Kitobni o'qish: «Русская дуэль. Мистики и охранители»

© Я. А. Гордин, 2026

© Всероссийский музей А. С. Пушкина, иллюстрация на обложке, 2026

© Государственный исторический музей, иллюстрации, 2026

© Оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

Русская дуэль
Философия, идеология, практика

От автора

Первый вариант предлагаемой читателю книги увидел свет в 1989 году в виде глав, включенных в документальное исследование «Право на поединок». Отдельными изданиями книга выходила в 1996 и 2002 годах. В 2014 году издательство «Вита Нова» выпустило существенно расширенный и дополненный принципиально важными главами вариант книги, который лежит в основе настоящего издания.

Глубокий анализ русской дуэли как явления «социально-знакового» предложил Ю. М. Лотман в комментарии к «Евгению Онегину» (1980). На идеи Лотмана ориентирована «Книга о русской дуэли» А. В. Вострикова (впервые она была опубликована в 1998 году и затем неоднократно переиздана) и его статья «Мифологика дуэли» («Невский архив», 1993).

Вышел и еще ряд достойных работ. В частности, монография Александра Кобринского «Дуэльные истории Серебряного века» (2007). Но материал этой книги находится за хронологическими пределами данного исследования.

Дуэльная проблематика не только чрезвычайно обширна и многообразна по смыслу, но и теснейшим образом связана с фундаментальными процессами нашей истории. Без разработанной истории русской дуэли невозможно понять развитие дворянского самосознания и взаимоотношения русского дворянина с миром. Без понимания особости и смысла истории дворянства невозможно понять и суть послепетровского периода в истории России.

История русской дуэли XVIII–XIX веков – это история человеческих трагедий, мучительных смертей, высоких порывов и нравственных падений. Это уникальное в своей драматичности явление было результатом сокрушительного психологического перелома – перехода от Московской Руси к петербургской России.

При этом надо сознавать, что как европейские, так и русские дуэли Нового времени принципиально отличны и от рыцарских турниров, и от судебных поединков, «божьих судов» Средневековья. Хотя некоторые из описанных в книге дуэлей имели психологический оттенок судебного поединка – «Бог за правое дело!».

Дворянские поединки были одним из краеугольных элементов новой петербургской культуры поведения, вне зависимости от того, в каком конце империи они происходили.

С дуэльной традицией связано такое ключевое для петербургского периода российской истории понятие, как честь, понятие трудноопределимое и весьма по-разному понимаемое теми, кто считал себя носителями чести.

С дуэльной традицией связано и еще более сложное для анализа явление, которое условно можно определить как стремление дворянских интеллектуалов преодолеть плен низкого быта, что, в свою очередь, диктовалось жаждой свободы в ее высоком, экзистенциальном смысле.

Пушкинский сюжет – несмотря на ограниченность объема – играет принципиальную роль в общем смысловом сюжете книги, хотя последней его дуэли в ней нет. Для ее описания и анализа требуется отдельное исследование, тем более что литература, ей посвященная, огромна.

Пушкин был не только одним из самых ярких практиков и теоретиков дуэли, но и личностью, явившей нам эталонные представления о чести и человеческом достоинстве в момент расцвета петербургской культуры.

Пушкин как создатель цельной системы мировосприятия завершил собой классический, здоровый этап петербургского периода. Дальше пошло разложение этого типа культуры, что сопровождалось и разложением дуэльной традиции.

Судя по тому, что мы знаем о дуэлях Пушкина, он достаточно презрительно относился к ритуальной стороне поединка. Об этом свидетельствует и последняя его дуэль, перед которой он предложил противной стороне самой подобрать ему секунданта – хоть лакея. И это было не только плодом конкретных обстоятельств. Это был принцип, который он провозгласил еще в «Онегине», заставив своего героя, светского человека и опытного поединщика, взять в секунданты именно слугу, и при этом высмеял дуэльного педанта Зарецкого. Идеальный дуэлянт Сильвио в «Выстреле» окончательно решает свой роковой спор с графом, тоже человеком чести, один на один, без секундантов, что было грубейшим нарушением дуэльного кодекса.

Для Пушкина в дуэли главным была ее роковая суть, а не обряды. Всматриваясь в бушевавшую вокруг дуэльную стихию, он ориентировался на русскую дуэль в ее типическом, а не ритуально-светском варианте, ибо прозревал метафизический смысл поединка. Необходимая ему внутренняя свобода рождалась в предельной ситуации – перед лицом смерти.

Дуэльные представления Пушкина – смысловой камертон повествования.

Русская дуэль – постоянная борьба кодекса с практикой, ритуала с живой жизнью, абстрактных представлений о должном с миром человеческих страстей, низкого быта – с бытием.

Разумеется, предлагаемая читателю книга, существенно дополненная в данном издании, отнюдь не исчерпывает заявленную проблематику. Одна из задач книги – показать, что кастово-ритуальная детерминированность поведения русского дворянина не покрывает всего многообразного пространства дуэльной практики. Важно представить себе, как дуэльная практика соотносилась с конкретными общественно-политическими условиями, особенностью существования в имперской системе, равно как и с представлениями мыслящего русского дворянина о своем взаимоотношении с миром вообще.

Повествование основано как на многочисленных мемуарных и эпистолярных свидетельствах, так и на архивных разысканиях автора, выявивших целый ряд выразительных дуэльных ситуаций и своеобразие реакции властей на поединки в разные эпохи.

В документальном приложении читатель найдет военно-судные дела, посвященные последней дуэли Пушкина и двум дуэлям Лермонтова, а также извлеченное из фонда Военного министерства Российского государственного военно-исторического архива дело о поединке генерал-майора Бахметьева и штабс-капитана Кушелева, само по себе представляющее отдельный обширный сюжет. В литературном приложении публикуются наиболее характерные дуэльные сцены, запечатленные в русской поэзии и прозе.

Глава I
Человек с предрассудками (I)

Как человек с предрассудками – я оскорблен…

Пушкин – Чаадаеву

Русское дворянство родилось как военная каста. Дворянин был человек с оружием, и назначением его было вооруженное вмешательство в ход жизни – война, подавление мятежа. В полной мере Пушкин осознавал себя наследником этой суровой традиции дворянства: «Мой предок Рача мышцей бранной / Святому Невскому служил…»

После лицея он долго колебался, идти в статскую или военную службу. Можно с уверенностью сказать: ежели бы в то время началась или предвиделась война, он стал бы офицером.

Храбрец Иван Петрович Липранди, прошедший несколько войн, вспоминал:

«Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным вниманием слушал рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало жадность узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали, и вдруг он часто задумывался. Не могу судить о степени его славы в поэзии, но могу утвердительно сказать, что он создан был для поприща военного, и на нем, конечно, он был бы лицом замечательным; но, с другой стороны, едва ли к нему не подходят слова императрицы Екатерины II, сказавшей, что она бы „в самом младшем чине пала в первом же сражении на поле славы“».

Пушкин так живо представлял себя на войне, что мог написать в 1820 году:

 
                   Мне бой знаком – люблю я звук мечей;
                   От первых лет поклонник бранной славы,
                   Люблю войны кровавые забавы,
                   И смерти мысль мила душе моей.
 

Это не были свирепые мечты слабого человека, боевая ярость, переживаемая наедине с листом бумаги и не могущая вырваться в реальность. В армии, с которой Пушкин шел к Арзруму летом 1829 года, о его бесстрашии возникали легенды. «При всякой перестрелке с неприятелем, во время движения вперед, Пушкина видели всегда впереди скачущих казаков и драгун прямо под выстрелы», – вспоминал потом один из офицеров Паскевича, командующего армией, ссылаясь на очевидцев, в том числе на полковника Владимира Вольховского, лицейского друга Пушкина, талантливого военного, человека прямого и правдивого. Разумеется, мемуарист усилил реальную ситуацию – «всегда», «при всякой перестрелке», – но безусловно, что высокая репутация Пушкина среди офицеров сражающейся армии имела все основания.

Но это было позже. А в молодости – крепко сложенный, мускулистый, с прекрасной реакцией, наездник, фехтовальщик и стрелок, он жаждал физического действия. Он понимал азарт и прелесть физического противоборства и постоянно к нему стремился.

Молодой офицер Федор Лугинин, приехавший в Кишинев в 1822 году, записал в дневник: «Дрался я с Пушкиным на рапирах и получил от него удар очень сильный в грудь». А через три дня: «Дрались на эспадронах с Пушкиным, он дерется лучше меня и, следовательно, бьет».

Он любил держать в руках оружие. В Кишиневе носил с собой пистолет, которым однажды угрожал молдавскому боярину, отказавшемуся от поединка. Ему доставлял удовольствие сам процесс стрельбы. Всю взрослую жизнь он упражнялся в стрельбе при всякой возможности и стал первоклассным стрелком.

Смолоду в нем играл избыток сил, который требовал боевого и псевдобоевого выхода. Он был готов и к прямой драке. Свидетельство тому – запись в дневнике Павла Ивановича Долгорукова за 1822 год: «История Пушкина с отставным офицером Рутковским. Офицер этот служил некогда под начальством Инзова и по приглашению его приехал сюда для определения к месту. Сегодня за столом зашел между прочим разговор о граде, и Рутковский утверждал, что он помнит град весом в 3 фунта. Пушкин, злобясь на офицера со вчерашнего дни, стал смеяться его рассказам, и сей, вышед из терпения, сказал только: „Если вам верят, почему же вы не хотите верить другим?“ Этого было довольно. Лишь только успели встать из-за стола и наместник вышел в гостиную, началось объяснение чести. Пушкин назвал офицера подлецом, офицер его мальчишкой, и оба решились кончить размолвку выстрелами. Офицер пошел с Пушкиным к нему, и что у них происходило, это им известно. Рутковский рассказывал, что на него бросились с ножом, а Смирнов, что он отвел удар Пушкина; но всего вернее то, что Рутковский хотел вырвать пистолеты и, вероятно, собирался с помощью прибежавшего Смирнова попотчевать молодого человека кулаками, а сей тогда уже принялся за нож. К счастию, ни пуля, ни железо не действовали, и в ту же минуту дали знать наместнику, который велел Пушкина отвести домой и приставить к дверям его караул».

История эта свидетельствует о полном пренебрежении Пушкина к требованиям дуэльного кодекса.

Жизнь его после лицея и до Одессы шла от вызова к вызову, от поединка к поединку. Бывали ситуации анекдотические, а бывали и чреватые кровью.

Году в 1818-м, после лицея, он получил вызов от Вильгельма Кюхельбекера. Это было совсем не серьезно. Но вскоре, поссорившись в театре с неким майором Денисевичем, поэт получил от него нечто вроде вызова. Денисевич оказался трусом и при секундантах взял свой вызов обратно. Однако ни Пушкин, ни его секунданты этого предвидеть не могли – они готовы были к дуэли по всей форме.

В этот же период произошла и «дуэль с неизвестным», ибо противник Пушкина остался для потомков анонимом.

Двадцатого марта 1820 года Екатерина Андреевна Карамзина писала князю Петру Андреевичу Вяземскому: «У Пушкина каждый день дуэли». Она, разумеется, преувеличивала. Но вряд ли истории с Кюхельбекером или Денисевичем давали ей основания для этого, пускай иронического, утверждения. Мы многого не знаем, хотя некоторые смутные сведения и сохранились. Например, Лугинин, сдружившийся с Пушкиным в Кишиневе, записал в дневнике после их разговора: «Носились слухи, что его высекли в Тайной канцелярии, но это вздор. В Петербурге он имел за это дуэль». Сведения эти явно шли от самого Пушкина, ибо в том же разговоре он рассказал Лугинину о предстоящем поединке с распространителем этих слухов – Федором Толстым-Американцем, и Лугинин предложил себя в секунданты.

Два с половиной кишиневских года Пушкина были особенно богаты дуэльными ситуациями.

В 1821 году он стрелялся с Зубовым. Зубов, офицер Генерального штаба, уличенный Пушкиным в нечистой игре, промахнулся; Пушкин своего выстрела не использовал. Тем не менее поединок был нешуточный – недаром именно дуэль с Зубовым вспоминал он между обмороками, в окровавленной карете, возвращаясь с Черной речки…

В январе 1822 года Пушкин получил вызов от полковника Старова. Повод был пустячный: на танцах музыканты по требованию поэта сыграли мазурку вместо заказанной молодым офицером кадрили. Старов – командир полка, в котором служил этот офицер, – счел это оскорблением полку. Пушкин повел себя так, что поединок стал неизбежен. Боевой офицер, участник Наполеоновских войн, известный храбростью и твердостью характера, Старов был опасным противником. Ход поединка изложил потом Липранди:

«Погода была ужасная; метель до того была сильна, что в нескольких шагах нельзя было видеть предмета, и к этому довольно морозно. 〈…〉 Первый барьер был на шестнадцать шагов; Пушкин стрелял первый и дал промах, Старов тоже и просил поспешить зарядить и сдвинуть барьер; Пушкин сказал: „И гораздо лучше, а то холодно“. Предложение секундантов прекратить было обоими отвергнуто. Мороз с ветром… затруднял движение пальцев при заряжании. Барьер был определен на двенадцать шагов, и опять два промаха. Оба противника хотели продолжать, сблизив барьер; но секунданты решительно воспротивились, и так как нельзя было помирить их, то поединок был отложен до прекращения метели».

Помирить противников удалось с трудом. Старов хотел продолжить поединок в зале дворянского клуба, и Липранди не сомневался, что Пушкин «схватится за мысль стреляться в клубном доме». По условиям дуэли – стреляться до результата – это означало смерть или тяжкое ранение одного из противников. Липранди и секундант Пушкина Алексеев, его близкий приятель, все же уладили дело.

Старов, знавший толк в храбрости, оценил поведение своего противника: «Я хотел сказать по правде, что вы так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете». Пушкин, однако, был недоволен бескровным исходом поединка.

Судя по воспоминаниям свидетелей того периода его жизни, он не просто использовал мало-мальски подходящий повод для создания дуэльной ситуации, но и провоцировал, когда и повода-то не было. В октябре 1820 года из-за пустячной ссоры за бильярдом он вызвал сразу брата генерала Михаила Орлова, уланского полковника Федора Орлова, потерявшего ногу в одном из сражений 1813 года, и своего приятеля Алексея Алексеева, тоже некогда лихого кавалерийского офицера. Ссору погасили благоразумие Орлова и Алексеева и старания Липранди.

«Однажды, – вспоминал Липранди, – в разговоре упомянуто было о каком-то сочинении. Пушкин просил достать ему. Тот (некий случайный собеседник Пушкина. – Я. Г.)¹ с удивлением спросил его: „Как! вы поэт и не знаете об этой книге?!“ Пушкину показалось это обидно, и он хотел вызвать возразившего на дуэль». Было это в марте 1821 года.

В марте 1822-го в разговоре с одной кишиневской дамой Пушкин предложил себя в качестве дуэльного бойца – мстителя за обиду, которую кто-то ей нанес. После довольно грубого отказа дамы, изумленной этим предложением, он вызвал на поединок… ее мужа! А когда тот отказался, дал ему пощечину.

Дуэльные ситуации были его стихией. Все, кто наблюдал поэта у барьера, говорили о его благородном и деловитом хладнокровии в эти минуты. Например, Александр Вельтман:

«Я… был свидетелем издали одного „поля“ и признаюсь, что Пушкин не боялся пули точно так же, как и жала критики. В то время как в него целили, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря на дуло, замышлял злую эпиграмму на стрельца и на промах».

(Вельтман говорит о двух известных ему «полях» – поединках – Пушкина, состоявшихся в летних садах под Кишиневом. Первый – с Зубовым. Противник во втором нам неизвестен.)

Имеются два свидетельства – Владимира Даля и Александра Тургенева – о каком-то поединке Пушкина в Одессе, окончившемся бескровно.

Липранди, участник нескольких войн и поединков, точно и сжато очертил характер Пушкина-дуэлянта:

«Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертию, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью, при полном сознании своей запальчивости, виновности, но не выражал ее. Когда дело дошло до барьера, к нему он являлся холодным, как лед. На моем веку, в бурное время до 1820 года, мне случалось не только видеть множество таких встреч, но не раз и самому находиться в таком положении, а подобной натуры, как у Пушкина, в таких случаях я встречал очень немного».

Что же это было? Неумение ценить свою и чужую жизнь? Гипертрофированное самолюбие?

В июле 1821 года, после несостоявшейся дуэли, Пушкин писал своему противнику письмо, которое можно считать манифестом, энциклопедией его дуэльных представлений тех лет:

К сведению г〈осподи〉на Дегильи, бывшего французского офицера. Недостаточно быть трусом, нужно еще быть им в открытую.

Накануне паршивой дуэли на саблях не пишут на глазах у жены слезных посланий и завещания; не сочиняют нелепейших сказок для городских властей, чтобы избежать царапины; не компрометируют дважды своего секунданта².

Все, что случилось, я предвидел заранее и жалею, что не побился об заклад.

Теперь все кончено, но берегитесь.

Примите уверение в чувствах, какие Вы заслуживаете.

Пушкин.

6 июня 1821.

Заметьте еще, что впредь, в случае надобности, я сумею осуществить свои права русского дворянина, раз Вы ничего не смыслите в правах дуэли.

Дворянин не имеет права уклоняться от дуэли. И дворянин имеет неотъемлемое право на дуэль. «Осуществить свои права русского дворянина» – заставить противника выйти на поединок.

Дворянин не имеет права вмешивать государство – городские власти – в дуэльные дела, то есть прибегать к защите закона, запрещающего поединки.

Дворянин не имеет права опускаться на недворянский уровень поведения. Опускаясь на подобный уровень, он лишает себя права на уважительное, хотя и враждебное, поведение противника и должен быть подвергнут унизительному обращению – побоям, публичному поношению. Он становится вне законов чести. И не только потому, что он вызывает презрение и омерзение сам по себе, а потому главным образом, что он оскверняет самое понятие человека чести – истинного дворянина.

Через много лет, добиваясь дуэли с Дантесом и считая, что тот пытается от вызова уклониться, Пушкин собирался бить Геккернов на светском приеме – опозорить как людей вне чести и заставить драться. Письмо к Дегильи – ранний аналог знаменитого письма к Геккерну.

Пушкин называл себя «человеком с предрассудками». Одним из главных предрассудков, определявших его жизнь, было представление о чести как абсолютном регуляторе поведения – личного, общественного, политического.

Предрассудок чести – этот жестокий эталон, с коим он подходил к любому явлению бытия, – пожалуй, ни у кого больше в русской культуре не встречался в столь чистом и всеобъемлющем виде. Но был и еще один предрассудок, органически сочетавшийся с предрассудком чести и игравший огромную роль во взаимоотношениях Пушкина с миром.

Глава II
Отступление: предрассудок свободы

Трагическая сущность высокой дуэли отнюдь не сводилась к незаконности самосуда и противопоставлении своей гордыни, своей индивидуальной воли государственным установлениям.

Один из крупнейших религиозных русских мыслителей-моралистов Семен Франк в работе «Духовные основы общества», не касаясь проблемы дуэли, тем не менее посвятил принципиально схожей проблематике главу «Основной дуализм общественной жизни». Он писал:

«Это тот загадочный, составляющий постоянную трудность для всех теоретиков права факт, что момент „должного“, начало, нормирующее общественные отношения и идеально их определяющее, существует в двух формах: в форме права и в форме нравственности. Как объяснить тот странный факт, что человеческое поведение, человеческая воля и отношения между людьми подчинены не одному, а двум разным законодательствам, которые по своему содержанию в значительной мере расходятся между собой, что ведет к бесчисленным трагическим конфликтам в человеческой жизни?»³

И далее, объясняя причины этой роковой двойственности, Франк с горечью констатировал:

«Холодный и жестокий мир права, с присущим ему узаконением эгоизма и грубым принуждением, резко противоречит началам свободы и любви, образующим основу нравственной жизни»⁴.

О принципиальной двойственности дуэльной ситуации писал и Юрий Михайлович Лотман в лучшем из лапидарных анализов истории русской дуэли, включенном в комментарий к «Евгению Онегину»:

«Русский дворянин XVIII – начала XIX века жил и действовал под влиянием двух противоположных регуляторов общественного поведения. Как верноподданный, слуга государства, он подчинялся приказу. Психологическим стимулом был страх перед карой, настигающей ослушника. Как дворянин, человек сословия, которое было одновременно и социально господствующей корпорацией и культурной элитой, он подчинялся законам чести. 〈…〉 Идеал, который создает себе дворянская культура, подразумевает полное изгнание страха и утверждение чести как основного законодателя поведения»⁵.

Лотман безусловно прав. Он блестяще на нескольких страницах представил «социально-корпоративный» аспект проблемы. Но мы имеем смелость предположить, что этим аспектом дуэльная проблематика в России не исчерпывалась. Дуэльная идеология, разумеется, была порождена социально-корпоративными представлениями дворянства, выработавшими в послепетровский период трудноопределимое, но мощно воздействовавшее понятие чести. Однако в идеальных случаях, в эталонных ситуациях высокой дуэли, которые и составляют суть явления, человек чести вырывался за пределы представлений сословного быта и оказывался в сфере чистой экзистенции – свободного самоосуществления. Недаром основатели экзистенциализма связывали состояние свободы с предельными ситуациями, к которым с неизбежностью относится дуэль.

Лотман настаивает на определяющем ритуальном принципе в дуэльной практике:

«Дуэль, с ее строгим ритуалом, представляющим целостное театрализованное действо – жертвоприношение ради чести, обладает строгим сценарием. Как всякий жесткий ритуал, она лишает участников индивидуальной воли»⁶.

Но само решение выйти на поединок – в ситуации высокой дуэли – было мощным проявлением именно индивидуальной воли, а поведение у барьера оказывалось делом техническим.

Рассматривая историю русской дуэли, мы столкнемся с этими нечастыми, но фундаментальными по смыслу ситуациями, вершинными проявлениями дуэльной практики.

В частности, Пушкин и Лермонтов были фактически инициаторами своих последних дуэлей. Формально вызвал Пушкина Дантес, а Лермонтова – Мартынов. Но оба поэта заставили своих противников пойти на этот шаг.

Для того чтобы приблизиться к пониманию роли дуэли в жизни русского дворянства, в его мировидении, необходимо конкретизировать и практику русской дуэли.

Если возвратиться к чрезвычайно важному для нас тексту Франка, то здесь ключевое понятие – «свобода». Причем свобода не в узко политическом смысле, а скорее свобода определять свое место в несовершенном мире, свобода радикально – смертельно – отторгать от себя пошлость враждебного мира.

Недаром мы употребили в начале выражение – «высокая дуэль».

Пространство русской дуэли было пестрым и многообразным – от вздорных пустяков, приводивших к кровавым развязкам, до поединков, в которых решались экзистенциальные проблемы высшего уровня.

Классическими примерами высокой дуэли были последние поединки Пушкина и Лермонтова, где сквозь назойливую бытовую шелуху грозно мерцал истинный их смысл – смертельная свобода противостояния мировой пошлости.

Этот экзистенциальный смысл высокой русской дуэли – наиболее сложный и загадочный аспект явления, фатально связанный с понятием свободы вне ее банального геополитического смысла.

Глубокий и строгий мыслитель, обладавший редкой способностью абстрагироваться в процессе анализа проблем от политического и общественного быта, Георгий Петрович Федотов писал:

«Никогда, ни на одно мгновение своей жизни Пушкин не может отречься ни от свободы, ни от творчества. 〈…〉 Приступая сразу к свободе, не будем сразу ограничивать ее политическими рамками. 〈…〉 „Свобода, вольность, воля“… особенно „свободный, вольный“… нет слов, которые чаще бросались бы в глаза при чтении Пушкина. 〈…〉 Осознаем ли мы вполне смысл таких строк?

 
                         Как вольность, весел их ночлег?..
 

Чувствуем ли мы всю странность этого образа:

 
                         …под отдаленным сводом
                         Гуляет вольная луна, —
 

издевающегося над всеми законами астрономии?»⁷

Герой «Кавказского пленника» у Пушкина, можно сказать, профессиональный дуэлянт:

 
                         Невольник чести беспощадной,
                         Вблизи видал он свой конец,
 
 
                         На поединках твердый, хладный,
                         Встречая гибельный свинец.
 

И однако же – что было главным для этого «невольника беспощадной чести» – судя по всему – бретера?

 
                         Свобода! Он одной тебя
                         Еще искал в пустынном мире.
 

«Бросок на Кавказ» пушкинского героя – погоня за «веселым призраком свободы». «Призрак свободы» – любимое выражение Пушкина.

 
                           Когда за призраком свободы
                           Нас Брут отчаянный водил?
 

Неуловимый «призрак свободы», ради которого тем не менее стоит рискнуть жизнью, – одна из главных мотиваций высокой дуэли.

Пушкин недаром представляет нам своего героя, взыскующего свободы, человеком поединка, хотя сюжет этого, на первый взгляд, вовсе не требует. Но жажда свободы и дуэльная практика были для него принципиально связаны между собой. И то, что дуэлянт, отыскивающий свободу у барьера, а затем «летящий» в поисках ее на Кавказ, оказывается в жесточайшей неволе, неволе унизительной, подавляющей личность и исключающей возможность защиты своего достоинства, – резко усиливает драматизм поэмы.

Русский дворянский авангард, чьи представители иногда выходили к барьеру, казалось бы, без сколько-нибудь серьезного мотива – мы с этим столкнемся, – пытался таким образом взломать устоявшееся самопредставление и характер своих отношений с миром, а не с тем или иным противником.

Декабрист Андрей Розен вспоминал, как великий князь Николай Павлович, узнав о дуэльной ситуации в лейб-гвардии Финляндском полку, декларировал перед строем: «Господа офицеры, займитесь службою, а не философией; я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню!» Отнюдь не будучи знатоком философии, будущий император если и не осознал, то почуял подспудную связь дуэльной практики с философическим осмыслением жизни. И был прав.

В знаменитом пятом томе «Философской энциклопедии», в статье «Экзистенциализм», в концентрированном виде дано очень важное для нас соображение Мартина Хайдеггера:

«Выбор своего Я предполагает… необходимость поставить себя перед последней возможностью своего бытия – смертью. Тем самым человек освобождается от власти сущего, то есть предметного и социального мира, и оказывается перед лицом бытия…»

Эта усеченная и извлеченная из контекста цитата, конечно же, не дает представления о всей сложности философской конструкции Хайдеггера, посвященной проблеме свободы. Свобода нерасторжимо связана с восприятием себя личностью. В несвободном мире это рождает мучительные психологические конфликты. «Свобода! Он одной тебя / Еще искал в пустынном мире». Это утверждение себя как личность через предельное приближение к последней черте – смерти, – иногда, как мы увидим, принимало в практике высокой русской дуэли весьма парадоксальные формы.

Разумеется, герои нашей книги не имели и не могли иметь представления ни об экзистенциализме как системе представлений, ни о Хайдеггере, но проблемы они решали те же, по-иному оформляя их в своем сознании.

Для теоретиков экзистенциализма свобода – «тяжкое бремя, которое должен нести человек, поскольку он личность. Он может отказаться от своей свободы, перестать быть собой, стать „как все“, но только ценой отказа от себя как личности»⁸.

Когда мы думаем о дуэльной практике Пушкина, мы должны помнить эту максиму, сформулированную через столетие.

Проблема дуэли-свободы теснейшим образом связана с проблемой смерти, над которой напряженно размышляли Пушкин, Баратынский, Лермонтов. Двое из них сделали «выбор своего Я», встав на черту, с которой открывается пространство бытия.

Примеры высокой русской дуэли в книге погружены в многообразную и пеструю стихию русской дуэльной практики XVIII–XIX веков. Высокая дуэль вырастала из этой стихии, процесс ее возникновения был своего рода кристаллизацией этой стихии, и, несмотря на то что в нашем повествовании она занимает достаточно скромное место, именно она является смысловым центром повествования.

Глава III
Дуэль и власть

Я ненавижу дуэли; это – варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского.

Николай I

Дворянское понятие о чести и бесчестии во внятном Пушкину обличии появилось в послепетровские времена. Честь времен местничества вырастала из сознания незыблемости места рода и человека в государственной структуре. Боярину или дворянину допетровских времен и в голову не приходило смывать оскорбление кровью на поединке или просто демонстрацией своей готовности убить или умереть ради чистоты репутации. В этом не было нужды. Государство регулировало отношения между подданными. И не потому, что оно было сильнее и зорче, чем после Петра. А потому, что благородные подданные больше доверяли государству и традиции и меньше связывали понятие чести со своей личностью. Если одному боярину за обиду выдавали другого головой, он считал себя удовлетворенным, хотя его заслуги в происходящем не было никакой. Все делала упорядоченность представлений о сословной ценности рода и человека, поддерживаемая царем. И потому в уложении царя Алексея Михайловича вообще не упоминалось наказание за дуэль, а провозглашалось нечто иное:

«А буде кто при царском величестве выймет на кого саблю или иное какое оружие и тем оружием кого ранит, и от той раны тот, кого он ранит, умрет, или в те же поры он кого до смерти убьет, и того убийца за то убийство самого казнити смертию. А хотя буде тот, кого тот убийца ранит, и не умрет, и того убийца по тому же казнити смертию».

Тут главное – обнажение оружия в присутствии государя, то есть более важен факт оскорбления величества насилием в его присутствии, чем факт схватки и ее результат. И речь идет здесь отнюдь не о дуэлях в точном смысле слова, а о любом вооруженном инциденте в соответствующей обстановке. Рубка на саблях на царском пиру никакого отношения к делам чести не имела.

Реформы Петра сломали и уничтожили эти представления.

Первый российский император внес в сознание русского дворянина принципиальную двойственность. С одной стороны, знаменитая формула «знатное дворянство по годности считать» порождала у хорошо служащего офицера самоуважение и сознание своей личностной ценности. С другой – каждый более чем когда-либо чувствовал себя рабом – без намека на личное достоинство – по отношению к царю и к государству.

Петр мечтал о невозможном: о самостоятельных, инициативных людях – гордых и свободных в деловой сфере и одновременно – рабах в сфере общественной. Но ощущать личную ответственность за судьбу государства и быть при этом его рабом – немыслимо. В умах и душах русских дворян многие десятилетия шла борьба двух этих взаимоисключающих начал, принимая самые удивительные формы – от поддержки самодержавия Анны Иоанновны в 1730 году до участия в дворцовых переворотах 1741 и 1762 годов. Эта длительная и жестокая борьба привела к образованию внутренне свободного дворянского меньшинства. О дворянском авангарде, достигшем наивысшего уровня самосознания в героях декабризма, именно об этом меньшинстве говорил Лев Толстой в 1858 году, отвергая претензии императора Александра II на приоритет правительства в деле освобождения крестьян:

«Только одно дворянство со времен Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом, и делом. Оно одно посылало в 〈18〉25 и 〈18〉48 годах, и во все царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы и, несмотря на все противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее…»

Рождение дворянского авангарда, проницательного и самоотверженного, готового жертвовать собой ради истинных интересов страны и государства, не желавшего мириться с пагубной двойственностью, заложенной Петром в общественный процесс, было едва ли не главным позитивным результатом «петровской революции». Результатом, которого первый император не хотел и не ожидал.

Пройдет более века, и два государственных деятеля – император Николай I и его министр народного просвещения Сергей Уваров – сделают безумную попытку перечеркнуть этот результат, изъять из общего исторического потока этот слой, вернуться к петровской мечте: просвещенный раб – идеальный подданный.

Появление дуэлей в России было неотъемлемой частью бурного процесса образования дворянского авангарда.

Право на поединок, которое, несмотря на жестокое давление власти, отстаивало послепетровское дворянство и особенно дворянский авангард, становилось сильным знаком независимости от деспотического государства. Самодержавие принципиально претендовало на право контролировать все сферы существования подданных, распоряжаться их жизнью и смертью. Сознательный дворянин, оставляя де-факто за собой право на дуэль, резко ограничивал влияние государства на свою жизнь. Право дуэли создавало сферу, в которой были равны все благородные, вне зависимости от знатности, богатства, служебного положения. Кроме разве что высших служебных степеней и членов императорской фамилии. Хотя в декабристские времена и это оказалось не безусловно.

Право на поединок стало для русского дворянина свидетельством его человеческого раскрепощения. Право на поединок стало правом самому решать – пускай ценой жизни – свою судьбу. Право на поединок стало мерилом не биологической, но общественной ценности личности. Оказалось, что для нового типа дворянина самоуважение важнее жизни. Причем для человека дворянского авангарда подлинное самоуважение доступно было лишь «другу человечества». Понятие чести не совмещалось с прозябанием, эгоизмом, общественной индифферентностью.

Но именно самоуважение вовсе не нужно было деспотическому государству. Самоуважение несовместимо с самоощущением раба. Проницательный Петр понял и предусмотрел возможность появления дуэлей и их реальный смысл. «Патент о поединках и начинании ссор» в «Уставе воинском» появился раньше, чем поединки успели сколько-нибудь распространиться в России. Это была превентивная мера, причем Петр явно ориентировался на германское антидуэльное законодательство. В конце XVII века в Германии издан был имперский закон, гласивший:

«Право судить и наказывать за преступление предоставлено Богом лишь одним государям. Поэтому если кто вызовет своего противника на дуэль на шпагах или пистолетах, пешим или конным, то будет приговорен к смертной казни, в каком бы чине он ни состоял. Труп его останется висеть на позорной виселице, имущество его будет конфисковано».

Зерно, разумеется, было в том, что дуэлянты посягали на высшее право государей – распоряжаться жизнью подданных. Недаром во Франции дуэль была объявлена оскорблением величества.

Представления Петра о тяжести вины дуэлянтов были строго определенными:

«Если случится, что двое на назначенное место выедут и один против другого шпаги обнажат, то Мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки описать. 〈…〉 Ежели же биться начнут и в том бою убиты и ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут».

С течением времени эти положения «Устава» приняли более развернутый вид:

«Все вызовы, драки и поединки через сие наистрожайше запрещаются таким образом, чтобы никто, хотя б кто он ни был, высока или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хоть другой кто, словами, делом, знаками или иным чем к тому побужден или раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызвать, ниже на поединок с ним на пистолетах или шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так кто и выйдет, иметь быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены оттого отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить».

И в следующем пункте:

«Ежели кто с кем поссорится и упросит секунданта (или посредственника) оного купно с секундантом, ежели пойдут и захотят на поединке биться, таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто, наказать надлежит».

Тут явственное стремление охватить законом все виды вооруженного самосуда, отменяющего в сфере личных конфликтов юрисдикцию государства.

Справедливости ради надо сказать, что неприятие дуэли как фактора общественного регулирования, независимого от власти, было свойственно не только деспотическим формациям. Император Священной Римской империи, а прежде всего Австрии, Иосиф II, либеральный реформатор, современник Екатерины II, заявлял:

«Я не хочу и не терплю никакого поединка в моей армии; презираю тех, кто старается оправдывать его и хладнокровно пронзает своего соперника. 〈…〉 Таковую варварскую привычку, которая прилична столетию Тамерланов и Баязидов и которая часто имела весьма печальные последствия, я хочу уничтожить и подвергать строгому наказанию, хотя бы то стоило мне даже половины моих офицеров. Есть еще люди, кои с характером геройского мужества соединяют характер доброго подданного, и таковым может быть только тот, кто уважает государственные законы и религию».

Если в последней трети XVIII века, века Просвещения, века господства Разума, либеральный император военной империи с такой яростью обрушивается на дуэльную практику, то легко себе представить, какие чувства вызвала сама мысль о распространении дуэлей в Российской военной империи у отнюдь не либерального Петра.

Опасность была вполне реальная.

Один из любимцев Петра последних лет генерал Бурхард Миних в молодости едва не погиб на поединке. Осенью 1705 года он записал в дневнике:

«Августа 28-го был опасно ранен на дуэли с капитан-поручиком Вобезером, с которым я перед тем ни разу не говорил; я нанес ему поверхностную рану через грудь от одного сосца до другого, а он проткнул мне два раза правую руку и в последний раз, когда я был утомлен потерею крови, попал в локтевой сустав с такою силою, что шпага прошла насквозь до самого горла».

Петр понимал, что появление в русской армии иноземных офицеров, обучение русских дворян в Европе неизбежно принесут в Россию дуэльный обычай, и делал все возможное, чтобы эту опасность нейтрализовать.

Хотя он, несомненно, различал поединок и драку с применением оружия, но он не желал терпеть в русской армии ничего, хотя бы отдаленно напоминающего поединки. Когда в 1709 году генералы Рённе и Розен в подпитии бросились друг на друга со шпагами и Рённе был серьезно ранен, то Петр хоть и не расценил это как поединок, однако пускай и с почетом, но отправил Розена в отставку.

В сентябре 1717 года Конон Зотов, который надзирал за молодыми русскими дворянами, постигавшими морское дело во Франции, сообщил кабинет-секретарю Алексею Макарову:

«Еще принужден сие письмо написать до вашей милости, в котором доношу, что гардемарин Хлебов поколол шпагою гардемарина Барятинского и за то под арестом обретается; г〈осподин〉 вице-адмирал не знает, как их приказать содержать, ибо у них таких случаев никогда не прилучается; хотя колются только честно, на поединках, лицом к лицу».

Узнав о случившемся, Петр раздраженно предписал:

«Понеже уведомились мы, что гардемарины наши в Бресте и в Тулоне живут не смирно и некоторые между собой передрались и перекололись шпагами, того для объявите об них адмиралтейским судьям или отпишите, дабы их за преступления их штрафовали по своим правам, как надлежит, кто чего будет достоин».

Царь отдавал столь необходимых русскому флоту специалистов во власть французскому судопроизводству и готов был лишиться их, но не желал привнесения извне дуэльной заразы. Он догадывался, что схватка гардемаринов – не просто мальчишеское буйство.

Судя по письму Зотова, то, что произошло между Хлебовым и Барятинским, было мало похоже на поединок. Но в подобных происшествиях уже содержалось зерно будущей дуэльной традиции. Русское дворянство будет вырабатывать эту традицию много десятилетий – мучительно, неуклюже, кроваво, но – неуклонно. И постепенно доведет ее до истинно общественных высот, до высоты мятежного смысла.

Право на дуэль, вопреки мнению Екатерины II, в конечном счете оказалось отнюдь не слепым подражанием Европе, а потребностью общественного самоутверждения, средством защиты своей личности от всеобъемлющих претензий деспотического государства.

Но для того чтобы дуэли стали общественным фактором, угрожавшим всеобъемлющей самодержавной власти над всеми сторонами человеческого существования, должно было выкристаллизоваться и очиститься новое понятие чести. А для того чтобы это произошло, должно было сформироваться ясное представление о месте дворянина в новой системе общественных ценностей, ибо старая система уже не существовала.

Глава IV
Человек с предрассудками (II)

Для человека дворянского авангарда ценность собственной личности была связана с сознанием ответственности за судьбу страны и государства. Человек дворянского авангарда защищал на дуэли не только и не столько свое самолюбие, сколько свое достоинство – человека определенной позиции. Человек дворянского авангарда, выходя на поединок, защищал и свою репутацию – реального или потенциального общественного деятеля.

Человек дворянского авангарда осознавал себя защитником и средоточием идеи независимости. В том числе и духовной независимости от деспотического механизма самодержавия. Недаром в «Медном всаднике» Пушкин поставил рядом «независимость» и «честь».

Если для массы русских дворян – как общественно индифферентных, так и консервативных – понятие чести сливалось либо с личным самолюбием, либо с понятием о корпоративной особости, то для человека дворянского авангарда это понятие, включая в себя и личный, и корпоративный оттенки, стало по преимуществу понятием историообразующим. Честь истинного дворянина оказалась для него катализатором процесса очищения общественной жизни, искоренения рабства снизу доверху, формирования человека свободного, исполненного гражданских добродетелей.

«Клянемся честью…» – начиналось стихотворение, посвященное самой знаменитой декабристской дуэли, о которой пойдет еще речь.

Для Пушкина в понятие чести входило все это: и независимость дворянина, и способность оказаться на стороне невинно угнетенного, и верность своему долгу – вне зависимости от выгоды, и личное бесстрашие в защите своих правил и представлений. Моментом перелома в судьбе гордого рода Пушкиных он числил переворот 1762 года:

 
                          Мой дед, когда мятеж поднялся
                          Средь петергофского двора,
                          Как Миних, верен оставался
                          Паденью третьего Петра.
 

Лев Пушкин следовал велению чести, и это оказалось роковым для его потомков.

Для человека дворянского авангарда следование велению высокого долга предопределено было понятием чести, а осознание долга, в свою очередь, формировало это понятие. Недаром, печально глядя на нравственное и общественное падение дворянства в николаевские времена, Пушкин считал необходимым учить новые поколения дворян «чести вообще». И здесь наличие права на дуэль представлялось ему суровым, но великим средством воспитания.

Право на дуэль всю жизнь оставалось для Пушкина гарантией окончательной независимости, последней, но незыблемой опорой, прорывом в свободу. В принципе отрицая мятеж как средство переустройства мира, он не исключал его неизбежности и необходимости в обстоятельствах чрезвычайных. В последние годы дуэль оказалась для Пушкина узаконенной требованиями чести формой мятежа с оружием в руках.

К осознанию этой позиции он пришел не сразу – она сложилась в 1830-е годы. Но он последовательно шел этим путем с юности.

В южный период, помимо общих категорий, его тревожили и определяли его поведение вещи весьма конкретные. Странность его положения – первый поэт России и, соответственно, фигура общенационального масштаба, но при этом, по другой шкале, мелкий чиновник и нищий дворянин – порождала в нем острое ощущение опасности, ежеминутной возможности покушения на его достоинство. Для этого покушения не нужно было специальной злонамеренности. Достаточно было оценить его по второй шкале и отнестись к нему как к коллежскому секретарю двадцати одного года от роду. Он это отлично понимал и исчерпывающе сформулировал: «Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».

В Кишиневе он вел своего рода превентивную войну. Он создавал себе репутацию бретера и, рискуя жизнью, неоднократно ее подтверждал потому, что защищал в себе достоинство поэта-свободолюбца и человека дворянского авангарда. Подоплекой его нелепой, на первый взгляд, ссоры с отставным штабс-капитаном Рутковским было произошедшее накануне политическое столкновение.

Люди, знавшие Пушкина отдаленно, воспринимали этот стиль поведения только как проявление его дурного характера. Декабрист Николай Басаргин, человек умный и щепетильный, наблюдавший Пушкина в южный период – в Одессе и ранее, вынес ему такой приговор:

«Я еще прежде всего этого имел случай видеть его в Тульчине у Киселева. Знаком я с ним не был, но в обществе раза три встречал. Как человек он мне не понравился. Какое-то бретерство, suffisance⁹ и желание осмеять, уколоть других. Тогда же многие из знавших его говорили, что рано или поздно, а умереть ему на дуэли. В Кишиневе он имел несколько поединков, но они счастливо ему сходили с рук».

