет, что Михаил Полторанин нашёл в архивах КГБ письмо патологоанатома профессора Кудряшова о подлинных причинах отравления товарища Сталина. У него была огромная печень, при инсульте такая широкая печень не бывает. Яд – никумарин, которым был пропитан томик Горького, который на ночь читал Сталин и перелистывал своим слюнявым пальцем по семинарской привычке.

– А верили ли в коммунистическую идею её защитники, можно посмотреть на примере Сергея Эфрона, – подвёл итог Семён.

Сергей Яковлевич Эфрон родился в семье бывших народовольцев – домовладелицы Елизаветы Петровны Эфрон (в девичестве Дурново, 1855–1910) и подольского Московской губернии купца второй гильдии Якова Константиновича (Калмановича) Эфрона (1854–1909). Яков Константинович Эфрон (первоначально Ефрон) родился в еврейской семье в Ковно, где его отец был строительным подрядчиком. Одним из его братьев был известный прозаик и драматург Савелий Константинович (Шеель Калманович) Эфрон (литературный псевдоним С. Литвин; 1849–1925). В юности был членом революционного общества «Земля и Воля». В воспоминаниях А. С. Эфрон высказана мысль о том, что в юности Яков Эфрон был причастен к убийству полицейского провокатора Н. В. Рейнштейна, однако современные исследователи отвергают эту гипотезу. В 1879-м примкнул к «Чёрному переделу», где и познакомился с Елизаветой Петровной Дурново. После женитьбы на ней отошёл от революционной деятельности, посвятив себя семье. В 1892 году Я. К. Эфрон был причислен к купеческому сословию, открыл аптекарский магазин (провизором в котором служил его брат Николай Константинович Эфрон) в доме Голикова на Садово-Спасской улице; состоял инспектором страхового общества «Якорь». С 1893 года (с рождения Сергея Эфрона) семья жила в собственном доме Эфрона в Мыльном переулке, затем в выстроенном в 1905 году собственном доме Эфрон в Гагаринском переулке, № 29. Елизавета Петровна Эфрон была дочерью гвардейского штаб-ротмистра Петра Аполлоновича Дурново, из известного дворянского рода, и Елизаветы Никаноровны Посылиной, из купеческого звания. В юности увлекалась Кропоткиным, была членом I Интернационала. В 1905 году Елизавета Петровна вступила в партию эсеров. Дважды подвергалась аресту и заключению: в 1880 и в 1906 году. Была узницей Петропавловской крепости и Бутырской тюрьмы. После освобождения по состоянию здоровья до 1909 года жила с мужем в Москве; скончалась в 1910 году, повесившись после самоубийства сына Константина.

После смерти родителей, до наступления совершеннолетия, Сергею Эфрону был назначен опекун. С подросткового возраста болел туберкулёзом, его душевное здоровье было также подорвано смертью матери. Окончил Поливановскую гимназию, учился на историко-филологическом факультете Московского университета. В 1910 году жил в Санкт-Петербурге на 9-й Рождественской улице, № 19.

В 1911 году, во время отдыха в Коктебеле, 17-летний Эфрон познакомился в знаменитом коктебельском «Доме поэта» Максимилиана Волошина с 18-летней Мариной Цветаевой. Как вспоминала сама Цветаева, она загадала Волошину, что выйдет замуж за того, кто угадает, какой её любимый камень. Сергей Эфрон в первый же день их знакомства откопал на пляже и принёс ей сердоликовую бусину – любимый камень Цветаевой. По одной из версий, Цветаеву привлекло созвучие имени Сергея Эфрона с Орфеем – персонажем любимой ею античной мифологии. Также на Цветаеву произвели впечатления благородные манеры и внешность Эфрона: по её словам, когда она впервые увидела Эфрона в белой рубашке на скамейке у моря, он был так неправдоподобно красив, что ей казалось «стыдно ходить по земле». В 1912 году, 29 января, когда Эфрону исполнилось 18 лет, они поженились. Впоследствии у них родилось две дочери – Ариадна и Ирина. В письмах супруги всегда обращались друг к друг только на «Вы».

По словам исследователей, героический образ мужа в творчестве Цветаевой напоминал романтическую легенду и в значительной степени был выдуман самой Цветаевой. Впоследствии Цветаева сожалела, что их встреча не переросла в дружбу, а закончилась ранним браком. В одном из писем она писала: «ранний брак (как у меня) вообще катастрофа, удар на всю жизнь».