Характер у него и в самом деле был нелегкий, но отнюдь не все обладатели дурных характеров стрелялись тогда по нескольку раз в год. Он не мог снести даже тени оскорбления потому, что, во-первых, осознавал себя Пушкиным, а во-вторых, представлял группу дворян, которая была солью России.

В канун южной ссылки его путь пересекся со зловещим путем графа Федора Ивановича Толстого-Американца. Пушкин не без оснований считал, что Толстой распускал о нем оскорбительные слухи, и решил опровергнуть их дуэлью.

Федор Толстой – храбрец, шулер, остроумец, человек совершенно безнравственный – к тому времени уже убил на поединках нескольких противников. Предание приписывает ему одиннадцать смертей. Во всяком случае, сохранились точные мемуарные свидетельства о двух его дуэлях со смертельным исходом. Служа в гвардии, он в течение одной недели убил капитана Генерального штаба Брунова и прапорщика лейб-гвардии Егерского полка Нарышкина. Причиной обоих поединков была невоздержанность Толстого на язык, его склонность к острым и оскорбительным шуткам и сплетням. Дворянин Пушкин не мог пренебречь клеветой Толстого-Американца не только из-за личной обиды, но и потому, что тень не должна была лечь на поэта Пушкина.

Предстоящая дуэль с Толстым во многом определила его поведение. Толстой – великий дуэлянт, бретер-убийца, легко бравший на душу чужую смерть, превосходный стрелок и опытнейший поединщик – и на этот раз пустил бы в дело свое страшное искусство, тем более что инициатором дуэли был Пушкин.

Эта скорая и неизбежная, по мнению Пушкина, встреча заставляла его непрестанно испытывать себя – не только часами сажая в стену пулю за пулей и укрепляя руку ношением железной трости, но и подставляя грудь под чужие выстрелы, вырабатывая ту особую психологическую сноровку, которая помогает дуэлянту вести себя у барьера максимально целесообразно, вырабатывая безотказный механизм поведения, свойственный профессионалам.

Неожиданная ссылка отодвинула события конца 1810-х годов. Привезенный в 1826 году в Москву для встречи с новым императором, Пушкин в тот же день отправил Толстому вызов, но прошедшее пятилетие притупило для него остроту оскорбления, а Толстой постарел и больше не жаждал крови. Катастрофа 14 декабря радикально изменила общую ситуацию и осветила прошлое новым светом. Стало не до сведения счетов – даже таких. По желанию Толстого они помирились.

Предвидя роль дуэлей в своей судьбе, он жадно интересовался всем, что касалось поединков. «Дуэли особенно занимали Пушкина», – вспоминал Липранди.

В конце жизни, вступив в неразрешимый конфликт с российским общественным бытом, он сделал ставку на дуэль как единственное средство разрубить роковой узел.

Три дуэльные ситуации 1836 года, предшествующие роковому конфликту с Дантесом, – вызовы графу Владимиру Соллогубу, отставному гвардейскому офицеру Семену Хлюстину и фактический, хотя и почтительно завуалированный вызов Николаю Григорьевичу Репнину-Волконскому, старшему брату декабриста Волконского, – это была отнюдь не просто игра взвинченного самолюбия или защита своей чести (в этих случаях на нее никто всерьез не посягал). Это была отчаянная попытка, встав на смертельную черту, изменить свои взаимоотношения с миром, почувствовать себя свободным, шагнуть в пространство бытия, очищенное от гнетущего быта.

В 1835 или 1836 году Пушкин приобрел двухтомную «Историю дуэли со старины до наших дней»¹⁰ француза Фужеру де Кампиньоля. Она сохранилась в его библиотеке. Во втором томе, посвященном дуэлям, происходившим не только в Европе, но и даже в Африке, Азии, Америке и Океании, Пушкин разрезал страницы глав, которые повествуют о дуэлях в Англии и Северной Европе. А глава, посвященная дуэлям в России и Польше, оказалась вырванной¹¹.

Причина столь странного поступка объяснима – Пушкина привело в ярость содержание главы. Она и в самом деле свидетельствует о полном невежестве автора и его крайне легкомысленном отношении к проблематике, столь важной для Пушкина¹².

Продаваться в России, с ее строгими запретами на поединки, легально книга не могла; стало быть, Пушкин, узнав о ее выходе в Париже и Женеве, нашел способ ее получить. А это еще раз подтверждает сообщение Липранди о жадном интересе Пушкина ко всему, что касалось дуэлей. Интересе, сохранившемся, как видим, до последних лет жизни. Более того, в последние годы жизни он еще яснее провидел возможную роль дуэли в своей судьбе. Погибая от «отсутствия воздуха», как писал Блок, то есть от гнетущей несвободы, он делал ставку на дуэль как на способ вырваться из-под гнета обстоятельств – и освободиться.

Глава V
Дуэль как прорыв из быта в бытие

Имеется немного явных примеров, когда инициаторы дуэли ставили перед собой задачу не защитить свою честь, как того требовали дуэльный кодекс и традиция, но создать предельную ситуацию, ставящую человека лицом к лицу со смертью без всяких на то бытовых причин.

Приведем два классических примера подобных ситуаций.

Героем одной из них был Михаил Сергеевич Лунин, являвший собой идеальный образец «идейного бретера», выработавшийся в декабристской среде и столь близкий Пушкину.

Рассказы современников о легендарной дуэли декабриста Михаила Лунина и Алексея Орлова не дают точной датировки, но это и не важно. Она могла произойти в канун 1812 года. Два из трех источников, сообщающих обстоятельства дуэли, утверждают, что ни малейшего формального повода для поединка не было, а Лунин спровоцировал его вопреки всем дуэльным правилам. И даже если принять вариант Дмитрия Завалишина, то и тогда законного повода для смертельной дуэли отнюдь не было. К тому же сведения Завалишина были явно получены из третьих рук. Алексей Свистунов же сам был офицером лейб-гвардии Кавалергардского полка и, соответственно, мог слышать рассказы о похождениях Лунина от его старожилов. Лунин во время пребывания в Чите и на поселении, до ссылки в Акатуйский рудник, вряд ли сам рассказывал историю дуэли, иначе до нас дошла бы его авторская версия – без вариантов. Свистунов рассказывал:

«Офицеры Кавалергардского и Конногвардейского полков по какому-то случаю обедали за общим столом. Кто-то из молодежи заметил шуткой Михаилу Сергеевичу, что А〈лексей〉 Ф〈едорович〉 Орлов ни с кем еще не дрался на дуэли. Лунин тотчас же предложил Орлову доставить ему случай испытать новое для него ощущение. А〈лексей〉 Ф〈едорович〉 Орлов был в числе молодых офицеров, отличавшихся степенным поведением, и дорожил мнением о нем начальства, но от вызова, хотя и шутливой формой прикрытого, нельзя было отказаться».

Однако в рассказе Завалишина все выглядело несколько по-иному:

«Однажды при одном политическом разговоре в довольно многочисленном обществе Лунин услыхал, что Орлов, высказав свое мнение, прибавил, что всякий честный человек не может и думать иначе. Услышав подобное выражение, Лунин, хотя разговор шел не с ним, а с другим, сказал Орлову: „Послушай, однако же, А〈лексей〉 Ф〈едорович〉! Ты, конечно, обмолвился, употребляя такое резкое выражение; советую тебе взять его назад; скажу тебе, что можно быть вполне честным человеком и, однако, иметь совершенно иное мнение. Я даже знаю сам много честных людей, которых мнение никак не согласно с твоим. Желаю думать, что ты просто увлекся горячностью спора“. – „Что же ты меня, провокируешь, что ли?“ – сказал Орлов… – „Я не бретер и не ищу никого провокировать, – отвечал Лунин, – но если ты мои слова принимаешь за вызов, я не отказываюсь от него, если ты не откажешься от твоих слов!“ Следствием этого и была дуэль».

Но если повод вызова представлен был современниками по-разному, то ход дуэли они описывали совершенно согласно. Орлов был плохой стрелок. Нелепое положение, в которое он попал, оказавшись перед необходимостью драться и тем, возможно, испортить карьеру, не прибавляло ему уверенности. Он выстрелил и промахнулся.

Лунин же разрядил пистолет в воздух и стал давать противнику издевательские советы «попытаться другой раз, поощряя и обнадеживая его, указывая притом прицеливаться то выше, то ниже», чем довел Орлова до бешенства. Вторым выстрелом Орлов прострелил Лунину шляпу. Лунин снова выстрелил вверх, «продолжая шутить и ручаясь за полный успех после третьего выстрела». Но секунданты, одним из которых был брат Алексея – Михаил Орлов, развели противников.

«Я вам обязан жизнью брата», – сказал Михаил Орлов Лунину после дуэли. Но Лунин отнюдь не собирался убивать Алексея Орлова. Задача была принципиально иная. Выдержав два выстрела от разъяренного противника, каждый из которых мог быть смертельным, он в полной мере ощутил ту свободу, которая давалась человеку только на границе между бытом и бытием.

Один из современников утверждал, что Лунин провоцировал множество поединков, в которых он неизменно стрелял в воздух и был неоднократно ранен. Это миф, но миф характерный. Хотя об одном тяжелом ранении известно точно.

Другую важную для нас историю рассказывает в своих мемуарах князь Александр Васильевич Мещерский, впоследствии видный общественный деятель, а в конце 1830-х годов юный офицер лейб-гвардии Гусарского полка, служивший в нем одновременно с Лермонтовым. Мещерский пересказывает историю, случившуюся, по его словам, за год до его появления в полку в 1838 году¹³, которую ему поведал летописец полка ротмистр Ломоносов:

«Он мне рассказывал, между прочим, в подробностях о поразительном по своей неожиданности и роковом по своим последствиям событии, происшедшем в полку за год перед тем, а именно о дуэли между двумя задушевными приятелями, князем Долгоруким и князем Яшвилем. Они оба принадлежали к Ломоносовскому учению, т〈о〉 е〈сть〉 делили время вместе, никогда не заглядывая в Петербург, проводя бесконечно длинные зимние вечера за картами.

Князь Долгорукий, сын князя Николая Андреевича Долгорукого, всеми любимого харьковского генерал-губернатора, кончившего жизнь так плачевно (самоубийством из-за какого-то недочета казенных денег), был красивый молодой человек, блестящего ума и с большими связями в высшем свете. Поэтому он, отрекаясь от света, где он играл весьма видную роль, приносил гораздо бóльшую жертву из-за принципа товарищества, чем князь Яшвиль, который, несмотря на свои несомненные качества ума и сердца, был некрасив, неуклюж и далеко не пользовался в петербургском обществе одинаковым с князем Долгоруким положением. Разумеется, это последнее не могло помешать существованию между ними самой искренней и тесной дружбы. Для этих неразлучных друзей жизнь текла невозмутимо, когда неожиданное обстоятельство ее нарушило. Князь Яшвиль, быв раз в Петербурге по делу, опоздал вернуться с вечерним поездом в Царское Село и, не зная, где провести этот вечер, отправился в Русский театр, где нежданно и негаданно для него самого влюбился по уши в какую-то молоденькую актрису.

Будучи довольно застенчивого десятка, он тщательно скрывал свою первую жгучую страсть даже от своего друга Долгорукого, который по вечерам страшно скучал один без своего обычного партнера и за каждую отлучку делал ему довольно горькие упреки, на которые Яшвиль давал ему объяснения, ссылаясь на какие-то неотложные дела. Это огорчало Долгорукого, которому, однако, совершенно случайно довелось наконец узнать истину.

Это случилось уже перед самым лагерем, именно в то время, когда офицеры всегда в сборе обедают ежедневно вместе в артели и когда отсутствие каждого товарища заметнее для всех и требует более предосторожностей, времени и денежных трат на наем троек и пр〈очее〉, чтобы всегда вовремя попадать на службу. По-видимому, влюбленного Яшвиля ничто не останавливало: не только упреки его приятеля и друга, но даже и страх оказаться неисправным по службе офицером. Он из Красного Села продолжал беспрестанно скакать в Царское Село, а оттуда по железной дороге в Петербург.

Тогда Долгорукий, у которого язык, как говорят, был как бритва, для исцеления своего приятеля начал на него действовать сарказмами. Он долго преследовал Яшвиля разными шутками, между прочим представляя его Аполлоном Бельведерским и победителем сердец, что к калмыцкому типу лица и вообще наружности его вовсе не шло и могло только возбуждать смех. Яшвиль, не всегда находчивый, отвечал ему как умел, но добродушно и без всякой злобы, от всей души прощая своему другу его сарказмы.

Как-то раз случилось так, что Яшвиль возвратился из Петербурга в лагерь во время артельного обеда. Офицеров за столом сидело много, когда вошел Яшвиль и сел на свое обычное место возле Долгорукого. Речь за столом зашла о Петербурге, о театре и о выдающихся актрисах. Долгорукий вмешался в разговор и своим авторитетным, обычным для него тоном начал расточать такие колкости насчет той самой актрисы, в которую Яшвиль был влюблен, что после его слов наступило неловкое молчание. Всем как-то сделалось не по себе; чувствовалось, что Долгорукий зашел слишком далеко. Но скоро разговор опять оживился, и обед кончился, как всегда, обильными струями выпитого шампанского, после чего все разошлись по своим углам на послеобеденный отдых.

Недолго пришлось князю Яшвилю отдохнуть сном праведным после обильной трапезы; он услыхал вдруг знакомый ему голос его приятеля князя Долгорукого, который вошел к нему без доклада и громко его предварил, что он к нему пришел, чтобы поговорить с ним об одном важном деле. Сначала князь Яшвиль принял это за новую шутку приятеля и, не раскрывая глаз, повернулся на другую сторону, прося князя оставить его в покое и не мешать ему, так как он до смерти спать хочет. Но когда Долгорукий вновь настойчиво повторил им сказанное, Яшвиль, протирая глаза, сел на постель, устремил на Долгорукого недоумевающий вопросительный взгляд и, посторонясь немного, пригласил друга своего сесть на постель.

Тот присел на край постели и медленно, с расстановкой, начал свою речь следующими словами:

– Я пришел к тебе сказать, что я перед тобою виноват, так как я умышленно оскорбил тебя, и что я готов дать тебе удовлетворение. Я знаю, что ты его не требуешь и требовать не будешь только потому, что ты стесняешься давно установившейся нашей прежней дружбой; но я поэтому-то к тебе и пришел, чтобы развязать тебе руки и объяснить тебе, что ты этим не должен стесняться, а обязан отплатить мне за нанесенную тебе обиду.

– Да я совсем не обижен! – вскрикнув, прервал его Яшвиль.

– Положим, – продолжал задумчиво, но раздраженным голосом Долгорукий, – что ты не чувствуешь обиды; но это не снимает с меня обязанности, как честного человека, дать тебе удовлетворение.

– Как! – вскричал Яшвиль. – Ты в самом деле хочешь, чтоб я с тобой стрелялся? Помилуй Бог!.. Ты, я полагаю, с ума сошел. Ты, верно, не выспался. Ступай спать и оставь меня в покое! Я тебе опять повторяю, что я не обижаюсь и забыл даже, оскорбил ли ты меня или нет. За что же мне стреляться? Это чепуха какая-то!..

– Нет, – возвышая голос, сказал Долгорукий, – ты, видно, не хочешь меня понять. Слушай: из молодых офицеров в полку мы с тобою старшие. Разговор за обедом происходил при всех. Что подумают о нас и какое будут питать к нам уважение все эти молодые товарищи, если оскорбление, мною тебе учиненное, не будет иметь удовлетворения и останется без последствий? Нет, это так остаться не может: мы должны стреляться.

На это Яшвиль очень хладнокровно ему повторил несколько раз:

– Нет, я положительно тебе повторяю, что я с тобою стреляться не буду.

– Что же, – сказал ему на это презрительно Долгорукий, – ты трусишь, что ли?

Яшвиль вспыхнул.

– Пойдем! – сказал он спокойно и начал одеваться, не говоря ни слова. Он тотчас внутренне решил, что если действительно дело дойдет до поединка, во что он еще не верил, то он будет стрелять на воздух.

Пока Яшвиль одевался, Долгорукий, сидя, передал ему весьма хладнокровно и невозмутимо, что он уже принес с собою два заряженных пистолета. Затем он объяснил, что он полагал бы за лучшее не подвергать товарищей неприятностям и потому стреляться без секундантов; что он думает стреляться в 15 шагах и что первый выстрел принадлежит оскорбленному, т〈о〉 е〈сть〉, стало быть, что Яшвиль должен стрелять первый.

– Я на все согласен, – сказал Яшвиль с не меньшими равнодушием и невозмутимостью, – мне все равно, какие будут условия.

Приятели отправились вместе как будто на прогулку. Никто из тех лиц, которые могли их встретить, не обратил на них внимания, видая их постоянно вместе и зная, что они друзья неразлучные. Отойдя недалеко от места, Долгорукий остановился в поросших невдалеке кустарниках и, отыскав в них небольшую площадку, предложил Яшвилю остановиться тут. Яшвиль молча кивнул головой. Долгорукий отмерил 15 шагов, отметил расстояние сухими сучьями и, вынув из карманов пару заряженных пистолетов, подал их Яшвилю для выбора. Яшвиль, не глядя, взял первый пистолет, ему попавшийся.

Оба стали на свои места. Долгорукий с опущенным пистолетом потребовал, чтобы Яшвиль первый выстрелил. Яшвиль молча покорился и, приподнимая медленно пистолет, тотчас спустил курок, полагая, что пуля уйдет в землю. Долгорукий зашатался и упал. Пуля ударила о большой камень, незаметный на поверхности земли, и рикошетом попала прямо в сердце Долгорукому. Он был убит наповал.

Можно себе представить ужас и отчаяние князя Яшвиля, когда, подбежавши к нему, чтобы его поддержать, он убедился, что Долгорукий уже перестал дышать и что он держит в своих руках безжизненный труп своего любимого друга!

Так ужасно и трагически кончилась эта небывалая дуэль между закадычными друзьями, которая останется навсегда памятна в летописях лейб-гвардии Гусарского полка.

Нельзя в настойчивости князя Долгорукого на этот безумный поединок, стоивший ему жизни, не видеть предопределения – в полном смысле этого слова».

Есть все основания предположить, что князь Долгорукий, человек «блестящего ума», использовал дуэль как средство вырваться из рутины полкового быта, а возможно, быта вообще, ибо имел все возможности традиционной светской жизни, но ему нужно было другое.

Случай Долгорукого еще показательнее, чем лунинский. Лунин был известен своей экстравагантностью. Долгорукий этим не отличался вовсе. Спровоцировать дуэль – без секундантов! – с лучшим другом можно было только в ситуации острого внутреннего кризиса. Можно с уверенностью сказать, что он в конце концов заставил бы Яшвиля стрелять в себя, иначе вся затея теряла смысл и превращалась в фарс, оскорбительный для обоих участников. Долгорукий же, судя по всему, относился к моделируемой им ситуации с полной серьезностью.

Глава VI
Неистовства молодых людей

Зайдя в огород, дрались и кричали «караул».

Из военно-судного дела

Идейная – высокая – дуэль в жизни российских дворян была явлением определяющим, но нечастым. Крупный пунктир идейных дуэлей на протяжении екатерининского, павловского, александровского царствований окружала буйная, веселая, иногда анекдотическая стихия дуэлей случайных, нелепых, но кончавшихся подчас довольно скверно.

До самого конца XVIII века в России еще не стрелялись, но рубились и кололись. Дуэль на шпагах или саблях куда менее угрожала жизни противников, чем обмен пистолетными выстрелами. («Паршивая дуэль на саблях», – писал Пушкин Дегильи.)

В «Капитанской дочке» поединок изображен сугубо иронически. Ирония начинается с княжнинского эпиграфа к соответствующей главе: «– Ин изволь и стань же в позитуру. / Посмотришь, проколю как я твою фигуру!»

Хотя Гринев дерется за честь дамы, а Швабрин и в самом деле заслуживает наказания, но дуэльная ситуация в описании Пушкина выглядит донельзя забавно:

«Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушенья на зиму. „А, Петр Андреич! – сказал он, увидя меня. – Добро пожаловать! Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?“ Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. „Вы изволите говорить, – сказал он мне, – что хотите Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею спросить“. – „Точно так“. – „Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли? Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье – и разойдитесь; а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?“»

И эта сцена «переговоров с секундантом», и все дальнейшее выглядит как пародия на дуэльный сюжет и на самую идею дуэли. Это, однако же, совсем не так. Пушкин, с его удивительным чутьем на исторический колорит и вниманием к быту, представил здесь столкновение понятий двух эпох. Героическое отношение Гринева к поединку кажется смешным потому, что оно сталкивается с представлениями людей, выросших в другие времена, не воспринимающих дуэльную идею как необходимый атрибут дворянского жизненного стиля. Она кажется им блажью. Иван Игнатьич подходит к дуэли с позиции здравого смысла. А с позиции бытового здравого смысла дуэль, не имеющая оттенка судебного поединка, а призванная только потрафить самолюбию дуэлянтов, несомненно, абсурдна.

«Да зачем же мне тут быть свидетелем? – вопрошает Иван Игнатьич. – С какой стати? Люди дерутся; что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся».

Для старого офицера поединок ничем не отличается от парного боя во время войны. Только он бессмыслен и неправеден, ибо дерутся свои.

«Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять».

Он и не мог понять смысла дуэли, ибо она не входила в систему его представлений о нормах воинской жизни.

Вряд ли и сам Петр Андреевич сумел бы объяснить разницу между поединком и вооруженной дракой. Но он – человек иной формации – ощущает свое право на это не совсем понятное, но притягательное деяние.

С другой же стороны, рыцарские, хотя и смутные, представления Гринева совершенно не совпадают со столичным гвардейским цинизмом Швабрина, для которого важно убить противника, что он однажды и сделал, а не соблюсти правила чести. Он хладнокровно предлагает обойтись без секундантов, хотя это и против правил. И не потому, что Швабрин какой-то особенный злодей, а потому, что российский дуэльный кодекс еще размыт и неопределен.

Поединок окончился бы купанием Швабрина в реке, куда загонял его побеждающий Гринев, если бы не внезапное появление Савельича. И вот тут отсутствие секундантов позволило Швабрину нанести предательский удар.

Именно такой поворот дела и показывает некий оттенок отношения Пушкина к стихии «незаконных», неканонических дуэлей, открывающих возможности для убийств, прикрытых дуэльной терминологией.

Люди, сформировавшиеся в елизаветинские времена, смотрели на дуэльные обычаи весьма свободно, в результате чего ситуации, которые должны были кончиться кровью, кончались анекдотом.

Одну такую историю – чрезвычайно характерную – рассказал в своих «Записках» Гаврила Романович Державин:

«В сем (1777-м. – Я. Г.) году, около мая месяца, случилось с ним (Державиным, который пишет о себе в третьем лице. – Я. Г.) несколько сначала забавное приключение. 〈…〉 Меньший из братьев Окуневых поссорился, быв на конском бегу, с вышеупомянутым Александром Васильевичем Храповицким, бывшим тогда при генерал-прокуроре сенатском обер-прокурором в великой силе. Они ударили друг друга хлыстиками и, наговорив множество грубых слов, решили ссору свою удовлетворить поединком. Окунев, прискакав к Державину, просил его быть с его стороны секундантом, говоря, что от Храповицкого будет служивший тогда в Сенате секретарем, что ныне директор Дворянского банка, действительный статский советник Александр Семенович Хвостов. Что делать? С одной стороны, короткая приязнь препятствовала от сего посредничества отказаться, с другой – соперничество против любимца главного своего начальника, к которому едва только стал входить в милость, ввергло его в сильное недоумение. Дал слово Окуневу с тем, что ежели обер-прокурор первого департамента Резанов, у которого он в непосредственной состоял команде, который тоже был любимец генерал-прокурора и сей, как Державин, по некоторым связям в короткой приязни, не попротивуречит сему посредничеству; а ежели сей того не одобрит, то он уговорит друга своего… Гасвицкого, который был тогда уже майором. С таковым предприятием поехал он тотчас к господину Резанову».

Здесь с замечательной яркостью вырисовывается сознание, для которого дуэльные обычаи и вопросы чести в новом ее понимании – глубокая жизненная периферия. Честь честью, дуэль дуэлью, но рисковать из-за таких эфемерных материй своей карьерой, расположением начальника прямой и справедливый Державин вовсе не склонен. У него иные, можно сказать, петровские еще представления:

«Дуель, по несысканию Гасвицкого, остался на его ответе. Должно было выехать в Екатерингоф на другой день в назначенном часу. Когда шли в лес с секундантами соперники, то последние, не будучи отважными забияками, скоро примирены были первыми без кровопролития; и когда враги между собою целовались, то Хвостов сказал, что должно было хотя немножко поцарапаться, дабы не было стыдно. Державин отвечал, что никакого в том стыда, когда без бою помирились».

Тут любопытна разница позиций, связанная, очевидно, с возрастом участников несостоявшегося поединка.

Державину в тот момент – тридцать четыре года, он елизаветинец по воспитанию и мировосприятию. Для него, боевого офицера, железом и кровью подавлявшего пугачевщину, поединок – формальность.

Хвостову – двадцать четыре года. Это – промежуточная формация. Еще нет фанатичного следования «велению чести», но уже имеются некие представления, требующие соблюдения ритуала. Хвостов храбр – через три года он отличится при кровавом штурме Измаила. Но военные доблести и отношение к дуэли – вещи разные. Только следующее за Хвостовым поколение русских дворян, вне зависимости от воинской судьбы, с головой окунется в пьянящую дуэльную стихию. А пока все происходит на полуанекдотическом уровне и кончается соответственно:

«Хвостов спорил, и слово за слово дошло бы у посредников до драки: обнажили шпаги и стали в позитуру, будучи по пояс в снегу; но тут опрометью вышедший только из бани, разгоревшийся, как пламень, Гасвицкий с разного рода орудиями, с палашами, саблями, тесаками и проч〈им〉, бросившись между рыцарей, отважно пресек битву, едва ли быть могущую тоже смертоносной».

Державин сознательно создает дополнительный комический эффект, описывая грозный арсенал, приготовленный одним из секундантов (это, кстати говоря, свидетельствует, что не было предварительной договоренности о роде оружия), и полную неготовность дуэлянтов к его использованию.

Державинские «Записки» написаны через три десятилетия после вышеописанных событий, и три эти десятилетия наполнены были тысячами поединков по всей России, поединков, кончавшихся часто отнюдь не комически.

В 1791 году литератор Николай Иванович Страхов выпустил «Переписку Моды», чрезвычайно напоминающую крыловскую «Почту духов», вышедшую двумя годами ранее. В нравоописательной этой переписке немалое место уделено дуэлям.

В начале книги воспроизводится «Просьба фейхтмейстеров к Моде»:

«Назад тому несколько лет с достойною славою преподавали мы науку колоть и резать и были первые, которые ввели в употребление резаться и смертоубийствовать. Слава наша долго гремела, и денежная река беспрерывно лилась в карманы наши. Но вдруг некоторое могущественное божество, известное под именем здравого смысла, вопреки твоим велениям совсем изгнало нас из службы щегольского света. Чего ради мы, гонимые, разоренные и презираемые фейхтмейстеры, прибегли к твоей помощи и просим милостивого защищения».

Наблюдательный и осведомленный современник утверждает, что расцвет деятельности учителей фехтования пришелся на предшествующее десятилетие – восьмидесятые годы XVIII века. Восьмидесятые годы – время «Жалованной грамоты», закрепившей личные права дворянства, отбитые у власти в стремительном напоре дворцовых переворотов. С другой же стороны, эти годы – время окончательной стабилизации военно-бюрократической империи, введение режима наместников, обладавших всей полнотой власти на местах и ответственных только перед императрицей, когда жаждущий деятельности дворянский авангард оказался жестко включен в усовершенствованную государственную структуру и окончательно лишен сколько-нибудь самостоятельной роли.

Злое электричество, возникшее от пересечения этих двух тенденций, и стимулировало – до абсурдного накала – дуэльную активность дворянской молодежи.

Через двадцать страниц после «Просьбы фейхтмейстеров» автор «Переписки Моды» поместил письмо «От Дуэлей к Моде»:

«Государыня моя! Я чаю, вы довольно памятуете, сколь много мы утончали и усовершенствовали поступки подвластного вам щегольского света. Бывало в собраниях, под опасением перерезания горла, все наблюдали строжайшее учтивство… Но этого еще мало! Бывало, посидишь хоть часок в гостях, того и гляди, что, за собою ничего не ведавши, поутру мальчик бряк на дворе с письмецом, в котором тот, кого один раз от роду увидел и едва в лицо помнишь, ругает тебя наповал и во всю ивановскую, да еще сулит пощечины и палочные удары, так что хоть не рад, да готов будешь резаться. Бывало, взгляд, вид, осанка, безумышленное движение угрожали смертию и кровопролитием. Одним словом, внедавне все слова вешались на золотники, все шаги мерились линиями, а поклоны футами. Бывало, хоть чуть-чуть кто-либо кого по нечаянности зацепит шпагою и шляпою, повредит ли на голове волосочек, погнет ли на плече сукно, так милости просим в поле… Хворающий зубами даст ли ответ вполголоса, насморк ли имеющий скажет ли что-нибудь в нос… ни на что не смотрят!.. Того и гляди, что по эфес шпага!.. Также глух ли кто, близорук ли, но когда, боже сохрани, он не ответствовал или недовидел поклона… статошное ли дело! Тотчас шпаги в руки, шляпы на голову, да и пошла трескотня да рубка!»

Сквозь сатирическое преувеличение здесь явственно проступает серьезность мотивов происходившего: поднявшееся одним рывком на новый уровень внешнего и внутреннего раскрепощения дворянство вырабатывало столь варварским образом новую систему взаимоотношений – систему, в которой главным мерилом всего становилось понятие чести и личного достоинства. Однако отсутствие разработанной «идеологии чести» (чем впоследствии будет настойчиво заниматься Пушкин) приводило к тому, что поединок представлялся универсальным средством для решения любых бытовых проблем – от самоутверждения до обогащения.

«Небезызвестно, думаю, и то вам, милостивая государыня, что мы, бы〈ва〉ло, до такого совершенства довели людей, что право о превосходстве дарований не иначе решалось, как шпагою. В случае когда кто-либо, обожающий какую-нибудь красотку, усматривал, что она любит другого… не рассуждали, что не сей виноват, но причиною сего есть превосходные дарования, способности нравиться, или всего более виновата в том любовь… Куда! Так ли наши думали?.. Или умри, или отступись… Также умен ли кто, учен ли кто, да бывало осмелится-ка в чем-нибудь поперечить невежде, знающему биться на шпагах, так дело и выходило, что в чистом поле сей последний доказывал первому, что он-де перед ним сущий невежда. Бывало также, поединки составляли и промысел. Полюбится ли храбрецам у богатого труса лошадка или санки, тотчас или вызов и оплеухи, или отдай лошадь и санки… Такие были храбрецы, которые резали людей внутри своего отечества и шпагою просверливали тело самым лучшим своим друзьям, родственникам и милостивцам. Бывало и то честь, если кто может предъявить подлинные доказательства, что он на поединках двоих или троих отправил на тот свет.

Но ныне, государыня моя! Угодно ли вам было не вступиться за нас и не защитить от гонения здравого смысла, равно также отказать в просьбе несчастным фейхтмейстерам. Любезного нашего г〈осподина〉 Живодерова оставили вы жалостным образом без всякой помощи и взирали без всякой жалости на изгнание его из столицы».

Страхов повествует о столичных нравах, но есть свидетельства, что в екатерининские времена офицерство разбросанных по империи армейских полков не менее склонно было к вооруженному выяснению личных отношений. В «Записках» генерал-майора Сергея Ивановича Мосолова, вполне заурядного и потому характерного служаки, которого офицерская судьба бросала из конца в конец России, рассказано о дуэльных происшествиях эпохи с безыскусной достоверностью:

«Как полковник наш Матвей Петрович Ржевский уехал из полка в отпуск, оставил полк под командою подполковника Шипилова, который от слабости команды полк расстроил, и офицеры некоторые зачали пить, а другие между собою драться, я от сего, чтобы удалиться, переведен был (по прошению моему в 〈1〉775 году сентября 20-го) в 4-й гранодерский полк».

Из короткого этого сюжета можно сделать два вывода. Во-первых, командирская воля удерживала молодых офицеров от дуэльного разгула. Внутренних сдержек не хватало. Во-вторых, поскольку Мосолов был человек неробкий – участвовал более чем в восьмидесяти больших и малых сражениях, то если уж он счел дуэльную атмосферу полка для себя чрезмерной, значит было от чего «удаляться».

Приводит Мосолов и собственный «послужной дуэльный список»:

«Дуэли по воле моей имел два раза, а секундантом был три раза.

1-я дуэль была у меня, как был еще поручиком. Стояли мы лагерем подле Журжи, что на Дунае, с подпоручиком артиллерии Новосильцевым, которому я ухо перерубил и на руке рану дал; но он так оробел, что на коленях стоя просил у меня прощения; меня же немного по руке он зацепил; дрались шпагами, бывши в корпусе графа Ивана Петровича Салтыкова; за то, что он дерзнул наших офицеров вообще при мне бранить. О сей дуэли знал Тарсуков Ардалион Александрович, что ныне при дворе Его Величества служит, а тогда был он квартирмистром в 4-м гранодерском полку.

2-я дуэль была уже в 4-м гранодерском полку (я служил капитаном; в Польше стояли лагерем) с капитаном Ивановым. Я у его руки пальцы перерубил, что уже не мог держать и шпаги; тут и помирились; а произошло за то, что он приревновал к своей девке, к которой я – как Бог свят! – ничего не чувствовал и не имел дела. В команде были тогда у бригадира Левашева Александра Ивановича, о чем и он после узнал, и Степан Степанович Апраксин потом узнал».

Не случайно, что, не называя имен секундантов, Мосолов сообщает имена начальствующих лиц, осведомленных о поединках. Он ясно намекает – несмотря на огласку, никаких юридических последствий, как то следовало по закону, поединки не повлекли. Дуэли в тот период фактически не преследовались.

Из рассказа Мосолова о поединках, в коих был он секундантом, тоже можно извлечь существенные сведения. Не говоря уже о том, что и в «мирном» 4-м гренадерском поединки были делом обычным:

«В 1-й раз секундантом был у майора Григория Потаповича Зиновьева и поручика Коробьина Николая Григорьевича, кои служили в том 4-м гранодерском полку, стоявши на квартирах в городе Рославле Смоленской губернии. Они стрелялись, но, к счастию, обиженный, то есть Зиновьев, не попал в Коробьина; то я совет дал поручику Коробьину уже выстрелить вверх, дабы самому после не попасться в беду, если бы кто убит был; от сего великодушия они и помирились».

Это была заурядная провинциальная дуэль, любопытная только тем, что, во-первых, это первая из известных нам дуэлей на пистолетах – середина 1770-х годов; а во-вторых, здесь ясно просматривается тип поединка – стрельба по очереди с первым выстрелом у обиженного. Стало быть, неписаные правила, близкие к позднейшим дуэльным кодексам, в России уже существовали.

«2-й раз в Москве, как дрались на шпагах князь Сергей Иванович Адуевский с князем же Иваном Сергеевичем Гагариным. Я тогда жил в доме Степана Апраксина и был тогда немного болен, как сей Адуевский приехал и просил меня в секунданты к себе, что он едет драться; я было не хотел, но Степан Степанович меня упросил. Рубились они на шпагах у Петровского дворца в лесу, и Гагарин уже было его погнал, даже мой Адуевский поскользнулся и упал, то я, остановя удар от шпаги, который летел по голове, сказал Гагарину, дай противнику исправиться, ибо я был у обоих один секундант, на что сам Гагарин согласился встать тому; а опосля сего Гагарин уже был порублен в руку; тут я их и развел, ибо уговор был до первой раны; и как я привез домой целого Адуевского, то жена его и все дети бросились ко мне с радостию благодарить за спасение от раны».

Это дуэль уже иного сорта. Дерутся два аристократа из лучших фамилий, а третий аристократ уговаривает своего подчиненного – полковника Мосолова – нарушить и закон, и дуэльные правила – стать единственным секундантом у противников.

Степан Степанович Апраксин, сын фельдмаршала Степана Федоровича Апраксина, командовал Киевским пехотным полком, с которым участвовал в покорении Крыма, а в момент дуэли готовился принять Астраханский драгунский полк, воевавший на Кавказе. Мосолов был переведен вместе с Апраксиным из Киевского в Астраханский полк. Отношение к поединкам на всех уровнях, как видим, совершенно спокойное – они в порядке вещей.

Эта рубка на шпагах в пригороде Москвы, судя по уговору – «до первой раны», – по поводу отнюдь не роковому, вполне соответствует нравам, описанным Страховым. И дело происходит в 1784 году.

«3-й раз был секундантом у внучатого своего брата Пафнутия Алексеевича Мосолова в Петербурге еще при жизни государыни Екатерины Алексеевны. Он на палашах рубился с поручиком конной гвардии Сабуровым. Пришли они оба в конюшню полковую, я был обоих свидетель, и другой просил меня и верил мне. Пафнутий Мосолов проиграл и был в двух местах ранен, по щеке и по плечу очень больно; я их развел, и потом помирились, ибо брат обидел Сабурова в разговорах, и я тогда был еще секунд-майором».

Свидетельство Мосолова замечательно тем, что оно покрывает то самое десятилетие, когда и формировалась русская дуэльная традиция – с 1773 по 1784 год, включая и яростный всплеск дуэльной стихии, заставивший императрицу Екатерину II попытаться эту стихию регулировать.

Если верить Страхову (а не верить ему оснований нет), то к концу 1780-х годов произошел резкий спад дуэльной эпидемии. И дело было, естественно, не только в антидуэльной пропаганде просветителей – наступлении здравого смысла. В бурный процесс саморегуляции дворянских взаимоотношений решительно вмешалось правительство. Недаром описанная Страховым ситуация кончается сообщением о высылке господина Живодерова из столицы.

Екатерина II не сразу определила свое отношение к поединкам. Еще в «Наказе», в середине 1760-х годов, она высказалась на эту тему довольно вяло и неопределенно:

«О поединках небесполезно здесь повторить то, что утверждают многие и что другие написали: что самое лучшее средство предупредить сии преступления – есть наказывать наступателя, сиречь того, кто полагает случай к поединку, а невиноватым объявить принужденного защищать честь свою, не давши к тому никакой причины».

Это – существенное отступление от петровских установлений. Но после гибели на поединке князя Петра Михайловича Голицына, одного из победителей Пугачева, императрица, быть может, впервые задумалась над этим всерьез. В записи князя Петра Андреевича Вяземского есть такое сообщение:

«Кн〈язь〉 Александр Николаевич видел написанную по этому случаю записку Екатерины: она, между прочим, говорила, что поединок, хотя и преступление, не может быть судим обыкновенными законами. Тут нужно не одно правосудие, но и правота… что во Франции поединки судятся трибуналом фельдмаршалов, но что у нас и фельдмаршалов мало, и трибунал был бы неудобен, а можно бы поручить Георгиевской думе, то есть выбранным из нее членам, рассмотрение и суждение поединков».

Умная Екатерина понимала общественную природу дуэли и, ведя тонкую игру с дворянством, не хотела отнимать у него категорически права на поединок. Но так было в 1775 году. В 1780-е годы она была поражена воздыманием дуэльной волны и прибегла к силе закона.

21 апреля 1787 года вышел манифест о поединках, фактически подтверждавший забытые уже жестокие петровские законы шестидесятилетней давности, хотя и в несколько смягченном виде. Но оппозиционная суть дуэли была в манифесте выявлена и подчеркнута: дуэлянт подвергался суду «за непослушание против властей». Вспомним имперский закон: «Право судить и наказывать за преступления предоставлено Богом одним лишь государям». Но и карательные меры правительства не подавили бы дуэльной эпидемии в столь краткий срок. Скорее всего, этот взрыв яростного осознания ценности личного достоинства у молодых дворян уже сыграл свою роль, и нелепые крайности, равно как и массовое использование дуэлей в корыстных целях, оставаясь за пределами осознанной чести, отмирали сами собой. Крепнущий дворянский авангард существенно влиял на общественное мнение, особенно в канун и в первые годы Великой французской революции.

Однако, оттесненный на общественную и географическую периферию – в армейское захолустье, в среду изнывающих от скуки и безделья офицеров, – дуэльный хаос продолжал бушевать в России до тридцатых годов XIX века.

Осенью 1802 года полковник Юношевский, командовавший Азовским гарнизонным батальоном, представил императору Александру I рапорт:

«Вашему императорскому величеству всеподданнейше доношу: сего сентября 22-го дня состоящий в вверенном мне Азовском гарнизонном баталионе Азовской крепости плац-адъютант Краузе вызвал за крепость оного баталиона капитана Линтварева на поединок и там, зайдя в огород, дрались и кричали караул, посему посланный с гауптвахты караульный унтер-офицер с рядовыми, прибежавши туда, в той драке их разнял, после сего из них первый Краузе прибежал ко мне с жалобою, за ним вслед пришел капитан Линтварев, окровавленный от избитой головы и, как казалось, опасен жизни, то учинено ему было освидетельствование, по которому показалось: по нанесенному удару ему в голову пробита на лбу кожа с мясом, рана длиною линий в восемь геометрических…»¹⁴

Сами обстоятельства поединка вполне напоминают подобные же обстоятельства дуэли у Белогорской крепости. Гринев и Швабрин также дерутся без свидетелей за крепостной стеной. А их арест пятью инвалидами после первой попытки решить дело чести удивительно схож с появлением перед Краузе и Линтваревым караульного унтер-офицера с рядовыми.