В последующие годы, вплоть до революции, семья неоднократно проводила лето в Крыму на даче Волошина. В 1914–1917 годах Эфрон пишет рассказы, пробует играть в Камерном театре у Таирова, а также затевает собственное издательство «Оле-Лукойе», где выпускает книгу своих рассказов «Детство», сборники стихов Марины Цветаевой и другие книги. В 1913 году из эмиграции вернулся смертельно больной туберкулёзом старший брат Сергея Эфрона – Пётр Яковлевич Эфрон. Цветаева ухаживала за ним, и между ними возник роман, однако летом 1914 года Пётр Эфрон умирает. В том же 1914 году начинается роман Цветаевой с Софией Парнок. Эфрон крайне болезненно воспринял роман жены, однако в итоге принял решение не вмешиваться в её отношения на стороне.

В 1914 году, с началом Первой мировой войны, неоднократно совершал попытки поступить добровольцем в армию, однако медицинские комиссии последовательно отклоняли его просьбу из-за слабого здоровья, в результате Эфрон отправляется на фронт в качестве медбрата. Однако, в конце концов, ему удаётся поступить в юнкерское училище, которое он окончил в 1917 году. 11 февраля 1917-го командирован в Петергофскую школу прапорщиков для прохождения службы. Через полгода зачислен в 56-й пехотный запасной полк, учебная команда которого находилась в Нижнем Новгороде.

В октябре 1917 году участвует в боях с большевиками в Москве, после поражения антибольшевистских сил перебирается на Дон, участвует в Белом движении, в Офицерском генерала Маркова полку, участвует в Ледяном походе и обороне Крыма. С началом Гражданской войны связь между Цветаевой и Эфроном прервалась и у них не было никаких сведений друг о друге, Эфрон не знал даже того, что в Москве от голода умерла его дочь Ирина. До Цветаевой доходили слухи о смерти Эфрона. В одном из писем 1917 года она написала: «Если Бог сделает это чудо – оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака». Через 20 лет, в 1939 году, отправляясь в СССР вслед за мужем, она дописала на старом письме 1917 года: «Вот и поеду. Как собака».

После окончания Гражданской войны, осенью 1920 года Эфрон в составе своей части эвакуируется в Галлиполи, затем переезжает в Константинополь, в Прагу. Цветаева узнала о том, что её муж жив, только в июне 1921 года, а первое письмо от него получила уже в июле. И только весной 1922 года она вместе с дочерью Ариадной эмигрировала из России, переехав в Берлин, где и встретилась с мужем. В 1921–1925 гг. Эфрон – студент философского факультета Пражского университета. Член русской студенческой организации, союза русских писателей и журналистов.

В 1923 году начинается роман Цветаевой с товарищем Эфрона, белоэмигрантом Константином Родзевичем. В 1925 году у Цветаевой родился сын Георгий («Мур») и многие считали, что отцом ребёнка является Родзевич, а не Эфрон. Эфрон вновь чувствует себя лишним и ищет возможности развестись с Цветаевой.

После того как Эфрон сообщил Цветаевой о желании развестись она, по его словам, «две недели была в безумии», не спала ночами и похудела. В конце концов, Цветаева заявила, что не находит в себе сил развестись с Эфроном. Как она писала впоследствии в одном из писем, оставить Эфрона для неё «невозможно, причём трагически невозможно». Эфрон тоже не ощущал твёрдой решимости разойтись. Разрешить ситуацию помог Родзевич, негативно отнёсшийся к рождению Мура и не желавший брать на себя какую-либо ответственность в отношениях. После его расставания с Цветаевой Эфрон и Цветаева переехали в Париж.

В Париже семья жила в нищете, Цветаевой практически приходилось работать в одиночку из-за обострения туберкулёзной болезни у Эфрона. После нескольких лет в эмиграции Эфрон стал испытывать ностальгию по России, желание вернуться на родину становилось всё сильнее. Несмотря на сильную ностальгию, поначалу Эфрон продолжал верить в «Белую идею». Главным препятствием к примирению с большевиками он считал память о погибших товарищах. Однако постепенно у Эфрона развился комплекс вины, чувство отчуждения, по его словам, «мы воевали против своего народа». Ариадна Эфрон вспоминала, что отец часто был в депрессии, плакал, признавался, что «запутался, как муха в паутине, и пути мне нет», а также заявлял: «я порчу жизнь тебе и маме». Несколько раз Эфрон заводил с Ариадной разговор о том, что ему лучше уйти из семьи и жить отдельно, однако она возражала.