В кратком своем рапорте полковник Юношевский не счел возможным изложить историю анекдотического поединка в полном ее виде. И не из любви к лапидарности. Без малого через год генерал-лейтенант Шепелев, инспектор кавалерии Кавказской инспекции, ознакомившись с материалами суда над участниками дуэли, проведенного на месте, подал императору Александру I подробный рапорт:

«Военный суд, произведенный при Азовском гарнизонном баталионе, оного же баталиона над капитаном Линтваревым и плац-адъютантом прапорщиком Краузе, которые были судимы по высочайшему его императорского величества повелению за выход на дуэль, у сего представляя, донести имею честь: что комиссия воинского суда, находя действительно по следствию ею произведенному капитана Линтварева и плац-адъютанта Краузе в том выходе на дуэль виновными, который произошел от ссоры, случившейся в квартире полковника Юношевского за биллиардною игрою, приговорила за таковой законопротивный поступок капитана Линтварева и прапорщика Краузе, согласно воинского устава 49-й главы 14-го пункта смертию казнить… И сверх того, заключенною сентенциею подвергает к нижеследующим по закону наказаниям коснувшихся к сему делу чиновников, а именно: штабс-капитана Глазатова и благочинного священника Филиппова за недонесение начальству о виденной ими ссоре и о следствии от того происшедшем; первого по силе устава 49-й главы 10-го пункта наказать, а последнего предать суждению духовного правления; поручика Глинку за упущение по службе за откомандирование от гауптвахтенного караула малого числа людей, а притом без всякого оружия, для разнятия дравшихся капитана Линтварева и прапорщика Краузе, отчего и последовало, что те посланные не в силах были разнять и доставить по надлежащему на гауптвахту, по 40-му артикулу лишить живота; унтер-офицера Дмитриева за неисполнение по службе и за отдачу самопроизвольную капитану Линтвареву обнаженной шпаги по 28-му артикулу отстранить от службы и по все разы, на сколько он отставлен будет, за рядового служить; а о баталионном командире полковнике Юношевском, за случившийся на его квартире между офицерами предосудительный и службе вред наносящий беспорядок, за непроизведение должного обследования о происшедшем дуэле между капитаном Линтваревым и прапорщиком Краузе и потому за несправедливое о том государю императору донесение, за позволение офицерам заниматься биллиардною игрою в такое время, когда должна отправляться служба, и что оный, будучи отвлечен биллиардною игрою, не был при вахт-параде, как следует по уставу, и, наконец, за неприличное отдание пароля дежурному майору в биллиардной комнате и при биллиардной игре, предается на рассмотрение высшему начальству»¹⁵.

Генерал-лейтенант Шепелев предлагал разжаловать дуэлянтов в рядовые без права выслуги. Он, разумеется, знал, что император этот приговор смягчит.

29 октября 1804 года Александр I начертал на рапорте Шепелева резолюцию:

«Вменить суд и арест в наказание Линтвареву и Краузе и обойти их три раза производством, полковнику Юношевскому строгий выговор за беспорядки, происшедшие в его баталионе, штабс-капитана Глазатова арестовать на 24 часа».

Остальные упомянутые в рапорте Шепелева нарушители воинского устава никакого наказания не понесли.

Подобные рапорты с бесхитростной достоверностью изображают и случайность возникновения поединков, и беспросветную атмосферу скуки и однообразия жизни провинциальных гарнизонов, и далекие от уставных требований и столичных образцов методы несения воинской службы – все происходит в биллиардной между двумя ударами кия.

Но главное – разительные отличия между периферийным бытовым поединком и ритуальной светской дуэлью, которая и представляется нам типическим случаем. На самом же деле по всей России происходили поединки, бескровные и кровавые, где дуэльный кодекс и «рыцарские обычаи» ни малейшей роли не играли.

В этих бесчисленных схватках находили выход и смутное представление о своем дворянском достоинстве, и не менее смутное желание проявить себя как людей чести – при весьма туманных представлениях о чести, которая часто ассоциировалась со вздорным самолюбием.

И все же в этом был смысл. Послеелизаветинское родовое и полупросвещенное дворянство, угадывавшее свою значимость в плане общегосударственном, угадывавшее свою особую роль в государстве, не соответствующую его реальному бесправному положению, подтверждало эти неопределенные общественные претензии, широко пользуясь, вопреки закону, правом на поединок.

Когда дворянин решал драться, он добивался этого с неукротимой настойчивостью, тем более яростной, что инстинкт действия, заложенный в него Петровской эпохой, постоянно и грубо подавлялся самодержавным государством. Настойчивость эта была исторически симптоматична, ибо в павловское царствование каждый дуэлянт знал, что рискует если не головой в случае удачи на поединке, то уж карьерой – наверняка. И тем не менее шел напролом.

Осенью 1797 года в кавалерийском полку, стоявшем в Могилеве, произошла дуэльная история между ротмистрами Дудинским и Зенбулатовым.

Показание ротмистра Дудинского:

«Прошлого сентября 14-го дня по приезде государева инспектора господина полковника и кавалера Муханова полк был выведен на парадное место, при том и я с прочими сверхкомплектными штаб– и обер-офицерами находился на своем месте. Господин ротмистр Зенбулатов, выехав из офицерской линии, начал ровнять офицерский строй. Я только выговорил в смех, что за польза, что он вошел не в свое дело и делает из себя посмешище, поскольку в нашем фронте старее его есть – полковник и штаб-офицеры. Сей выговор так и остался, и смотр в тот день кончился. Зенбулатов, пришед ко мне, с великим сердцем спросил у меня, что я о нем вчерашний день говорил? И хочет знать, в шутку ли или вправду? Я, не почитая сие за обиду, судя по моим словам, отвечал ему: пойми, как хочешь. Отчего той же минуты Зенбулатов вызвал меня на дуэль. Я сие принял неправдой, вменяя слова его в шутку, сверх того, зная таковым вызовам законное запрещение, сказал ему, что я не одет. Но Зенбулатов, не давая минуты времени, усильно требовал от меня, чтоб я шел с ним на дуэль. Наконец принудил меня сказать, чтоб он оставил меня в покое. Но и за сим Зенбулатов при выходе из моей квартиры с превеликим сердцем назначил к драке время в 4 часа пополудни неотменно. Тот же день после обеда полк собрался на учение, и по окончании оного едучи я в квартиру свою, Зенбулатов, подъехав ко мне с ротмистром Ушаковым, сказал: „Пора, пойдем в ров и разделаемся“. Ротмистр Ушаков, то же подтверждая, говорил, что откладывать не для чего, а лучше разделаться. Тогда начинало уже смеркать〈ся〉, на что я ему отвечал, что я один и поздно, не хотя с ним за небольшое слово драться, и тем отказал ему в требовании и, предвидя злой его умысел и дерзкое намерение, уехал на квартиру. На третий день, то есть 16-го числа поутру рано, как только я встал, подает мне записку от Зенбулатова его человек… По малом времени, когда начал я одеваться, увидел Зенбулатова с ротмистром Ушаковым, вошедшего в мои покои с великим сердцем, и по входе говорил: „Когда ты выйдешь на дуэль?“ Потом, принуждая усильно, сказал: „Посмотрим, как ты не выйдешь…“ По выходе их, Зенбулатова и Ушакова, из моей квартиры, оделся и поехал на сборное место, где государев инспектор, шеф и все штаб-офицеры приехали, и как все с лошади были спешены, то и я встал с лошади, привязав оную между прочими офицерскими к плетню, и пошел к фронту. Но Зенбулатов, идя мне навстречу из полкового собрания, сказал: „Теперь неотменно пойдем в ближайшем саду разделаемся“ – и, не допустя меня далее к собранию, поворотил, чтоб я неотменно шел. Стыд запретил мне больше сносить гнусную наглость, а слабость моего сложения и худое здоровье привели меня вне себя, и как не принял он с моей стороны никаких отговорок, то с ним пошел. И тут встретился князь Визопурский, которого просил я пойти со мною, но для чего, не объявлял, и тогда только князь, согласясь, со мной пошел. В то время и ротмистр Ушаков тут же явился, и по приходе к калитке, сделанной у того сада, где учинен поединок, когда оную нашли запертою, то кто точно, не помню, Ушаков или Зенбулатов, перелез через забор и отпер оную. Когда мы все вошли в сад, Зенбулатов вынул саблю, секунданты, видно, были с ним в одном умысле, и когда поставили меня между деревьев, а его на чистом месте, то, видя приближающегося с обнаженною саблею, вынул я свою, но защищаться было неможно от дерев, и тут начал рубить меня без милосердия и учинил на мне ран девять. 〈…〉 Бывшие в секундантах, тако же с обнаженными саблями стоящие, к стороне моей никакой защиты не сделали, и когда только начал рубить Зенбулатов, то Ушаков, утверждая его злое намерение, одобрял и выговаривал громким голосом: „браво! браво! не робей!“ По причинении мне бесчеловечных ран, князь Визопурский выпущенную мною из рук саблю (на которой даже со злости и темляк Зенбулатов порубил) мне поднял. После все трое от меня ушли»¹⁶.

Далее Дудинский рассказывает, как он с трудом добрался до ближайшего дома и отвезен был на повозке к себе на квартиру, а потом долго болел, готовился к смерти, причащался. Он выбрал на следствии позицию жертвы, которую заставили выйти на незаконную дуэль и едва не убили.

Противник его изобразил картину вовсе иную. По версии Зенбулатова, Ушаков привел его в сад, где уже ждали Дудинский и князь Визопурский («из индийских князей»):

«Дудинский, вынув саблю, сказал: „Здесь ты получишь объяснение, здесь и на сем месте“. Я, таковое его намерение увидев, решился защищаться, себя обороняя и услыша голос ротмистра Ушакова: „Не робей, не робей!“ Дал я ротмистру Дудинскому на лбу рану, и как оную увидел, то в ту же минуту отпрыгнул поодаль и не хотел более драться, но ротмистр Дудинский кричал: „Нет, я еще не доволен, я хочу еще“, – но как я получил от ротмистра Дудинского концом попаденный удар в ногу и плашмя попаденный удар в лоб, то не имел силы быть на своем месте»¹⁷.

Разумеется, оба дуэлянта на следствии выстраивали каждый выгодную для себя версию. Дудинский явно не был таким беспомощным скромником, каким он себя выставляет. Он, а не Зенбулатов, затеял ссору. И не только он один пострадал во время рубки в саду – сабельный удар в ногу и удар клинком по лбу, хоть и плашмя, не могли не оставить следов на Зенбулатове. Но инициатором дуэли, бешено ее добивавшимся, конечно же, был Зенбулатов.

Дуэльная ситуация в Могилеве не менее характерна, чем азовская, но – иного типа. Не внезапная ссора, тут же перерастающая в схватку, а длительное давление на противника, уклоняющегося от поединка, чтобы любыми средствами заставить его драться. И это, по сути своей, не избыток темперамента или злобность характера, а невозможность остаться собой, не очистившись поединком. Поединок или потеря самоуважения – вот полуосознанная альтернатива, что вставала перед молодыми дворянами, воспитанными неофициальными представлениями Екатерининской эпохи. Принцип Ивана Игнатьича из «Капитанской дочки»: «Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо» – уже не действовал.

Все участники могилевской истории сформировались уже после категорического запрещения дуэлей манифестом 1787 года – и тем не менее, рискуя очень многим, не представляли жизни без права на дуэль. (Решением императора Павла I Дудинский, Зенбулатов и Ушаков, отсидев два месяца в Печерской крепости, вылетели со службы. То есть лишились карьеры.)

Вместе с тем, ясно сознавая свое право на дуэль, они мало интересовались требованиями дуэльного кодекса. Дудинский готов был драться у себя в доме при одном секунданте на двоих, не встреть дуэлянты случайно Визопурского, и сам поединок произошел бы в том же составе. Никаких предварительных условий не составлялось, секунданты даже не пытались осуществить свое главное назначение – примирить противников.

И таких «беззаконных» дуэлей, как азовская и могилевская, было множество. Через год после дуэли в Азове дрались на пистолетах полковник Булгарчич и капитан Лоде из Киевского драгунского полка. Они стрелялись в лесу, без свидетелей. Лоде был тяжело, едва ли не смертельно, ранен в лицо¹⁸.

Во что могло обойтись участие в дуэли при Павле I, красноречиво изобразил в воспоминаниях граф Александр Иванович Рибопьер:

«Во время царствования Павла Петровича Петербург был вовсе не веселым городом. Всякий чувствовал, что за ним наблюдали, всякий опасался товарища и собрания, которые, кроме кое-каких балов, были редки. На балах этих, однако, молодые люди встречались с молодыми девицами, и любовь не теряла прав своих. Я, подобно другим, заплатил ей дань, и N. N., к которой пылал любовию, казалась ко мне благосклонною. Я стал находить, что в Петербурге очень хорошо живется, когда ревнивый соперник, влюбленный в ту же особу, стал искать случая завести со мною ссору. Мы нигде не встречались; никогда не случалось нам в то время быть вместе в одной и той же гостиной. Он написал мне письмо, в коем значилось, будто я позволил себе говорить дурно об особе, которую он обязан защищать, и что он сумеет заставить меня дать ему удовлетворение. Я поспешил к нему, чтобы узнать, в чем дело; но он никого не назвал и продолжал считать себя обиженным. Мы дрались с ним на шпагах, и в то время, как я ему нанес удар выше локтя, он меня ранил в ладонь так сильно, что перервал артерию. Я принужден был вынести мучительную операцию, и едва успели сделать мне первую перевязку, как ко мне приехали обер-полицмейстер и генерал-губернатор граф Пален с повелением от императора сделать мне допрос. Говорят, будто кто-то донес государю, что соперник мой, взяв под свою защиту княгиню Анну Петровну Гагарину, о которой я будто говорил дурно, по-рыцарски вызвал меня на поединок. Государь, сам рыцарь в полном смысле этого слова и все еще на меня разгневанный за прежнее, воспользовался этим случаем, чтобы выказать на мне всю свою строгость. Я никогда ничего не говорил против княгини Анны Петровны, и более трех лет не приходилось мне слова перемолвить с моим соперником. От природы скромный и осторожный, я жил в то время довольно уединенно в кругу близких мне людей. Государь исключил меня из службы; у меня отняли Мальтийский крест и камергерский ключ и засадили в крепость в секретном каземате. По мере того как Павел наказывал, гнев его все более и более разгорался: он отправил мать мою и сестер в ссылку, конфисковал дом наш и все имущество в Петербурге и окрестностях, отдал матушку под надзор полиции, запретил принимать на почте как наши письма, так и те, которые были нам адресованы; наконец, он подверг 24-часовому домашнему аресту великого князя Александра Павловича – за то, что, как первый Петербургский генерал-губернатор, он не представил рапорта о моей дуэли. Граф Пален был за то же на время удален от двора, так же как и дядя мой Кутузов, которого государь обвинил в том, что он имел вид огорченного родственника, тогда как вышеупомянутый мой дядя никогда ни в ком не принимал участия…»

Поединок этот, как и его последствия, стал широко известен. Филипп Вигель писал в мемуарах:

«В последние дни его (Павла I. – Я. Г.) царствования он (Рибопьер. – Я. Г.) имел поединок с князем Четвертинским за одну придворную красавицу; бредя рыцарством, Павел обыкновенно в этих случаях бывал не слишком строг, но как ему показалось, что любимая его княгиня Гагарина на него иногда заглядывалась, то из ревности велел он его с разрубленной рукой, исходящего кровию, засадить в каземат, откуда при Александре нескоро можно было его выпустить по совершенному расслаблению, в которое он от того пришел. После того сделался он кумиром прекрасного пола».

Здесь, во-первых, приведено несколько иное толкование мотивов поведения императора во всей этой истории, а во-вторых, сообщается, что Павел отнюдь не всегда был снисходителен к дуэлянтам. Хотя случай Рибопьера – принимая во внимание личность придворной красавицы и отношение к ней императора Павла, – конечно, особый.

Слухи об этом поединке распространились далеко за пределы Российской империи. Гёте – в Веймаре – заносит в дневник:

«Воскресение. Происходит дуэль между князем Четвертинским и Рибопьером. Последний ранен.

Понедельник. Под уговором великого князя (Александра Павловича? – Я. Г.) граф Пален должен замять дело. Нарышкин пробалтывается. Рибопьера сначала отправляют в крепость, потом высылают с семьей из города».

Любопытно, насколько подробно великий поэт был осведомлен о происходящем в далеком от Веймара Санкт-Петербурге.

Дуэль как средство устранения соперника была, очевидно, нередким явлением. Хотя это принципиально противоречило дуэльным правилам. И для этого вовсе не нужно было быть циником или бретером.

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский в период своей буйной молодости, будучи человеком вполне благородным, тоже пытался таким образом избавиться от счастливого соперника:

«Полагая себя человеком, героем, потому что понюхал пороху, как не быть влюбленным при мирной столичной жизни? И первый предмет, могу сказать, юношеского моего любовного порыва была весьма хорошенькая троюродная мне сестра К. М. Я. Л. Р. (княжна Мария Яковлевна Лобанова-Ростовская. – Я. Г.), которая имела такое милое личико, что, об ней говоривши, ее называли une tête de Guide¹⁹. Не я один 〈за нею〉 ухаживал и потому имел для меня ненавистное лицо, более счастливого в поисках К. А. Н. (Кирилла Александровича Нарышкина. – Я. Г.). Придраться без всякой причины к нему, вызвать его на поединок, с надеждою преградить ему путь и открыть его себе, было минутное дело, подтвержденное на другой день письменным вызовом. Странное обстоятельство, что в этот день было три вызова: мой, другой К. А. Я. Л. Р. (князя Александра Яковлевича Лобанова-Ростовского. – Я. Г.) князю Кудашеву и полковника Арсеньева графу Хребтовичу – и что переговоры по всем трем вызовам были у графа Мих〈аила〉 Сем〈еновича〉 Воронцова. Первые два кончились примирением. Мой антагонист мне поклялся, что не ищет руки моей дульцинеи, и год спустя на ней женился. Второго вызова причину должен утаить, как очернившую память одной женщины. Но не удалось графу примирить третий…»

О дуэли полковника Дмитрия Васильевича Арсеньева речь впереди.

Это был период после Тильзитского мира – с конца 1807 года, когда русская армия после катастрофы при Фридланде и заключения союза между Наполеоном и Александром возвратилась из Европы, до лета 1812 года. Возбужденная позорным, как она считала, миром, гвардейская молодежь находила выход боевой энергии в многочисленных поединках.

В решающий же период Наполеоновских войн – с 1812 по 1815 год – число дуэлей в России резко упало. Общественная энергия дворян нашла другой выход. Кровопролитные сражения – постоянное пребывание у смертельной черты – стали той предельной ситуацией, которая удовлетворяла жажду прорыва из быта в бытие. Кроме того, это было время патриотического единения дворянства, дворянского авангарда в том числе, с правительством, и дуэль как форма фрондирования была не нужна.

Дуэли случались и во время военных действий, но это были редчайшие исключения, вызванные уникальным стечением обстоятельств.

В подготовительных материалах к роману о декабристах Льва Толстого сохранился рассказ о дуэли, случившейся во время Заграничного похода:

«В 1813 году, во время войны, на походе дрались на дуэли офицеры Преображенского полка Сергей Павлович Шипов и князь Иван Сергеевич Голицын, оба командовали ротами. Голицын, человек с состоянием, баловал свою роту и много тратил на нее. Упрекая Шипова в том, что тот имеет роту не в хорошем состоянии и не в щегольском виде, он был вызван на дуэль Шиповым, не имевшим за собой больших денег. Они дрались на саблях».

Очевидно, исход дуэли не был кровавым, поскольку дуэлянты продолжали свою боевую службу. Но повод для поединка при кажущейся незначительности был вполне осмысленным, ибо своими упреками Голицын компрометировал Шипова, храброго офицера, в глазах солдат. Вызов Шипова имел не только личный, но и социальный смысл. Надо было поставить на место человека, который имел бестактность в условиях войны кичиться своим богатством, тем самым подрывая боевое братство офицеров. От этого поединка по случайному, казалось бы, поводу тянутся сложные смысловые нити к таким принципиально знаковым поединкам, как дуэль Арсеньева.

Надо иметь в виду, что Шипов, друг будущего «диктатора» 14 декабря Сергея Петровича Трубецкого, через несколько лет станет членом двух тайных обществ – Союза спасения и Союза благоденствия, причем в последнем займет одно из ключевых мест.

Но дуэль Шипова и Голицына была эпизодом нетипичным в тот период.

Липранди, сам дуэлянт и человек, как мы помним, в этой сфере авторитетный, свидетельствовал:

«В продолжение трехлетнего пребывания нашего корпуса во Франции не было никаких распрей и только две дуэли в Ретеле. Первая происходила в самом городе между дивизионным доктором Маркусом и капитаном Тверского драгунского полка Хобжинским на саблях, кончившаяся царапиной сему последнему. Другая серьезнее была, в трех верстах от Ретеля, в Нантеле, на пистолетах, между бригадным командиром Платоном Ивановичем Каблуковым и Тверского полка подполковником Дмитрием Николаевичем Мордвиновым, кончившаяся прострелом ноги последнего. 〈…〉 Вот все бывшие столкновения такого рода до выступления корпуса в Россию».

Две дуэли за три года в экспедиционном корпусе – явный признак резкого спада дуэльной активности.

Спад дуэльной активности парадоксальным образом проявился в среде офицерства, воевавшего на Кавказе. Физическая и моральная энергия, как и во время Наполеоновских войн, получили иной выход. Но психологическое, нервное напряжение было таково, что способствовало, так сказать, «антидуэльным» срывам.

Участник Кавказской войны и внимательнейший наблюдатель нравов в среде кавказского офицерства князь Александр Михайлович Дондуков-Корсаков писал в мемуарах:

«Дуэли на Кавказе не были очень частым явлением, но зато в запальчивости раны, даже убийства товарища случались часто. Впрочем, все постоянно носили оружие, азиатские кинжалы и пистолеты, за поясом. Какой-то офицер, возвращаясь из экспедиции, приехал вечером в Кизляр и попал прямо на бал; он тут же пригласил даму и стал танцевать кадриль. Его vis-а-vis, местный заседатель суда, возбудил, не помню уж чем, его гнев, и офицер, недолго думая, выхватил кинжал и распорол ему живот. Заседателя убрали, пятно крови засыпали песком, и бал продолжался как ни в чем не бывало, но офицера пришлось арестовать и предать суду. Комендант Кизляра, который рассказывал мне этот случай, собственно, был возмущен не самим фактом, а лишь запальчивостью молодого офицера, который ведь мог же вызвать заседателя на улицу и там кольнуть его, и дело бы кануло в воду».

Развязка конфликта была скорее в обычаях горцев, и тут, конечно же, встает проблема, важная для понимания происходящего тогда на Кавказе, – перетекания, смешения стилей поведения воюющих сторон. Но с подобной ситуацией мы еще столкнемся и в самой России, где мотивации «антидуэльных» поступков будут совершенно иные.

После завершения Наполеоновских войн поединки снова заняли весьма заметное место в жизни гвардии и дворянства вообще. Снова требовался выход сил и способ противостояния удушающей регламентации – на сей раз аракчеевской. Образование тайных обществ, бурный всплеск самосознания дворянского авангарда, стремление людей авангарда во всем противопоставить себя господствующей системе представлений и отношений внесли в дуэльную идеологию и практику особый, новый колорит. Именно в декабристской среде выработался тип «идейного бретера», столь близкий Пушкину. Его идеальным образцом стал Лунин.

Однако «идейные» дуэли были по-прежнему погружены в буйную стихию «неистовства молодых людей».

25 марта 1820 года Петр Яковлевич Чаадаев писал своему брату Михаилу:

«Здесь (в Санкт-Петербурге. – Я. Г.) была дуэль, привлекшая всеобщее внимание; это было чем-то вроде судебного поединка, по крайней мере по отношению к числу присутствующих зрителей. Я был в публике. Один из бойцов погиб, это был родной брат моего товарища Лачинова – Ланской. Он был убит наповал. Не нахожу слов передать то впечатление, которое на меня произвела эта смерть: это молодой человек, красавец, единственный сын».

Описывая произошедшую трагедию далее, Чаадаев, сам вскоре после возвращения из Заграничного похода отказавшийся принять вздорный вызов молодого офицера и не уронивший при этом своей репутации – для этого надо было быть Чаадаевым, – тут же снижает ситуацию:

«Я не предполагал в себе такой чувствительности, но ты знаешь, что бывают смешные стороны даже во всем том, что случается наиболее печального на свете. Чтобы не отступить от этого правила, мой товарищ Лачинов, брат покойного, вздумал убить себя и излил свое отчаяние в красивом письме к Васильчикову, написанном отменно красивым почерком, где он толкует о своем желании покинуть эту долину слез, погрузиться в вечность и т. д. и т. д. Вся эта невыносимая галиматья и весь этот пафос убедили-таки моего дурака, и он побежал – вырвать роковой нож из его рук; в результате получилась довольно забавная сцена из мелодрамы».

Относясь с полной серьезностью к дуэльной традиции, такие люди, как Чаадаев, Пушкин, Лермонтов, не выносили романтического пафоса, сопутствующего дуэльным трагедиям.

«Мой дурак» – командующий гвардией генерал-адъютант Илларион Васильевич Васильчиков, адъютантом которого в это время был ротмистр лейб-гвардии Гусарского полка Чаадаев. Только дурак, по убеждению Чаадаева, мог принять всерьез романтическую «галиматью и пафос», опошлявшие подлинную трагедию.

А история этой дуэли и в самом деле была трагична.

19 марта того же 1820 года Александр Яковлевич Булгаков писал в Санкт-Петербург брату:

«Так как здесь рассказывают 〈про〉 дуэль Ланского с Анненковым, то последний гнусно поступил: Ланскому досталось стрелять первому, он выстрелил в воздух; тут Анненкову следовало бросить пистолет и поцеловать столь великодушного соперника, а он вместо того пять минут в него метился и положил наповал».

Мы не знаем причины поединка. Не знаем, чем оскорбил восемнадцатилетнего кавалергарда Ивана Анненкова двадцатилетний лейб-гусар Владимир Ланской. Но слова Чаадаева о «судебном поединке», несмотря на иронический контекст, заставляют задуматься. Тем более что Булгаков странным образом не понял происходящее – дуэлянт, выстреливший в воздух, не дождавшись выстрела противника, по дуэльному кодексу совершал неблаговидный поступок. Это трактовалось как отказ от дуэли. Заставить выстрелить в воздух Ланского могло только чувство вины.

О том, что ситуация была непроста, свидетельствует и то, что Анненков, несмотря на смертельный исход поединка, не понес никакого наказания и продолжал вполне успешную службу.

Но если в смертельном поединке Анненкова с Ланским можно подозревать некую серьезную подоплеку, то дуэль, состоявшаяся в феврале того же года в Москве, оказывается типичнейшим продолжением «неистовств» екатерининских времен.

10 февраля 1820 года тот же Булгаков писал брату:

«Третьего дня была дуэль между Бакуниным, свитским офицером, и Сомовым, служащим в водных коммуникациях. У Бакунина прострелена нога, и боятся, что придется пилить ногу. Секундантом был Гриша Корсаков. Это бесит Волкова, который должен был обо всем донести. Ты спросишь, да за что дрались? Все вышло из пустяков. Сомов, бывший в Собрании благородном, изъявил сожаление, что не был у Татищевой в маскараде; на это отвечал Бакунин: да ты бы мне сказал, я бы тебя представил Татищевой, на что Сомов возразил: ты, брат, слишком молод сам, чтобы представлять других. Разошлись, пошли обедать. Бакунин одумался и после обеда дает пощечину Сомову, приняв за обиду слова его. Этот, тоже одумавшись, вызывает на другой день на дуэль. О Бакунине не жалеют, говорят, он уже раз пять дрался и, что называется, bretteur. Закревский говорит, что следовало бы всех дравшихся и секундантов арестовать. Волков не может, конечно, предупредить беспорядки, кои происходят даже в Петербурге перед глазами императора; но ему все же досадно, что эта мода заводиться хочет и здесь. Совершенная напасть проклятые эти дуэли».

Описанная Булгаковым история требует объяснений. Почему, по утверждению Булгакова, московского коменданта генерал-майора Александра Александровича Волкова бесит участие в дуэли Гриши Корсакова? Да потому, что гвардии капитан Григорий Александрович Римский-Корсаков до самого недавнего времени был адъютантом военного генерал-губернатора Москвы генерала от кавалерии графа Александра Петровича Тормасова.

Судя по всему, дело о поединке хода не получило, хотя сведения о нем дошли до Санкт-Петербурга. Арсений Андреевич Закревский был дежурным генералом Главного штаба, лицом близким к императору. То, что знал Закревский, знал и Александр I. Но, судя по реакции Закревского, никто из участников преступления арестован не был. Почему – неизвестно. Но ситуация для александровского царствования характерная.

Надо сказать, что поединки со смертельным исходом происходили по причинам, далеко не всегда имеющим прямое отношение к принципам дуэльного кодекса и после фактического угасания «здоровой» дуэльной традиции, и вполне могут быть определены известной формулой екатерининского века – «неистовства молодых людей».

Примеры подобных поединков приводит в своем фундаментальном труде «Русские уголовные процессы» известный юрист эпохи Александра II Александр Дмитриевич Любавский.

Возьмем один характерный эпизод. В 1859 году во время плавания у берегов Испании поссорились, казалось бы на пустом месте, двое офицеров фрегата «Полкан». Оказавшись на суше, они стрелялись, и один из них был смертельно ранен в голову. Это были старший инженер-подпоручик Грицко и прапорщик корпуса штурманов Шелухин.

«Во время следствия Грицко объяснил, что в городе Смирна на фрегат был принят очень дурных качеств уголь, так что, когда фрегат плыл под парами, уголь выходил чрезвычайно скоро. В показателе родилась мысль, что если подует противный ветер, то на фрегате не хватит угля до места назначения (т〈о〉 е〈сть〉 до Мессины). Он высказал это многим из офицеров, и прапорщик Шелухин начал тогда над ним насмехаться. В 8 часов вечера прапорщик Шелухин возобновил этот разговор и кончил колкостями. На другой день в три часа показатель вышел наверх; прапорщик Шелухин подошел к нему и в третий раз начал разговор об угле. В это время Шелухин ходил по палубе с мичманом Шемиот〈ом〉, говоря: „А ведь это скандал, действительно, если у нас не хватит угля“. На это он, Грицко, сказал Шелухину: „Так вас сильно беспокоит, что у нас не хватит угля? Если у нас не хватит угля, то мы пойдем под парусами, вот и все; что же уголь-то мучит вас так сильно?“ На это Шелухин отвечал: „Однако не слишком-то приятно лавировать под парусами, всякий старается прийти скорее“. На это показатель сказал (с сердцем, видя, что тот привязывается): „Хорошо, но все же до угля вам дела нет“. – „Да что вы кричите-то? – сказал Шелухин. – Вы думаете, что вы сильнее меня, и думаете испугать меня и взять кулаком, что ли?“ На это показатель ответил: „Послушайте, если меня заденут кулаком, я буду отвечать кулаком, если меня ударят ножом, то я отвечу им же; что же делать – характер такой“. Тут Шелухин произнес: „Да вы храбры, а вот если бы пришлось вам стать на дистанцию?“ На это показатель ответил: „Если мне придется стать на дистанцию, то я стану“. – „Да вы неисправимы“, – сказал Шелухин. На это показатель ему ответил: „Не хотите ли вы меня исправить?“ Тогда Шелухин сказал: „Да, и я вас исправлю“. Тут показатель сказал: „Послушайте, вот уже третий раз, как вы ко мне пристаете. К чему это? Ступайте лучше учить французов говорить речи“. Шелухин обратился к нему, Грицко, со словами: „Ну, после этого вы свинья“. На это показатель сказал: „А после всего этого вы, Шелухин, мужик“. Вызов показателю был сделан от имени Шелухина мичманом Крузенштерном 18 июня вечером, секундантом же показателя был Римский-Корсаков; дуэль происходила около Кадикса, близ местечка Santa Maria; дрались они на пистолетах. К сему Грицко присовокупил, что он не хотел убить Шелухина и даже не желал его ранить. В военном суде Грицко добавил, что при плавании из Хиоса в Мессину 28 мая ссора с Шелухиным произошла у него в присутствии мичмана Шемиота 〈и〉 что, кроме вышеозначенной причины, других причин к дуэли он, Грицко, не знает.

Лейтенант Римский-Корсаков объяснил, что секундантом находился он со стороны поручика Грицко по просьбе последнего. Причину ссоры узнал он от мичмана Крузенштерна. Показатель спросил Грицко: „Что такое между вами случилось?“ Грицко отвечал: „Мы с Шелухиным побранились, но я ничего против него не имею“. Тогда он, Корсаков, обратился к Шелухину и повторил ему слова Грицко, но Шелухин отвечал: „Если он против меня не имеет ничего, то я имею и не позволю себя ругать и стращать ножом, и если он меня называет мужиком, то я докажу, что я не мужик“. Других причин, вынуждающих дуэль между Грицко и Шелухиным, показатель не знает. К дуэли оружием были выбраны пистолеты, которые куплены на берегу; противники и секунданты съехали с фрегата вечером накануне дуэли. Дуэль происходила по принятым обычаям. Дистанция была отмерена в 25 шагов. Хотя он, Корсаков, и старался отговорить Шелухина от дуэли, но его убеждения не имели никакого влияния, а даже еще после некоторого времени Шелухин сказал: „Если хочешь, чтобы я не дрался с Грицко, то отвечай мне – можешь ли ты стать вместо него?“ – и, отворотясь в сторону, просил более его не уговаривать»²⁰.

Двадцать пять шагов – слишком большое, нехарактерное для русской дуэли расстояние, что свидетельствует о вырождении традиции. Тем не менее Шелухин был убит.

В этой истории есть два любопытных момента. Во-первых, Шелухин явно читал «Героя нашего времени». Он почти буквально повторяет фразы, сказанные Печориным и Грушницким во время поединка. Как мы помним, Печорин предлагает драгунскому капитану, секунданту Грушницкого, в случае отказа зарядить его пистолет и драться с ним, Печориным, на смертельных условиях. Во-вторых, один из офицеров фрегата передает свой разговор с Шелухиным: «Мичман Всеволожский объяснил, что доказательством невинности Грицко служит разговор его показателя с Шелухиным, которому он сказал: „У вас нет никакой положительной причины посягать на жизнь Грицко и рисковать своею“. Шелухин отвечал: „Все равно из нас кто-нибудь лишний на этом свете…“»²¹ Это буквальное повторение фразы Грушницкого в ответ на предложение Печорина помириться.

Для Шелухина, как мы увидим, дуэль с Грицко имела особый смысл, и он отнесся к ситуации со всей серьезностью. В частности, поручил двоим офицерам в случае его смерти заплатить его долги и передал им запечатанное письмо брату, которое следовало отправить в случае рокового исхода.

Но суть происшедшего была глубока и драматична.

«Офицер Владимир Брылкин объяснил, что настоящей причиною ссоры между Грицко и покойным Шелухиным было различие в их воспитании. Шелухин, происходя из купеческого звания, был воспитан дома, потом ходил матросом на купеческих судах²², а впоследствии, по производстве в офицеры, сделался членом общества людей, воспитанных в кадетских корпусах, привыкших к жизни между товарищами, с которой он, Шелухин, вовсе не был знаком. Посему часто ему казалось, что хотят напоминать ему об его происхождении, и он делал без всякой видимой причины дерзости людям, которые нисколько не желали оскорбить его. Мало того, думая, что его ставят ниже других, Шелухин полагал, что бесцеремонным обращением и фамильярностью, часто переходившею в дерзость, он достигнет того, что все будут его считать равным членом кают-компании; он был чрезвычайно добр и честен и имел благородное убеждение, что храбрость возвышает человека, но, к сожалению, думал, что вывеска храбрости есть дерзость, потому-то он и делал неоднократно дерзости Грицко и некоторым другим офицерам кают-компании»²³.

Несчастный Шелухин, «чрезвычайно добрый и честный и имеющий благородные убеждения» человек, использовал дуэль как средство утверждения своего нового социального статуса, что, естественно, отнюдь не предусматривалось классической дуэльной традицией и дуэльным кодексом тем более.

Несмотря на интернациональный характер русского дворянства, дуэли изредка приобретали национальный оттенок.

Мы помним о столкновениях Пушкина с молдавскими боярами, а Филипп Филиппович Вигель, служивший в Бессарабии в первой половине 1820–x годов, рассказал в своих мемуарах о дуэльной истории, случившейся между молодым чиновником и литератором Николаем Васильевичем Сушковым и молдавским дворянином Варламом:

«Причиною раздора его с Сушковым была госпожа Фурман, равно к обоим приветливая… Раз где-то, не умея отвечать на колкости Сушкова, глупый, вздорный и вместе с тем довольно трусливый Варлам в запальчивости при всех дал ему пощечину и потом ну бежать, оставив шляпу и шинель. Тем не должно было кончиться; на следующее утро вооруженные враги выехали за город в условленное место, но самим Варламом предупрежденная полиция была в засаде и не допустила их до драки; начальство же вскоре под предлогом комиссии разослало их в противоположные стороны. Дело было сериозное, оно сделалось национальным. Молодежь молдавская с самодовольствием твердила: вот как наши бьют русских! Торжество, однако, было не на стороне Варлама; никто из русских, особенно из военных его сослуживцев, не хотел ни говорить с ним, ни смотреть на него; Воронцов из Англии (он был в отпуске. – Я. Г.) велел написать к нему, чтоб он искал себе другого начальника, а что с таким пятном он при нем остаться не может. Приведенный в отчаяние, он тайно согласился наконец на возобновление поединка. Между тем все казалось забытым, как вдруг узнали, что Сушков, проезжая через Тирасполь, в нем остановился, что господа сии стрелялись в поле и что Варлам пал от руки своего противника. Кажется, и тут ожидал он помощи; она опоздала, однако успела схватить виновного на месте преступления. Несколько месяцев содержался он в тираспольской крепости, был судим, осужден, прощен, и время заключения его сочтено ему за наказание».

Важность этого эпизода отнюдь не только в его национальном колорите. Это был расцвет дуэльной традиции, и человек, пытающийся уклониться от поединка, подвергался жестокому остракизму. Пройдет совсем немного лет, наступит Николаевская эпоха, и ситуация принципиально изменится. А пока многие поединки, помимо всего прочего, были отзвуком той буйной стихии, что бушевала в екатерининское время.

И надо сказать, что эта хаотичная, на первый взгляд, стихия выполняла глубоко осмысленную задачу – происходило самовоспитание русского дворянина. Этим кровавым, жестоким, иногда бессмысленно жестоким способом молодое русское дворянство вырабатывало стиль поведения, достойный той роли, которую оно намерено было играть в жизни империи.

Глава VII
Продолжение политики другими средствами

Дуэльный кодекс, вобравший в себя мудрость и столетний опыт поединков в России, утверждал: «Дуэль не должна ни в коем случае, никогда и ни при каких обстоятельствах служить средством удовлетворения материальных интересов одного человека или какой-нибудь группы людей, оставаясь всегда исключительно орудием удовлетворения интересов чести».

Здесь точно обозначена юрисдикция идеального поединка. Только в сфере чести, в сфере отношений личных идеальная дуэль должна была служить регулятором и выходом из крайних положений. Но то была теория. На практике же в реальных российских условиях дуэль служила для разрубания узлов в самых различных сферах жизни. В том числе стала она и явственным фактом политики, политической борьбы.

Первая из известных нам дуэлей такого рода была, собственно, политическим убийством.

В 1841 году князь Вяземский занес в записную книжку:

«По случаю дуэли Лермонтова кн〈язь〉 Александр Николаевич Голицын рассказывал мне, что при Екатерине была дуэль между кн〈язем〉 Голицыным и Шепелевым. Голицын был убит, и не совсем правильно, по крайней мере, так в городе говорили и обвиняли Шепелева. Говорили также, что Потемкин не любил Голицына и принимал какое-то участие в этом поединке».

Скорее всего, так оно и было. Но из записи Вяземского непонятно, зачем было Потемкину замешиваться в сомнительную историю. Одной человеческой неприязни мало для организации убийства генерала и аристократа.

За шесть лет до записи Вяземского Пушкин, пользуясь каким-то иным источником, уже объяснил ситуацию в «Замечаниях о бунте» – дополнениях к «Истории Пугачева»:

«Князь Голицын, нанесший первый удар Пугачеву, был молодой человек и красавец. Императрица заметила его в Москве на бале (в 1775 году) и сказала: „Как он хорош! настоящая куколка“. Это слово его погубило. Шепелев (впоследствии женатый на одной из племянниц Потемкина) вызвал Голицына на поединок и заколол его, сказывают, изменнически. Молва обвиняла Потемкина…»

Тут тоже не все ясно.

С одной стороны, князь Петр Михайлович Голицын, быть может, и был красавец, но отнюдь не молодой человек – в 1775 году ему исполнилось тридцать семь лет. Императрица предпочитала мужчин помоложе.

С другой стороны, настойчивое совпадение антипотемкинских мотивов в двух различных версиях вряд ли случайно. Да и в самой истории оказываются черты, подтверждающие это подозрение.

Князь Голицын – удачник: знатен, богат, в двадцать семь лет – депутат Комиссии уложения, общественный деятель, в тридцать два года – генерал-майор, в тридцать семь – после победы над Пугачевым – генерал-поручик. Еще шаг – и высший генеральский чин генерал-аншефа. При незаурядной внешности, а быть может, и талантах – военном и государственном – князь Голицын представлял угрозу для Потемкина не только как возможный новый любовник императрицы. Через четыре месяца после получения чина генерал-поручика и вскоре после встречи с Екатериной на московском балу Голицын был убит на поединке армейским полковником Шепелевым.

Петр Ампильевич Шепелев, происходивший из не столь знатной, как Голицын, но все же хорошей дворянской фамилии, особыми карьерными удачами похвастать не мог. Начав службу в лейб-гвардии Измайловском полку, он в двадцать восемь лет перешел в армию небольшим чином. Храбрец и рубака, он прославился тем, что во время войны с Польшей в 1770 году с шестьюдесятью конными карабинерами атаковал и разгромил отряд противника в четыреста сабель. За этот подвиг Шепелев получил в тридцать три года чин полковника. Он энергично воевал против Пугачева, командуя карабинерным полком, но никаких воинских лавров не снискал и поощрений не выслужил.

Смертоносный поединок 14 ноября 1775 года меняет его судьбу: в течение нескольких последующих лет он получает генерал-майора, дивизию в армии Потемкина на юге (в те времена это было немало – Суворов в Русско-турецких войнах редко командовал соединениями, превышавшими по численности дивизию) и руку племянницы светлейшего – Надежды Васильевны Энгельгардт, по первому мужу Измайловой. Известно, что Потемкин очень пекся о своих племянницах и не обделял их приданым.

В 1775 году Потемкин, недавний фаворит императрицы, ничем себя как государственный муж еще не зарекомендовавший, имел все основания опасаться прославившегося боевого генерала с прекрасной внешностью и громким именем.

Очевидно, сведения Пушкина и Вяземского, полученные из разных источников, были основательны: фаворит и фактический диктатор монаршей милостью, опасаясь потери влияния, организовал убийство возможного соперника, вознаградив затем убийцу.