Ещё в Праге Сергей Яковлевич организует Демократический союз русских студентов и становится соредактором издаваемого Союзом журнала «Своими путями». Он начинает интересоваться идеями евразийства, участвует в развитии евразийского движения, получившего широкое распространение среди российской эмиграции как альтернатива коммунизму. В 1926–1928 годах в Париже Эфрон работал соредактором близкого к евразийству журнала «Вёрсты». После его закрытия, в сентябре 1928-го, перешёл на работу в журнал «Евразия». Постепенно Сергей Яковлевич начинает примыкать к левой части движения, которая, по мере углубления раскола евразийства, всё лояльнее относилась к Советскому строю. В 1927 году Эфрон снялся во французском фильме «Мадонна спальных вагонов» (режиссёры Марко де Гастин и Морис Глэз), где сыграл роль заключённого-смертника в Батумской тюрьме, которая длилась лишь 12 секунд и во многом предвосхитила его собственную дальнейшую судьбу.

В 1929 году газета «Евразия» прекратила существование. Эфрон тяжело переживал закрытие газеты, вскоре у него начинается возобновление туберкулёзного процесса, он не может работать. После того как его состояние критически ухудшилось, Цветаева обратилась с призывом к эмигрантским кругам помочь собрать средства для госпитализации мужа в туберкулёзный санаторий. Деньги были собраны, и практически весь следующий год Эфрон провёл в русском пансионе-санатории в замке д’Арсин в Верхней Савойе. Существует мнение, что именно в этом санатории произошло знакомство Эфрона с советской агентурой. Как вспоминала Ариадна, из санатория Эфрон вернулся окрепшим и бодрым, его жизнь сильно изменилась, он стал подолгу отлучаться из дома.

Эфрон начал занимать всё более просоветские позиции, начал читать советскую прессу и литературу. В 1932 году Цветаева писала в одном из писем: «С. Я. совсем ушёл в Сов. Россию, ничего другого не видит, а в ней видит только то, что хочет». В 1930-е годы Эфрон начал работать в «Союзе возвращения на родину», а также сотрудничать с советскими спецслужбами, – с 1931 года Сергей Яковлевич являлся сотрудником Иностранного отдела ОГПУ в Париже. Использовался как групповод и наводчик-вербовщик, лично завербовал 24 человека из числа парижских эмигрантов. Нескольких завербованных им эмигрантов – Кирилла Хенкина, в частности, – он помог переправить в Испанию для участия в гражданской войне. С 1935 года жил в Ванве около Парижа. К середине 1930-х принял твёрдое решение переехать в СССР, склонил к этому дочь Ариадну, пытался убедить других членов семьи. По словам Цветаевой, дома «темы, кроме Советского Союза, не было никакой».

Согласно одной из версий, Эфрон был причастен к убийству Игнатия Рейсса (Порецкого) (сентябрь 1937 года), советского разведчика, который отказался вернуться в СССР. Современные исследователи склонны считать, что роль Эфрона в убийства Рейса сводилась к организации наружного наблюдения.

В октябре 1937 спешно уехал в Гавр, откуда пароходом – в Ленинград. В 1939 году в СССР вместе с сыном выехала Марина Цветаева, всегда выступавшая против возвращения в Советский Союз. По возвращении в Советский Союз Эфрону и его семье была предоставлена государственная дача НКВД в подмосковном Болшево. Первое время ничто не предвещало беды. Однако вскоре после возвращения Марины Цветаевой была арестована их дочь Ариадна.

Эфрон был арестован НКВД 10 октября 1939 года. В ходе следствия Эфрона разными способами (в том числе с помощью пыток – например, помещение зимой в холодный карцер) пытались склонить к даче показаний на близких ему людей, в том числе на товарищей из «Союза возвращения», а также на Цветаеву, однако он отказался свидетельствовать против них. После двух лет заключения и допросов физическое и психическое состояние Эфрона ухудшилось настолько, что его поместили в психиатрическое отделение Бутырской тюрьмы. Тюремный врач, проводивший его осмотр, фиксировал, что у Эфрона начались галлюцинации, по его словам, Эфрону казалось, что «в коридоре говорят о нём, что его должны взять, что его жена умерла, что он слышал название стихотворения, известного только ему и его жене». Врач отмечал, что Эфрона стали посещать мысли о самоубийстве, «чувство невероятного страха». Согласно заключению врача, Эфрон страдает частыми приступами грудной жабы, хроническим миокардитом, в резкой форме неврастенией, а поэтому работать с ним следственным органам можно при следующих обстоятельствах: 1) дневное занятие и непродолжительное время, не более 2–3 часов в сутки; 2) в спокойной обстановке; 3) при повседневном врачебном наблюдении; 4) с хорошей вентиляцией в кабинете.