Потемкина пугала не просто потеря места в постели императрицы – он вскоре расстался с ним без особого сожаления, но – прежде всего – утрата власти. И Потемкин пресек политическую карьеру Голицына с помощью нечистой дуэли.

Других – более ранних – данных у нас нет, и мы можем отсчитывать начало политической традиции в истории русской дуэли именно с 1775 года – года казни Пугачева и гибели на поединке Голицына. И это наверняка не случайно.

Дуэль как явление массовое подготовлено было атмосферой елизаветинского царствования с разнонаправленностью его тенденций. С одной стороны – явное ослабление самодержавных тисков, реформаторский напор клана Шуваловых, небывалое расширение прав сената, образование специальной «конференции» из сановников и генералитета для обсуждения важнейших проблем, то есть некоторое движение к идеям частичного ограничения самодержавия 1730 года, к рассредоточению власти. С другой – фактическое отстранение рядового дворянства от участия в решении судеб Отечества. Это усиливало в умах и душах мыслящих дворян то горькое раздвоение, что пошло с Петра. Старания правительства откупиться от дворянства крестьянскими головами, последовательно увеличивая власть помещика над крестьянами, устроили далеко не всех – слишком многие дворяне понимали катастрофичность этого пути.

Первая, незрелая попытка предшественников дворянского авангарда выйти на политическую арену и противостоять как самодержавию, так и «верховникам», случившаяся в 1730 году, была подавлена основной массой гвардейского офицерства, вдохновляемой и организованной идеологами бюрократического самодержавия Андреем Остерманом и Феофаном Прокоповичем. Придавленный физическим, а в большей мере психологическим террором Анны Иоанновны и ее подручных, процесс формирования дворянского авангарда замедлился, чтобы затем развернуться стремительно. Ощутившее в полной мере свою ответственность за судьбы России родовое дворянство дало исполнителей переворота 1762 года, идеологами которого стали антиподы Остермана и Прокоповича – братья Никита и Петр Панины, Кирилл Разумовский, Иван Бецкой, Екатерина Дашкова, стремившиеся развить лучшие тенденции елизаветинского царствования.

В 1760-е годы активное дворянство направило свою молодую энергию в политическую сферу – заговоры Мировича, Хрущева и других, упорное противостояние диктатуре братьев Орловых, обсуждение грядущих реформ, Комиссия уложения, интриги в пользу наследника Павла Петровича.

Затем, когда на обманутые надежды страна – крестьянство, казачество, низшее духовенство – ответила гражданской войной, пугачевщиной, родовому дворянству пришлось решительно консолидироваться с властью, чтобы не потонуть вместе с нею. А как только необходимость в консолидации отпала, среди прочих общественных явлений началось наступление дуэльной стихии.

Накапливающееся десятилетиями новое самовосприятие русского дворянина перешло наконец в принципиально иное качество.

Но для того чтобы дуэль стала в России явлением психологически закономерным, понадобился еще один фактор – в плане личном, быть может, решающий: вырванный у самодержавия серией дворцовых переворотов манифест о вольности дворянства. Причем главную роль тут, естественно, сыграла декларированная в манифесте отмена телесных наказаний для благородного сословия. И в самом деле – о какой защите чести стоило говорить, если тебя могли высечь по воле государя или даже фаворита? Если ты мог получить от любого вышестоящего затрещину или даже палочные удары? Царь Петр, как известно, осердясь на лиц весьма знатных, щедро пользовался дубинкой. Известны случаи, когда гвардейские офицеры по его приказу были биты плетьми за проступки, а не преступления.

Пока дворянин не был огражден хотя бы де-юре, если не де-факто, от физического унижения, он не мог осознать себя в достаточной мере человеком чести, а стало быть, и ощутить потребность в праве на поединок для защиты этой чести.

И после манифеста 1762 года Потемкин бил и унижал дворян. Но воспринималось это уже как уродливое исключение из правила и вызывало ненависть к диктатору милостью ее величества. Равно как систематические унижения и побои гвардейских офицеров при Павле I не в последнюю очередь стали причиной цареубийства 11 марта 1801 года. И конспирировавшие против Потемкина офицеры, и вломившиеся в Михайловский замок соратники Палена, помимо прочего, защищали свою дворянскую честь от незаконных уже посягательств власти.

Подспудный процесс политизации дуэли шел с екатерининских времен последовательно и настойчиво. Недаром громкие дуэльные ситуации так часто связывались с именем Потемкина.

Сергей Николаевич Глинка, рассказывая о благородстве и душевной мягкости директора кадетского корпуса графа Федора Астафьевича Ангальта, человека незаурядного и глубоко просвещенного, обронил в «Записках»:

«Известно только об одной его ссоре с князем Таврическим. Он вызвал его на поединок».

Подоплеку ссоры прояснил другой свидетель – близкий к Потемкину Михаил Гарновский. Он писал в апреле 1787 года:

«Говорят в городе и при дворе еще следующее: графы Задунайский и Ангальт приносили ее императорскому величеству жалобу на худое состояние российских войск, от небрежения его светлости в упадок пришедших. Его светлость, огорчась на графа Ангальта за то, что он таковые вести допускает до ушей ее императорского величества, выговаривал ему словами, чести его весьма предосудительными. После чего граф Ангальт требовал от его светлости сатисфакции».

Ясно, что граф Ангальт, хотя и будучи профессиональным военным и исполняя должность генерал-инспектора войск в Ингерманландии, Эстляндии и Финляндии, в данном случае выступал главным образом посредником между Екатериной II и фельдмаршалом Румянцевым-Задунайским. Близкий родственник императрицы, он имел к ней свободный доступ. Но обвинения крупнейшего – до Суворова – полководца эпохи вряд ли были беспочвенны. А тот факт, что Ангальт, вельможа-просветитель, действовал сообща с лидером боевого генералитета, говорит о существовании антипотемкинских сил.

Пушкин писал в «Заметках по русской истории XVIII века»:

«Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле ревностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потемкина, об обезьяне Зубова…»

Екатерининские фавориты – и Потемкин в числе первых – унижали дух дворянства, пытались притушить представление о чести и личном достоинстве, которые неизбежно вели к оппозиции самодержавному принципу управления и самой идее рабства. Пощечина, данная фаворитом аристократу, в этой атмосфере не становилась поводом для вызова, ибо мало кто смел открыто противопоставить свою честь самодурству временщика. Нужно было быть графом Ангальтом, родственником императрицы, чтобы на это решиться. Да и то безрезультатно.

Формировавшийся дворянский авангард, дворяне, ориентированные на реформистские идеи Никиты Панина, ненавидели Потемкина. В 1782 году было перехвачено письмо драгунского полковника Павла Александровича Бибикова, сына известного генерала, который в свое время оказал Екатерине II большие услуги. Адресуясь к молодому князю Куракину, путешествующему по Европе с великим князем Павлом Петровичем, Бибиков с ненавистью отзывался о Потемкине, сетовал на скверное состояние страны и намекал на существование в офицерской среде «добромыслящих», которые ждут благих перемен.

Для этой категории дворян Потемкин олицетворял порочные принципы екатерининского царствования. Поединок с ним был, бесспорно, мечтой многих – оскорбленных и за себя, и за Россию. Вызов Ангальта, таким образом, символичен. Но Потемкин, как известно по голицынской истории, предпочитал в подобных обстоятельствах действовать чужими руками и вызова не принял.

К началу XIX века политический аспект русской дуэльной традиции полностью определился.

Конногвардейский полковник Николай Саблуков, человек чести и добросовестный мемуарист, писал, что после убийства императора Павла I офицеры Конной гвардии, не принимавшие участия в перевороте и отнюдь ему не сочувствовавшие, стали провоцировать ссоры со вчерашними заговорщиками, доводя дело до поединков. То есть они начали с помощью дуэлей некую партизанскую войну против победившей партии. Встревоженный граф Пален, организатор переворота, вынужден был принять специальные меры для примирения враждующих и прекращения откровенно политических дуэлей.

Самым явным проявлением оппозиционной сущности дуэлей, к которым прибегали люди дворянского авангарда, были попытки получить сатисфакцию у представителей императорского дома – великих князей.

Первым такую попытку сделал именно Михаил Лунин.

Есть несколько версий этой истории. Мемуаристы датируют ее по-разному. Если принять версию такого точного мемуариста, как декабрист барон Андрей Розен, то дело было, скорее всего, в канун 1812 года и заключалось в следующем: на полковом учении великий князь Константин Павлович, разъярившись за какой-то промах на конногвардейского поручика Петра Кошкуля, в недалеком будущем члена тайного общества, замахнулся на него палашом. Кошкуль парировал удар, выбил палаш из руки Константина со словами: «Охолонитесь, ваше высочество!» Константин ускакал. Через некоторое время он извинился и лично перед Кошкулем, и перед офицерами кирасирской бригады, в которую входили кавалергарды и конногвардейцы. При этом он, стараясь не выйти из образа солдата-рыцаря, полушутя объявил, что «готов каждому дать полное удовлетворение». Кавалергард Лунин ответил: «От такой чести никто не может отказаться». Это была не просто эффектная фраза и не просто гвардейская бравада. Для человека дворянского авангарда возможность поединка с вышестоящим – тем более великим князем! – была и возможностью оппозиционного акта.

Константин отшутился. Но острота ситуации усугублялась тем, что серьезное и положительное отношение цесаревича к поединкам было известно. Когда в 1817 году два полковника лейб-гвардии Волынского полка поссорились по служебному поводу и решили драться, а потом помирились, вняв уговорам своих товарищей, Константин возмутился. Историк полка рассказывал:

«Однако об этом узнаёт цесаревич и, пославши к обоим своего адъютанта, а с ним и пару своих пистолетов, приказывает передать им, что военная честь шуток не допускает, когда кто кого вызвал на поединок и вызов принят, то следует стреляться, а не мириться. Поэтому Ушаков и Ралль должны или стреляться, или выходить в отставку».

Тем самым Константин пошел против дуэльного кодекса, вполне допускавшего примирение. В результате полковник Ралль, любимый офицерами полка, был убит. Узнав о случившемся, император Александр I прислал Константину гневный рескрипт. Полковник Ушаков был наказан месяцем гауптвахты.

А за год до этого, вскоре после «воцарения» Константина в Варшаве, произошел инцидент, напоминающий лунинскую историю, но с трагическим колоритом, обусловленным национальным самосознанием действующих лиц. Этот инцидент столь значим во многих отношениях, что имеет смысл целиком привести рассказ о нем мемуариста фон Эрдберга:

«В половине марта, на параде, великий князь приказал двум офицерам 3-го полка взять оружие²⁴ и встать в ряды. Офицеры исполнили это приказание без малейшего признака неудовольствия и промаршировали два раза вокруг Саксонской площади; вслед за тем великий князь приказал им отдать оружие и занять свои прежние места.

Тотчас после парада общество офицеров 3-го полка объявило, что они не могут служить с этими двумя офицерами, считая их разжалованными, так как подобного случая никогда еще не бывало в войске.

Приняв решение, офицеры ожидали, что генералы войдут об этом с представлением к великому князю, с тем чтобы побудить его загладить свой необдуманный поступок. Но, прождав напрасно подобного заявления, капитан Виличко (Wiliżek), адъютант генерала Красинского, явился в совет, в котором заседали генералы, и стал упрекать их в том, что они думают лишь о своих собственных выгодах, отнюдь не заботясь об интересах своего отечества и своих подчиненных, что они держат себя против русских с таким же малодушием и покорностью, какую они выказали и в своих отношениях с французами, и что, будучи лишь капитаном, он считает, однако, своим долгом действовать так, как подобало бы действовать генералам, если бы они были честными людьми.

Генерал Красинский, возмущенный этими неприличными выражениями, арестовал капитана Виличко, присудив его к домашнему аресту. Лишь только разнеслась об этом весть, как многие офицеры собрались к своему „защитнику“, как они называли Виличко, и тут они дали друг другу слово умереть за родину и за товарища, если с ними не переменят обращения.

В течение трех дней лишили себя жизни два брата Трембинские, Герман и Бжезинский. За ними последовал Виличко, написавший предварительно великому князю и генералу Красинскому. Я читал копии с обоих писем, но не могу вполне ручаться, что они были доставлены, хотя последствия доказали все их значение.

Письмо, написанное к великому князю, было приблизительно следующего содержания: „Если бы я последовал первому внушению моего чувства, то я сошел бы в могилу не один. Но так как ни один поляк не запятнал еще себя преступлением против членов семейства своего монарха, то я оставил эту мысль, чтобы не сделать родину мою еще несчастнее. Я считаю долгом предупредить вас, чтобы вы не доводили моих соотечественников до отчаяния, которое легко может довести кого-либо из них до преступления, от коего я отказался по зрелом обсуждении. Всякий поляк дорожит честью более жизни и не переносит оскорбления ее. Несколько товарищей уже лишили себя жизни; я следую за ними и уверяю вас, что многие еще последуют моему примеру. Разрешите перевезти мое тело в имение генерала Красинского, который не откажет мне в месте для погребения“. Почти такого же содержания было и письмо к генералу Красинскому, лишь с некоторыми дополнениями, касающимися семейных обстоятельств. По приказанию генерала Красинского тело капитана Виличко было набальзамировано и отвезено в его поместье. После него застрелились еще два офицера.

Эти самоубийства, следовавшие одно за другим, чрезвычайно встревожили великого князя. Он навел точные справки и тогда узнал наконец настоящую причину, которую он едва ли подозревал. Желая успокоить встревоженные умы, он поручил своему генерал-адъютанту, генералу Тулинскому, извиниться в присутствии всего полка в его опрометчивости перед теми двумя офицерами, которые должны были встать под ружье. Когда он спросил их, довольны ли они этим, то один из них, по фамилии Шуцкий (Szucki), отвечал, что это теперь дело общества офицеров, а не их. Тогда генерал обратился к обществу офицеров, которые, разумеется, были успокоены этим и единогласно согласились считать этот факт несовершившимся. Затем генерал Тулинский обратился снова к Шуцкому с вопросом, удовлетворен ли он теперь. „Нет! – отвечал тот. – Общество офицеров, разумеется, должно быть удовлетворено объяснением великого князя, так как он своим заявлением смывает оскорбление, нанесенное им офицерскому званию. Но для моей личной чести этого мало, и я прошу для себя лично удовлетворения“. Взволнованный генерал вскричал: „Уж не хотите ли вы выйти на поединок с великим князем?“ – „Да, разумеется“, – отвечал Шуцкий. „Вы арестованы, – сказал генерал. – Господин адъютант, примите от него шпагу, он подвергается домашнему аресту“.

„Итак, и мой час настал, и я последую за моими честными товарищами, но, к сожалению, умру неудовлетворенным“, – сказал Шуцкий. Когда он был уведен, офицеры обступили генерала Тулинского, говоря, что, по их мнению, генерал или не понял великого князя, или зашел слишком далеко в своем поручении, задав капитану Шуцкому такие вопросы, которые весьма естественно вызвали с его стороны подобные ответы.

Чтобы предотвратить самоубийство со стороны Шуцкого, к нему был приставлен офицер. В Великий четверг (по старому стилю) офицер этот на минуту задремал. Шуцкий воспользовался этим и, сняв с себя галстух, повесился на нем. Шум, произведенный им, разбудил офицера, который позвал на помощь, освободил его от петли и, по приказанию полкового командира, препроводил его на гауптвахту.

Получив это известие, великий князь, в сопровождении генерала Куруты, поспешил на гауптвахту, приказал позвать всех офицеров 3-го полка и обратился к Шуцкому со следующими словами:

„Вы объявили, что желаете стреляться со мною; генерал Тулинский арестовал вас, исполнив тем самым мое поручение совершенно иначе, чем я того желал. Я явился сюда с тем, чтобы исполнить ваше желание; смотрите на меня не как на брата вашего монарха и генерала, а как на товарища, который очень сожалеет, что оскорбил такого хорошего офицера. Все мои дела приведены в порядок, и генералу Куруте поручено на случай моей смерти распорядиться всем тем, что я желал бы еще устроить“.

Шуцкий, тронутый снисхождением великого князя, стал уверять его, что он теперь более нежели удовлетворен и что милость, оказанная ему великим князем, составляет для него полное удовлетворение. Но так как великий князь непременно хотел поединка, то против этого восстали наконец сам Шуцкий и все офицеры.

„Ну, если вы этим удовлетворены, то обнимите же меня, – сказал великий князь, – и докажите тем, что вы мне друг; только обнимимтесь по русскому обычаю, поцеловавшись в губы“. Что и было исполнено. „Но в доказательство того, что вы мой друг, вы должны не оставлять службы, чтобы я имел случай доказать вам мое расположение“.

„Я не могу этого обещать, – сказал Шуцкий, – ибо семейные обстоятельства вынуждают меня выйти в отставку; но я прослужу еще год, чтобы доказать вашему высочеству, что я не имею никаких задних мыслей“.

Не довольствуясь удовлетворением, данным им в присутствии всех офицеров, великий князь явился на следующий день на полковой смотр, еще раз попросил у Щуцкого извинения и обнял его перед всем полком. 〈…〉

Своим поступком с капитаном Шуцким великий князь заслужил в высшей степени любовь всех поляков. Между ними восстановилось совершенное спокойствие, и всякий старается доказать чем-нибудь великому князю свою преданность. В то время, как я уехал, генерал Тулинский утратил уже свое значение, чем поляки, по-видимому, были весьма довольны».

Очевидно, дуэлянт Пушкин, приветствуя в декабре 1825 года в письме Павлу Катенину вступление на престол Константина I, имел в виду и эти черты мировосприятия нового императора – «в нем очень много романтизма».

Когда же героем подобных ситуаций становился великий князь Николай Павлович, дело оборачивалось совершенно по-иному.

В 1822 году, когда гвардейские полки стояли в Вильно, великий князь на смотре лейб-гвардии Егерского полка грубо оскорбил капитана Василия Норова. «Я вас в бараний рог согну!» – кричал не нюхавший пороха солдафон боевому офицеру, кавалеру многих наград за храбрость, тяжело раненному во время Заграничного похода. Но дальше произошло нечто, великим князем не предвиденное. 3 марта 1822 года он в растерянности писал генералу Паскевичу: «…офицеры почти все собрались поутру к Толмачеву (командир батальона. – Я. Г.) с требованием, чтобы я отдал сатисфакцию Норову». Хотя Николай и называет далее поступок офицеров «грубой глупостью», но ясно было, что он попал в крайне неприятное положение и не знает, как из него выйти без ущерба для своей репутации.

Такого выхода не нашли ни великий князь, ни Паскевич. Прибегли к простому способу – репрессиям. Поскольку офицеры полка в знак протеста решили выйти в отставку, то командование выделило «зачинщиков» и наказало их дисциплинарными мерами – переводами из гвардии в армию без повышения в чине, как полагалось по закону, и увольнениями в отставку.

В отличие от Константина, Николай – с его принципиально деспотическим мировосприятием – остро понимал политический смысл дуэли. Не последнюю роль тут сыграл его позор 1822 года. И когда, уже будучи императором, он декларировал: «Я ненавижу дуэли; это варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского», – то это, помимо всего прочего, был запоздалый ответ на требование лейб-егерских офицеров, на вызов капитана Норова. И осуждение в 1826 году Норова, члена тайного общества, но давно отошедшего от активной деятельности, тоже было ответом.

Уже летом 1825 года, незадолго до восстания, узнав о дуэльной истории в Финляндском полку, Николай произнес знаменитую фразу: «Я всех философов в чахотку вгоню!» Дуэль для него была проявлением ненавистной стихии нерегламентированного поведения и мышления – одним словом, философии.

Подавив мятеж, организованный неукротимым дуэлянтом Рылеевым, Николай после вступления на престол ничего не прибавил к антидуэльному законодательству. Он считал, что уже имеющихся законов вполне достаточно. Но его отношение к поединкам сразу же стало широко известно.

Пушкин писал из Москвы в Тригорское Прасковье Александровне Осиповой 15 сентября 1826 года:

«Много говорят о новых, очень строгих постановлениях относительно дуэлей и о новом цензурном уставе».

Для Пушкина лишение дворянина права дуэли и цензурное стеснение мысли стояли рядом.

У нового императора в вопросе о дуэлях нашлись бескорыстные союзники, воспрянувшие духом в этой новой атмосфере.

В ноябре 1826 года, вскоре после пушкинского письма, вышла в свет анонимная брошюра под названием «Подарок человечеству, или Лекарство от поединков», отпечатанная в типографии Императорского Воспитательного дома. На титульном листе значилось: «Посвящается нежным матерям (от родителя же)»:

Родители!

Великий государь наш и Отечество вопиют к вам гласом мудрости, гласом совета, обратить внимание ваше на коренное домашнее воспитание детей ваших, без чего никакого усилия одного правительства не в состоянии отвратить возродившееся зло самонадеянности и вольнодумства века сего.

Стихийная мысль, заключающая в себе зародыш буйства, есть защищение себя самим собою, не правами, не законами, а поединком или, лучше назвать, привилегированным убийством себе подобного.

Прилагаемая мною при сем выписка исторических событий даст вам некоторый способ с сосанием молока ребенка вашего внушить ему все омерзение к поединкам. Приговор строгий против ложного понятия о чести; примеры исторические, освященные волею и разумом самодержавных особ, отцов своих народов, и, без сомнения, согласно с волею и мудрою дальновидностью и нашего Отца Отечества; все сие будет служить подкреплением нравоучению вашему… Употребите сие как предупредительное средство против эпидемической болезни, вдали грозящей детям вашим.

Русский.

Все примеры, которые «родитель же» приводит далее, сводятся к противопоставлению воинской добродетели и дуэльной кровожадности – так сказать, целесообразно государственного и бессмысленно личного аспектов храбрости.

Однако главным в брошюре было обличение дуэльной идеи как «стихийной мысли, заключавшей в себе зародыш буйства», сопряжение ее с «возродившимся злом самонадеянности и вольнодумства века сего». Брошюра вышла через три месяца после казни лидеров тайных обществ. Аноним прямо указал на связь поединков с недавним мятежом.

Никто из российских монархов после Петра не высказывал так резко свою ненависть к дуэльной идее, как Николай. Однако в 1826 году он еще не предполагал, что ему и не понадобится ужесточать наказания за поединки или же карать по всей строгости имеющихся суровых законов.

Сама реальность царствования, сама атмосфера его, определившаяся к концу 1830-х годов, оказалась лишена того кислорода, который поддерживал пламя чести, то есть придавила ту среду, в которой и возникали по-настоящему опасные – идейные – дуэли.

И нужна была «тайная свобода» Пушкина, чтобы на исходе последекабрьского десятилетия, стоя над могилой дворянского авангарда, отчаянным усилием на миг соединить прервавшуюся связь времен.

Глава VIII
Бунт против иерархии

Дуэль Киселева с Мордвиновым очень занимала его.

Липранди о Пушкине

Холопом и шутом не буду и у царя Небесного.

Пушкин

Прологом знаменитой дуэли генералов Киселева и Мордвинова оказалось событие чрезвычайное. Офицеры Одесского пехотного полка, входящего во 2-ю армию, дислоцированную в Бессарабии, измученные и возмущенные издевательствами полкового командира, злобного аракчеевца Ярошевицкого, бросили жребий, кому избавить полк от тирана. По выпавшему жребию поручик Рубановский на ближайшем дивизионном смотре перед строем избил ненавистного подполковника. Тот вынужден был уйти в отставку, а разжалованный Рубановский пошел в Сибирь.

Следствие, наряженное командующим, генералом от инфантерии графом Петром Христиановичем Витгенштейном, свело все к ссоре подполковника с поручиком. Начальник штаба армии генерал Павел Дмитриевич Киселев, однако же, узнал, что драма разыгралась, можно сказать, с ведома командира бригады генерала Ивана Николаевича Мордвинова. Мордвинов был одним из тех генералов, от которых Киселев, либерал и сторонник реформ, мечтал избавиться, чтобы открыть дорогу близким себе людям. И он потребовал отстранить Мордвинова от командования. Пожилой Витгенштейн ни в чем не перечил своему энергичному начальнику штаба. Мордвинов бригаду потерял. Дело, казалось, было кончено. Киселев уехал в заграничный отпуск.

Однако старые генералы, не без оснований опасавшиеся Киселева, решили сделать свой ход и стали натравливать пострадавшего на начальника штаба. По возвращении Павла Дмитриевича, в июне 1823 года – совсем недавно отнята дивизия у вольнодумца Михаила Орлова, расследуется дело «первого декабриста» Раевского, – Мордвинов пришел к начальнику штаба требовать нового назначения. Киселев отказался ходатайствовать за него, напомнив о трагедии в Одесском полку. В частности, он сказал Мордвинову, что невыгодные для того сведения получены от дивизионного командира генерала Корнилова. Корнилов был среди тех, кого Киселев, вступив в должность, охарактеризовал императору весьма невыгодно, и, естественно, считал начальника штаба своим врагом. Он письменно уверил Мордвинова, что ничего Киселеву не сообщал. Это была заведомая ложь.

Налицо оказалась грубая, но безошибочная интрига, которой встревоженный генералитет 2-й армии ответил на рассчитанные действия Киселева. Целью ее было спровоцировать ссору Киселева с Мордвиновым и довести дело до формального вызова со стороны обиженного генерала. Скорее всего, те, кто стоял за кулисами, считали, что Киселев вызова не примет, опасаясь скандала, и тем самым морально скомпрометирует себя и в армии, и в Петербурге. В любом случае, состоится дуэль или нет, по логике вещей Киселеву грозила отставка. А если вспомнить расстановку сил в армии, то будущий поединок все отчетливее принимал политический характер.

Разумеется, для Мордвинова последствия удачной даже дуэли могли быть еще более тяжкими, чем для Киселева. Но старые генералы – командир корпуса Рудзевич, командир дивизии Корнилов – приносили Мордвинова в жертву.

На следующий день после визита Мордвинова Киселев получил от него послание:

Милостивый государь Павел Дмитриевич!

От одного слышать и на другого говорить есть дело неблагородного человека.

Вчерась Вы мне осмелились сказать, что донес генерал-лейтенант Корнилов.

Так чтобы уличить Вас, что Вы не могли слышать заключение от него, Корнилова, а от фон Дрентеля, которому Вы всегда покровительствовали; а Дрентель не мог на мой счет выгодно сказать что-нибудь, быв на меня озлоблен за то, что я на двух инспекторских смотрах представлял начальству, что он, Дрентель, разграбил полк и что делал он многие беззаконные злоупотребления; но начальство мои представления, в 1820 году июня 9-го и в 1821 году сентября 14-го, не уважило…

Прилагаю при сем оригинальное письмо генерал-лейтенанта Корнилова, писанное ко мне прошлого 1823 года июня 12-го числа, которое прошу не затерять и мне доставить по прочтении. Из сего письма Вы увидите, как много меня вчера обидели; а обид не прощает и требует от Вас сатисфакции

генерал-майор Мордвинов.

Киселев располагал письменным же донесением Корнилова. Но не счел нужным вступать в спор и отозвался немедленно:

Мнения своего никогда и ни в каком случае не скрывал. По званию своему действовал как следует. Презираю укоризны и готов дать Вам требуемую сатисфакцию. Прошу уведомить, где и когда. Оружие известно.

Киселев не стал ссылаться ни на свое высокое официальное положение, хотя имел такую возможность, ни на свою проверенную в Наполеоновских войнах личную храбрость. Он без колебаний принял вызов. И после поединка объяснил почему.

Мордвинов ответил:

Где? – В местечке Ладыжине, и я Вас жду на место.

Когда? – Чем скорее, тем лучше.

Оружие? – Пистолеты.

Условие – два пункта:

1. Без секундантов, чтобы злобе вашей и мщению не подпали бы они.

2. Прошу привезти пистолеты себе и мне; у меня их нет.

Авторы интриги прекрасно рассчитали, кого выдвинуть против Киселева. Легко уязвимая, нервная натура Мордвинова и его подчеркнутая рыцарственность делали генерала идеальным орудием. Несчастный Мордвинов перед развязкой стал догадываться, какую роль играет, но остановиться уже не мог.

Есть некий, не поддающийся анализу и описанию, механизм, который в подобных случаях концентрирует политическую, историческую подоплеку дуэли, сжимает ее, как смертоносную пружину. Энергия, способная насытить гигантскую ситуацию, сокрушительно концентрируется на предельно малом бытовом пространстве.

В данном случае столкновение двух генералов было лишь острием большой борьбы – борьбы в конечном счете за власть над 2-й армией. А власть над 2-й армией была могучим фактором во всеимперской политической игре, ставка в которой была головокружительно высока.

24 июня 1823 года, в день поединка, у Киселева был званый обед. Павел Дмитриевич безукоризненно владел собой. Никто из его гостей ни о чем не подозревал. Улучив момент, Киселев пригласил в кабинет своего адъютанта Басаргина и полковника Бурцева, показал им письма Мордвинова, объявил о поединке и просил Бурцева поехать с ним, а Басаргина остаться, чтобы в случае надобности успокоить жену и приглашенных на вечер гостей.

Ладыжин расположен был верстах в сорока от Тульчина, где находился штаб армии. Мордвинов ждал противника, одетый в полную парадную форму, и оскорбился тем, что Киселев приехал в форменном сюртуке. Ему хотелось обставить поединок как можно торжественнее. Он брал реванш за происшедшее и вел себя как хозяин положения.

О дальнейших событиях Бурцев рассказывал так:

«Весь разговор мой с Мордвиновым клонился к тому, чтобы вывести его из заблуждения и удалить от бедственной его решимости; но сильное озлобление его препятствовало ему внимать словам моим, и он настоятельно повторял, что в сем поединке не довольно быть раненым, но непременно один из двух должен остаться на месте».

Мордвинов согласился, уважая Бурцева, чтобы тот присутствовал при поединке в качестве свидетеля. Реальной власти секунданта Бурцев не имел.

Держал себя Мордвинов резко. Когда Киселев не одобрил отсутствия секунданта, тот ответил, что «со шпагою и с пистолетом он никого не страшится».

Затем он продиктовал заведомо смертельные условия. Киселев их принял. Расстояние между барьерами определили в восемь шагов, число выстрелов – неограниченное.

Басаргин записал со слов Бурцева и Киселева:

«Мордвинов попробовал пистолеты и выбрал один из них (пистолеты были кухенрейтеровские²⁵ и принадлежали Бурцеву). Когда стали на места, он стал было говорить Киселеву: „Объясните мне, Павел Дмитриевич…“ – но тот перебил его и возразил: „Теперь, кажется, не время объясняться, Иван Николаевич; мы не дети и стоим уже с пистолетами в руках. Если бы вы прежде пожелали от меня объяснений, я не отказался бы удовлетворить вас“. – „Ну, как вам угодно, – отвечал Мордвинов, – будем стреляться, пока один не падет из нас“.

Они сошлись на восемь шагов и стояли друг против друга, опустя пистолеты, ожидая выстрела противника. „Что же вы не стреляете?“ – сказал Мордвинов. „Ожидаю вашего выстрела“, – отвечал Киселев. „Вы теперь не начальник мой, – возразил тот, – и не можете заставить меня стрелять первым“. – „В таком случае, – сказал Киселев, – не лучше ли будет стрелять по команде. Пусть Бурцев командует, и по третьему разу мы оба выстрелим“. – „Согласен“, – отвечал Мордвинов. Они выстрелили по третьей команде Бурцева. Мордвинов метил в голову, и пуля прошла около самого виска противника. Киселев целил в ноги и попал в живот. „Я ранен“, – сказал Мордвинов. Тогда Киселев и Бурцев подбежали к нему и, взяв под руки, довели до ближайшей корчмы. Пуля прошла навылет и повредила кишки. Сейчас послали в местечко за доктором и по приходе его осмотрели рану; она оказалась смертельною. Мордвинов до самого конца был в памяти. Он сознался Киселеву и Бурцеву, что был подстрекаем в неудовольствии своем на первого Рудзевичем и Корниловым, и говорил, что сначала было не имел намерения вызвать его, а хотел жаловаться через графа Аракчеева государю, но, зная, как император его любит, и опасаясь не получить таким путем удовлетворения, решился прибегнуть к дуэли».

Поединок как последний, высший суд.

Через несколько часов Мордвинов умер. Смерть его, бесспорно, легла тяжело на совесть Павла Дмитриевича. Он-то знал и точно оценивал в глубине души все обстоятельства, предшествующие дуэли. Недаром он выплачивал вдове убитого пенсион из собственных средств – до конца ее жизни.

После поединка Киселев передал свои обязанности дежурному генералу, известил о происшедшем Витгенштейна и послал Александру I письмо, смысл которого куда шире этого конкретного случая и показывает Киселева с важной для нас стороны:

«Во всех чрезвычайных обстоятельствах своей жизни я непосредственно обращался к вашему величеству. Позвольте мне, государь, в настоящее время довести до вашего сведения об одном происшествии, которого я не имел возможности ни предвидеть, ни избежать. Я стрелялся с генералом Мордвиновым и имел грустное преимущество видеть своего противника пораженным. Он меня вызвал, и я считал своим долгом не укрываться под покровительством закона, но принять вызов и тем доказать, что честь человека служащего нераздельна от чести частного человека. 〈…〉 я получил от него резкий вызов, который уже не позволял мне делать выбор между строгим выполнением закона и священнейшими обязанностями чести».

Обращаясь к царю, Павел Дмитриевич с «римской» прямотой декларировал основополагающую для дворянского авангарда мысль: никакие обязанности службы, никакой формальный долг перед государством не могут заставить дворянина поступиться требованиями личной чести. Священнейшие обязанности чести частного человека – превыше всего. Роковые человеческие конфликты должны решаться вне закона государственного, но – по закону нравственному. Павел Дмитриевич, при его далеко идущих реформаторских планах, желал сохранить в глазах лучших людей армии свою репутацию человека незапятнанной чести, даже рискуя жизнью.

Александр одобрил его позицию. И потому, что любил Киселева, еще не подозревая в то время о его близости к декабристам, и потому, что дуэль, как это ни странно, импонировала его вкрадчиво упрямой, не блещущей физическим мужеством натуре, и потому, что снисходительное отношение к дуэлянтам входило в многообразную систему его игры с дворянством. Император оставил Павла Дмитриевича на прежней высокой должности, показав, что августейшая воля неизмеримо выше писаного закона.

Зловещая подоплека истории ясна была не только ближайшему окружению Киселева – Басаргину, Бурцеву, но и дальним его друзьям. Генерал Закревский, узнав о поединке, писал Киселеву из Санкт-Петербурга:

«Много хотел бы с тобою говорить по сему случаю, но не могу вверить мыслей моих почте, которая не всегда аккуратно ходит, а оставлю до личного с тобою свидания…»

Под неаккуратностью почты здесь, естественно, подразумевалась возможность перлюстрации.

Но ничто в поведении Павла Дмитриевича не бывало простым и поддающимся ясной оценке с точки зрения человеческой. И сама непосредственная причина конфликта при внимательном рассмотрении оказывается не столь уж для него выгодной.

Басаргин, знавший все дело от Киселева и близких к начальнику штаба людей, так описал поведение Мордвинова во время событий в Одесском полку:

«Частным образом сделалось известным как главнокомандующему, так и генералу Киселеву и об заговоре, и о том, что бригадный командир Мордвинов знал накануне происшествия, что в Одесском полку готовится какое-то восстание против своего командира. Вместо того чтобы заранее принять какие-либо меры, он, как надобно полагать, сам испугался и ушел ночевать из своей палатки перед самым смотром войск (войска стояли в лагере) в другую бригаду».

Конечно, можно толковать поведение Мордвинова, исходя из характеристики, данной ему Киселевым: «Слаб здоровьем. Слаб умом. Слаб деятельностью». Можно предположить, что Мордвинов просто побоялся замешаться в историю и, вместо того чтобы властью бригадного командира унять подполковника Ярошевицкого и спасти поручика Рубановского, устранился – «слаб деятельностью». И тогда возмущение Павла Дмитриевича было бы понятно и оправданно.

Однако все оказалось не совсем так. Аракчеевец Ярошевицкий действовал в пределах закона и побеждавшей в армии традиции. Мордвинов знал, что командир соседней дивизии генерал Орлов, жестоко преследовавший ярошевицких, отстранен от должности, а поборник гуманности майор Раевский вообще сидит в крепости. Знал и то, что Киселев не поддержал Орлова. Не обладая ни авторитетом Орлова, ни его убеждениями, Мордвинов, естественно, не решился открыто принять сторону молодых офицеров. Но он явно им сочувствовал и, видимо, считал, что единственное средство убрать Ярошевицкого – скандал. В конце концов, Рубановский приносил себя в жертву добровольно, ради товарищей.

Но Мордвинов не просто устранился и дал заговору осуществиться.

В письме императору Киселев вынужден был сформулировать истинную вину Мордвинова:

«Во время несчастной истории в Одесском полку начальник дивизии известил меня о ней в Тульчин, обращая главным образом мое внимание на недостаточную энергию в этом деле бригадного командира, который отказался арестовать офицера Рубановского в момент совершения им преступления».

Киселев писал правду; император мог проверить сообщаемые им сведения. Но из этого текста следуют два важнейших вывода. Во-первых, Мордвинов проявил незаурядное мужество, отказавшись арестовать поручика, избившего перед строем полкового командира. Тем самым он изобличал истинные свои симпатии. И поступок его вызывает уважение. Во-вторых, донес на него Киселеву именно генерал Корнилов. И стало быть, налицо двойная игра. Рудзевич и Корнилов вовсе не сочувствовали обиженному Киселевым бригадному командиру, а пытались, как тараном, ударить им в ненавистного начальника штаба армии.

Но как бы то ни было, поведение Киселева по отношению к Мордвинову оказалось весьма двусмысленным. Понимая, что если он покроет Мордвинова, то это может быть использовано против него, он встал на позицию армейского законника. Разумеется, Рубановский и молодые офицеры были ему ближе Ярошевицкого. Но что из того? Он преследовал высшие цели, готовя себя к политическому взлету.

Деятели тайного общества, вопреки простейшей логике, поддержали Киселева. Сергей Григорьевич Волконский писал Павлу Дмитриевичу:

«Ты знаешь, что в кругу нашей армии нет человека, который бы иначе говорил по предмету твоего поединка, как с отличным уважением».

Он, конечно же, имел в виду вполне определенный круг.

Таков был этот человек, способный на изощренную политическую игру, использовавший приемы, доходившие до коварства, скрывавший под личиной безграничной верноподданности наполеоновские планы, но при этом готовый выйти без колебаний на смертельный поединок, чтоб никто не мог усомниться в его понятиях о чести, заслуживший доверие таких рыцарей, как Волконский, Басаргин, Бурцев, Михаил Орлов, Денис Давыдов, а главное, смолоду и до смерти оставшийся верным своей мечте – уничтожению рабства в России. Честолюбие его было честолюбием истинным и высоким.

Вскоре о происшедшем узнали в Кишиневе, где находился Пушкин. Поэт увидел в поединке генералов глубокий и поучительный смысл. Липранди вспоминал:

«Дуэль Киселева с Мордвиновым очень занимала его; в продолжение нескольких и многих дней он ни о чем другом не говорил, выпытывая мнения других; на чьей стороне более чести, кто оказал более самоотвержения и т. п.? Он предпочитал поступок И〈вана〉 Н〈иколаевича〉 Мордвинова как бригадного командира, вызвавшего начальника Главного штаба, фаворита государя. Мнения были разделены. Я был за Киселева; мои доводы были недействительными. Н〈иколай〉 С〈тепанович〉 Алексеев разделял также мое мнение, но Пушкин остался при своем, приписывая Алексееву пристрастие к Киселеву, с домом которого он был близок. Пушкин не переносил, как он говорил, „оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего священного“»²⁶.

Поединок Киселева с Мордвиновым должен был заворожить Пушкина насыщенностью смыслом, далеко выходящим за границы служебной ссоры двух генералов. Событийную предысторию дуэли он или плохо знал, или принципиально игнорировал. Для него все прочее заслонял «тираноборческий», «бунтовской» колорит поединка. «Слабый» зовет к смертельному ответу «сильного», и не кого-нибудь, а любимца императора. Он видел в этом торжество права чести, права поединка, дававшего дворянину последнюю защиту от посягательств деспотизма на его личное достоинство. Он трактовал поступок Мордвинова как вызов неправедной иерархии.

Липранди и Алексеев подходили к событию с точки зрения здравого смысла: что будет, ежели каждый наказанный офицер станет вызывать за это своего начальника на поединок? Как тогда поддерживать служебный порядок? Поступок Мордвинова для них, профессиональных военных, выглядел сомнительно.

Пушкин смотрел поверх подобных резонов. Он строил философию дуэли как сильного средства борьбы личности с враждебным миром, средства, не контролируемого государством. Потому его всю жизнь так бесили люди, старающиеся увильнуть от поединка. Они – помимо всего прочего – ставили под сомнение само право на дуэль, лишая «человека с предрассудками» этого оружия.

Замечательно в этом поединке и многое другое, опровергающее привычные представления о дуэльных обычаях. Оба противника считают возможным стреляться без секундантов. Оставить Бурцева или отослать его – это зависело от Мордвинова. Да все равно, наличие одного секунданта, общего для обоих противников, было незаконным. И, однако же, никого это обстоятельство не смутило и не стало предметом осуждения. Не смутило это и Пушкина – он ведь и сам собирался стреляться с отставным штабс-капитаном Рутковским один на один. Формальная сторона мало волновала его. Благородные Сильвио и граф в «Выстреле» стреляются в решающей встрече без секундантов.

Готовность ответить вызовом на любую попытку унижения, на любое ущемление прав дворянина в высшем смысле, готовность поставить жизнь на карту ради принципа личной независимости – вот идеал. Всякий иной стиль поведения не соответствовал его представлению о роли чести в дворянском самосознании.

Была в генеральской дуэли одна страшная подробность, с которой мы встретимся не в одном еще поединке: «Мордвинов целил в голову, и пуля прошла около самого виска противника. Киселев целил в ноги и попал в живот». Эта ситуация повторялась в дуэлях с пугающим постоянством. Выстрел в живот был самым «надежным». К нему прибегали в заведомо смертельных дуэлях. Вряд ли Киселев целил в ноги. Он знал, что в случае промаха или легкой раны Мордвинова его шансы остаться в живых при озлобленности противника – ничтожны. Холодный и решительный, он стрелял наверняка.

Поединок генералов волновал Пушкина как образец дуэли-мятежа, дуэли-бунта против взаимоотношений условных и искусственных, навязанных деспотическим государством, – отношений, суть коих определялась не реальными достоинствами человека и дворянина, а его служебным положением.

Таких дуэлей в России было немного. Но они бывали.

В 1797 году молодой полковник Николай Бахметьев, командуя главным дворцовым караулом, ударил тростью за какое-то упущение по службе состоящего в том же карауле юного подпрапорщика Александра Кушелева. Времена были павловские, самое начало, император поклялся подтянуть распущенную Екатериной гвардию и ежедневно подавал старшим начальникам примеры бешеной невоздержанности в обращении с офицерами. Трость стала непременным атрибутом парадного снаряжения. Трудно было удержаться от соблазна пустить ее в ход…

Кушелев, аристократ с высокими понятиями о личной чести, немедленно вызвал Бахметьева. Однако полковник, учитывая «гатчинский обычай» и служебную дистанцию между подпрапорщиком и собою, вызовом пренебрег. Кушелеву пришлось смириться. Если бы дело дошло до императора – унизительная отставка и ссылка в деревню были бы самым благополучным исходом.

Бахметьев отправился служить в Казань. Посетивший эти края император Павел произвел его в генерал-майоры. Об инциденте с Кушелевым Бахметьев, скорее всего, забыл. Но, вернувшись в 1803 году в столицу, он получил вызов от штабс-капитана Кушелева²⁷, который только что перевелся в Кавказский гренадерский полк и готовился к отъезду в боевой корпус князя Павла Дмитриевича Цицианова.

Бахметьев оказался в трудном положении. Ему, генералу, стреляться со штабс-капитаном за ссору шестилетней давности, да еще вызванную столь обычным в павловскую эпоху поступком, казалось нелепостью. К тому же нелепость эта угрожала не только его жизни, но и карьере – ранив или убив противника, он мог поплатиться отставкой. Встретившись с Кушелевым, он признал, что тогда, в 1797 году, был не прав. То есть, по сути дела, извинился.

Кушелева извинения Бахметьева не удовлетворили. Он верил, что урон, нанесенный его чести, может быть восполнен только поединком.

Сын тайного советника и сенатора, связанный родством и дружбой со многими семьями большого света, он всюду высмеивал генерала, робеющего выйти к барьеру. Дело получило широкую огласку. Кушелев всеми способами добивался поединка. После, в показаниях на следствии, он говорил, что честь свою «хранил и хранит более жизни». Это была новая формация дворян, выросшая в екатерининские годы вопреки стараниям самодержавия, даже такого изощренного, внушить им, что единственный и главный арбитр в их спорах – государство.

Молодые дворяне, однако, не хотели признавать за властью права вмешиваться в дела чести. Хотя были это люди разные, и представления о чести, соответственно, сильно разнились.

«Неистовства» Кушелева не могли не привлечь возбужденного интереса гвардейского офицерства – речь шла о том, какой закон выше: закон военно-служебной иерархии или же закон чести.

Вопрос был принципиальный, и Кушелев это знал.

В дело вмешались люди известные и высокопоставленные. В один из дней к отцу штабс-капитана, сенатору Кушелеву, приехали князь Петр Иванович Багратион, тогда уже прославленный герой Итальянского похода, и генерал Николай Иванович Депрерадович 2-й, командир Кавалергардского полка. Они просили у сенатора разрешения отвезти его сына к генерал-майору Григорию Гавриловичу Ломоносову для свидания и, ежели возможно, примирения с Бахметьевым. Ничего из этой миссии не вышло. Кушелев-младший стоял на своем.

Бахметьев то соглашался, то требовал отсрочки. Он явно находился в растерянности.

Наконец случилось то, что и должно было случиться, – слухи дошли до властей. Военный генерал-губернатор Санкт-Петербурга граф Толстой вызвал к себе буйного штабс-капитана и приказал ему немедля отправиться из столицы к месту службы.

Прямо от генерал-губернатора Кушелев поехал к Бахметьеву и сообщил ему о происшедшем.

И Бахметьев осознал, что у него нет выбора. Общественное мнение неизбежно обвинит его в интригах, благодаря коим его противник оказался высланным, а он избежал поединка. Этого он перенести не мог. Он спросил Кушелева, где тот заночует, выехав из Петербурга. Штабс-капитан ответил, что в Царском Селе.

Кушелев понял, что вызов наконец принят, и пригласил в секунданты кавалергардского корнета Александра Чернышева (впоследствии следователя по делу декабристов и военного министра Николая I), второго секунданта выбрал ему отец – графа Венансона, опытного в дуэльных делах. Ситуация, в которой отец поединщика принимает участие в устройстве дуэли, – редчайшая, но тут было семейное дело чести.

Кушелев заночевал в Царском Селе, куда рано утром приехали его секунданты, а чуть позже – Бахметьев со своими. Их было трое: генерал-майор Ломоносов, отставной гвардии капитан Иван Яковлев (отец Александра Герцена) и отставной гвардии штабс-капитан князь Сергей Голицын. Голицын привез приятеля – Ивана Андреевича Крылова, некогда известного журналиста, а ныне господина без определенных занятий. Дуэль обещала быть жестокой, потому взяли с собою врача – штаб-лекаря Шмидта.

Вышли за вал Царского Села. Драться решено было на пистолетах – до результата. Когда встали на исходные позиции, Венансон посоветовал противникам снять шпаги.

Сошлись, выстрелили – и промахнулись. Кушелев требовал продолжения поединка. Секунданты единодушно решили, что для восстановления чести сделано достаточно. Этим нарушались предварительные условия поединка. Но они предпочли встать на точку зрения ритуальную – противники выдержали огонь друг друга, доказали свою решимость, упрекнуть их не в чем.

Однако Кушелев, как и многие дворяне его типа (как впоследствии и Пушкин), воспринимал смысл дуэли по-иному – скорее как судебный поединок Средневековья, когда правая сторона должна была восторжествовать, потому что она – правая, а Бог – за правое дело. В «Песне о Роланде» Тьерри должен был победить в судебном поединке, несмотря на мощь и искусство противника, ибо злодейство должно быть разоблачено.

В знаменитом романе Вальтера Скотта «Айвенго», популярном в пушкинские времена, больной Айвенго на плохой лошади должен был победить могучего храмовника – и победил его! – ибо в судебном поединке справедливость торжествует по предопределению. Купец Калашников в лермонтовской «Песне…» должен был победить, ибо его бой с опричником, за которым стояла мощь карательного корпуса, по сути своей – судебный поединок, Божий суд. А казнь по воле тирана еще усугубляла его трагическую правоту. Формула «Бог за правое дело!» не была пустым звуком для людей дворянского авангарда. Этой формулой Рылеев заключал записки, которые посылал своим соратникам в ночь с 13 на 14 декабря 1825 года, призывая их действовать.

«Идейная» дуэль выламывалась из системы ритуальности и переходила в совершенно иной план. Отсюда требование Мордвинова стреляться, пока один из противников не будет убит. Отсюда требование Кушелева. Отсюда непременное условие Пушкина в последней дуэли – до результата. Дело тут не только в степени озлобления и ненависти, но и в полуосознанной вере в свое право карать. А на Черной речке – в праве осознанном.

И потому в 1823 году Пушкин оказался на стороне Мордвинова, даже не зная подоплеки поединка.

Идея дуэли-мятежа слишком близка была Пушкину.

Уезжая с места дуэли обратно в Санкт-Петербург, Кушелев сказал, что не считает дело законченным.

Снова сойтись с Бахметьевым ему было не суждено. Но в этот момент он сделал единственное, что могло как-то компенсировать ему бескровность поединка. Он, несмотря на уговоры секундантов, заботившихся и о собственной безопасности, предал факт поединка огласке. Он хотел, чтобы общество знало и о дуэли, и о ее конкретных обстоятельствах.

Соответственно, проведено было официальное следствие, вынесен приговор по существующему закону.

Александр I, когда приговор поступил к нему на конфирмацию, смягчил его: Кушелева выключили из камер-юнкеров и отправили в полк, генералы Бахметьев и Ломоносов получили выговоры, граф Венансон после короткого пребывания под арестом послан на Кавказ, Чернышев, Яковлев, Голицын и Шмидт были «выведены из дела и оставлены без внимания».

Дело было необычное, выделявшееся среди множества поединков, куда более бессмысленно уносивших кровь и жизни дворян. А кроме того, Александр, особенно в первые годы царствования, весьма либерально относился к дуэлянтам, не желая раздражать гвардию и армию.

Декабрист Сергей Григорьевич Волконский, в те времена молодой кавалергард, вспоминал:

«В царствование Александра Павловича дуэли, когда при оных соблюдаемы были полные правила общепринятых условий, не были преследуемы государем, а только тогда обращали на себя взыскание, когда сие не было соблюдено или вызов был придиркой так называемых bretteurs; и то не преследовали таковых законом, а отсылали на Кавказ. Дуэль почиталась государем как горькая необходимость в условиях общественных. Преследование, как за убийства, не признавалось им, в его благородных понятиях, правильным».

Утверждение Волконского подтверждается и другими свидетельствами.

В самом начале александровского царствования граф Федор Васильевич Растопчин, в недавнем прошлом любимец императора Павла I, а в недалеком будущем – в 1812 году – главнокомандующий Москвы, поджегший столицу перед вступлением в нее Наполеона, сообщал своему другу князю Павлу Дмитриевичу Цицианову, первому из знаменитых завоевателей Кавказа:

«Ко мне пишут из Москвы, что к тебе с фельдъегерем послан князь Гагарин, кавалергардский офицер, в наказание за дуэль. Но я думаю, что молодого офицера послать в такое место, где князь Цицианов командует, и в Грузию – это награда. Я бился об стену лбом в 24 года, что не мог выпроситься под Очаков. Разве война почитается наказанием?»

Очевидно, перевод в боевые кавказские войска и в самом деле был в александровское время самым распространенным наказанием за поединки, а отношение к честной дуэли со стороны властей оставалось достаточно либеральным.

Бретерство же было осуждаемым в обществе исключением, но заурядные, не имеющие идейной подоплеки дуэли служили регулятором отношений в обширной тогда еще частной – не контролируемой государством – сфере дворянской жизни. Попытаться жестко изъять этот регулятор из сложившейся системы отношений значило подорвать ее равновесие. А этого император Александр вовсе не хотел.

Глава IX
Поединок как возмездие

Если бы мне удалось раздробить ему плечо, в которое метил!

Грибоедов о дуэли с Якубовичем

Дантес упал…

– Браво! – вскрикнул Пушкин и бросил пистолет в сторону.

Из рассказа Данзаса

В 1817 и 1818 годах в Санкт-Петербурге и в Грузии, под Тифлисом, произошли две дуэли, поразившие воображение современников.

На протяжении многих лет, раздумывая над местом и ролью дуэли в жизни русского дворянина и общества вообще, Пушкин возвращался мыслью к этим поединкам. В 1831 и 1835 годах он начинал романы, собираясь вывести в них героев этих дуэлей, романы, где нравственные узлы рубились именно поединками.

Это была знаменитая «четверная дуэль» Завадовского – Шереметева и Грибоедова – Якубовича.

О причинах ее ходили разноречивые и злые слухи. Александр Бестужев в мемуаре о Грибоедове счел нужным сказать:

«Я был предубежден против Александра Сергеевича. Рассказы об известной дуэли, в которой он был секундантом, мне были переданы его противниками в черном виде». Как бы то ни было, повод для дуэли дал именно Грибоедов, привезя танцовщицу Авдотью Истомину на квартиру своего приятеля графа Александра Завадовского. Кавалергард Василий Шереметев, любовник Истоминой, вызвал Завадовского. Секундантом Завадовского стал Грибоедов, Шереметева – корнет лейб-гвардии Уланского полка Александр Якубович.

Дуэль была в своем роде очень характерная – протуберанец клокотания и разгула дворянской молодежи, еще опьяненной величием Наполеоновских войн. Эта атмосфера рождала и первые тайные общества, и бессмысленно смертельные поединки.

В этой атмосфере вырабатывался тип бретера-оппозиционера, для которого – в отличие от Федора Толстого-Американца, прагматика дуэли, – дуэль представляла собою вызов судьбе. Если в 1800-е годы бретер воспринимался просто как неуравновешенный и неоправданно самолюбивый человек (Сергей Григорьевич Волконский писал о своем товарище Черном Уварове, что он был «очень раздражительный, что придавало ему оттенок бретерства»), то в конце 1810-х годов принципиального бретера уже окружал некий ореол. Рождался романтический стереотип дуэли – поединка ради поединка, без всякого метафизического смысла, – что было зрелому Пушкину глубоко чуждо.

Классическим случаем «романтической дуэли» была дуэль из-за любовного соперничества, не имевшего никакого отношения к вопросам чести. «Дуэль четверых» была именно такова. Один из участников преддуэльных переговоров и свидетель дуэли доктор Ион рассказывал мемуаристу Дмитрию Александровичу Смирнову:

«Грибоедов и не думал ухаживать за Истоминой и метить на ее благосклонность, а обходился с ней запросто, по-приятельски и короткому знакомству. Переехавши к Завадовскому, Грибоедов после представления взял по старой памяти Истомину в свою карету и увез к себе, в дом Завадовского. Как в этот же вечер пронюхал некто Якубович, храброе и буйное животное, этого не знают. Только Якубович толкнулся сейчас же к Васе Шереметеву и донес ему о случившемся…»

Грибоедов не просто привез Истомину к Завадовскому – она провела у Завадовского двое суток. Но Шереметев, находившийся с ней в ссоре и разъезде, никаких прав на Истомину уже не имел. История была вполне банальная для отношений молодых актрис и светских львов. Роковой характер придало ей вмешательство Якубовича – романтического героя во плоти.

Сохранились две подробные версии дуэльных событий. Одна – того же доктора Иона:

«Барьер был на 12 шагах. Первый стрелял Шереметев и слегка оцарапал Завадовского: пуля пробила борт сюртука около мышки. По вечным правилам дуэли Шереметеву должно было приблизиться к дулу противника… Он подошел. Тогда многие стали довольно громко просить Завадовского, чтобы он пощадил жизнь Шереметеву.

– Я буду стрелять в ногу, – сказал Завадовский.

– Ты должен убить меня, или я рано или поздно убью тебя, – сказал ему Шереметев, услышав эти переговоры. – Зарядите мои пистолеты, – прибавил он, обращаясь к своему секунданту.

Завадовскому оставалось только честно стрелять по Шереметеву. Он выстрелил, пуля пробила бок и прошла через живот, только не навылет, а остановилась в другом боку. Шереметев навзничь упал на снег и стал нырять по снегу, как рыба. Видеть его было жалко. Но к этой печальной сцене примешалась черта самая комическая. Из числа присутствующих при дуэли был Каверин, красавец, пьяница, шалун и такой сорвиголова и бретер, каких мало… Когда Шереметев упал и стал в конвульсиях нырять по снегу, Каверин подошел и сказал ему прехладнокровно:

– Вот те, Васька, и редька!»

Надо обратить внимание на одну характерную черту дуэли-возмездия, черту, проявлявшуюся достаточно часто, – ее заведомо смертельный характер, подкрепленный правом того, кто сохранил выстрел, подозвать противника к барьеру, как это сделал Завадовский. Черта эта – осознанно или полуосознанно – восходила к традиции судного поединка.

С подобной ситуацией встречаемся мы в одной из дуэлей Толстого-Американца. Прапорщик Нарышкин перед началом поединка предупредил Толстого: «Знай, что если ты не попадешь, то я убью тебя, приставив пистолет ко лбу! Пора тебе кончить!»

Поединок Нарышкина с Толстым был, несомненно, дуэлью-возмездием. Прологом этой дуэли был поединок Толстого с капитаном Бруновым, вступившимся за честь своей сестры. Брунов погиб. Нарышкин сочувствовал Брунову и принимал какое-то участие в его конфликте с Толстым. Вызывая Толстого, он решил либо погибнуть, либо пресечь кровавый путь бретера – «Пора тебе кончить!».

Слова «приставив пистолет ко лбу» свидетельствуют именно о намерении приблизить противника на минимальное расстояние – поставить вплотную к барьеру. Толстой опередил Нарышкина, смертельно ранив его в живот.

Что же касается «четверной дуэли», то здесь особое значение имеет механизм вызова. По свидетельству близкого приятеля Грибоедова – Жандра, не Якубович сообщил Шереметеву о визите Истоминой к Завадовскому, а Шереметев, узнав об этом от кого-то иного, бросился советоваться к Якубовичу: что делать?

«– Что делать, – ответил тот, – очень понятно: драться, разумеется, надо, но теперь главный вопрос состоит в том, как и с кем. Истомина твоя была у Завадовского, но привез ее туда Грибоедов – это два, стало быть, тут два лица, требующих пули, а из этого выходит, что для того, чтобы никому не было обидно, мы, при сей верной оказии, составим une partie carrée²⁸: ты стреляйся с Грибоедовым, а я на себя возьму Завадовского».

Судя по материалам официального следствия, версия Жандра о роли Якубовича близка к истине. Будущего «храброго кавказца» умный и осведомленный Жандр охарактеризовал очень точно. Когда его собеседник изумился: «Да помилуйте… ведь Якубович не имел по этому делу никаких отношений к Завадовскому. За что же ему было с ним стреляться?» – Жандр ответил: «Никаких. Да уж таков человек был. Поэтому-то я вам и употребил это выражение: „при сей верной оказии“. По его понятиям, с его точки зрения на вещи, тут было два лица, которых следовало наградить пулей, – как же ему было не вступиться?»

Идеолог и практик романтической формы существования, Александр Иванович Якубович включил подобную форму поединка в свою общую систему – дуэль, вне зависимости от неизбежности и обязательности ее, хороша была для него уже тем, что позволяла самочинно распоряжаться своей и чужой жизнью. Романтический бретер ставил себя выше нравственного уровня человеческих отношений (как позже, в декабрьские дни 1825 года, Якубович поставил себя выше нравственного уровня политических отношений); играя своей и чужой жизнью, он ощущал себя – и казался другим – богоборцем, бросающим вызов мирозданию. На практике же это богоборчество часто сводилось к чреватым кровью интригам. Так было и на сей раз. Именно позиция Якубовича определила ожесточенность Шереметева и погубила его.

Романтический бретер нарушал одну из главных заповедей тогда неписаного, а позже ясно сформулированного дуэльного кодекса:

«Дуэль недопустима как средство для удовлетворения тщеславия, фанфаронства, возможности хвастовства, стремления к приключениям вообще, любви к сильным ощущениям, наконец; как предмет своего рода рискованного, азартного спорта».

Для истинного человека чести, в первую очередь – человека дворянского авангарда, дуэль была делом величайшей серьезности и значимости.

Шереметев в конце концов вызвал Завадовского, Якубович должен был стреляться с Грибоедовым. Жандр, явно со слов Грибоедова, так описал саму дуэль:

«Когда они с крайних пределов барьера стали сходиться на ближайшие, Завадовский, который был отличный стрелок, шел тихо и совершенно спокойно. Хладнокровие ли Завадовского взбесило Шереметева, или просто чувство злобы пересилило в нем рассудок, но только он, что называется, не выдержал и выстрелил в Завадовского, еще не дошедши до барьера. Пуля пролетела около Завадовского близко, потому что оторвала часть воротника у сюртука у самой шеи. Тогда уже, и это очень понятно, разозлился Завадовский. „Ах, – сказал он, – он посягал на мою жизнь. К барьеру!“ Делать было нечего. Шереметев подошел.

Завадовский выстрелил. Удар был смертельный – он ранил Шереметева в живот. Шереметев несколько раз подпрыгнул на месте, потом упал и стал кататься по снегу. Тогда-то Каверин и сказал ему, но совсем не так, как говорил вам Ион: „Вот тебе, Васька, и редька“, – это не имеет никакого смысла, – а довольно известное выражение русского простонародья: „Что, Вася? Репка?“ Репа ведь лакомство у народа, и это выражение употребляется им иронически, в смысле: „Что же? вкусно ли? хороша ли закуска?“»

Поскольку Шереметева надо было немедленно везти в город, Якубович и Грибоедов отложили свой поединок. Он состоялся на следующий год в Грузии. Николай Николаевич Муравьев, секундант Якубовича, зафиксировал ход дела в дневнике:

«Ввечеру Грибоедов с секундантом и Якубовичем пришли ко мне, дабы устроить поединок как должно. Грибоедова секундант предлагал им сперва мириться, говоря, что первый долг секундантов состоит в том, чтобы помирить их. Я отвечал ему, что я в сие дело не мешаюсь, что меня позвали тогда, когда уже положено было драться, следовательно, Якубович сам знает, обижена ли его честь».

Муравьев был заранее предубежден против Грибоедова и считал дуэль непременной, поскольку Якубович загодя изложил ему свою версию прошлого поединка. Якубович был великолепный рассказчик. Но рассказы его, особенно когда ему это было выгодно, существенно отличались от реальных событий, о коих он повествовал. Муравьеву же не оставалось ничего иного, как только верить ему на слово:

«Якубович рассказал мне в подробности поединок Шереметева в Петербурге. Шереметев был убит Завадовским, а Якубовичу должно было тогда стреляться с Грибоедовым за то же дело. У них были пистолеты в руках; но, увидя смерть Шереметева, Завадовский и Грибоедов отказались стреляться. Якубович с досады выстрелил по Завадовскому и прострелил ему шляпу. За сие он был сослан в Грузию».

Как известно, стреляться после ранения Шереметева отказался Якубович, которому, как секунданту, надо было сопровождать раненого домой, а вовсе не Грибоедов. Якубович не стрелял в Завадовского и никакой шляпы не простреливал, а в Грузию был выслан не столько за секундантство, что было только последней каплей, сколько из-за каких-то неисправностей по службе, «шалостей». Но Якубович, очевидно, просто не мог говорить правду. Причем с годами его фантазии становились все выгодней для него и все опаснее для окружающих. Даже по тем деталям, которые записал Муравьев, ясна окраска происшедшего в изложении Якубовича. Вряд ли опальный корнет пощадил и репутации своих противников.

Речь шла о смертельной дуэли. Якубович вначале просил Муравьева и другого офицера, Унгерна, быть просто свидетелями поединка, чтобы оказать помощь раненому, но не участвовать в качестве секундантов – чтобы избежать возможной кары. Он собирался стреляться с Грибоедовым без секундантов – в нарушение дуэльного кодекса, но в соответствии с существующей традицией. Первым местом поединка выбрали квартиру поручика Талызина, где остановился Якубович, что предполагало минимальное расстояние между барьерами.

Но во время встречи 22 октября, которую описал в своем дневнике Муравьев, условия дуэли были изменены под давлением секунданта Грибоедова, его сослуживца-дипломата Амбургера.

Пока секунданты совещались, «Якубович в другой комнате начал с Грибоедовым спорить довольно громко. Я разнял их и, выведя Якубовича, сделал ему предложение о примирении; но он их слышать не хотел. Грибоедов вышел к нам и сказал Якубовичу, что он сам его никогда не обижал. Якубович на то согласился. „А я так обижен вами; почему же вы не хотите оставить сего дела?“ – „Я обещался честным словом покойнику Шереметеву при смерти его, что отомщу за него на вас и на Завадовском“. – „Вы поносили меня везде“. – „Поносил и должен был сие делать до этих пор; но теперь я вижу, что вы поступили как благородный человек; я уважаю ваш поступок; но не менее того должен кончить начатое дело и сдержать слово свое, покойнику данное“. – „Если так, так г〈оспода〉 секунданты пущай решат дело“».

Грибоедов, человек, по определению Пушкина, «холодной блестящей храбрости», пытался вразумить Якубовича не из самосохранения. Соглашаясь на поединок, он в некотором роде брал на себя ответственность и за жизнь противника, которого он должен был постараться убить или ранить. Его долго не отпускал кошмар – бьющийся на снегу Шереметев. Он говорил, что перед ним постоянно стоят глаза умирающего. Хотел Грибоедов того или нет, но именно он спровоцировал трагический поединок. И теперь он боялся стать причиной еще одной смерти. Но, приняв неизбежное, готов был идти до конца. Муравьев писал:

«Я предлагал драться у Якубовича на квартире, с шестью шагами между барьерами и с одним шагом назад для каждого (то есть смертельные условия. – Я. Г.); но секундант Грибоедова на то не согласился, говоря, что Якубович, может, приметался уже стрелять в своей комнате… 23-го я встал рано и поехал за селение Куки отыскивать удобного места для поединка. Я нашел Татарскую могилу, мимо которой шла дорога в Кахетию; у сей дороги был овраг, в котором можно было хорошо скрыться. Тут я назначил быть поединку. Я воротился к Грибоедову в трактир, где он остановился, сказал Амбургеру, чтобы они не выезжали прежде моего возвращения к ним, вымерил с ним количество пороху, которое должно было положить в пистолеты, и пошел к Якубовичу. 〈…〉 Мы назначили барьеры, зарядили пистолеты и, поставя ратоборцев, удалились на несколько шагов. Они были без сюртуков. Якубович тотчас подвинулся к своему барьеру смелым шагом и дожидался выстрела Грибоедова. Грибоедов подвинулся на два шага; они постояли одну минуту в сем положении. Наконец Якубович, вышедши из терпения, выстрелил. Он метил в ногу, потому что не хотел убить Грибоедова, но пуля попала ему в левую кисть руки. Грибоедов приподнял окровавленную руку свою, показал ее нам и навел пистолет на Якубовича. Он имел все право подвинуться к барьеру, но, приметя, что Якубович метил ему в ногу, он не захотел воспользоваться предстоящим ему преимуществом: он не подвинулся и выстрелил. Пуля пролетела у Якубовича под самым затылком и ударилась в землю; она так близко пролетела, что Якубович полагал себя раненым: он схватился за затылок, посмотрел на свою руку, – однако крови не было».

Муравьев, человек совершенно порядочный и честный, тем не менее смотрел на происходящее глазами Якубовича, который обладал мощным даром воздействия на людей и которому он, плохо его зная, искренне сочувствовал:

«В самое время поединка я страдал за Якубовича, но любовался его осанкою и смелостью: вид его был мужествен, велик, особливо в ту минуту, как он после своего выстрела ожидал верной смерти, сложа руки».

Кроме того, Муравьеву Грибоедов – не без подготовки его противника – не нравился. Он сам через несколько недель едва не вызвал Грибоедова на поединок, возбужденный пустяковыми сплетнями. И потому его интерпретации конкретных фактов не безусловны.

Плохо верится, чтобы Якубович, зная, что в случае промаха или нанесения легкой раны ему придется выдержать выстрел противника с предельно сокращенного расстояния, стрелял в ногу (как он говорил Муравьеву сразу после поединка) или в кисть левой руки (как он говорил позже: «В знак памяти лишить его только руки»).

Мы уже сталкивались с подобной версией. На смертельных дуэлях часто стреляли в живот – это был выстрел наверняка («Киселев метил в ногу и попал в живот»). Завадовский стрелял в живот Шереметеву, который иначе убил бы его самого при следующем обмене выстрелами. Бретер Дорохов в смертельной дуэли со Щербачевым в 1819 году стрелял в живот. (Пушкин эту дуэль хорошо знал и вспоминал по дороге с Черной речки.) Бретер-убийца Толстой-Американец смертельно ранил лейб-егеря Нарышкина также выстрелом в живот. Дантес, как он сам утверждал, стрелял Пушкину в ногу, но попал в живот… Это был удобный вариант, переносивший моральную ответственность на случай, на судьбу.

Скорее всего, Якубович стрелял Грибоедову в живот, но промахнулся.

Есть сведения, что перед смертью Шереметев позвал к себе Грибоедова и помирился с ним. Но Якубовичу было выгодно представить себя мстителем за убитого друга – отсюда легенда о клятве умирающему. Такая мотивация была смешна для дуэли с безобидным исходом, но необходима в случае намерения убить противника.

Якубович последовательно и талантливо выстраивал собственный романтический образ – отсюда его героическая поза под пистолетом Грибоедова, отсюда легенда о простреленной шляпе Завадовского, отсюда и легенда о клятве умирающему Шереметеву.

На этом этапе жизни смертельный исход дуэли-возмездия был весьма желателен как сильная черта демонического облика. Ради своего романтического демонизма Якубович готов был идти на немалые жертвы. Роль мстителя-цареубийцы, которую он с бешеным темпераментом разыгрывал в Санкт-Петербурге летом и осенью 1825 года, – притом что убивать царя он вовсе не собирался, – обошлась ему в каторгу и смерть в Сибири.

Одна из основополагающих статей дуэльного кодекса гласит:

«Практическая цель дуэли состоит в том, чтобы, когда исчерпаны все средства соглашения и примирения сторон, между которыми произошло столкновение на почве, затрагивающей честь, дать решительное и окончательное восстановление чести.

На этом основании даже самое тяжкое оскорбление признается не оставляющим ни малейшего пятна на чести, раз только она получила удовлетворение посредством дуэли; при этом безразлично, осуществилась ли дуэль или не была осуществлена вследствие признания ее неосуществимости на основании законов о дуэли; а если дуэль была осуществлена, то оказалось ли ее результатом пролитие крови или нет».

Однако подобный подход к поединку был чужд большинству русских дуэлянтов. Генерал Мордвинов хотел убить генерала Киселева, а не просто обменяться с ним ритуальными – пускай и чреватыми кровью – выстрелами. Штабс-капитан Кушелев отнюдь не считал, что сам факт бескровного поединка с генералом Бахметьевым может искупить нанесенное ему оскорбление. Пушкин мечтал убить Дантеса.

Выходя на поединок-возмездие, человек не довольствовался опасным ритуалом восстановления чести. Он хотел реального результата – крови противника или его окончательного устранения.

Декабрист Волконский в период своей буйной молодости, как мы помним, пытался таким способом избавиться от счастливого соперника.

Ни Якубовичу, ни Грибоедову нечего было смывать со своей чести. И уж во всяком случае, Грибоедов никак не оскорблял честь Якубовича.

Для Грибоедова боевая встреча с бывшим корнетом лейб-гвардии Уланского полка тоже была дуэлью-возмездием. Ибо при всем своем ощущении вины перед погибшим Шереметевым он понимал и зловещую игру Якубовича. Муравьев писал:

«Грибоедов после сказал нам, что он целился Якубовичу в голову и хотел убить его, но что это не было первое его намерение, когда он на место стал».

Первым его намерением было раздробить противнику плечо – очевидно, чтобы лишить его возможности владеть оружием и сделать новый выстрел. Он воспринимал Якубовича как опасного интригана и бессмысленного бретера, искателя чужих жизней. «Пусть стреляет в других, моя прошла очередь», – писал он после поединка, горько посетовав, что не раздробил противнику плечо.

Дуэлей у Якубовича больше не было. Человек отчаянной храбрости, он отличился в боях против горцев, получил тяжелую рану в голову и отправился в 1825 году в Санкт-Петербург. Игра его к тому времени стала куда крупнее. Он создавал теперь политические легенды, представляясь членом несуществующего Кавказского тайного общества с генералом Ермоловым во главе. В столице он сперва играл цареубийцу, а затем взял себе роль русского Риего – вождя революции. И предал эту революцию.

Романтический демонизм Якубовича, вырастая, захватывая общественную сферу, естественно перерождался в романтический аморализм.

Юный Пушкин знал Якубовича в Петербурге. Затем постоянно слышал о его кавказских подвигах. И до поры до времени жил под обаянием его не яркой даже, а яростной личности. 30 ноября 1825 года, когда в столице уже стало известно о смерти Александра I и Якубович, скрежеща зубами, кричал Рылееву, что тайное общество вырвало у него жертву – царя, Пушкин вопрошал Александра Бестужева, ничего этого не зная:

«Кто писал о горцах в „Пчеле“? Вот поэзия! Не Якубович ли, герой моего воображения? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc., – в нем много, в самом деле, романтизма».

Но, во-первых, романтизм здесь вовсе не оценочное понятие, это – особенный способ существования. Через несколько дней Пушкин писал Павлу Катенину:

«Как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I. В нем очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем…»

Говоря о «бурной молодости» цесаревича, он знал, что бурность эта включала и грязное уголовное преступление – изнасилование замужней женщины, а о вражде с «немцем Барклаем» он через десять лет думал несколько иначе. А может, и в тот момент не так уж ею восхищался, и письмо это, отправленное по почте, было дипломатическим маневром…

Во-вторых, годы шли, накапливались сведения – и Пушкину стала ясна, хотя далеко не до конца, роль Якубовича в событиях 14 декабря 1825 года. Он не мог знать, что в своем вольном конструировании действительности «храбрый кавказец» дойдет до того, что еще в самый день восстания станет клеветать на своих товарищей по заговору, обвиняя их в постыдном стремлении, победив, разделить дома, дворцы, выгодные должности, станет обвинять их в попытке убить его, их обличителя. Но после встреч и бесед с Грибоедовым в 1828 году, после поездки в 1829-м в армию Паскевича, где он виделся и говорил с несколькими декабристами, после длительных разговоров с Михаилом Пущиным, свидетелем восстания и участником совещаний тайного общества, после встречи с телом убитого в Тегеране Грибоедова²⁹ и размышлений о его судьбе – Пушкин глубоко изменил отношение к Якубовичу и к дуэли у Татарской могилы.

В 1830 году он начал писать «Путешествие в Арзрум», напечатал отрывок в «Литературной газете», бросил.

Вслед за этим он разработал подробный план «Романа на Кавказских водах». Это был роман о Якубовиче.

План постепенно – от варианта к варианту – развивался, приобретал определенность. И не только сюжетную:

«Кавказские воды – семья русских – Якубович приезжает – Якубович становится своим человеком, приезд настоящего любовника – дамы от него в восторге. Вечер в калмыцкой кибитке – встреча – изъяснение – поединок – Якубович не дерется – условие – Он скрывается – Толки, забавы, гуляния – Нападение черкесов, похищение – Москва. Приезд Якубовича в Москву – Якубович хочет жениться».

Перед нами план «Выстрела» – с Якубовичем вместо Сильвио и перенесением места действия на Кавказ. Якубович – кумир местного общества до приезда «настоящего любовника», который и перебивает успех, «дамы от него в восторге». Столкновение, заканчивающееся вызовом. Якубович, как и Сильвио, не дерется, а откладывает поединок «с условием» и скрывается. Как далее развивались бы события и кого похищают черкесы, сказать наверняка трудно. Скорее всего – как явствует из других вариантов плана, – счастливого соперника Якубовича. Но этот вариант был несколько по-иному реализован осенью 1830 года в «Выстреле». (И стало быть, план составлен до первой болдинской осени.)

Вариант, в котором Якубович выглядит истинно романтическим героем, Пушкину в это время уже не подходил. Он искал другие пути:

«Расслабленный… брат едет из Петербурга – он оставляет свой конвой паралитику – на него нападают черкесы – он убивает одного из них – остальные убегают. Якубовича там нет. Спрашивает у сестры, влюблена ли она в Якубовича. Смеется над ним.

Якубович расходуется на него – и просит у него руки его сестры.

Дуэль».

Здесь уже вырисовывается иной сюжет. Герой едет на Кавказ, где на водах живет его сестра. Очевидно, со слов Якубовича, он знает, что его сестра влюблена в Якубовича. Но оказывается, что тот придумал эту любовь, и герой «смеется над ним». Тогда Якубович пытается заслужить его благодарность другим способом, привязать его к себе – «расходуется на него». И, считая, что герой уже не сможет отказать, просит руки сестры. Герой разгадывает игру, и дело кончается дуэлью.

Пушкин прикидывал различные направления сюжетных ходов, но роль Якубовича была одна и та же:

«Якубович похищает Марию, которая кокетничала с ним.

Ее любовник похищает ее у черкесов. Кунак – юноша, привязанный к ней, похищает ее и возвращает ее в ее семью».

Затем пошел второй вариант плана. Еще более выразительный:

«Поэт, брат, любовник, Якубович, зрелые невесты, банкометы (– сотрудники) Якубовича.

На другой день банка – все дамы на гулянье ждут Якубовича. Он является – с братом, который представляет его – Его ловят. Он влюбляется в Марию – прогулка верхом. Бештай. Якубович сватается через брата Pelham – отказ – Дуэль – у Якубовича секундант поэт – у брата… любовник, раненный на Кавказе офицер; бывший влюбленный, знавший Якубовича в горах и некогда им ограбленный.

– Якубович ночью едет в аул к узденю – во время переезда из Горячих на Холодные – Якубович похищает – тот едет и спасает ее с одним Кунаком».

С каждым вариантом плана личность Якубовича рисовалась все более темными тонами. Он уже не просто человек с сомнительными чертами поведения, он – глава шулерской шайки, он – удалец, не брезгующий грабить (под видом горца) своих товарищей-офицеров. Но отсвет романтического неистовства все еще лежит на нем – он похищает девушку, которую не может получить законно.

Однако в третьем варианте все становится на свои места:

«Алина кокетничала с офицером, который в нее влюбляется – Вечера Кавказские – Приезд Кубовича – смерть его отца – театральное погребение – Алина начинает с ним кокетничать – Кубович введен в круг Корсаковых – Им они восхищаются – Гранев его начинает ненавидеть – Якубович предлагает свою руку, она не соглашается – влюбленная в Г. Он предает его черкесам.

Он освобожден (казачкою – черкешенкою) и является на воды – дуэль. Якубович убит».

Здесь Якубович – или Кубович, как хотел, очевидно, Пушкин назвать своего персонажа, чтобы отделить его от прототипа (весьма, впрочем, условно), – совершает настоящее, не оправданное никаким романтизмом, предательство. Он устраняет Гранева, своего соперника (соратника-офицера!), руками врагов – «предает его черкесам». То есть совершает не только человеческую подлость, но и воинскую измену.

Никаких иллюзий относительно позера, который из похорон своего отца устраивает зрелище – «театральное погребение», который в своих бешеных страстях способен на все, Пушкин уже не питает. И он находит один только способ пресечь этот марш романтического аморализма – дуэль-возмездие.

В каждом варианте плана фигурирует поединок. Пока Якубовичу не был вынесен нравственный приговор, поединок кончался благополучно для него. Но когда идеология, позволяющая ему силой безответственного воображения выворачивать действительность наизнанку, доводит Якубовича до грязного коварства, Пушкин обрекает его на смерть у барьера.

Разумеется, превращая наброски в роман, Пушкин изменил бы фамилию «героя своего воображения», но вариант – Кубович – говорит, что он не хотел лишить его биографической узнаваемости.

Разумеется, Пушкин не отождествлял абсолютно государственного преступника, каторжника Якубовича с негодяем, способным на любую низость. И роман, быть может, правильнее назвать не романом о Якубовиче, а романом о романтическом своевольнике, исходным материалом для которого был жизненный стиль Якубовича. И все же ни в ком из известных Пушкину (да и нам) людей не проявлялся так страшно принцип перекраивания действительности в угоду романтическому аморализму, как в этом человеке.

Вырвавшись из плена, Гранев не обращается по начальству, чтобы наказать предателя. Он делает это сам, ибо государство не должно вмешиваться в такие дела. Это – дело общества. Дуэль в подобном случае – оружие общества.

Честь Гранева не запятнана. Дуэль между ним и Якубовичем – не процедура восстановления чести. Это – наказание, возмездие. И здесь недействительны сомнения Ивана Игнатьича из «Капитанской дочки»: «И добро б уж закололи вы его… Ну а если он вас просверлит?»

Когда речь идет о дуэли-возмездии, судебном поединке, Божьем суде, правое дело должно восторжествовать.

«Дуэль. Якубович убит».

Другого пути Пушкин не видел.

Глава X
Дуэль как пролог мятежа

Я ходил задумавшись, а он рыцарским шагом, и, встретясь, говорил мне: «Воевать! Воевать!» Я всегда отвечал: «Полно рыцарствовать! Живите смирнее!» – и впоследствии всегда почти прослышивалось, что где-нибудь была дуэль и он был секундантом или участником.

Федор Глинка об Александре Бестужеве

Декабрист Андрей Розен вспоминал о начале 1820-х годов: «〈Из〉лишне будет описать (совсем бы не лишне! – Я. Г.) поединки полковника Уварова с бароном М〈ихаилом〉 К〈арловичем〉 Розеном, Бистрома с Карновичем и множество других».

Последние несколько лет перед восстанием члены тайных обществ и ближайшее их окружение жили среди вызовов и поединков. Ситуации бывали разные, мотивы – тоже: некоторые дуэли происходили от бытовых случайностей, мелких столкновений, но значима была непреложная готовность людей этой среды выйти на поединок.

Близкий друг Пушкина Павел Нащокин рассказывал историку Петру Бартеневу:

«Дельвиг вызвал Булгарина на дуэль. Рылеев должен был быть секундантом у Булгарина. Нащокин – у Дельвига. Булгарин отказался, Дельвиг послал ему ругательное письмо за подписью многих».

Пушкин изложил эту полуанекдотическую историю по-своему:

«Дельвиг однажды вызвал на дуэль Булгарина. Булгарин отказался, сказав: „Скажите барону Дельвигу, что я на своем веку видел больше крови, нежели он чернил“».

Булгарин тем самым нарушил один из пунктов дуэльного кодекса, по которому даже известные храбрецы, заслужившие высокую военную репутацию, не имели права на этом основании игнорировать вызов оскорбленного. Но Фаддей Венедиктович, гибко относящийся к своей репутации и не стремившийся блистать дворянскими добродетелями, считал, что может себе это позволить. Подобный отказ, однако, был редкостью. Но не редкостью была настойчивость Дельвига.

В дуэльной хронике первого пятилетия 1820-х годов имена лидеров Северного тайного общества мелькали постоянно.

Михаил Бестужев писал из Сибири редактору «Русской старины» Михаилу Семевскому:

«Я, в описании детства брата Александра, вам упоминал о его первой дуэли с офицером лейб-гвардии Драгунского полка за его карикатурные рисунки, где все общество полка было представлено в образе животных. Вторая его дуэль была затеяна из-за танцев. Третья – с инженерным штаб-офицером, находившимся при герцоге Виртембергском, и это происходило во время поездки герцога, где брат и инженер составляли его свиту и брат был вызван им за какое-то слово, понятое оскорбительным».

Сестра Александра Бестужева Елена Александровна утверждала: «Он три раза на дуэлях стрелял в воздух». Бестужев был человек чести, подчеркнуто рыцарской повадки, и выстрелить в воздух он мог, только выдержав огонь противника. Ибо по дуэльному кодексу: «Если кто-либо из дуэлянтов, выстрелив в воздух, успеет это сделать до выстрела своего противника, то он считается уклонившимся от дуэли». Судя по всему, поводы к дуэлям Александра Бестужева были достаточно мелки. Но он трижды рисковал жизнью и демонстрировал готовность выйти к барьеру. Главное, однако, не в этом. У него была репутация бретера – как вспоминал Федор Глинка: «Всегда почти прослышивалось, что где-нибудь была дуэль и он был секундантом или участником», – не соответствующая его дуэльной практике, но соответствующая его жизненной установке: «Воевать! Воевать!» Он воспринимался как человек, готовый к самым резким формам действия. А это были если не заговор, то дуэль.