Цветаева написала несколько писем Берии, прося за Эфрона, но безрезультатно. Эфрон был осуждён Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания 6 июля 1941 года по ст. ст. 58-1-а («измена Родине»), 58-8 («террор») и 58–11 УК РСФСР («участие в контрреволюционной организации „Евразия“»). В своём последнем слове заявил: «Я не был шпионом, я был честным агентом советской разведки». Решением Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам приговор оставлен в силе. 16 октября 1941 года был расстрелян на спецобъекте НКВД «Коммунарка» в составе группы из 136 приговорённых к высшей мере наказания заключённых, спешно сформированной в целях «разгрузки» тюрем прифронтовой Москвы. Реабилитирован посмертно 22 января 1956 года ВКВС СССР.

Ариадна провела 8 лет в исправительно-трудовых лагерях и 6 лет в ссылке в Туруханском районе и была реабилитирована в 1955 году.

Глава 2. Разведчики

Русских всегда недооценивали, а между тем они умеют хранить секреты не только от врагов, но и от друзей.

Уинстон Черчилль

В июле 1934 года Сталин включил ведомство госбезопасности в наркомат внутренних дел. Офицеры госбезопасности ходили в гимнастёрках защитного цвета и синих брюках. Петлицы были крапового цвета. На гимнастёрку нашивался нарукавный знак красного цвета, на котором было вышито изображение серпа и молота, на них вертикально накладывался меч.

Оперативные отделы объединили в Главное управление государственной безопасности НКВД. Внешняя разведка стала 7-м отделом ГУГБ НКВД. Начальником 7-го отдела утвердили Абрама Ароновича Слуцкого, служившего на Лубянке с 1920 года. Слуцкий получил высокое звание комиссара госбезопасности 2-го ранга. В армейской иерархии оно приравнивалось к званию генерал-полковника.

Слуцкий сам в начале тридцатых работал в Берлине, поэтому хорошо понимал проблемы резидентов. Умный и вежливый, он был способен выслушать и понять подчинённого. При нём штаты разведки составили двести десять человек. Слуцкий руководил и работой сотрудников НКВД, отправленных в республиканскую Испанию, где разгорелась гражданская война.

После парламентских выборов 1936 года у власти в Мадриде впервые оказались радикально настроенные социалисты. Главной силой стали коммунисты – благодаря своей организованности. Компартией руководил Хосе Диас, недавний анархист. Он страдал от рака желудка. В декабре 1938 года он уедет в Советский Союз. Не выдержав боли, в 1942-м в Тбилиси выбросится из окна.

На посту генерального секретаря его сменила Долорес Ибаррури по прозвищу Пассионария (то есть Страстная). 18 июля 1936 года на митинге она произнесла слова, ставшие знаменитыми: «Но пасаран!» («Они не пройдут!»). Её имя облетело весь мир. Сколько миллионов людей гордо повторяли эти слова!

А консервативно настроенные военные считали, что левые служат мировому коммунизму. Офицеры решили, что придётся силой подавить безбожников и анархистов. В ночь на 18 июля 1936 года военные подняли мятеж. Его возглавил Франсиско Франко, который стал генералом в тридцать три года. Самый молодой генерал в Европе после Наполеона Бонапарта! В его личном деле было записано: «Является национальным достоянием». Ему присвоили высшее воинское звание генералиссимуса и почтительно именовали каудильо – вождём.

Гитлер и Муссолини признали режим Франко и оказали ему военную помощь. А республиканцев поддержал Советский Союз. Приход к власти крайне левых в Испании, среди которых коммунисты играли главную скрипку, обрадовал Москву, где всё ещё ожидали мировой революции. Республиканцы получили оружие. Советские офицеры служили в испанской армии советниками или даже занимали высшие командные должности. В Мадрид командировали и чекистов.

19 августа 1937 года нарком внутренних дел Николай Иванович Ежов отправил записку Сталину:

«Наш диверсионный отряд численностью в двенадцать человек под руководством тов. Орловского и его помощника тов. Ярошеня Степана Павловича, находясь в глубоком тылу противника, 13 июня сего года в пятнадцати километрах северо-восточнее города Ель-Реаль (провинция Севилья) после ряда удачных операций наткнулся на засаду силой в тридцать человек. Во время перестрелки геройски погиб наш работник тов. Ярошеня Степан Павлович.

Тов. Ярошеня был одним из руководителей организации взрывов поездов на железнодорожных линиях Севилья – Бадахос и Севилья – Касадья.

Семья тов. Ярошеня состоит из жены Надежды Ивановны и двух детей – одиннадцати и шести лет, проживающих в деревне Красная Слобода – БССР.

Ходатайствую о награждении тов. Ярошеня орденом Красного Знамени, о выдаче семье тов. Ярошеня, согласно существующих положений, единовременного пособия в размере двадцати пяти тысяч рублей и о назначении семье тов. Ярошеня, как семье командира, погибшего в Испании, персональной пожизненной пенсии в размере пятисот рублей в месяц».

Сталин согласился. А упомянутый в записке Ежова командир диверсионного отряда Кирилл Прокофьевич Орловский – человек невероятной судьбы.

Он окончил Поповщинскую церковно-приходскую школу. В 1915 году его призвали в царскую армию. Демобилизовали в январе 1918 года. В мае 1918 года начал служить в ЧК Оршанского уезда. В конце 1921 года Центральное бюро Коммунистической партии Белоруссии отправило Орловского на нелегальную работу в Западную Белоруссию, входившую в состав Польши. Под его руководством подпольщики убили сотню польских жандармов и помещиков. В 1937-м его командировали в Испанию. Вернулся с орденом Ленина.

В октябре 1942 года майор госбезопасности Орловский был отправлен на территорию оккупированной немцами Белоруссии. Свою группу он развернул в отряд специального назначения «Соколы», действовавший на территории Беловежской пущи.

Утром 17 февраля 1943 года в Машуковских лесах партизаны ждали на охоту генерального комиссара Белоруссии гауляйтера Вильгельма Кубе. Со своим отрядом Орловский подстерёг немцев на обратном пути. Перестреляли немцев и полицаев. Но гауляйтера Кубе среди них не оказалось. У Орловского в руках разорвалась связка тола. Началась гангрена. Ему ампутировали правую руку пилой – без наркоза…

20 сентября 1943 года он получил Золотую звезду Героя Советского Союза. В декабре 1944 года полковник Орловский ушёл в отставку и стал председателем колхоза «Рассвет» в родном селе Мышковичи. В 1965 году получил вторую Золотую звезду – Героя Социалистического Труда.

Командированные в Испанию чекисты боролись не только против франкистов.

На стороне республиканцев сражались европейцы и американцы разных взглядов – антифашисты, идеалисты, романтики, а также искатели приключений и прирождённые авантюристы.

Иностранных добровольцев зачисляли в интернациональные бригады. Через интербригады прошли видные деятели компартий, будущие руководители социалистических стран. Приехали выдающиеся писатели – Эрнест Хемингуэй, Антуан де Сент-Экзюпери, Джон Дос Пассос. Но многие были сильно разочарованы увиденным в республиканской Испании.

Слуцкий сам побывал в Испании. Объяснил своему коллеге из военной разведки Вальтеру Германовичу Кривицкому, позднее оставшемуся на Западе:

– Мы не позволим превратить Испанию в площадку для сбора всяких антисоветских элементов, слетающихся туда со всего света. Теперь это наша Испания, часть советского фронта. Кто знает, сколько шпионов среди этих добровольцев? Анархисты и троцкисты, даже если они борцы-антифашисты, – наши враги. Мы должны их выкорчёвывать.

Дальняя цель Сталина в воюющей Испании состояла в том, чтобы с помощью интернациональных бригад взять страну под контроль. Его планам мешала Рабочая партия марксистского единства, известная по своей аббревиатуре ПОУМ (Partido Obrero de Unificacion Marxista). Это была марксистская партия, но не просоветская.

В партии состояло сорок тысяч человек – большая сила. Партия сформировала из своих сторонников дивизию и отправила её на фронт. Лидер партии Андрес Перес Нин был очень популярен в Испании. Но члены Рабочей партии – в отличие от испанских коммунистов – симпатизировали Льву Троцкому, которого Сталин ненавидел и выслал из страны.