Даже через немало лет после подавления мятежа 14 декабря и самые, казалось бы, мирные заговорщики воспринимались как потенциальные дуэлянты.

В дуэльный процесс оказались втянутыми даже такие штатские интеллектуалы, как братья Александр и Николай Тургеневы. Упомянув в письме начала 1830-х годов Василию Жуковскому Александра Павловича Протасова, Александр Тургенев заметил: «Отец его некогда должен был драться с моим братом».

В октябре 1833 года московский почт-директор Александр Яковлевич Булгаков писал брату в Санкт-Петербург:

«Много толкуют здесь о дуэли, которая должна последовать между Никол〈аем〉 Тургеневым и Смирновым, служащим в Лондоне при миссии нашей. (Смирнов был секретарем российского посольства в Англии. – Я. Г.) Назначен день, и будут стреляться, пока один из них не будет убит».

Это был всего лишь слух, но слух далеко не случайный. Мятежный эмигрант Тургенев, глубоко штатский человек, тоже воспринимался как беспощадный дуэлянт. Ясно, что причина дуэли должна была быть политическая.

У князя Евгения Петровича Оболенского, одного из вождей Северного общества, состоялась в эту же эпоху одна дуэль, но со смертельным исходом. Воспитанница Матвея Ивановича Муравьева-Апостола рассказывала про Оболенского, со слов его товарищей, что до мятежа он дрался на поединке вместо своего младшего брата с неким Свиньиным, убил его, и это прискорбное событие терзало его всю жизнь. А дочь известного сановника и мецената Оленина – Варвара – писала через много лет Петру Бартеневу:

«Этот несчастный имел дуэль, – и убил, – с тех пор, как Орест, преследуемый фуриями, так и он нигде не находил себе покоя, и был как бы (извините выражение) как остервенившийся в 14-е число».

Решительность князя Оболенского в день восстания объяснялась, разумеется, иными причинами. Он был убежденный и последовательный сторонник вооруженного переворота, ветеран тайного общества, начальник штаба восстания. Свою решимость он демонстрировал и в период подготовки мятежа, но смерть противника на поединке, не имевшем, быть может, серьезной подоплеки, не могла не оставить тяжкий след в благородной душе Оболенского. (Недаром в конце жизни он писал, что дуэль – «грустный предрассудок, который велит смыть кровью запятнанную честь. Предрассудок общий и чуждый духа христианского. Им ни честь не восстанавливается, и ничто не разрешается, но удовлетворяется только общественное мнение». В этом есть горькая выстраданность.) Но здесь важнее то, что в глазах осведомленной свидетельницы декабристской эпохи – а Варвара Оленина многое знала и многое слышала – дуэльная ситуация была прологом ситуации мятежа.

В головах будущих декабристов идея дуэли в кризисные моменты впрямую связывалась с идеей максимального политического поступка – цареубийства. В 1817 году Иван Дмитриевич Якушкин, капитан лейб-гвардии Семеновского полка, предложил своим товарищам застрелить Александра I и тут же застрелиться самому. И это воспринималось и им самим, и рассказавшим об этом впоследствии Михаилом Александровичем Фонвизиным как вариант дуэли со смертельным исходом для обоих участников.

Но подлинным идеологом и практиком дуэли как общественного – а в высшем выражении и политического – поступка был Рылеев.

Вытеснение дворянского авангарда, наступление новой знати – чванной, продажной, радевшей о выгодах самодержца и собственных, но не о России, – все это ощущалось им с остротой ему лично нанесенного оскорбления. Знаменитый памфлет «Временщику» – пощечина Аракчееву, – предвосхитивший пушкинское «На выздоровление Лукулла», был, в сущности, картелем, откровенным вызовом. Рылеев реализовал свои дуэльные установки со всем напором темперамента. А темперамент у него – особенно в дуэльных делах – был расчетливо-вулканический.

Михаил Бестужев рассказывал:

«Отставной флотский офицер фон Дезин, муж премиленькой жены своей, воспитанницы Смольного монастыря и подружки одной из моих сестер, вышедшей с нею в тот же год, приревновал брата Александра и вместо того, чтобы рассчитаться с братом, наговорил матушке при выходе из церкви дерзостей. Брат вызвал его на дуэль – он отказался. Рылеев встретил его случайно на улице и, в ответ на его дерзости, исхлестал его глупую рожу карвашем, бывшим в его руке».

Дуэльные начинания Рылеева, в которые он бросался с пылкостью революционного трибуна и сосредоточенностью политического тактика, как правило, заканчивались сокрушительно.

В повседневном быту наиболее чувствительные для чести человека дворянского авангарда столкновения с придворной бюрократической знатью происходили в сфере матримониальной. Эта сфера была органична для политических демонстраций, для акций устрашения.

Незадолго до восстания Рылеев стрелялся с женихом своей сестры. Неизвестно, что это был за человек и что именно явилось поводом для поединка. Но в подобных случаях брат невесты вступался за ее честь, когда жених пытался после помолвки уклониться от брака.

Михаил Бестужев рассказывал:

«Дуэль была ожесточенная, на близкой дистанции. Пуля Рылеева ударила в ствол пистолета противника и отклонила выстрел, направленный прямо в лоб Рылееву, в пятку ноги».

Секундантом Рылеева был Александр Бестужев.

Этот поединок оказался смысловым прологом к самой знаменитой и самой идейной дуэли декабристской эпохи, дуэли, которую лидеры тайного общества превратили в крупную политическую акцию. Идеологом и организатором поединка был Рылеев, а Александр Бестужев принимал в нем деятельное участие. Это было первое прямое вооруженное столкновение дворянского авангарда с той политической силой, против которой и было, собственно, направлено восстание 14 декабря. И произошла дуэль в канун восстания, в сентябре 1825 года.

Но у этой дуэли был более ранний, но очень выразительный аналог, обозначающий постоянство традиции.

В конце 1807 года Санкт-Петербург потрясла смерть полковника лейб-гвардии Преображенского полка Дмитрия Васильевича Арсеньева.

Арсеньев входил в узкий кружок избранных, в центре которого стояли граф Михаил Семенович Воронцов и поэт, блестящий острослов и храбрец Сергей Никифорович Марин. Эти двое тоже были преображенцами. Всех троих связывала теснейшая дружба.

Понятия чести в этом кругу были незыблемы. Признанным арбитром в дуэльных ситуациях считался, по свидетельству князя Сергея Волконского, граф Воронцов.

Полковник Арсеньев выглядит натурой незаурядной и для конца XVIII века, когда формировался его духовный и душевный облик, очень характерной. Жаждущий воинской славы офицер, военный профессионал, командовавший в двадцать пять лет гвардейским батальоном, он страдал от постоянной рефлексии и мучительно переживал несовершенство мира.

В апреле 1804 года Марин писал Воронцову, воевавшему в это время на Кавказе в корпусе знаменитого князя Цицианова:

«Надобно сказать тебе кое-что и об Арсеньеве, который теперь в Корфу, куда около двенадцати тысяч нашего войска послано. Ты помнишь, что прошедшей зимой он собирался оставить Петербург и ехать с A. Л. Нарышкиным путешествовать; но как он остался, то Арсеньев, не хотя никак жить в столице, просился к тебе в Грузию, в чем бы, конечно, и успел, если б отец его не запретил ему. Но нынешним летом он узнал об экспедиции в Корфу и был столько счастлив, что государь, снисходя на его просьбу, ехать ему туда позволил. 〈…〉 Ты и Арсеньев гораздо меня счастливее: разнообразные предметы, беспокойства войны, которым я по чести завидую, разбивают ваши мысли; а я осужден жить на одном месте, видеть все то же да то же, право достоин сожаления. Бог знает, когда я с вами увижусь. Много утечет воды невской, покуда ты и Арсеньев будете опять с бедным Мариным. Грустно, друг мой, отменно грустно! Не к кому преклонить сирой головы моей, не с кем сказать слова тайного. Думая жить всегда с вами, я не искал друзей; да и где бы мог найти вам подобных?.. Ты, может, захочешь знать причины, которые заставили Арсеньева оставить Петербург? Храня его тайну, могу сказать тебе, что этому главная причина – любовь».

Этот текст говорит о многом. В этих людях рядом с мужественностью, доходящей до брутальности, жила карамзинская чувствительность, в данном случае реализовавшаяся в культ сентиментальной дружбы. «Бедный Марин» за четыре года до этого письма, будучи активным участником заговора против Павла I, с обнаженной шпагой в руке удержал гатчинцев из дворцового караула, пытавшихся бежать на помощь к императору. Это Марину принадлежит знаменитый клич, брошенный в решающую минуту страшной ночи: «Ко мне, гренадеры Екатерины! Если эти мерзавцы гатчинцы двинутся, принимайте их в штыки!» Вскоре после сетований на однообразие столичной жизни Марин вдосталь испытал «беспокойства войны». Он прошел Наполеоновские войны от Аустерлица до Заграничного похода 1813 года, участвовал во многих сражениях, водил батальон в штыковые атаки, был многократно и тяжело ранен. Картечная пуля, засевшая в его груди под Аустерлицем, очевидно, и стала причиной болезни и смерти Марина в 1813 году.

Арсеньев был не менее мужествен, но еще более чувствителен, а тоска по совершенству приводила к тому, что полковник страстно идеализировал женщин, в которых влюблялся и которые неизменно оказывались не теми, за кого он их принимал. И это окончательно подрывало его веру в справедливость и разумность мироустройства.

В сентябре 1804 года Марин писал Воронцову:

«Бедный Арсеньев грустит в Корфу, скучает в Неаполе и хочет стреляться в Мессине. Да, мой друг, стреляться; я от него получил письмо, которое поставило дыбом мои волосы. Вообрази, что его отчаяние почти ума его лишило: он ни о чем больше не говорит, как об… (княгине Суворовой. – Я. Г.) и о смерти. Ужасно обмануться в том, что боготворишь; а с ним это случилось… Мы можем потерять друга оттого, что женщине вздумалось записать его в число своих воздыхателей. Мудрено ли завести сердце доброго Арсеньева? В его лета оно искало любить, полюбило и в божестве своем нашло все, что ветреность, что кокетство имеет опасного… Всякий день молю Бога, чтобы удержал он руку, на самоубийство стремящуюся, и всякий день ожидаю известия о его смерти. Верь мне, что слезы мешаются здесь с чернилами».

Арсеньевская мания самоубийства была, судя по всему, следствием не только разочарования в княгине Суворовой, жене сына полководца, товарища и сослуживца Арсеньева и Марина. Это был рецидив психологического процесса, приведшего к эпидемии самоубийств среди дворянской молодежи конца екатерининского царствования. Сутью процесса было разочарование в результатах «века разума», потеря исторического оптимизма. Для людей такой степени чувствительности к жизни, как Арсеньев, этого было достаточно для рокового шага – был бы повод.

В тот раз «русский Вертер» избежал гибели. Он вернулся в Россию и отличился в первых походах против Наполеона. Но тут оказалось, что он обречен, ибо его горькое неприятие несовершенства мира должно было сыграть свою роковую роль.

После кампании 1807 года Арсеньев влюбился в девицу Рённе и сделал ей предложение, которое было принято. Огласили помолвку.

Трагическую историю полковника Арсеньева подробно рассказал в воспоминаниях Сергей Григорьевич Волконский, как мы помним, непосредственный свидетель происшедшего:

«Арсеньев был уже давно влюблен и искал руки фрейлины великой княгини Анны Федоровны (первой жены великого князя Константина Павловича. – Я. Г.), девицы Ренни; его желания были увенчаны успехом, и он был объявлен ее женихом, и государь император, отлично к нему расположенный, как к человеку, вполне это заслуживающему, благоволил при объявлении Арсеньевым о предстоящем ему счастии, как человеку весьма ограниченному в средствах жизни, дать ему аренду или денежные средства. Эта помолвка получила полную гласность, спустя несколько дней по оной граф Хребтович, богатый помещик польский, влюбленный также в девицу Ренни, не принимая в уважение бывшую помолвку, решился себя предложить в соискатели руки этой молодой девушки. Мать ее, прельщенная богатством графа Хребтовича, уговорила свою дочь отказать уже в данном с ее согласия обещании Арсеньеву и принять предложение Хребтовича. Арсеньев, обманутый в своих ожиданиях, не вынес этой обиды и вызвал на поединок Хребтовича; вызов был принят этим последним. Дуэль была на пистолетах, секундантом у Арсеньева был граф М. С. Воронцов, а у Хребтовича – граф Моден. Арсеньев был убит на месте. Весь Петербург, за исключением весьма малого числа лиц, вполне оправдывал Арсеньева и принимал в постигшей его смерти радушное участие. Его похороны почтила молодежь петербургская своим присутствием, полным участия, и явно осуждала Хребтовича и тех лиц, которые своими советами участвовали в склонении матери и девицы Ренни к неблагородному отказу Арсеньеву. Хребтович, как осужденный общим мнением, выехал из Петербурга; но семейство Ренни поехало вслед за ним в его поместье, и там совершилось бракосочетание».

Похороны Арсеньева были ранним аналогом – хотя и не столь выраженным политически – похорон поручика Константина Чернова, о котором речь впереди.

Неизвестно, любила ли Мария Рённе Дмитрия Арсеньева. Но то, что в этом случае корыстный расчет одержал верх над благородным чувством, было для всех несомненно.

И полковник Арсеньев восстал против этой несправедливости. Дело было не только в личной обиде. То, что богатство и знатность польского магната были предпочтены его, Арсеньева, сильному и чистому чувству, он воспринял как вызов всем представлениям его круга, их общему пониманию чести. И он принял этот вызов, послав к Хребтовичу секундантов. Одним из них был граф Михаил Воронцов.

Сохранилось написанное перед дуэлью письмо Арсеньева:

Я должен портному Голендеру по счету около 200 рублей, Турчанинову по счету около 400 рублей, Воронцову 180 червонцев и 150 рублей, брату 1000 рублей, и потом какие-нибудь мелкие долги, каких я не упомню. Мне должны: Дука 150 червонцев, принц Мекленбургский 50 червонцев и в прочем, кто сам вспомнит малые долги, тот их отдаст.

Из 2000 с чем-то рублей моих денег заплатите по возможности вышеописанные долги, большие же адресовать на батюшку. Дать на мой батальон 500 рублей, Николаше 100 рублей; волю как ему, так Ипату. Все вещи мои раздать друзьям, которые пожелают иметь какие-нибудь от меня памятники. Донести графу и графине Ливен и князю Петру Волконскому, что, признавая всю цену милостивого их ко мне расположения, я умру с истинной к ним признательностью и совершенно отличаю их от тех скаредов, которые довели меня до сего положения. Свет будет судить и тех и других и воздаст каждому должное. Свечина и сестру С. П. уверяю в истинной моей дружбе и признательности, равно как и друзей моих, которые наиболее имели право на мою привязанность. Поручаю обо всем друга моего князя Черкасского, который возьмет на себя труд обо всем известить родителей, братьев и сестер моих. Братьев поручаю покровительству моих друзей. Всякого прошу вникнуть в мои обстоятельства, посудить меня и пожалеть, буде найдет виновным. Любил друзей, родных, был предан государю Александру и чести, которая была для меня во всю мою жизнь единственным для меня законом. Имел почти все пороки, вредные ни для кого, как для самого себя. Прощайте.

Арсеньев.

Я ношу два кольца и один перстень. Секунданты мои возьмут их себе в знак моей дружбы и благодарности.

Если не знать всего выше рассказанного, то письмо это может показаться заурядным деловым документом. Но в известных нам обстоятельствах, обладая знанием взаимоотношений Арсеньева и мироустройства, мы читаем его по-иному. Даже не комментируя упоминаемые здесь имена близких ко двору вельмож, не вникая в особенности светской интриги, которая явно просматривается за этими строками, мы можем вычитать из них важные для нашего сюжета вещи.

Это не письмо человека, который идет к барьеру, чтобы победить или умереть. Это не письмо человека, который готов погибнуть, но жаждет погубить и своего противника. Это – письмо самоубийцы, человека, который не сомневается в своей смерти и вовсе не думает о мести. Спокойная и горькая записка Арсеньева только единожды намекает на причины поединка: «скареды, которые довели меня…»

Конкретные обстоятельства дуэли неизвестны. Мы знаем только, что 3 декабря 1807 года полковник Арсеньев был убит графом Хребтовичем на месте.

Молодой мизантроп, восставший против мировой несправедливости, выполнил свой итальянский замысел.

Официально смерть Арсеньева была представлена его секундантами как несчастный случай на охоте:

«Случилось это по неосторожности Арсеньева, который, как видно, желая перейти ров, оперся на ружье свое и оным нечаянно застрелился».

Хотя петербургскому обществу – и, соответственно, властям – было прекрасно известно истинное положение дел, следствия не производилось.

Сергей Волконский свидетельствует, что безудержный всплеск поединков – разной степени серьезности – произошел после проигранной кампании 1807 года и Тильзитского мира, который дворянская молодежь считала унизительным для России. Ревность и ненависть к французам выражались в буйных выходках гвардейских «шалунов» – вроде битья окон в доме у наполеоновского посла Армана де Коленкура.

Оппозиционные настроения декабристского толка были еще в зародыше. Душевный дискомфорт от горечи военных поражений, избыток молодой энергии, не находящей боевого или общественного выхода, реализовались, кроме рискованных «шалостей», в дуэльную активность.

Судьба Арсеньева была знаком общего неблагополучия. Марин писал Воронцову еще в 1804 году, в связи с роковым намерением их друга:

«Если бы ты знал все, как я, то бы не мог покойно смотреть на многие вещи, которые здесь делаются».

В банальной, казалось бы, личной истории дворянская молодежь преддекабристского толка увидела нечто большее, чем ссору двух претендентов на руку и сердце красавицы. Дуэль приобрела незаурядный общественный смысл. Поединок Арсеньева с Хребтовичем оказался ослабленным вариантом одной из самых знаменитых и значимых русских дуэлей.

Стрелялись подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка Константин Чернов и флигель-адъютант Владимир Новосильцев, служивший в лейб-гусарах. Вспоминая об этой дуэли, Евгений Оболенский писал:

«Оба были юноши с небольшим 20 лет, но каждый из них был поставлен на двух почти противуположных ступенях общества. Новосильцев, потомок Орловых, по богатству, родству и связям принадлежал к высшей аристократии, Чернов, сын бедной помещицы…»

Отцом Чернова был генерал-майор, служивший в 1-й армии под командованием генерал-фельдмаршала Фабиана Вильгельмовича Остен-Сакена.

У поручика Чернова была сестра, девушка удивительной красоты, в которую влюбился Новосильцев. Он просил руки Екатерины Черновой, получил согласие ее родителей. Сватовство его было гласно и широко известно в обществе. Но мать жениха, высокомерная и упрямая, воспротивилась, недовольная скромным происхождением невесты. Новосильцев, опасаясь ее гнева, стал оттягивать свадьбу. Почитая сестру оскорбленной, Константин Чернов вызвал Новосильцева. Тот не принял вызова, заверив его, что и не думал изменять слову. Между тем, по просьбе старших Новосильцевых, фельдмаршал Остен-Сакен заставил генерала Чернова, отца Константина, отказать жениху, якобы по собственному побуждению. Приблизительно в это же время Новосильцев сам вызвал Константина Чернова, обвинив того в распространении слухов о вынужденной его, Новосильцева, женитьбе под угрозой дуэли. Было это весной или в начале лета 1825 года.

Поручик Чернов был двоюродным братом Рылеева и членом тайного общества. Он был приятелем Александра Бестужева; они были не только добрыми знакомыми, но и политическими единомышленниками.

В 1825 году – за три месяца до вооруженного мятежа дворянского авангарда, доведенного самодержавием до крайности, – дуэль члена тайного общества с членом зловещей корпорации бюрократической знати должна была отличаться политическим и личным ожесточением.

Остался замечательный документ. Записка, сочиненная Черновым в ожидании поединка. Но – удивительно! – писана она рукой Александра Бестужева. Более того, ее стилистика явно обличает Бестужева и в соавторстве. Бестужев в это время находился в Москве, в свите герцога Александра Виртембергского, адъютантом которого состоял.

Ясно, что записка была написана Бестужевым вместе с Черновым. Она представлялась им – с полным основанием – сильным агитационным документом. Двое членов тайного общества решили использовать предстоящий поединок и возможную смерть одного из них для возбуждения общества против придворной бюрократической знати. Записка гласила:

Бог волен в жизни; но дело чести, на которое теперь отправляюсь, по всей вероятности, обещает мне смерть, и потому прошу г〈оспо〉д секундантов объявить всем родным и людям благомыслящим, которых мнением дорожил я, что предлог теперешней дуэли нашей существовал только в клевете злоязычия и в воображении Новосильцева. Я никогда не говорил перед отъездом в Москву, что собираюсь принудить его к женитьбе на сестре моей. Никогда не говорил я, что к тому его принудили по приезде, и торжественно объявляю это словом офицера. Мог ли я желать себе зятя, которого бы можно по пистолету вести под венец? Захотел ли бы я подобным браком сестры обесславить свое семейство? Оскорбления, нанесенные моей фамилии, вызвали меня в Москву; но уверение Новосильцева в неумышленности его поступка заставило меня извиниться перед ним в дерзком моем письме к нему, и, казалось, искреннее примирение окончило все дело. Время показало, что это была одна игра, вопреки заверения Новосильцева и ручательства благородных его секундантов. Стреляюсь на три шага, как за дело семейственное; ибо, зная братьев моих, хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей переступил все законы чести, общества и человечества. Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души.

Дуэль была расстроена московским генерал-губернатором, узнавшим о ней, очевидно, не без участия клана Новосильцевых. Но ожесточение Чернова не прошло. А оно было велико.

Несколько раньше старший брат Константина Чернова – Сергей – писал ему:

«Желательно, чтобы Новосильцев был наш зять – но ежели сего нельзя, то надо делать, чтоб он умер холостым…»

Первый этап истории закончился слухом о женитьбе под пистолетом, что заставило Новосильцева, вовсе не жаждущего дуэли, послать Чернову вызов. (Ясно, что Геккерны в 1836 году так боялись огласки ноябрьского вызова Пушкина, предшествовавшего свадьбе Дантеса с Екатериной Гончаровой, а Пушкин возлагал на огласку такие надежды, потому что это была достаточно тривиальная для того времени ситуация. Она охотно принималась на веру публикой и выставляла жениха в позорном виде.)

Столичная публика с особым интересом следила за дуэлями, замешанными на семейных делах. Эти истории имели особую остроту, мелодраматичность, а потому вызывали особенно широкие толки. Дуэльные истории такого рода отличались бескомпромиссной жестокостью, ибо бескровный вариант не решал проблемы. Недаром поединок Чернова с Новосильцевым предполагал заведомо смертельные условия – три шага между барьерами, стрельба в упор.

После несостоявшейся дуэли на трех шагах Новосильцев снова пообещал жениться на Екатерине Черновой. Но выполнить свое обещание не торопился.

Рылеев не только остро сочувствовал родне (он сам недавно пережил нечто подобное и стрелялся по близкому, очевидно, поводу), но и понимал, какие агитационные возможности таит в себе громкий поединок Чернова с Новосильцевым, – смертельное столкновение бедного и незнатного, но благородного дворянина с баловнем двора. Он понимал, что это будет в некотором роде репетиция грядущего эпохального столкновения. И на правах старшего родственника и политического лидера взял дело в свои руки. Рылеев – как Якубович в деле Шереметева и Завадовского – решил добиться бескомпромиссного исхода ради идеи. Но идея у него была, не в пример Якубовичу, иная.

В начале августа Рылеев отправил Новосильцеву письмо с вопросом, когда он намерен выполнить свой долг благородного человека перед семейством Черновых? Он торопил события.

Новосильцев ответил не ему, а Константину Чернову, что дело будет урегулировано им самим и родителями невесты и что вмешательство посторонних лиц вовсе не нужно. Он явно надеялся избежать дуэли.

Но ни поручик Чернов, ни лидеры тайного общества, стоявшие за ним, не склонны были ждать переговоров и возможного мирного исхода.

Чернов потребовал поединка.

Новосильцев принял вызов.

Составлены были условия:

Мы, секунданты, нижеподписавшиеся, условились:

1. Стреляться на барьер, дистанции восемь шагов, с расходом по пяти.

2. Дуэль кончается первою раною при четном выстреле; в противном случае, если раненый сохранил заряд, то имеет право стрелять, хотя 〈бы и〉 лежащий; если же того сделать будет не в силах, то поединок полагается вовсе и навсегда прекращенным.

3. Вспышка не в счет, равно осечка. Секунданты обязаны в таком случае оправить кремень и подсыпать пороху.

4. Тот, кто сохранил последний выстрел, имеет право подойти сам и подозвать своего противника к назначенному барьеру.

Полковник Герман

Подпоручик Рылеев

Ротмистр Реад

Подпоручик Шипов.

Второй и четвертый пункты этого документа делали дуэль чрезвычайно опасной. Число выстрелов было не ограничено. Поединок – после обмена выстрелами – мог быть прерван только при тяжелой ране одного из участников – настолько тяжелой, что он не в состоянии был бы сделать свой выстрел, или же в случае смерти кого-либо из противников.

Пункт четвертый позволял сохранившему свой выстрел – здоровому или раненому – расстрелять противника на минимальном расстоянии как неподвижную мишень.

В таких случаях промахи бывали почти невозможны.

Чернов и Новосильцев подошли к барьерам и выстрелили одновременно. И были оба смертельно ранены. И тот и другой умерли спустя несколько дней после дуэли.

Кюхельбекер написал стихи «На смерть Чернова», придав происшедшему законченный вид, выявив смысл поединка даже для тех, кто мог не знать его подоплеку:

 
                          Клянемся честью и Черновым!
                          Вражда и брань временщикам,
                          Царя трепещущим рабам,
                          Тиранам, нас угнесть готовым!
 

Семейное дело стало в глазах Рылеева, Бестужева, принявших деятельное участие в дуэльной истории, так же как и Оболенского и Якубовича, посещавших умирающего Чернова, всего лишь поводом.

Рылеев яростной ненавистью отгородил своих единомышленников от бюрократической аристократии, свободолюбцев – от «трепещущих рабов». Это был уникальный пример столь ясно декларированного размежевания. Лидер тайного общества поклялся – и не только от себя! – насмерть защищать эту границу. В ожидании мятежа – дуэлью. Ради этого он приносил в жертву своего соратника. Похороны Чернова тайное общество превратило в первую в России политическую демонстрацию. Были оповещены единомышленники, наняты десятки карет. Слух о похоронах пошел широко. Оболенский вспоминал:

«Многие и многие собрались утром назначенного для похорон дня ко гробу безмолвного уже Чернова, и товарищи вынесли его и понесли в церковь; длинной вереницей тянулись и знакомые, и незнакомые воздать последний долг умершему юноше. Трудно сказать, какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища; все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной процессии и безмолвно выражало сочувствие тому, кто собою выразил идею общую, которую всякий сознавал и сознательно, и бессознательно: защиту слабого против сильного, скромного против гордого».

Если во времена дуэли Арсеньева и Хребтовича общественное мнение проявилось робко и полусознательно, то теперь это была резкая и откровенная акция.

Для Рылеева, Бестужева, Оболенского черновская дуэль была пробой сил. После нее они поняли, что их идея – во всяком случае, в общей форме – может рассчитывать на сочувствие среди значительной части молодого петербургского общества.

Не просто вызывающее поведение, но именно дуэль и должна была стать оселком для оттачивания мятежных настроений.

Недаром для полковника Булатова, благородного и честного офицера, но еще недавно весьма далекого от революционности, слухи о предшествовавших мятежу дуэлях с участием Рылеева стали веским аргументом за вступление в ряды заговорщиков («Слышал о его дуэлях, и, следовательно, имеет дух»). За лидером, который бестрепетно выходит на поединок, причем на поединок не пустячный (а Булатов мог слышать о поводах дуэлей), не зазорно пойти боевому офицеру.

Человек дворянского авангарда в канун восстания доказал свою решимость встать с оружием в руках против «тиранов, нас угнесть готовых».

Это вполне осознавала и противная сторона: в письме начальника Главного штаба графа Ивана Ивановича Дибича, полученном Николаем Павловичем 12 декабря 1825 года, суммирующем доносы на декабристов, Рылеев фигурировал именно как секундант поручика Чернова.

Черновская дуэль – авангардный бой тайного общества – стала на много лет вперед последней дуэлью такой напряженной и осознанной общественной значимости. До пушкинской дуэли 1837 года.

Глава XI
Агония дворянской чести

Русская дуэль была жесточе и смертоноснее европейской. И не потому, что французский журналист или австро-венгерский офицер обладали меньшей личной храбростью, чем российский дворянин. Отнюдь нет. И не потому, что ценность человеческой жизни представлялась в России меньшей, чем в Европе. Но потому, что Россия, вырвавшаяся из представлений феодальных одним рывком, а не прошедшая многовековой естественный путь, трансформировавший эти представления, обладала совершенно иной культурой регуляции частных отношений. Здесь восприятие дуэли как судебного поединка, а не как ритуального снятия бесчестия, было гораздо острее.

Отсюда и шла жестокость дуэльных условий – и не только у гвардейских бретеров, а и у людей зрелых и рассудительных, – от подспудного сознания, что победить должен правый. И не нужно мешать высшему правосудию искусственными помехами.

Но правосудие не есть самосуд. И все усилия секундантов в России сводились к тому, чтобы поставить противников в равные условия. Для этого и требовался свод твердых правил. Такого, написанного и утвержденного какими-либо авторитетами, дуэльного кодекса не было. Пользовались традицией, прецедентами – достаточно расплывчатыми.

Беда была в том, что такого – писаного и утвержденного, соответствующего представлениям эпохи – дуэльного кодекса не существовало и в Европе до 1836 года.

Появился он во Франции, на которую после революции 1830 года обрушилась дуэльная лавина. В ситуации внезапно возросшей свободы печати появилась необходимость ввести публичную полемику в пределы, исключающие личные оскорбления. С 1832 по 1835 год в Париже зафиксировано было 180 «журналистских» поединков.

В России подобный повод для дуэли казался нелепым. На прямые оскорбления, которым подвергался Пушкин в фельетонах Булгарина, он никогда не думал ответить вызовом. Дуэль для него была средством разрешения конфликтов, куда более серьезных, чем литературные склоки. Он прямо об этом писал:

«Если уж ты пришел в кабак, то не прогневайся – какова компания, таков и разговор; если на улице шалун швырнет в тебя грязью, то смешно тебе вызывать его биться на шпагах, а не поколотить его просто».

Речь шла о том, что пасквилянта надо бить памфлетом, литературным сарказмом, а не клинком или пулей.

Он писал с уважением об английском аристократе, который равно готов и к благородному поединку, и к кулачному бою с простолюдином. Но особость русской дуэли была ему ясна: в Англии для защиты чести человек располагал полным арсеналом правовых средств, а в самодержавной, деспотической России – только дуэлью.

Во Франции дело обстояло иначе. И знаменитый аристократический Жокей-клуб обратился к графу Шатовильяру с предложением составить и издать дуэльный кодекс. Кодекс, составленный Шатовильяром на основе традиции и рукописных правил, подписали около ста аристократов, известных своей щепетильностью в делах чести, и он стал непререкаемым руководством для дуэлянтов и секундантов. На его основе изданы были кодексы и других европейских стран.

Ко времени последней пушкинской дуэли кодекс этот, быть может, и дошел до Санкт-Петербурга. Да это, впрочем, не важно. Основные его положения в России знали давно, но корректировали смело.

Одно из основополагающих правил дуэльного кодекса гласило: «За одно и то же оскорбление удовлетворение можно требовать только один раз».

Раненый Пушкин сказал: «Когда поправимся, начнем сначала».

Одной из главных задач европейских кодексов было не допускать заведомо смертельного характера дуэли: «Ни в коем случае не должны секунданты предлагать дуэль „на жизнь или смерть“ или соглашаться на нее».

В России такие поединки происходили постоянно. Вспомним «четверную дуэль».

Страшной особенностью русской дуэли, требовавшей от поединщика железного хладнокровия, было право сохранившего выстрел подозвать выстрелившего к барьеру и расстрелять на минимальном расстоянии как неподвижную мишень. Потому-то дуэлянты высокого класса редко стреляли первыми. Так обычно поступал и Пушкин. Владимир Иванович Даль писал:

«Я слышал, что Пушкин был на четырех поединках, из коих три первые кончились эпиграммой, а четвертый смертию его. Все четыре раза он стрелялся через барьер, давал противнику своему, где можно было, первый выстрел, а потом сам подходил к барьеру и подзывал противника».

Свидетель поединка Завадовского с Шереметевым констатировал:

«По вечным правилам дуэли Шереметеву должно было приблизиться к дулу противника».

Но так следовало по «вечным правилам» русской дуэли. Ибо европейский кодекс требовал: «Кто выстрелил, тот должен остановиться и выждать выстрел в совершенной неподвижности».

Это требование внесено было в условия последней пушкинской дуэли, конечно же, по настоянию секунданта Дантеса – виконта д’Аршиака, ориентированного на европейский гуманный кодекс.

Так поступил Грибоедов, но не по условию, а по желанию искупить вину перед покойным Шереметевым. Большинство же дуэлянтов бестрепетно использовали свое жестокое право.

Европейский кодекс требовал: «Для всех дуэлей на пистолетах одно и то же правило: дистанция между противниками никогда не должна быть менее 15 шагов».

Пятнадцать шагов было для Европы минимальным расстоянием между барьерами, а обычным считалось двадцать пять или даже тридцать пять шагов.

В русских поединках минимальным расстоянием было три шага, как собирался стреляться Чернов, дуэли на шести шагах не были экзотикой, а средним расстоянием считалось восемь-десять шагов. Пятнадцать шагов как минимальное расстояние – а тем паче двадцать пять или тридцать пять – не встречалось никогда. Двадцать шагов в дуэли Михаила Лермонтова с Эрнестом де Барантом в 1840 году были явной уступкой французской стороне.

В европейском кодексе дуэль на десяти шагах считалась столь же «необыкновенной», как и дуэль с одним заряженным пистолетом. Подобные варианты секундантам предлагалось «решительно отвергать».

Таким образом, дуэль Пушкина с Дантесом по европейским меркам выглядела «необыкновенной», то есть незаконной. А его дуэль со Старовым – с неуклонным сближением барьеров – совершенным варварством, ибо один из пунктов правил для боя на пистолетах требовал: «Когда оскорбленному нанесено оскорбление 3-го или 2-го рода (тяжкие оскорбления. – Я. Г.), то ему, при дистанции в 35 шагов, принадлежит всегда первый выстрел».

Тридцать пять шагов при тяжком оскорблении? Толстой-Американец, Дорохов, Якубович, да и Пушкин умерли бы от смеха.

Во время дуэльной истории конца 1836 года Пушкин издевательски говорил д’Аршиаку:

«Вы, французы, вы очень любезны. Все вы знаете латынь, но, когда вы деретесь на дуэли, вы становитесь в 30 шагах и стреляете в цель. Мы же, русские, – чем поединок без… (пропуск в записи В. Соллогуба. – Я. Г.), тем он должен быть более жестоким».

По имеющейся статистике, во Франции при обилии поединков погибало в год (с 1839-го по 1848-й) не более шести человек. Это говорит о том, что составители и блюстители европейских дуэльных правил думали прежде всего именно о демонстрации готовности участников поединка к риску, к бою. В европейской дуэли оставался смертельный риск, но все возможное было сделано для того, чтобы кровавый исход оказывался уделом несчастного случая.

В русской дуэли все ставилось так, что бескровный вариант был уделом счастливой случайности. Идея дуэли-возмездия, дуэли-противостояния государственной иерархии, дуэли как мятежного акта, как прорыва из быта в бытие, требовала максимальной жестокости. Когда в николаевские времена оказалась размыта эта идея, с нею одрябли и прежние представления о дуэли. Жестокость осталась. Ушел высокий смысл.

Дуэлей и в 1830-е годы было предостаточно. Но какой-то странный оттенок имело большинство из них…

В октябре 1834 года Александр Яковлевич Булгаков писал брату:

«Только и разговора у нас что о дуэли Воейкова и Веревкина; обоих я знаю, сожалею об обоих, но паче о Веревкине, который будет иметь камень на совести своей (толкуй себе там, как хочешь, и оправдывай убийцу законами чести, он всё убийца), да и брата вовлек в несчастие, взявши его в секунданты».

Два молодых офицера – Воейков и Веревкин – поссорились из-за совершенного пустяка. Дуэли из-за случайной ссоры бывали и раньше – карты, пустая ревность, обидчивая мнительность, – но здесь и того не было. Один приставал к другому с разговорами, когда тому хотелось помолчать. История ссоры тянулась долго и нелепо. И закончилась смертью Воейкова. Но эта дуэль, по крайней мере, имела некоторое сходство с настоящими поединками.

Подобные нелепые трагедии проходят пунктиром через всю дуэльную историю Николаевской эпохи.

Владимир Александрович Полторацкий, служивший на Кавказе одновременно с Львом Толстым и зафиксировавший в своем дневнике эпизод, едва не сделавший Толстого «кавказским пленником», вспоминал:

«Барон Розен, юноша… только в нынешнем году (1852 год. – Я. Г.) произведенный из школы гвардейских подпрапорщиков в кавалергарды, убил на дуэли того же полка птенца графа Гендрикова, 〈в〉 один день с ним выпущенного из Пажеского корпуса. После веселого в лагере обеда дети о чем-то горячо заспорили и так резво поругались, что стали на шесть шагов барьера, где один из мальчишек остался на месте, а другой в серой шинели (то есть разжалованный в рядовые. – Я. Г.) попал к нам».

«К нам» – это в прославленный Куринский полк Кавказского корпуса.

Трагическая в своей нелепости дуэль Веревкина – Воейкова имела не менее трагическое, но более осмысленное продолжение.

Александра Осиповна Смирнова-Россет рассказывает в своих воспоминаниях поразившую ее историю, которая произошла в начале 1840-х годов в Баден-Бадене:

«Тогда случился веревкинский скандал, который кончился страшным репримандом. Баденская официя порицала герцогиню за ее связь с жидом Герцом. Веревкин заступился, замахнулся на Голера, даже на Зама, и условились драться на дуэли из пистолетов. Весь Баден смутился, точно как от нравственного землетрясения. Дуэль происходила в Раштоне на шпагах. Увы, оба дуэлянта лишились жизни. Веревкин наповал, а офицер баденский мучился три дня и умер как христианин. Монго Столыпин, друг бедного Веревкина, был его секундантом… Александр Трубецкой много тут сплетничал, а все могло устроиться. Он вызвал пощечину Веревкина, и после этого дуэль сделалась необходимой».

Некоторая неясность в этом рассказе присутствует. Если решили стреляться, то почему дрались на шпагах? С трудом верится, что противники могли нанести друг другу смертельные удары шпагами. Вот в случае боя на пистолетах это было вполне реально.

Кроме самого факта гибели дуэлянтов, эта история имеет особый драматический оттенок. Алексей Аркадьевич Столыпин, он же Монго (дружеское прозвище), только что похоронил другого своего друга, секундантом которого он был, – Лермонтова. После этого он вышел в отставку и уехал за границу – с тем чтобы похоронить в схожей ситуации другого своего друга.

Михаил Николаевич Веревкин, сын московского коменданта, – это тот самый молодой офицер, который за несколько лет до того, как мы уже знаем, убил на поединке по совершенно ничтожному поводу своего приятеля. Не отсюда ли его странная горячность – вряд ли он был в близких отношениях с герцогиней Баденской, но, возможно, он искал искупления за смерть Воейкова.

Веревкин постарался сделать дуэль неизбежной, дав пощечину своему оппоненту. Именно пощечина считалась знаком непростительного посягательства на честь – символ телесного наказания, в то время как удар кулаком воспринимался менее остро, будучи элементом драки, боя.

Декабрист Волконский в мемуарах рассказывает чрезвычайно значимый в этом отношении эпизод – генерал Иван Онуфриевич Сухозанет, один из будущих усмирителей мятежа 14 декабря, предпочел во время ссоры, отворачиваясь, подвергнуться пинкам в зад от полковника Фигнера, лишь бы не получить пощечины, которая неизбежно влекла за собой дуэль. Хотя надо сказать, что со временем и эта неизбежность была поставлена под сомнение.

Многие ссоры, которые раньше привели бы противников к барьеру, ныне приобретали постыдный, с точки зрения человека чести, оборот.

Император Николай I теперь получал такие вот рапорты:

Во время бывших 1 сентября прошлого 1830 года маневров, когда лейб-кирасирский ее императорского величества полк следовал от Царского Села к Павловску и позволено было людям стоять вольно, полковой адъютант того полка поручик Запольский, подойдя к офицерам, объявил им, что по высочайшему вашего величества соизволению приглашаются из полка 4 офицера в Царскосельский дворец на бал и что на вход в оный присланные билеты имеют быть выданы старшим офицерам; но как многие из таковых отказались, то последний билет достался из подсудимых поручику Ключинскому. Корнет граф Платер, узнав, что более билетов уже нет, обратился к нему, поручику Ключинскому, с усмешкою, что он не может быть во дворце потому, что не умеет танцевать и говорить по-французски; на сие Ключинский ответил графу Платеру, что сие говорить глупо и неприлично, а Платер сказал, что заставит его молчать, и при сем случае, грозя перчаткою, задел его по носу, отчего Ключинский, придя в запальчивость, ударил графа Платера рукою по лицу; но когда увидели сие ротмистры Каблуков и барон Розен, то стали между ними и тем самым происшествие прекратили³⁰.

Здесь много любопытного: и то, что старшие офицеры гвардейского полка отказываются от чести явиться на дворцовый бал, и происхождение поручика Ключинского, на которое и намекал граф Платер, – поручик поступил в гвардию из сенатских регистраторов вольноопределяющимся унтер-офицером и только в двадцать семь лет стал поручиком. Офицер лейб-гвардии Кирасирского полка – и фактически разночинец, без светского воспитания и знания французского языка.

Но что самое удивительное – публичная пощечина, данная одним гвардейским офицером другому, не привела к поединку. Оба были наказаны, но остались в военной службе. Дело чести передоверили начальству.

Десять лет назад такое было совершенно невозможно. Вспомним историю Варлама и Сушкова. Это была гвардия новой эпохи.

За год до того, в 1829 году, император Николай I принял весьма многозначительное решение, касающееся вопросов офицерской чести.

С петровских времен репутация офицера прочно зависела от мнения сослуживцев. Петр, железный деспот, своей гениальной интуицией постигал тем не менее, что для нормального функционирования государства жесткая его структура, схваченная единой самодержавной волей, должна иметь некий противовес. Этот противовес он видел в принципе коллегиальности. Принцип этот, положенный им в основу деятельности юридических, дипломатических и экономических учреждений, распространялся и на армию. Во время войны все крупные решения Петр предварительно отдавал на обсуждение военных советов. И хотя неизменно торжествовала его собственная точка зрения, но генеральское самочувствие много выигрывало от возможности бесстрашно изложить свою позицию. В отсутствие же царя военные советы приобретали реальный смысл.

Петр остро чувствовал, что самоуважение каждого офицера – основа боеспособности армии. И, с одной стороны, подавляя это самоуважение полным бесправием их перед лицом самодержца, с другой – пытался возместить это правом коллегиальных решений, касающихся офицерской репутации. С 1714 года производство в следующие чины штаб-офицеров осуществлялось только по согласию «всей дивизии генералитета и штаб-офицеров», а для производства обер-офицеров требовалось свидетельство штаб– и обер-офицеров соответствующего полка. В скором времени для замещения вакантных должностей введено было баллотирование – при участии всех офицеров. То есть решающим при определении профессиональной и человеческой репутации офицера становилось общественное мнение. Принцип баллотирования при производстве в чины отменен был только Павлом I. Но скорое прекращение его собственного правления поставило законность этого запрета под сомнение в глазах значительной части офицерства.

Последние десять лет александровского царствования шла подспудная борьба между этой традицией и стремлением власти ее уничтожить, но зависимость офицера в делах чести от мнения его товарищей продержалась до 1829 года.

Владимир Раевский вспоминал о начале 1820-х годов:

«Аракчеев не успел еще придавить или задушить привычных гуманных и свободных митингов офицерских. Насмешки, толки, желания, надежды… не считались подозрительными и опасными».

Результатом действий офицерского общества было, например, устранение подполковника Ярошевицкого, приведшее к дуэли генералов Киселева и Мордвинова.

Особенно сильно было влияние офицерских союзов в гвардии, где интеллектуальный и моральный уровень офицерства был достаточно высок.

В начале 1860-х годов, когда с устрашающей очевидностью выявились последствия николаевской политики по отношению к просвещенному дворянству – и офицерству в первую очередь – и когда начались попытки возродить прежний, дониколаевский, дух офицерского корпуса, – генералы, помнившие времена Ермолова, Раевского, Милорадовича, утверждали:

«Наши военные знаменитости того времени поддерживали суды общества офицеров; они справедливо видели в этом праве суда высокое нравственное учреждение, единственное для правительства ручательство в том, чтобы в рядах армии не было недостойных офицеров и чтобы офицеры везде и всегда исполняли свой долг».

Для Николая I понятие чести дворянина было чем-то глубоко второстепенным по отношению к его верноподданническим и чисто служебным обязанностям. «Что вы мне со своим мерзким честным словом!» – крикнул он арестованному декабристу, пытавшемуся объяснить ему, что предательство противно чести.

Нечистоплотный авантюрист и корыстный провокатор Шервуд был переведен им в гвардию и получил приставку к фамилии – Верный.

Представления офицерских сообществ о чести – даже деморализованных расправой с авангардом – существенно не совпадали с новой моралью. Исходивший из принципа максимальной концентрации всякой власти, Николай не собирался допускать и рассредоточения нравственного авторитета. Он хотел быть – лично и через доверенных начальников – единственным судией и в делах чести.

В 1829 году полномочия офицерских собраний выносить приговоры по делам чести были официально ликвидированы.

Николай I, в котором, по словам Пушкина, было куда больше «от прапорщика, чем от Петра Великого», радевший об укреплении власти в узком и вульгарном смысле, не понимал, да и не мог понять, какой удар наносит он по нравственным устоям офицерства и всего дворянства.

Разумеется, дело было не только в этом запрете. Но император решительно поддержал одну – растлевающую – тенденцию и еще более придавил другую, опирающуюся на чувство личной чести и личного долга, а не на их официозные муляжи.

Атмосфера в России менялась стремительно. Теперь можно было совершить подлый поступок на глазах у всех и пренебречь общественным мнением без всякого ущерба для положения и карьеры.

На рубеже 1830–1840-х годов разыгрался шумный и весьма симптоматичный скандал. Молодой аристократ князь Лев Андреевич Гагарин публично – в ложе театра – грубо оскорбил графиню Воронцову-Дашкову, угрожая швырнуть в партер ее прежние любовные письма к нему, если она откажется снова стать его любовницей. При этом присутствовал ее друг князь Сергей Долгорукий, который предпочел не вмешиваться. За честь дамы вступился князь Михаил Борисович Лобанов-Ростовский. Он не имел никакого отношения к графине, но его рыцарственная натура и представления о должном заставили его вызвать Гагарина на дуэль.

Гагарин сумел избежать поединка, как утверждали современники, при содействии III Отделения, с которым был связан, и своего дяди князя Александра Сергеевича Меншикова, любимца Николая I. Более того, когда, увильнув от дуэли, Гагарин явился в Москву, то был встречен «большим светом» с распростертыми объятиями.

Петр Андреевич Вяземский писал из Москвы:

«Здешний лев – ваш Лев Гагарин. 〈…〉 Вся Москва полна его „пажескими проказами“, но, впрочем, нет ничего предосудительного, и его здесь любят».

Князь Вяземский наверняка знал о дуэльной истории – о ней знали все – и о поведении Гагарина. Но «ничего предосудительного» не увидел. Прошло всего три года после последней дуэли Пушкина. Легко себе представить, как реагировал бы на гагаринскую историю «невольник чести»…

Общая атмосфера в стране настолько изменилась, что даже люди достойные и храбрые оказывались в глупом и непристойном положении. Александр Яковлевич Булгаков писал в 1832 году:

«Много занимает город история нашего князя Федора Гагарина с Павлом Ржевским. Говорят, что они сегодня будут драться: стыдно в их лета резаться и за вздор. Обедали у Яра в ресторации, о вздоре каком-то заспорили, о спарже, которую ел граф Потемкин. Только, наконец, так выругали друг друга, что так остаться не может. Гагарин сказал: „Вы забываете, что при мне сабля“, – а тот ему: „А при мне – стул, который я могу швырнуть вам в рожу“. – „Выйдите вон“, – сказал Гагарин. „Я не выйду, а вас вон выкину“.

Так как это было гласно, при множестве свидетелей, то князь Дмитрий Владимирович призвал их обоих, вероятно, чтобы кончить все как-нибудь; но не знаю, успел ли. Вчера говорили, что они сегодня будут стреляться и что Ржевский просил Корсакова Гришу в секунданты. Когда остепенится этот Гагарин? Какая горячка!.. Вот к чему ведут обеды трактирные!»

Беспокоился Булгаков напрасно. На следующий день он сообщал с облегчением и иронией:

«История Гагарина с Ржевским не имела последствий: их помирили, и всякий остался при куче грубостей, коими был наделен».

Федор Гагарин, генерал-майор, ветеран 1812 года, адъютант князя Багратиона, храбрец и бретер, – разве он мог бы так постыдно закончить историю десять – пятнадцать лет назад? Ни в коем случае. А теперь можно было…

Поединки по анекдотическим поводам стали явлением весьма частым.

В воспоминаниях историка графа Михаила Дмитриевича Бутурлина воспроизведен такой живописный эпизод, относящийся к 1844 году:

«Появилось в рукописи сатирическое сочинение под названием „Каталог московского общества“, где в числе множества пошлого были, однако же, и удачные эпиграммы. Составителями сатиры заподозревались граф Салиас-де-Турнемир и хромой Петр Иванович Фролов. По поводу ли пререканий между двумя сказанными господами об их будто бы авторстве или по другой причине, трудно теперь мне припомнить, но они вцепились друг в друга на гулянии в Петровском парке. Граф Салиас, слезши с лошади, отхлестал П. И. Фролова, а последний принялся дубасить французского графа своею неразлучною (по причине хромоты) палкою и, обломав ее вдребезги, подал будто бы остатки своему противнику при словах: „Дарю вам эти обломки для хранения в вашем Турнемирском замке“. А затем последовала между ними дуэль на пистолетах, в коей ранен был (но не тяжело) граф Салиас».

Графа, отца известного впоследствии писателя Евгения Салиаса-де-Турнемира, за участие в дуэли Николай I из России выслал. Фролов же, судя по всему, избежал наказания, что для николаевского времени довольно странно.

Теперь торжествовала не столько дуэльная, сколько хамская стихия. Наглая грубость заменяла гордость и, соответственно, всегда готова была пойти на попятный, встретив отпор. Ссор стало больше, дуэлей – меньше.

Алексей Вульф, младший приятель Пушкина, человек другого поколения не столько даже по возрасту, сколько по мировосприятию, служивший в кавалерии, записал в дневнике в ноябре 1830 года историю, обнаруживающую принципиально иное отношение к поединкам, чем у Пушкина:

«И вчера я опять проиграл в вист, но что еще не лучше – попался в секунданты к Милорадовичу. Этот вздорливый человек, которого я уже раз мирил, обидел без всякой причины Голубинина, за что тот и вызвал его. Вчера, пришедши в трактир, встретил меня первой просьбою быть его вторым 〈секундантом〉; не имея причины ему отказать, я должен был принять его предложение и сказал, что я всегда рад служить тому, кто требует моей помощи. Поблагодарив меня, он был столько любезен, что прибавил: „Я всегда прошу в таком случае первого, который мне встретится“. Дело будет после смотра: с моей стороны я употреблю все возможное, сколько можно менее кровопролитным. Завтра я еду в эскадрон, чтобы приготовиться к будущему смотру. 〈…〉

Вчера вечером возвратился из Сквиры, куда ездил более для окончания дуэли Милорадовича. Счастье помогло мне оную кончить без кровопролития и без лишней траты пороху. Милорадович, которого главный недостаток есть вспыльчивость, а не дурные правила, убежденный неделею размышления в несправедливости своего поступка, казалось, был миролюбиво расположен, особенно после разговоров с Штенбоком, старавшимся их помирить, но ошибочно воображавшим, что время упущено, к оному утверждая, что будто бы тотчас вослед за ссорой более бывают расположены к мировой, чем впоследствии. Я еще более надеялся окончить дело счастливо, потому что узнал от Штенбока намерение Милорадовича предоставить противнику первый выстрел и, выдержав оный, предложить примирение, не пользуясь своим. Это намерение хотя и узнал Голубинин, но был столько умен, что не дал себя вовлечь в ложный поступок и объявил, что он не будет щадить своего противника. Все шло хорошо, почему я не входил с моим дуэлянтом ни в какие подробности до решительной минуты. Мы все ожидали, что ожидаемым промахом Голубинина все благополучно кончится. Якоби, мой сотрудник, как отличный стрелок, имел обязанность 〈привезти〉 пистолеты, которую он хотя исполнил со старанием, а не с обыкновенной нерадивостью секундантов, но несчастливо, ибо выбранные пистолеты были с дурными замками и дали бы несколько осечек (как после было при стрелянии в мою шапку), – что непростительно со стороны секундантов. Утром, в часов 9, поехали мы на двух санях по прекрасной, недавно установившейся, сегодня уже сошедшей зимней дороге, если бы не сильный туман, на 100 шагов перед глазами скрывавший предметы, то утро можно было бы назвать хорошим. Отъехав от Бердичевской с версту, мы поворотили влево и расположились в ближайшей лощине. Зарядив, как следует, в присутствии противников, пистолеты и выторговав у Якоби 15 прешироких шагов, мы готовы были поставить противников на роковое расстояние с тем, чтобы Голубинин стрелял первый. Но прежде, объявил я, есть моя обязанность, как секунданта, в последний раз употребить мои старания к примирению. Подойдя к Милорадовичу, я сказал: „Вы, милостивый государь, сознались, что обидели господина Голубинина; я надеюсь, что поэтому, сознаваясь в своем поступке, вы не откажетесь подать первой руку к примирению“. Получив желаемый ответ, я обратился к Голубинину: „Милорадович сознается, что он Вас обидел в жару, и желает, чтобы Вы прошедшее забыли и были снова ему добрым товарищем и приятелем“. – „Когда Милорадович сознается, что он виноват передо мною, – то я доволен“, – отвечал Голубинин. Между тем Штенбок, видя счастливый оборот, который берут мои очень нескладные убеждения, присоединил свои убедительные силою истины и искренним желанием помирить – и после еще нескольких слов мы свели противников и обнялись по-братски все вместе. Для Якоби было это совершенно неожиданно; он думал, что без выстрелов никак нельзя обойтись и с пистолетами в руках будто нельзя мириться. Я сам, признаюсь, не ожидал такого легкого успеха, это была счастливая минута, – ибо иногда, несмотря на тайное обоюдное желание примириться, не решаясь никто сделать первого шага, опасаясь показаться боязливым, убивают друг друга. К чести нынешнего времени можно отнести, что поединки становятся реже. Забияки или бретеры носят на себе заслуживаемое ими справедливо презрение всякого благовоспитанного человека».

Ключевые фразы здесь, разумеется, последние.

Известный мемуарист Александр Васильевич Никитенко, внимательный и едкий наблюдатель, описал случай, происшедший с его приятелем, бывшим офицером Фроловым:

«Он пробирался сквозь толпу в театр. С ним рядом пролагал путь и какой-то офицер. Последний вдруг обращается к Фролову и грозно спрашивает: куда он тянется? Фролов изумился, но ни слова не отвечал и продолжал идти вслед за другими.

– Подите прочь отсюда, – закричал на него офицер, – или я вас отправлю на съезжую!

Фролов оцепенел и, как сам говорил, в первую минуту не нашелся что ответить. Опомнившись, он бросился в театр на поиски за офицером, который тем временем успел скрыться. Он его не нашел, но хорошо запомнил лицо и цвет воротника его мундира. Долго ходил он по казармам, отыскивая его, но напрасно. Наконец наткнулся на него во время ученья, узнал его имя и адрес. Тогда Фролов явился к нему с двумя товарищами и призвал к ответу. Офицер струсил и просил прощения».

Никитенко в горестном изумлении сетовал:

«Каково, однако, положение вещей в обществе, где ваш согражданин может грозить вам тюрьмою потому только, что он носит известный мундир, и как этот полковник – это действительно был полковник – оправдывать свой поступок дурным расположением духа… или тем, что ваша физиономия не нравится ему. И это не единичный факт. Офицерских дерзостей не счесть».

Гвардейцы, теряющие представления о чести и благородстве, могли позволить себе любую дерзость, ибо отказ от дуэли стал возможен, а решение конфликта прилично стало отдавать в руки властей. Власть же охотно принимала сторону сильного. В том же 1836 году двое офицеров от нечего делать оскорбили на петербургской улице чиновника – и, чтобы избежать объяснения, сдали его полиции, обвинив его в том, что это он их оскорбил…

В середине 1830-х годов оказалось, что для искоренения поединков вовсе не надо ужесточать наказания. Новая эпоха, теперь уже явно определившаяся и проявляющая себя, лишала дуэль ее главной функции – самостоятельной регуляции отношений внутри дворянства, поддержания представлений о правах личности в обществе политического бесправия. С изъятием, разгромом, оттеснением дворянского авангарда деморализованное, нравственно опускающееся российское дворянство отступалось от права на поединок, от права на противостояние вмешательству деспотического государства в личные дела человека чести.

«Как человек с предрассудками – я оскорблен», – сказал Пушкин в конце 1836 года. Он был оскорблен бесчестностью, взявшей верх над честью, оскорблен самим стилем злорадно наступающей на него жизни. Чужой жизни, в которой неприменимы были его правила.

Распад дуэльного сознания давал устрашающие плоды.

В 1832 году погиб добрый знакомый Пушкина Александр Ардалионович Шишков. Петр Киреевский сообщал поэту Языкову:

«В Твери случилось недели две назад ужасное происшествие: зарезали молодого Шишкова! Он поссорился на каком-то бале с одним Черновым, Чернов оскорбил его, Шишков вызвал его на дуэль, он не хотел идти, и, чтобы заставить его драться, Шишков дал ему пощечину; тогда Чернов, не говоря ни слова, вышел, побежал домой за кинжалом и, возвратясь, остановился ждать Шишкова у крыльца, а когда Шишков вышел, чтобы ехать, он на него бросился и зарезал его. Неизвестно еще, что с ним будет, но замечательна судьба всей семьи Черновых: один брат убит на известной дуэли с Новосильцевым, другой на Варшавском приступе, третий умер в холеру, а этот – четвертый и, говорят, последний».

История эта потрясла людей с представлениями прошлой эпохи не только своей человеческой трагедийностью, но и зловещей идеологичностью. В 1825 году второй из братьев Черновых неистово добивается поединка, побуждаемый братьями и подталкиваемый политическими единомышленниками. Поединок для него – единственный достойный выход. В 1832 году младший Чернов предпочитает не менее естественному в данной ситуации поединку откровенное убийство, коварный самосуд.

В мае 1836 года обе российские столицы ошеломлены были делом Павлова. Чиновник Павлов смертельно ранил кинжалом чиновника Апрелева, когда тот возвращался с молодой женой из церкви после венчания. Схваченный и судимый военным судом, он отказался объяснить что-либо и сказал только: «Причину моего поступка может понять и оценить только Бог, который и рассудит меня с Апрелевым». И, уже лишенный дворянства, осужденный на каторгу, он согласился открыться самому императору и написал ему письмо.

Никитенко, как всегда, с печальной горестью описал происшедшее:

«Удивительные дела! Петербург, насколько известно, не на военном положении, а Павлова велено судить и осудить в двадцать четыре часа военным судом. Его судили и осудили. Палач переломил над его головой шпагу или, лучше сказать, на его голове, потому что он пробил ему голову. Публика страшно восстала против Павлова, как „гнусного убийцы“, а министр народного просвещения наложил эмбарго на все французские романы и повести, особенно Дюма, считая их виновными в убийстве Апрелева. Ведь доказывал же Магницкий, что книга Куницына „Естественное право“, напечатанная по-русски и в Петербурге, вызвала революцию в Неаполе. Павлова, как сказано, судили и осудили в двадцать четыре часа. Между тем вот что открылось. Апрелев шесть лет тому назад обольстил сестру Павлова, прижил с ней двух детей, обещал жениться. Павлов-брат требовал этого от него именем чести, именем своего оскорбленного семейства. Но дело затягивалось, и Павлов послал Апрелеву вызов на дуэль. Вместо ответа Апрелев объявил, что намерен жениться, но не на сестре Павлова, а на другой девушке. Павлов написал письмо матери невесты, в котором уведомлял ее, что Апрелев уже не свободен. Мать, гордая, надменная аристократка, отвечала на это, что девицу Павлову и детей ее можно удовлетворить деньгами. Еще другое письмо написал Павлов Апрелеву накануне свадьбы. „Если ты настолько подл, – писал он, – что не хочешь со мной разделаться обыкновенным способом между порядочными людьми, то я убью тебя под венцом…“ Теперь Павлова приказано сослать на Кавказ солдатом с выслугою».

История эта удивительно напоминала историю семейств Черновых и Новосильцевых. Но – с печальной поправкой на другие времена. Всё – явственнее, подлее, циничнее. Теперь дворянин в немалом чине не стыдится бесчестья, публичного скандала, который неминуемо повлек бы отказ от дуэли в столь щекотливых обстоятельствах. Здесь – в отличие от убийства Шишкова Черновым-младшим – самосуд остался единственным способом защиты чести.

Право на поединок превращалось в право на отказ от поединка. Пощечина воспринималась как повод для предательского удара кинжалом. Угроза огласки бесчестного поступка хладнокровно игнорировалась.

Пушкин внимательно следил за всеми сколько-нибудь известными дуэльными историями и вообще смертельными столкновениями. Они давали возможность сравнивать эпохи, в них с кровавой громкостью говорило время. Он писал жене из Москвы в мае 1836 года:

«То, что ты пишешь о Павлове, помирило меня с ним. Я рад, что он вызвал Апрелева. У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэли и подвергается одному наказанию – а не смертной казни».

Страшная история Павлова и Апрелева рождала у Пушкина мысль о распаде, растленности нравов:

«У нас в Москве все, слава богу, смирно: бой Киреева с Яром произвел великое негодование в чопорной здешней публике. Нащокин заступается за Киреева очень просто и очень умно: что за беда, что гусарский поручик напился пьян и побил трактирщика, который стал обороняться. Разве в наше время, когда мы били немцев на Красном Кабачке, и нам не доставалось, и немцы получали тычки сложа руки? По мне, драка Киреева гораздо простительнее, нежели славный обед наших кавалергардов и благоразумие молодых людей, которым плюют в глаза, а они утираются батистовым платком, смекая, что если выйдет история, так их в Аничков не позовут».

Последний эпизод Пушкин трактовал как истинное знамение времени. А дело было, по рассказу Никитенко, вот какое:

«Несколько офицеров, и в том числе знатных фамилий, собрались пить. Двое поссорились – общество решило, что чем выходить им на дуэль, так лучше разделаться кулаками. И действительно, они надавали друг другу пощечин и помирились. 〈…〉 Дело дошло до государя, и кучка негодяев была исключена из гвардии».

То, что произошло в самом элитарном гвардейском полку, придавало истории особую прелесть. Могло ли произойти что-либо подобное в Кавалергардском полку, когда служили в нем князь Николай Репнин-Волконский, Михаил Орлов, Лунин, Пестель? Разумеется, нет.

Вполне возможно, что участники драки и не были вовсе трусами. Им просто было наплевать на то, что для людей дворянского авангарда казалось святыней. Они легко отождествляли себя с окружающим бесчестным миром. Для них пощечина оставалась пощечиной – результатом физического действия, и не более. Никакого символического значения она не имела.

Молодецкий гусарский разгул былых времен, воспетый Денисом Давыдовым, драка под горячую руку с немцами-ремесленниками – выход молодых сил молодого времени, способ вырваться из системы предписаний, из имперской регламентации. Но гвардейские офицеры, подменяющие дуэль дракой на кулаках?!

Дуэль теряла всякий оттенок судебного поединка, на который правый выходил с сознанием своей правоты. Младший Чернов уповал на внезапный удар кинжалом, а не на справедливость дуэльной судьбы. Апрелев уповал на броню своего равнодушия к общественному мнению.

Пушкин с отвращением видел вокруг странных людей с понятиями гибельно чуждыми. Они не хотели бы стать иными, потому что так жить удобнее и не надо было нести бремя чести.

Гвардейский офицер попался на наглом воровстве. Император отдал его на суд курляндскому дворянству, ибо родом преступник был курляндец. Это была попытка напомнить об особом дворянском достоинстве. «Или хочет он сделать опять из гвардии то, что была она прежде? – с тоской вопросил себя Пушкин в дневнике. – Поздно!»

Поместив людей в бесчестный, лживый мир, ограничив их стремления казенным преуспеянием, подменив высокие цели фальшивыми кумирами, странно было ждать от них рыцарских добродетелей.

Нравственный распад дворянского большинства был необратим. Пушкин понимал это. Нравственный распад был необратим и неизбежен, ибо молодых дворян воспитывала эпоха, явившая себя в последние два-три года во всей своей отвратительности и теперь спокойно и уверенно налагавшая холодную руку на всю российскую духовную жизнь.

В это время Пушкин сказал одному из своих близких знакомых, «что уже теперь нравственность в Петербурге плоха, что скоро будет полный упадок».

Вся история его последнего поединка – с постыдной попыткой Дантеса уклониться от дуэли путем женитьбы на его свояченице, с использованием его врагами анонимных писем, не являющихся по традиции поводом для вызова, – свидетельство этого полного упадка.

Теперь злая фраза Николая I: «Я ненавижу дуэли; это варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского» – звучала куда убедительнее, чем десять – пятнадцать лет назад. Теперь можно было успешно наступать на традицию поединков и в сфере моральной.

В начале 1840-х годов в придворной церкви Зимнего дворца в присутствии императора некое духовное лицо произнесло проповедь, в которой яростно обличало дуэли:

«К вам обращаюсь, молодые воины, и спрошу у вас, для чего отечество дало вам меч? Не для защиты ли родины вашей? Как вы смеете поднимать его против вашего товарища и быть убийцею за одно неуместное слово, быть разбойником? Как осмеливаетесь мешать священное имя – честь – с безрассудным предрассудком, который на конец шпаги повесил все ваши добродетели? Вы полагаете, что тот человек уже более не обманщик, не клеветник, не вор картежный, когда он умеет драться, что обман его делается истиною, воровство обязанностию, клевета остережением, обида, нанесенная вам, вашей матери, супруге, сестре, дочери – искупается ударом палаша, и, какое бы оскорбление вы ни сделали, стоит только убить на дуэли того, кого вы оскорбили, тогда злодей совершенно прав, справедлив. Иные дерутся до первой крови. До первой крови! Великий Боже! А что тебе в этой крови, злое чудовище? Пить ли ее хочешь? Оклеветать женщину добродетельную, соблазнить жену товарища, друга, обыграть товарища в карты – не почитается между вами пороком, лишь бы этот клеветник, этот соблазнитель, этот вор был достаточно зол, чтобы убить своего противника, того, кого он обидел. Неужели вы думаете, что негодяй, который убьет того, кто назовет его негодяем, сделается по милости зверского своего преступления честным человеком? Нет, он прежнему своему названию прибавит гнусное название убийцы и разбойника. Бесчестный человек останется бесчестным, хотя бы он каждый день стрелялся… Замечено всеми, что негодяи чаще дерутся на дуэли; они, досадуя на неуважение, которое к ним имеют, и пользуясь безрассудным предрассудком, стараются прикрыть поединком черноту своей жизни».

Проповедник сознательно взял лишь одну сторону дуэльной практики и убедительно ею воспользовался. Но убедительной она могла стать только в эту эпоху – эпоху агонии дворянской чести и распада высокой дуэльной традиции. Недаром проповедь произнесена была в дворцовой церкви – в присутствии Николая I, придворных, генералитета. Это был «социальный заказ».

Вырождался и сам ритуал дуэли, превращаясь в самопародию. Гениальный наблюдатель происходящего Лермонтов рассказал в «Герое нашего времени» дикую – по прежним понятиям – историю дуэли Печорина с Грушницким. Рассказал о том, как несколько офицеров задумали устроить из поединка – дела чести! – подлый фарс, зарядив только один из пистолетов. Печорин, изнывающий от отвращения к своему времени, убивает Грушницкого и за попытку посмеяться над последним правом благородного человека – правом возвысить себя в честном поединке, правом скинуть липкую паутину нечистого времени и хоть на миг подняться в смертельно чистый воздух дуэли, где два человека остаются наедине с судьбой. Грушницкий и драгунский капитан – дети эпохи, готовые на поступок, немыслимый в декабристские времена. Дуэль для них – способ убийства, честь – пустой звук. Дуэль, призванная защитить честь, служит к усугублению бесчестья.

В истории поединка Печорина с Грушницким чрезвычайно важны некоторые детали – прямые намеки как на реальные факты, так и на литературные связи.

Лермонтов, разумеется, не мог не знать об убийстве Апрелева Павловым – он в это время служил в лейб-гвардии Гусарском полку под Санкт-Петербургом. Вполне возможно, что он слышал и о смерти Шишкова. И вряд ли случайна фраза Грушницкого: «Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла…»

Секундант Грушницкого – драгунский капитан, циник и фразер. Драгунским капитаном на Кавказе был Якубович, о похождениях которого Лермонтов наверняка был наслышан. Но если это может быть простым совпадением, то не может быть совпадением то, что второго секунданта Грушницкого зовут Иваном Игнатьевичем – так же как персонажа пушкинской «Капитанской дочки», которого приглашает в секунданты Гринев и который презирает дуэли за их нелогичность.

Граф Владимир Соллогуб, человек весьма светский, которого Пушкин вызывал на дуэль в начале 1836 года (за бестактность в разговоре с Натальей Николаевной), а затем, после примирения, просил быть секундантом в поединке с Дантесом, – граф Соллогуб в повести «Большой свет», написанной в 1839 году, рисует вполне анекдотическую околодуэльную ситуацию:

«Граф вскочил с дивана. Дверь отворилась, и Сафьев вошел в комнату.

Оба поклонились друг другу учтиво, сухо и не говоря ни слова. Графу было как будто неловко, а Сафьев казался важнее обыкновенного.

Наконец он начал.

– Господин Леонин, – сказал он, – сделал мне честь выбрать меня в свои секунданты.

Граф поклонился и отвечал, немного смутившись:

– Вам известно, что я… что мы… что Щетинин просил меня…

– Я для этого и имею честь быть у вас. Наше дело условиться о времени и месте поединка, выбрать пистолеты и поставить молодых людей друг перед другом.

Граф побледнел. Что скажет граф Б.? Что скажет граф Ж.? Человек, как он, замешанный в подобную историю!.. Если о ней узнают, ему навек должно бежать из Петербурга.

– Вы полагаете, – прошептал он с усилием, – что нет возможности помирить молодых людей?

– По-моему, – небрежно отвечал Сафьев, – всякая дуэль – ужасная глупость, во-первых, потому, что нет ни одного человека, который стрелялся бы с отменным удовольствием: обыкновенно оба противника ожидают с нетерпением, чтобы один из них первый струсил; а потом, к чему это ведет? Убью я своего противника – не стоил он таких хлопот. Меня убьют – я же в дураках. И к тому же, извольте видеть, я слишком презираю людей, чтоб с ними стреляться… Впрочем, не о том дело. Я вам должен сказать, что юноша мой очень сердит, не принимает объяснений и хочет стреляться не на живот, а на смерть. Завтра утром.

– Завтра утром? – повторил граф.

– За Волковым кладбищем, в седьмом часу.

– Но… – прервал граф.

– Барьер в десяти шагах.

– Позвольте… – заметил граф.

– От барьера каждый отходит на пять шагов.

– Однако… – заметил граф.

– Стрелять обоим вместе. Кто даст промах, должен подойти к барьеру. Разумеется, мы будем стараться не давать промахов.

– Но нельзя ли… – завопил граф.

– Насчет пистолетов будьте спокойны: у меня пистолеты удивительные, даром что без шнеллеров по закону, а чудные пистолеты.

Граф был в отчаянии».

Это не просто сатира. Это модель новой идеологии. Разумеется, родилась она не в 1830-е годы. Она всегда существовала рядом с высокой дуэльной традицией. Недаром мы снова и снова возвращаемся к незабвенному Ивану Игнатьичу и его бессмертной формуле: «Ну а если он вас просверлит?.. Кто будет в дураках, смею спросить?», которую дословно повторяет соллогубовский Сафьев. Той же мыслью закончил свою запись 1830 года и Алексей Вульф. Но теперь эта идеология вытеснила ту, высокую, и стала господствующей, цинически откровенной. Причем новые поколения и прежний, классический дуэльный быт рассматривали сквозь эти новые представления. Иван Сергеевич Тургенев пишет в 1846 году рассказ «Бретер», – относя действие его сперва к 1819-му, а во втором варианте к 1829 году, – в котором поединок представляется способом удовлетворения мелких и темных страстей.

Причины оскудения дуэльной традиции были многообразны. Разрушался – стремительно и драматично – дворянский мир, а с ним рушилось и соответствующее миропонимание. От поединков отказывались теперь не только от трусости или презрения к правилам чести. Другими становились сами эти правила.

Лермонтов, который был, как считается, сильно искаженным прототипом Леонина в «Большом свете», в «Княгине Литовской», написанной в 1836 году, предлагает сразу и объяснение сценам, подобным гвардейской пирушке с мордобоем вместо дуэли, и разворачивает одну из новых психологических ситуаций, не поддающихся простой оценке. Герой повести Григорий Александрович Печорин, аристократ-конногвардеец, оскорбил бедного чиновника и, как показалось окружающим, ловко избежал скандала – «истории»:

«О! история у нас вещь ужасная; благородно или низко вы поступили, правы или нет, могли избежать или не могли, но ваше имя замешано в историю… все равно, вы теряете все: расположение общества, карьеру, уважение друзей… попасть в историю! ужаснее этого ничего не может быть, как бы эта история не кончилась. Частная известность уж есть острый нож для общества, вы заставили об себе говорить два дня. Страдайте же двадцать лет за это. Суд общего мнения везде ошибочный, происходит у нас совсем на других основаниях, чем в остальной Европе; в Англии, например, банкрутство – бесчестье неизгладимое – достаточная причина для самоубийства. Развратная шалость в Германии закрывает навсегда двери хорошего общества (о Франции я не говорю: в одном Париже больше разных общих мнений, чем в целом свете) – а у нас?.. объявленный взяточник принимается везде очень хорошо: его оправдывают фразою: „И! кто этого не делает!..“ Трус обласкан везде, потому что он смирный малый, а замешанный в историю! – о! ему нет пощады…»

Потому-то, ориентируясь на новую господствующую идеологию, гвардейцы – к презрительному изумлению Пушкина – предпочитали снести оплеухи, но не попасть в «историю». Потому-то в таком отчаянии был граф из «Большого света», которому предстояло быть секундантом и, соответственно, в «историю» попасть. Раньше участием в поединке гордились. Теперь…

Но Печорину не удалось избежать объяснения с оскорбленным, и произошла в высшей степени значимая сцена:

«Печорин, сложив руки на груди, прислонясь к железным перилам и прищурив глаза, окинул взором противника с ног до головы и сказал:

– Я вас слушаю!..

– Милостивый государь, – голос чиновника дрожал от ярости, жилы на лбу его надулись, и губы побледнели, – милостивый государь!.. вы меня обидели! вы меня оскорбили смертельно.

– Это для меня не секрет, – отвечал Жорж, – и вы могли бы объясниться при всех: – я вам отвечал бы то же, что теперь отвечу… когда же вам угодно стреляться? нынче? завтра? – я думаю, что угадал ваше намерение…

– Милостивый государь! – отвечал он, задыхаясь, – вы едва меня сегодня не задавили, да, меня, который перед вами… и этим хвастаетесь, вам весело! – а по какому праву? потому что у вас есть рысак, белый султан? золотые эполеты? Разве я не такой же дворянин, как вы?..

– Ваши рассуждения немножко длинны – назначьте час – и разойдемтесь: вы так кричите, что разбудите всех лакеев…

– Какое дело мне до них! – пускай весь мир меня слушает!..

– Я не этого мнения… Если угодно, завтра в восемь утра я вас жду с секундантом.

Печорин сказал свой адрес.

– Драться! я вас понимаю! – драться на смерть!.. И вы думаете, что я буду достаточно вознагражден, когда всажу вам в сердце свинцовый шарик!.. Прекрасное утешение!.. Нет, я б желал, чтоб вы жили вечно и чтоб я мог вечно мстить вам. Драться! нет!.. тут успех слишком неверен…

– В таком случае ступайте домой, выпейте стакан воды и ложитесь спать, – возразил Печорин, пожав плечами».

Это удивительная сцена – разговор героя Пушкина с героем Достоевского, людей с совершенно различными представлениями о чести и смысле дуэли.

С гениальным чутьем двадцатидвухлетний Лермонтов осознал и показал перегиб, перелом времени – психологический рубеж двух эпох.

Чиновник Красинский, бедный дворянин, оскорбленный Печориным, отказывается от поединка вовсе не из трусости. У него два резона – один: старушка-мать, которую он содержит, и второй, более общий и глубокий: даже смерть противника не решает его психологических проблем, а быть может, и усугубляет их.

Причины отказа от поединков со временем становились все сложнее потому, что для русского дворянина в стремительно меняющемся мире резко усложнилась проблема самореализации; соответственно, менялись и самовосприятие, и представление о чести.

У Достоевского, сформировавшегося в 1840-е годы, основой дуэльной темы стал именно отказ от дуэли или глумление над дуэльной традицией. Но если в пушкинские времена отказ от дуэли неизбежно трактовался как нравственная ущербность, то у Достоевского это признак нравственной неординарности – хотя и в особом, парадоксальном варианте. В основе, конечно же, лежали реальные жизненные процессы, к которым присматривался пытливый исследователь душевных бездн. Такова история дуэли Ставрогина с Гагановым, еще более выразительна история Ставрогина и Шатова. Шатов дает гордецу, аристократу Ставрогину пощечину, а тот отказывается от поединка. Этот же сюжет – немотивированный отказ от дуэли – Достоевский повторил в «Братьях Карамазовых» в рассказе старца Зосимы³¹.

Ситуацию Ставрогин – Шатов литературовед Леонид Гроссман возводил к ситуации Бакунин – Катков.

В августе 1840 года на квартире Белинского произошла безобразная сцена между двумя вчерашними друзьями. Михаил Катков обвинил Михаила Бакунина во вмешательстве в его, Каткова, интимные дела. Белинский рассказывал:

«Он пришел в мой кабинет, где и встретился с Катковым лицом к лицу. Катков начал благодарить его за его участие в его истории. Бакунин, как внезапно опаленный огнем небесным, попятился назад и затем вышел в спальню и сел на диван, говоря с изменившимся лицом и голосом и с притворным равнодушием: „Фактецов, фактецов, фактецов, я желал бы фактецов, милостивый государь!“ – „Какие тут факты! Вы продавали меня по мелочи. Вы – подлец, сударь!“ – Бакунин вскочил: „Сам ты подлец!“ – „Скопец!“ – Это подействовало на него сильнее „подлеца“: он вздрогнул, как от электрического удара. Катков толкнул его с явным намерением завязать драку… Бакунин бросился к палке, завязалась борьба».

После драки, во время которой Катков ударил Бакунина по лицу, последовал, естественно, вызов со стороны Бакунина. Катков вызов принял. А затем Бакунин сделал все, чтобы поединок не состоялся.

Леонид Гроссман, исследовавший жизнь Бакунина, писал:

«Как известно, друзья Бакунина глубоко осуждали его за все его поведение в этой скандальной истории, особенно же за уклонение его от дуэли, несмотря на решительный вызов Каткова. Белинский, Огарёв и многие другие не остановились перед обвинением Бакунина в подлости и трусости. Колебания Мишеля, отсрочки, извинения, весь видимый аппарат малодушного уклонения от смертельной опасности вызывали в среде друзей Бакунина брезгливое изумление и нескрываемое презрение. И только через несколько лет, на пражских и дрезденских баррикадах, на допросах в Хемнице и Ольмюце Бакунин доказал, с каким спокойствием он встречал лицо смерти и с каким подлинным героизмом подвергался почти неминуемой опасности быть убитым или казненным в казематах. Его требование перед военным судом, чтобы его казнили расстрелом, а не позорной казнью через повешение, так как он бывший офицер, свидетельствует о его глубоком спокойствии и бесстрашии в минуту величайшей обреченности.

Такова одна из загадок бакунинского образа. 〈…〉 Бесстрашный воин революции, непонятно и почти двусмысленно отступающий от опасностей дуэли после злейших оскорблений на словах и действием, – как примирить это кричащее психологическое противоречие?»³²

Не будем здесь вдаваться в фантасмагорические сложности человеческой натуры. Ограничимся одним аспектом. Для Бакунина, родовитого дворянина и недавнего гвардейского офицера, представления о своем жизненном предназначении далеко перекрывали представления о требованиях дворянской чести. Классические принципы дворянского мировосприятия наверняка казались ему наивным анахронизмом. Храбрец Бакунин, многократно – до старости – бросавшийся в опаснейшие авантюры, сулившие ему весьма вероятную гибель, явно считал уже в 1840 году дуэльный риск, да еще по сугубо частному поводу, нелепостью, которая может помешать ему выполнить свое предназначение.

Для Пушкина реализация своего великого предназначения, которое он сознавал с полной непреложностью, не существовала вне понятия чести. Будучи обесчещенным, он свое предназначение выполнить уже не мог, что и заставило его с такой яростью добиваться последнего поединка. Его жизненная задача была задачей человека чести. Как и для людей дворянского авангарда вообще.

Для Бакунина и людей его формации, пускай и гораздо меньшего масштаба, пушкинские понятия о чести были помехой, которую можно и нужно было переступить. Уже тогда Бакунин начинал свое движение к революционному аморализму – цель оправдывает средства, – который базировался на безразличии к классическим понятиям о чести.

Через девятнадцать лет после ссоры с Катковым, находясь в сибирской ссылке, – после героического участия в европейских революционных боях, после многолетнего заключения в австрийских и российских казематах, – Бакунин оказался замешан в другую дуэльную историю. В Иркутске состоялся поединок между чиновниками Неклюдовым и Беклемишевым. Неклюдов принадлежал к либеральной оппозиции генерал-губернатору Муравьеву-Амурскому. Беклемишев же был верным клевретом генерал-губернатора. Неклюдов имел репутацию человека безукоризненно честного, а Беклемишев, бывший исправник, – негодяя. По общему мнению, во время поединка были грубо нарушены в пользу Беклемишева дуэльные правила. Неклюдов погиб. Нарушение было настолько явно, что, несмотря на вмешательство влиятельнейшего генерал-губернатора, Сенат приговорил Беклемишева к трем годам крепости, а секундантов – к многомесячному заключению.

Так продолжилась линия, начатая в екатерининские времена убийством князя Голицына.

На стороне Неклюдова – вместе с большинством иркутского общества – выступил ссыльный Петрашевский, а Бакунин, желавший снискать расположение губернатора Муравьева, не только был среди тех, кто спровоцировал дуэль, но всячески защищал – вопреки очевидности – Беклемишева, в том числе и перед Герценом, не брезгуя прямым обманом. Цель оправдывала средства. Соображения чести отступали перед ситуационной выгодой.

Но были и более глубокие и тонкие причины происходящего. И тут мы возвращаемся к Достоевскому и знаменитой сцене из «Бесов»:

«Выражение дерзкого недоумения сменилось в лице Николая Всеволодовича гневом, он нахмурил брови… И вдруг Шатов размахнулся своею длинною, тяжелою рукой и изо всей силы ударил его по щеке. Николай Всеволодович сильно качнулся на месте».

Получив оглушительную пощечину, Ставрогин, умевший хладнокровно стоять под пулями противника, не стал вызывать Шатова. И вообще оставил его поступок без всякого отмщения.

Судя по всему, Ставрогин сформировался в 1850-х годах. Он начал службу в гвардейском кавалерийском полку на рубеже 1850–1860-х годов.

«Не то чтобы он играл или очень пил, рассказывали только о какой-то дикой разнузданности, о раздавленных рысаками людях (вспомним эпизод из «Княгини Лиговской». – Я. Г.), о зверском поступке с одною дамой хорошего общества, с которой он был в связи, а потом оскорбил ее публично. (Во время подлой выходки Льва Гагарина молодой офицер Федор Достоевский служил в Санкт-Петербурге и вполне мог слышать о ней. – Я. Г.) 〈…〉 Прибавляли сверх того, что он какой-то бретер, привязывается и оскорбляет из удовольствия оскорбить».