Люди Слуцкого получили приказ бороться с троцкистами, анархистами, анархо-синдикалистами: «Исключить троцкистов из всех антифашистских органов; троцкистов следует рассматривать не как антифашистов, а как авангард фашизма и агентуру гестапо».

Батальоны Рабочей партии расформировали. Рабочая партия марксистского единства была объявлена вне закона. В июне 1937 года сорок руководителей партии арестовали по сфабрикованным обвинениям в сотрудничестве с фалангистами Франко.

Лидера партии Андреса Нина арестовали. Потом вывезли из тюрьмы и убили. В архивах найдены телеграммы резидента внешней разведки в Испании – майора госбезопасности Александра Михайловича Орлова – относительно судьбы некоего Николая, который был похищен и ликвидирован. День его ликвидации совпадает с днём исчезновения Андреса Нина.

Так разрушалось единство республиканских сил. Террор, устроенный левыми, сыграл на руку Франко. Испанцы испугались коммунистической диктатуры. Расправы вызвали разочарование интеллигенции, которая ехала в Испанию воевать против фашизма. В рядах Рабочей партии марксистского единства воевал британский писатель Джордж Оруэлл. Когда на его глазах партию уничтожили, он осознал опасность создаваемой коммунистическими вождями тоталитарной системы. И описал её в книгах, которые станут знаменитыми, – «Скотный двор» и «1984».

Ликвидация именовалась тогда «литерным делом». В августе 1937 года майор госбезопасности Орлов получил из Москвы указание уничтожить приехавшего в Испанию воевать за республику австрийского социалиста Курта Ландау, который поддерживал Рабочую партию и был сторонником Троцкого.

Александр Орлов докладывал в Москву:

«Литерное дело Курта Ландау оказалось наиболее трудным из всех предыдущих. Он находится в глубоком подполье… Но я надеюсь, что мы и этот литер проведём так, как вы этого от нас требуете».

Курта Ландау нашли мёртвым.

В июле 1938 года Орлова, награждённого орденами Ленина и Красного Знамени, внезапно вызвали в Антверпен, где стояло советское судно «Свирь». Зная, что в Москве идут аресты чекистов, Орлов решил не рисковать. Вместе с женой и дочерью через Францию перебрался в США. Он самый высокопоставленный из ушедших на Запад чекистов. Автор написанной в 50-е годы, а у нас – опубликованной в начале перестройки книги «Тайная история сталинских преступлений».

Руководитель советской разведки Абрам Слуцкий, награждённый двумя орденами Красного Знамени и двумя знаками «Почётный чекист», скончался 17 февраля 1938 года прямо на рабочем месте. Его похоронили со всеми почестями, «Правда» поместила некролог. Но вокруг его скоропостижной кончины и по сей день ходят разные слухи.

В тот день, 17 февраля, Слуцкого пригласил к себе первый заместитель наркома Михаил Петрович Фриновский. Через полчаса к Фриновскому срочно вызвали заместителя начальника разведки Сергея Михайловича Шпигельгласа. В просторном кабинете замнаркома Шпигельглас увидел неподвижное тело Слуцкого, упавшего с кресла. На столике – стакан чаю и тарелка с печеньем.

Шпигельглас предложил вызвать врача. Фриновский сказал, что врач только что заходил:

– Медицина бессильна. Сердечный приступ.

Уже арестованный Ежов, бывший нарком внутренних дел, на допросе подписал показания, из которых следует, что это он распорядился убить начальника внешней разведки.

Но история с отравлением вызывает сильные сомнения. Уже после смерти, в апреле 1938 года, Слуцкий был исключён из партии как враг народа. Иначе говоря, если бы не умер сам, его бы посадили и расстреляли.

Абрам Слуцкий был тяжёлым сердечником. Как и председатель ОГПУ Вячеслав Менжинский, принимал посетителей, лёжа на диване. Скорее всего, он действительно умер от сердечного приступа.

Летом 1938-го резидент советской разведки в Испании Александр Орлов получил приказ прибыть 14 июля на советское судно «Свирь» в Антверпене. Он понимал, что прямо на борту его арестуют. За сутки до намеченной встречи, 13 июля, он с супругой и маленькой дочерью тайно отбыл во Францию, откуда пароходом Montclare из Шербура прибыл в Канаду, а затем перебрался в США. Советская контрразведка планировала уничтожить его как носителя большого числа секретов. Пока вопрос о ликвидации Орлова обсуждался, на имя наркома НКВД Ежова пришло письмо, попавшее на стол Сталина. Оно и решило судьбу резидента.