В двух дуэлях, спровоцированных Ставрогиным, он убил одного из противников, а другого тяжело ранил. И был разжалован в солдаты, однако сумел выслужить офицерский чин.

Как же такой человек мог простить пощечину?

То, как объясняет Достоевский – устами рассказчика – этот парадокс, свидетельствует о его удивительном понимании смены жизненных установок по сравнению с предшествующей эпохой:

«Я, пожалуй, сравнил бы его (Ставрогина. – Я. Г.) с иными прошедшими господами, о которых уцелели теперь в нашем обществе некоторые легендарные воспоминания. Рассказывали, например, про декабриста Л-на (естественно, Лунина. – Я. Г.), что он нарочно всю жизнь искал опасности, упивался ощущением ее, обратил ее в потребность своей природы; в молодости выходил на дуэль ни за что; в Сибири с одним ножом ходил на медведя, любил встречаться в сибирских лесах с беглыми каторжниками, которые, замечу мимоходом, страшнее медведя. Сомнения нет, что эти легендарные господа способны были ощущать, и даже, может быть, в сильной степени, чувство страха, – иначе были бы гораздо спокойнее и ощущение опасности не обратили бы в потребность своей природы. Но побеждать в себе трусость – вот что, разумеется, их прельщало. Беспрерывное упоение победой и сознание, что нет над тобой победителя, – вот что их увлекало. Этот Л-н еще прежде ссылки некоторое время боролся с голодом и тяжким трудом добывал себе хлеб, единственно из-за того, что ни за что не хотел подчиниться требованиям своего богатого отца, которые находил несправедливыми. Стало быть, многосторонне понимал борьбу; не с медведями только и не на одних дуэлях ценил в себе стойкость и силу характера.

Но все-таки с тех пор прошло много лет, и нервозная, измученная и раздвоившаяся порода людей нашего времени даже и вовсе не допускает теперь потребности тех непосредственных и цельных ощущений, которых так искали тогда иные, беспокойные в своей деятельности господа доброго старого времени. Николай Всеволодович, может быть, отнесся бы к Л-у свысока, даже назвал бы его вечно храбрящимся трусом, петушком – правда, не стал бы высказываться вслух. Он бы на дуэли застрелил противника и на медведя сходил бы, если бы только надо было, и от разбойника отбился бы в лесу – так же успешно и так же бесстрашно, как и Л-н, но зато уже без всякого ощущения наслаждения, а единственно по неприятной необходимости, вяло, лениво, даже со скукой. В злобе, разумеется, выходил прогресс против Л-на, даже против Лермонтова. Злобы в Николае Всеволодовиче было, может быть, больше, чем в тех обоих вместе, но злоба эта была холодная, спокойная и, если можно так выразиться, разумная, стало быть, самая отвратительная и самая страшная, какая может быть».

Органика Лунина, для которого стремление к предельным ситуациям было стремлением к полноте жизни, к иному взаимоотношению с миром, сменилась равнодушным действием, дающим выход холодной злобе. Достоевский, поставивший Лермонтова рядом с Луниным, угадывал в нем черты эпохи предшествующей, эпохи «легендарных господ».

В этом мире равнодушной злобы не осталось места для чести как стимула для действия.

Дуэль для Ставрогина, героя своего времени, годилась для удовлетворения своей злобы, но отнюдь не была императивом в деле защиты чести.

Люди наиболее проницательные задумывались о связи политических сдвигов в психологии общества с трансформацией дворянского самовосприятия.

Один из незаурядных государственных деятелей послереформенной эпохи Петр Александрович Валуев, чья юность пришлась на 1830-е годы, годы зрелого Пушкина, записал в дневник в апреле 1868 года:

«Демократы могут быть добродетельны, честны, преисполнены самопожертвования и скромности до цинтиннатизма и преисполнены решимости и стойкости до кинжала Брута и до речей Катона, но рыцарство им по естеству чуждо. 〈…〉 Демократизм и рыцарство несовместимы и потому не совместились в истории. Впрочем, нельзя не признаться, что вообще все „рыцарское“ для нас стало пустозвоном. Осталось или сохранилось, не говорю, собственно, у нас, славян, не имевших организованного рыцарства, но по всей Европе, только дуэль и некоторые понятия о чести при отношении к дамам».

Можно было бы возразить аристократу Валуеву, что совсем недавно, в 1864 году, немецкий демократ Фердинанд Лассаль был убит на дуэли. Но по сути дела – он прав.

Да, дуэль и некоторые понятия о чести еще оставались. Но общая атмосфера была такова, что убивала и дуэльную традицию, и понятия о чести.

Между поединком Гринева со Швабриным и дуэльными ситуациями «Княгини Лиговской» и «Большого света» пролегло более полувека. В эти полвека и укладывается «героический период» русской дуэли. Период, в течение которого русское дворянство, вырабатывая суровые представления о чести, выстраивало идеальную – недостижимую в быту, но необходимую как эталон – модель поведения благородного человека. Эти полвека – время взлета и трагедии русского дворянства. За эти годы русское дворянство в лице своего авангарда – наиболее решительной, бескорыстной, дальновидной своей части – вступило в тяжкий конфликт с военно-бюрократическим самодержавием, губившим страну, и проиграло свою историческую битву. Высокая дуэльная традиция была одной из тактических линий этого рокового конфликта.

История дуэлей в России петербургского периода (в осмысленных образцах) с екатерининских времен по тридцатые годы XIX века – история самовоспитания личности, защиты и укрепления личного достоинства дворянина как необходимого условия свободы. Крах высокой дуэльной традиции произошел в ситуации краха надежд на свободу, в ситуации проигранной битвы за личное достоинство. Полувековая история высокой дуэльной традиции в России была историей возмужания, самоосознания и падения русского дворянства.

Дуэлей в России будет еще много. Идея поединка приобретет самые неожиданные формы, имевшие, впрочем, корни в классических дуэльных временах. В 1881 году дворянин-народоволец Игнатий Гриневицкий, швырнувший бомбу под ноги императору Александру II и самому себе, совершивший убийство и самоубийство, реализовал замысел 1817 года другого русского дворянина – декабриста Якушкина:

«Я решился по прибытии Александра отправиться с двумя пистолетами к Успенскому собору и, когда царь пойдет во дворе, из одного пистолета выстрелить в него, а из другого в себя. В таком поступке я видел не убийство, а только поединок на смерть обоих».

Еще будут надрывные нежеланные дуэли конца XIX века – купринские поединки – по решению офицерских собраний. Еще премьер-министр Российской империи Петр Столыпин будет вызывать на поединок думского депутата-кадета Федора Родичева, употребившего в публичной речи выражение «столыпинские галстуки», символизирующее виселицу. Еще лидер октябристов Гучков после резкой полемики в Думе вызовет на дуэль лидера кадетов Милюкова, тот примет вызов, и секундантам с трудом удастся их помирить. Еще будут стреляться Гумилев и Волошин. Еще Осип Мандельштам после обмена пощечинами вызовет на дуэль поэта Вадима Шершеневича, а тот откажется стреляться с евреем, о чем секунданты Мандельштама оповестят литературную общественность…

Но это уже будут не те понятия и не те дуэли.

Классическая русская дуэль изжила себя вместе с несбывшейся мечтой русского дворянства о создании гармоничного и справедливого государства, общества, построенного на законах дворянской чести, общества гордых, независимых, уважающих друг друга людей. Людей, взыскующих высокой свободы.

Документальное приложение

Дуэль кушелева с бахметьевым

О произведении военного суда Кавказского гранодерского полка о штабс-капитане Кушелеве за дуэль с генерал-майором Бахметьевым³³

№ 4455

Октября 21-го дня 1803 года

Его сиятельству

князю С〈емену〉 И〈вановичу〉 Салагову

Милостивый государь мой князь Семен Иванович.

Во исполнение высочайшего его императорского величества повеления, предписав С〈анкт〉-Петербургскому коменданту нарядить комиссию военного суда для суждения при здешнем ордонанс-гаузе Кавказского гранодерского полка штабс-капитана Кушелева за дуэль, – имею честь известить об оном и Вас, милостивый государь мой, пребывая с истинным почтением и преданностию.

Милостивый государь мой, вашего сиятельства покорнейший слугаграф Петр Толстой

Получ〈ено〉 24 октября 〈1803〉

№ 4

Октября 24-го дня 1803 года

С.-Петербург

В Генерал-аудиториат учрежденной при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссии военного суда рапорт

По высочайшему его императорского величества повелению, объявленному господином генерал-лейтенантом Санкт-Петербургским военным губернатором и кавалером графом Толстым, производится в сей комиссии Кавказского гранодерского полка над 〈штабс-〉капитаном Кушелевым военный суд, по которому из отобранных от подсудимого ответов оказалось: он дуэль произвел с генерал-майором Бахметьевым за обиду, им сделанную, при секундантах с обеих сторон бывших: генерал-майоре Ломоносове, отставных полковнике³⁴ Яковлеве и поручике³⁵ князе Голицыне, свиты его императорского величества майоре графе Венансоне и Кавалергардского полка корнете Чернышеве, а притом в некоторых случаях свидетельствуется генерал-майорами князем Багратионом и Депрерадовичем 2-м; но как комиссия по силе Воинского сухопутного устава процесса³⁶ 3-й части 1-й главы 4-го отделения, где сказано: «Приговор надлежит токмо над челобитчиком и ответчиком чинить, хотя при оном деле 〈и посторонние〉 случаются особы, однако ж о всем упомянуть потребно и ничего в этом деле случившегося не умолчать, какие жалобы принесены, и что ответствовано, для лучшего решения, и приговор объявить», – а по сему самому, имея в виду ответчика и посторонних, выше сего изъясненных, сама собою, без позволения главного начальства, приступить к отобранию от первого ответов, а от последних надлежащих объяснениев не может, то, сим Генерал-аудиториату комиссия военного суда донося, и испрашивает на вышеописанное разрешение, и в случае, повелено ли будет, так как ответчик чина генерал-майорского, всей комиссией ответы отбирать или учредится по чину его другой член.

Презус полковник Ляпунов

〈24 октября 1803 года〉

Из Генерал-аудиториата в учрежденную при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссию военного суда

На рапорт, сего числа полученный из оной комиссии, требующий разрешения относительно производимого дела Кавказского гранодерского полка над штабс-капитаном Кушелевым, в коем, как оный суд объясняет, что оказывается ответчиком генерал-майор Бахметьев и иные прикосновенные чиновники, Генерал-аудиториат по сему предмету иного в резолюцию на сей случай не имеет сказать, а приемля в основание Воинского 〈сухопутного устава〉 процесса 3-й части 1-й главы 4-го отделения, и потому как оказывается ответчиком генерал-майор, объясняет суду, что надлежит, что〈бы〉 оный суд был составлен на основании Воинского устава главы 50-й 1-го пункта, в коем значится: «Ежели генеральскую особу или от штаба кого судить, то высший суд учреждается, в котором только генеральские особы и бригадиры, а временем и полковники присутствуют». Но за всем тем, поелику сей суд по особому повелению, объявленному здешним военным губернатором господином генерал-лейтенантом графом Толстым, учрежден, а Генерал-аудиториату за известие дано, следовательно, кроме подлежащего в законоположениях, иных предписать действий без высочайшей воли не может, ибо ни о каких обстоятельствах по сему делу неизвестен, то и имеет оный суд отнестись к его сиятельству, упомянутому господину генерал-лейтенанту, с прописанием всего для испрошения высочайшего повеления.

〈Без подписи〉

〈Получено〉 1 октября³⁷〈1803〉

№ 4608

Октября 30-го дня 1803 года

В Генерал-аудиториат

Государь император высочайше повелеть изволил: в учрежденной при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссии военного суда Кавказского гренадерского полка над штабс-капитаном Кушелевым за дуэль по прикосновенности к сему делу генерал-майора Бахметьева быть презусом генерал-лейтенанту Сухотину, о чем, предложив комиссии военного суда к надлежащему исполнению, долгом поставляю известить об оном и Генерал-аудиториат.

Генерал-лейтенант Петр Толстой

〈Получено〉 21 октября 〈1803〉

Октября 21-го дня 1803 года

В Генерал-аудиториат учрежденной при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссии военного суда рапорт

Высочайше повеленный его императорским величеством Кавказского гранодерского полка над штабс-капитаном Кушелевым за дуэль военный суд сего числа начат, о чем Генерал-аудиториату сия комиссия сим имеет честь донести.

Презус полковник Ляпунов

№ 39

Ноября 18-го дня 1803 года

В Генерал-аудиториат учрежденной при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссии военного суда рапорт

Производимый в сей комиссии по высочайшему его императорского величества повелению Кавказского гранодерского полка над штабс-капитаном Кушелевым за дуэль военный суд сего числа кончен. Следующая же из дела выписка с заключенною сентенциею представлена к господину генерал-лейтенанту Санкт-Петербургскому военному губернатору и кавалеру графу Толстому, о чем Генерал-аудиториату оная комиссия доносит.

Презус генерал-лейтенант Сухотин

〈Получено〉 28 ноября 〈1803〉

№ 5106

Ноября 27-го дня 1803 года

В Генерал-аудиториат

Взнесенную ко мне учрежденною при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссиею военного суда выписку из дела, произведенного по высочайшему его императорского величества повелению Кавказского гранодерского полка над штабс-капитаном Кушелевым за дуэль, также сентенцию оного суда и мнение мое по сему делу, долгом поставляю препроводить при сем в Генерал-аудиториат.

Генерал-лейтенант граф Толстой

Мнение Санкт-Петербургского военного губернатора генерал-лейтенанта графа Толстого

Рассмотрев представленную ко мне комиссиею военного суда выписку из дела о Кавказского гранодерского полка штабс-капитане Кушелеве, который есть и камер-юнкер высочайшего двора, преданном суду за дуэль, нахожу подсудимого Кушелева виновным в учиненном им вызове на дуэль бывшего его начальника генерал-майора Бахметьева, за сделанное оным Бахметьевым еще в 1797 году с него, Кушелева, состоявшего тогда 〈в〉 лейб-гвардии Измайловском полку подпрапорщиком, по службе взыскание, почитая оное для него лично обидным и для чести дворянина оскорбительным, потому 〈как〉 будто бы Бахметьев при том взыскании в главном карауле ударил его, Кушелева, палкою, о чем, однако ж, подсудимый Кушелев с тех пор доныне нигде не просил и оной обиды своей не доказывал, да и сим Бахметьев того, чтобы когда-либо ударил его палкою, не признает. За что комиссия военного суда сентенциею своею по 27-му и 139-му артикулам Военного сухопутного устава и приговорила его, Кушелева, повесить, но поелику смертная казнь по государственному закону не существует, то я полагаю мнением моим оного подсудимого Кушелева разжаловать в рядовые впредь до выслуги. Сверх сего, хотя также по сему делу открываются виновными помянутые генерал-майор Бахметьев в том, что он при первоначальном вызове его Кушелевым на дуэль не объявил о том правительству и сам вслед за Кушелевым, высланным из города, поехал с намерением для произведения того дуэля, который действительно и учинили они 14-го числа прошлого октября; да бывшие при дуэле секундантами генерал-майор Ломоносов, Кавалергардского полка корнет Чернышев и находившиеся при оном случае свиты его императорского величества по квартирмейстерской части майор граф Венансон, отставные гвардии капитан Яковлев, штабс-капитан князь Голицын и Кавалергардского полка штаб-лекарь Шмид〈т〉, коих ссорившихся от драки, как закон велит, не удержали и правительству о неуспехе своем в примирении их знать не дали. Притом из них майор граф Венансон был там после сделанного мною ему запрещения, чтоб в оную ссору не вмешивался; и после дуэля, как Кушелев показывает, будучи у него, уговаривал его не признаваться в том учиненном ими преступлении, что подтверждает и губернский секретарь Кривошеин, но в рассуждении того, что отдан суду только один штабс-капитан Кушелев, я и предаю на высочайшее его императорского величества благоусмотрение как мнение мое о подсудимом Кушелеве, так и 〈о〉 поступке всех, кроме его, к сему делу прикосновенных.

Санкт-Петербург, ноября 27-го дня 1803 года.

Генерал-лейтенант граф Толстой

Ноября 18-го дня 1803 года

Выписка из дела, произведенного по высочайшему его императорского величества повелению Кавказского гранодерского полка над штабс-капитаном Кушелевым за дуэль

В учрежденной при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссии военного суда выписано:

Сего 1803 года октября 21-го дня по всевысочайшему его императорского величества повелению, объявленному господином генерал-лейтенантом Санкт-Петербургским военным губернатором и кавалером графом Толстым, что его императорское величество указать соизволил Кавказского гранодерского полка над штабс-капитаном Кушелевым за дуэль производить военный суд.

И во исполнение всевысочайшего повеления обряд суда учинен и по призыву пред оный подсудимый штабс-капитан Кушелев показал следующее.

С удовольствием его подвергает он себя сему суждению, и как правилом своим считает, приходя пред сей суд по делу своему, объяснить пред ним, как долг чести и присяги от него требуют, все обстоятельства того по самой сущей справедливости. На данные ему от оной комиссии пункты ответствовал:

1) Многим известен тот оскорбительный чести его поступок, который с ним сделал генерал-майор Бахметьев в бытность его, Кушелева, в Измайловском полку. А именно: стоя он на карауле главном в 1797 году, числа которого не упомнит, ударил его палкою, но тогда подпрапорщичий чин его не позволял ему искать сатисфакции, пристойной дворянину. Причиненная же ему обида была так велика, что никакое время не могло истребить оной из памяти его и чтоб оставить то без искания 〈удовлетворения〉. Уверен он, Кушелев, будучи, что всякий благородно мыслящий далек будет от того, чтоб подумать, что в рассуждении сего мстительная злоба занимала тогда и после его чувства, в противном же случае Бог ему в том свидетель, что не сие умоисступление, но мнение общества, коего строгие правила каждому известны и с которыми он, как член 〈его〉, согласовывался по собственным только чувствам своего благородства, требовало от него действия, почему и предоставил все то времени и случаю.

2) Дуэль произведена с генерал-майором Бахметьевым, который при встрече с ним, Кушелевым, дал честное слово удовлетворить его в обиде и сам назначил даже и время для оного, каковое назначение сам он, Бахметьев, и подтвердить может, из чего и комиссия усмотрит, что его, Кушелева, претензия была при первом случае самим им найдена справедливою, иначе же бы мог он тут же ему, Кушелеву, и отказать, каковое его согласие сделано им, Бахметьевым, было при майоре графе Венансоне и корнете Чернышеве, которые равно могут об оном подтвердить. Три дня сряду приезжал он, Кушелев, по его, Бахметьева, назначениям, и каждый раз под разными предлогами, ручаясь всегда своим честным словом, отлагал до другого дня; между тем, не зная для чего, генерал-майор Ломоносов несколько раз приезжал к нему, Кушелеву, и просил его взять в секунданты генерал-майора Депрерадовича. В воскресенье, 11-го числа минувшего октября, в три часа пополуночи позван он был к его родителю, где застал князя Багратиона и генерал-майора Депрерадовича 2-го, и, как только он показался, то последний предложил ему ехать в дом господина Ломоносова для свидания с генерал-майором Бахметьевым, на что он, Кушелев, и согласился, но не знает, почему вместо оного привезен был в дом князя Багратиона. По входе его туда немедленно показался генерал-майор Бахметьев и, к его удивлению, представил ему неравенство чинов их. Он, Кушелев, напомнив им данное много раз его честное слово и то, что он о сем бы обязан был сказать ему, Кушелеву, при самом начале, не давая еще оного, с тем от них и уехал. В понедельник, 12-го числа поутру, по его же, господина Бахметьева, назначению приехал он, Кушелев, к нему; тут он, Бахметьев, сказал, что удовлетворить его никак не может по известным ему только одному причинам, при тех же свидетелях, графе Венансоне и Чернышеве, почему он, Кушелев, решился было 〈претензию свою〉 на время оставить. Но в тот же день в 10 часов утра при встрече, случившейся на лестнице господина Ломоносова, он, Бахметьев, попрося у него, Кушелева, извинения в его пред ним поведении, обещал дать удовлетворение в следующий день, сказав при том, что он ему, Кушелеву, после откроет, что его удерживало не исполнять честного слова, и требовал, чтоб он, Кушелев, приехал в 5 часов утра на другой день к господину Ломоносову, прибавя, что уже секунданты назначены и кондиции готовы. Того же дня пополудни в четыре часа позван он был к господину военному губернатору и графу Толстому, которого по требованию дал он честное слово оставить свою претензию и ехать к полку, что желая сохранить, во вторник ночью и выехал из города. Пред отъездом же его, дабы не манкировать в данном им слове, у господина Бахметьева был и объявил ему волю правительства, на что он у него, Кушелева, спросил, когда 〈он〉 выедет и где будет ночевать, с чем они и расстались. В Сарском Селе он, Кушелев, остановился на ночлег, в среду поутру приехали к нему свиты его императорского величества майор граф Венансон и Кавалергардского полка корнет Чернышев; касательно же генерал-майора Бахметьева он не воображал, чтоб мог еще его увидеть, как, сверх чаяния, в 10 часов утра приехал он с генерал-майором Ломоносовым, отставными 〈офицерами〉 князем Сергеем Голицыным и 〈Иваном〉 Яковлевым. Он, Кушелев, всю свою возможную доверенность сделал графу Венансону, даже и все то, что касалось до чести, которую хранил и хранит более жизни, быв уверен в дружбе его к нему; немедленно сделано было между собою условие, которого вовсе после не сохранили, пистолеты заряжали секунданты в бытность его, Кушелева, и господина Бахметьева.

3) Дуэль была 14-го числа октября месяца за валом Сарского Села в присутствии трех Бахметьева свидетелей и одного его, Кушелева, на пистолетах, кондиции были до первой раны, однако 〈как〉 по первым их выстрелам не причинили друг другу никакого вреда, он, Кушелев, требовал, согласно уговору, зарядить 〈пистолеты〉 вновь, но, за упорством его, Бахметьева, секундантов, ему в том было отказано. Признается, что таковое супротивление заставило его думать, что это учинено было с согласия генерал-майора Бахметьева; а как он стал у него, Кушелева, при том просить и прощения, то, не находя более средств к убеждению их дать себе лучшее удовлетворение и видев, с кем имеет он дело, принужден был против своего желания, за вышепомянутыми причинами, кончить. При таковом происшествии со стороны генерал-майора Бахметьева находились генерал-майор Ломоносов, князь Голицын и 〈отставной капитан〉 Яковлев, но кто из них именно был секундантом, то господину Бахметьеву более известно, а ему казалось, что они все равно брали участие; с его же, Кушелева, стороны был корнет Чернышев, кондиции все делал и пистолет его заряжал граф Венансон, но на месте дуэли он не был.

Причем обязанным находит представить комиссии, что он требовал сатисфакции с генерал-майора Бахметьева как двора его императорского величества камер-юнкер, ибо хотя по его желанию и определен он штабс-капитаном в армию, но не лишен и того чину, которым считается при дворе.

На показания штабс-капитана Кушелева генерал-майор и кавалер Бахметьев объясняет:

1) Произошла у него дуэль со штабс-капитаном Кушелевым оттого, что он, приехав к нему, объявил, что им, Бахметьевым, он обижен тем, что будто бы он его в 1797 году во время стояния его в карауле ударил тростью; а по сему и по некоторым объяснениям согласился он с ним драться, и когда штабс-капитан Кушелев приезжал к нему о претензии своей объявлять, был один, а свидетелей тогда никого не было, и по данному от него, господина Бахметьева, слову, он, Кушелев, дня три к нему приезжал, только срок, как назначил Кушелев, всякой раз он, Бахметьев, исполнить не мог.

2) Числа и часа он, Бахметьев, припомнить не может, когда Кушелев был в доме князя Багратиона, но с ним он тут виделся и говорил, всех же точных слов также не припомнит, но помнит, что желал его отвратить от намерения сего, а потому вероятно, что в резон пре〈д〉ставлял неравенство и чинов их, но кажется ему, Бахметьеву, что как генерал-майор князь Багратион, равно и генерал-майор Депрерадович сего не слыхали; Кушелев же поехал и сказал, что 〈дело〉 сие не кончено.

3) Чисел он, Бахметьев, ни начала сего дела, ни продолжения не помнит, Кушелеву же он сказал, что теперь удовлетворить его не может, графа Венансона в доме генерал-майора Ломоносова, где он, Бахметьев, живет, видел, равно и 〈корнета〉 Чернышева, но о сем деле разговору у него 〈с ними〉 не было; но имел ли Кушелев на время оставить претензию, ему было неизвестно, чего б, однако ж, он, Бахметьев, очень желал. Извинения он у Кушелева просил в том, что в слове он не устоял, ибо в назначенное штабс-капитаном Кушелевым время он, Бахметьев, явиться не мог, сказав, что множество встретилось причин, по коим он так скоро его, Кушелева, удовлетворить в претензии не мог, но что точно и верно завтра будет готов.

4) Штабс-капитан Кушелев объявил, что велено ему выехать 〈в полк〉 и что запрещено ему драться, но притом просил его, Бахметьева, чтоб он в Сарское Село приехал, где он его, Бахметьева, будет ждать, назначив и час, до которого точно же – оного не припомнит. С показанными ж господами Ломоносовым, князем Голицыным и Яковлевым в Сарское Село он приехал, но чтоб штабс-капитан Кушелев претензию свою оставил, он, Бахметьев, того знать не мог, а ежели б сие ему было известно, он бы с〈о〉 своей стороны был готов оставить.

5) Дуэль происходила на пистолетах близ Сарского Села за валом в лесу, причем с его, Бахметьева, стороны были секундантом генерал-майор Ломоносов и посторонние по просьбе его, Бахметьева, отставные гвардии офицеры господин Яковлев и князь Голицын; со стороны Кушелева был секундантом Кавалергардского полка офицер господин Чернышев; по произведении же выстрелов Кушелев требовал зарядить еще пистолеты, но секундантами не инако остановлен был, как склонением к примирению, причем он, Бахметьев, ни слова не говорил, штабс– же капитан Кушелев согласился примириться навсегда, что между ними и последовало; по окончании же всего он Кушелеву сказал, что он никогда не имел намерения его обидеть, и сказал, ежели ты обижен, хотя уже все и кончено, но он охотно у него, Кушелева, как у приятеля, просить готов и прощения.

По отобрании от подсудимого штабс-капитана Кушелева и генерал-майора Бахметьева показаний, спрошены бывшие при дуэли с обеих сторон секундантами и посторонние, в их показаниях значащиеся, и объяснили:

Генерал-майор и кавалер Ломоносов:

Дуэль была между генерал-майором Бахметьевым и штабс-капитаном Кушелевым, которого числа, не упомнит, но тому уже прошло около трех недель. Оная произведена была близ Сарского Села в лесу. Секундантом Бахметьевым был он, Ломоносов, один, дуэли было положение стреляться на пистолетах до первой раны, но после первого с обеих сторон выстрела никто никого не ранил, потом посредством убеждения секундантов согласились они навсегда примириться; просил же его, Ломоносова, в секунданты генерал-майор Бахметьев дня за три перед дуэлью, и когда генерал-майор Бахметьев ехал в Сарское Село, он знал, что едет на назначенную рандеву с господином Кушелевым для дуэли, и по приезде их остановились на почте в трактире; кондиции делал сам Кушелев и Чернышев, при чем был〈и〉 господин Бахметьев и он, Ломоносов; пистолеты Бахметьева заряжал он, Ломоносов, а Кушелева его секундант Чернышев; но господа Бахметьев и Кушелев сего не видали; предмет его, Ломоносова, посредничества единственно был в том, чтобы начатую ссору между Бахметьевым и Кушелевым прекратить, но когда уже не успел он в сем случае, то надеялся на месте назначаемой дуэли убедить к примирению их. Князь Голицын и господин Яковлев в сие дело не вмешивались, да из них князь Голицын, ехавший в Славянку, которого они наехали на дороге, где у него изломалась карета, и ту〈т〉 он сел к ним в карету; приезжал же он, Ломоносов, к Кушелеву два раза, один раз застал его в доме, убедил его кончить все примирением, но чтоб взял он в секунданты генерал-майора Депрерадовича 2-го, никогда он его, Кушелева, не просил.

Отставной гвардии капитан Иван Яковлев:

На запрос комиссии объясняет, что о происшедшей дуэли генерал-майора Бахметьева 〈со〉 штабс-капитаном Кушелевым точного сведения он не имел, а знал, что существовало неудовольствие у господина Кушелева на господина Бахметьева; на месте дуэли, которая происходила в Сарском Селе, он был по приязни его с господином Бахметьевым и по его приглашению съездить с ним в Сарское Село. Дуэль была на пистолетах недели три назад тому и кончилась тем, что оба, выстрелив, ни один в другого не попал〈и〉, а после они примирились. При сем случае места никакого он не назначал, а был по изъясненным им причинам.

Отставной гвардии штабс-капитан и кавалер князь Сергей Голицын:

На запрос комиссии объяснил, что о дуэли господина генерал-майора и кавалера Бахметьева со штабс-капитаном Кушелевым он ничего не знал, да и в который день оная происходила, не упомнит, он был близ места, где дрались. Дуэль происходила на пистолетах близ Сарского Села, при сей дуэли он никакого места не занимал, а ехал из Санкт-Петербурга в Славянку, и на дороге у него изломалась карета, в которое время генерал-майор Бахметьев обогнал его, и он, Бахметьев, просил его 〈ехать〉 с собою, почему он, князь Голицын, 〈и〉 сел в его карету, оставя свою починивать. Приехал в Сарское Село, где узнал только о прошедшей его, Бахметьева, туда поездке.

Кавалергардского полка корнет Чернышев:

Что сначала происходило промежду генерал-майором Бахметьевым и штабс-капитаном Кушелевым, он ничего не может изъяснить, потому что при оном не находился. А после оного два дня спустя случился он с ними вместе у генерал-майора Ломоносова, с которым он был знаком, и слышал, что генерал-майор Бахметьев давал честное слово штабс-капитану Кушелеву дать ему сатисфакцию на другой день поутру, но как все это дело до него было постороннее и ему про сие ими не говорено, то он и не вмешивался; вечером того же дня Кушелев его просил к себе в секунданты. Он старался его отговорить от оного, после чего штабс-капитан Кушелев получил повеление ехать к своему полку и, 〈cо〉 своими родными распростившись, сказал ему, Чернышеву, что он завтракает в Сарском Селе, что после того, как он ему сказал, дало ему некоторое подозрение, по которому он истребовал от своих командиров позволения ехать в Сарское Село. Первое, затем, чтоб проститься, как с родственником, а в случае нужды, ежели успеть может, так отвести его от оного, в несчастном же случае подать нужную помощь; но, приехав туда, все, что он ни говорил, дабы удержать 〈Кушелева〉 от оного, было тщетно. Дуэль была на пистолетах до первой раны, и так как он один был с его, Кушелева, стороны, то и не мог, как родственник, отказаться быть ему помощником, и после первых выстрелов 〈при〉 взаимном убеждении секундантов сумели их помирить, что и был один их быть³⁸. К оному еще прибавил он же, корнет Чернышев, что когда он приехал в Сарское Село проститься, то за ним вскоре 〈приехал〉 и граф Венансон, но не знал, будет ли туда генерал-майор Бахметьев, которой по приезде остановился в том же трактире, где и Кушелев был; кондиции ему, Чернышеву, были объявлены господами Кушелевым и Бахметьевым, пистолеты заряжали секунданты³⁹, но кто при том находился, не упомнит, но Бахметьева и Кушелева при заряжании пистолетов не было; а 12-го минувшего октября, как выше значится, он у господина Ломоносова был в гостях, где был и граф Венансон, и господин Бахметьев Кушелеву в то время говорил, что, по причинам ему одному известным, не может дать ему удовольствия, при чем он, Чернышев, был совсем посторонним, а при начальном вызове он вовсе не был и не знал об оном.

Свиты его императорского величества майор граф Венансон:

Когда штабс-капитан Кушелев генерал-майора Бахметьева вызвал на дуэль, тогда он не был, в чем ссылается на господина Бахметьева. О дуэли же он узнал стороною, но в какое время и от кого слышал, не упомнит; но был позван к господину военному губернатору графу Толстому, от которого услышал, что будто он был замешан в оную историю; на что ответствовал, что во оную 〈историю〉 он вовсе не вмешивался, да и слышал о том стороною и притом дал слово, что не будет вмешиваться. В Сарское Село он поехал на другой день 〈после〉 выезда штабс-капитана Кушелева по приглашению его, Кушелева, отца с позволения начальства единственно для одной компании. Когда ему о дуэли не было известно и он, будучи не быв секундантом, следовательно, и делать кондиции не мог и не вступался в оное, также и пистолета никакого не заряжал, да и на месте дуэли не был.

Тайный советник, сенатор и кавалер Кушелев на отношение сей комиссии уведомил:

Что он господина Венансона никогда не приглашал в компанию ехать в Село Сарское, и когда он поехал, он не знал его намерения. Генерал-майоры князь Багратион и Депрерадович точно приезжали в третьем часу пополуночи и приказали разбудить его, где последний первое сделал с ним знакомство и просил его, чтоб позволил сыну с ним ехать к генерал-майору Ломоносову для свидания и примирения с господином Бахметьевым, по сему только сия история ему, Кушелеву, была известна, что он и позволил, коим сын его был привезен в дом обратно уже в пятом часу. После вторично сия история была извещена от военного губернатора графа Толстого и в то же время прекращена была взятием честного слова от сына оную 〈историю〉 оставить, что он, исполняя, на другой день выехал в свой путь к полку. Ему, господину Кушелеву, неизвестно, был ли соучастником в дуэли майор Венансон, но он его увидел по приезде в Сарское Село одного на почтовом дворе, которого на оном и оставил.

Генерал-майор и кавалер князь Багратион:

На отношение сей комиссии, полученное им сего ноября 3-го, за № 20, сим объяснил, что минувшего октября 11-го числа был он в доме господина сенатора и кавалера Кушелева не для чего иного, как только почитая господина Кушелева и дом его, где также был генерал-майор Депрерадович 2-й; потом приехал и сын его, господина Кушелева, штабс-капитан Кушелев, по приезде коего генерал-майор Депрерадович и он, князь Багратион, знав о его ссоре с генерал-майором Бахметьевым, предлагали ему, Кушелеву, ехать в дом генерал-майора Ломоносова для свидания с господином Бахметьевым не для чего иного, как только 〈чтобы〉 примирить их; по согласии коего, узнав же Депрерадович и он, князь Багратион, что уже генерал-майора Бахметьева в вышеписанном доме не было, а находился 〈он〉 у него, приехав к нему, князю Багратиону, уговаривали его, Кушелева, чтоб с господином Бахметьевым, оставив ссору, помирились, но он, Кушелев, на сие не согласясь, от него 〈домой〉 возвратился; более ничего не происходило, и чем их ссора кончилась, о том сведения не имел.

Генерал-майор и кавалер Депрерадович 2-й:

На отношение сей комиссии, за № 21, имеет честь объяснить, что с господином генерал-майором и кавалером князем Багратионом у господина тайного советника и кавалера Кушелева, куда и господин штабс-капитан Кушелев был призван, он октября 11-го числа действительно был, потому что господин штабс-капитан Кушелев желал его посредства в деле с господином генерал-майором Бахметьевым, от которого, прежде свидания его с Кушелевым, узнал он, что Бахметьев отказывается в претензии Кушелева, состоявшей в том, что Бахметьев ударил его палкою, когда они вместе служили в лейб-гвардии Измайловском полку; он, желая прекратить сие примирением и объясняясь с ним, господином штабс-капитаном и господином тайным советником Кушелевым, что он уже удовольствован, когда Бахметьев отказывается, по согласию их поехал вместе с Кушелевым к Бахметьеву, находившемуся тогда в доме князя Багратиона, о чем он знал, ибо там его оставил, ехавши к Кушелеву в дом, и не имел нужды приглашать ехать в дом генерал-майора Ломоносова. По прибытии в дом князя Багратиона и по свидании Бахметьева с Кушелевым, когда Бахметьев в присутствии его и князя Багратиона сказал ему, Кушелеву, что он его палкою не ударил, и когда оказалась у Кушелева еще сверх сказанной новая претензия к Бахметьеву, тогда просил он Кушелева возвратиться с ним в дом тайного советника Кушелева, коему объясняя происшедшее, заключил тем, что уже он более ни в какое посредство не войдет, а предоставит 〈это дело〉 их воле, как действительно и исполнил. И после того он, Депрерадович, не только ни во что не входил, но и вовсе не видал штабс-капитана Кушелева.

Санкт-Петербургский военный губернатор господин генерал-лейтенант и кавалер граф Толстой:

На рапорт сей комиссии, за № 18, дал знать, что он узнал о ссоре Кавказского гранодерского полка штабс-капитана Кушелева с генерал-майором Бахметьевым⁴⁰, для пресечения оной по долгу звания его призвал к себе господина Кушелева и подтверждал ему, чтобы он непременно на другой день после того его, господина военного губернатора, подтверждения отправился к полку; а также и майора графа Венансона, по его обхождению с ними, призвав к себе, запрещал ему вмешиваться в оную ссору.

На отношение сей комиссии от господина генерал-квартирмейстера и кавалера Сухтелена и от Кавалергардского полка знать дано от первого, что свиты его императорского величества по квартирмейстерской части майор граф Венансон, а от последнего, 〈что〉 корнет Чернышев по просьбе их минувшего октября 14-го числа от начальства в Сарское Село по их надобностям были уволены.

В дополнение прежних ответов штабс-капитан Кушелев показал:

По случаю запирательства майора графа Венансона, что будто он не был со стороны его, Кушелева, при делании кондиции, да и удостоверить можно тем, что он приезжал с ними вместе к господину Бахметьеву, при нем же был штаб-лекарь Шмид〈т〉, Кавалергардского полка, который приехал с господином Бахметьевым в Сарское Село и видел, что граф Венансон был вместе с прочими в другой комнате при заряжании пистолета. Также удостоверить может корнет Чернышев, с которым Венансон приехал к нему в Сарское Село, и что по совету Венансона сняли они шпаги перед дуэлью. Притом еще показал, что он имеет сумнение на всех тех, кои были с господином Бахметьевым и с ним, Кушелевым, а именно по причинам, что граф Венансон, приехавши в Сарское Село, был с корнетом Чернышевым, а не порознь, пистолет заряжал действительно граф Венансон, а не Чернышев, и последний по приезде из Сарского Села объявлял в доме господина сенатора и кавалера Кушелева, что он при заряжании пистолета почти не был, ибо его бывшие при том господа вызывали к нему, Кушелеву, и по каким причинам, он сам не знает; накануне же его, Кушелева, отъезда был он у графа Венансона и предупреждал его, что в случае когда генерал Бахметьев приедет в Сарское Село, то чтоб он по обещанию сдержал свое слово быть его секундантом, на что он дал верное слово быть оным и тут же ему объявил, что он на месте быть не может, а и во исполнение кондиции будет отвечать, а корнет Чернышев будет только свидетель на месте дуэли. И в первый день приезда его, Кушелева, в Санкт-Петербург майор граф Венансон, узнав, что он, Кушелев, отдан будет под суд, приехав к нему после обеда, при бывшем у него, Кушелева, господине Кривошеине, служащем у графа Строганова в канцелярии, пропозицию сделал, чтобы во всем отречься, и когда Кушелев сказал, что сего сделать не желает, потому что присягал быть справедливым, и еще он, Венансон, ему, Кушелеву, объяснил, что он и все готовы будут присягнуть, что не было ничего, но когда он, Кушелев, ему и тут отказал, то он так разгорячился, что вышел из себя. Когда же он, Кушелев, не быв под судом, получил письмо от господина Яковлева, в котором он пишет, что, так как он не согласился на пропозиции, сделанные ему, чтобы укрыть оное дело, и чтобы он объявил последнее ему свое желание, что откроет ли он всех тех, кои были при оном деле, и чтоб ему на то дал знать, которое письмо показано им было господину плац-майору Гарголию, и то письмо от него, Кушелева, было отправлено с его человеком к нему, господину Яковлеву, без всякого ответа. Граф Венансон и Чернышев узнали о дуэли не в начале, а на другой день 〈после〉 первого его, Кушелева, свидания с господином Бахметьевым; во уверение, что графу Венансону он пистолет и пули отдал в руки; при чем были генерал-майор Ломоносов, господа Яковлев, князь Голицын и корнет Чернышев.

Кавалергардского полка штаб-лекарь Шмид〈т〉 объяснил: Что он с графом Венансоном и Кушелевым к господину генерал-майору и кавалеру Бахметьеву, где был корнет Чернышев, после обеда, часу в пятом, приезжал один раз, но числа которого не упомнит, с тем чтобы посмотреть больного, но по приезде туда сказано ему было, что того больного дома нет, а когда будет, то пришлет за ним, сие ему говорил Кавалергардского полка корнет Чернышев, который и просил его для сего; но после того, через два дня ввечеру, прислали за ним, и по приходе его господин генерал-майор и кавалер Ломоносов ему сказал, что тот больной теперь находится в Сарском Селе, и просил, чтоб он туда завтра поутру с ним съездил, на что был он согласен, но по приезде в Сарское Село пристали в трактире, где был〈и〉 штабс-капитан Кушелев и Чернышев, из коих первый сказал ему, что у него будет с генерал-майором Бахметьевым дуэль, причем просил его при том быть, но что у них в том трактире происходило, он не вмешивался, а только досадовал на сей случай и был в особой комнате; когда же оные пошли на место дуэли, то он, Шмид〈т〉, при таковом случае за долг почел быть; более сего ему ничего не было известно. Майора же графа Венансона он тут же видел с прочими там бывшими в особой комнате, но что там происходило, он не слыхал и не вмешивался.

Отставной гвардии капитан Яковлев еще объяснил:

Что письма он к штабс-капитану Кушелеву никакого и никогда не писал, по приезде их в Сарское Село из знаемых им в трактире видел он господ Кушелева и Чернышева, прочих же, кого он тут и встречал, до тех пор он никогда не видывал, следовательно, и не знал, кто они и зачем были. Графа Венансона узнал он уже после в лицо, помнит, что в трактире и его видел, хотя он и входил тут, где заряжали пистолеты, но поелику сие ни почему не касалось до него, то он и не старался замечать, кто точно что делал и говорил; следовательно, с основанием оного и не может объявить. Господа Бахметьев и Кушелев, кажется ему, были без шпаг на месте дуэли, но кто именно им предлагал оные оставить, сего не помнит, кондиции же постановили господа секунданты на месте, где стрелялись, о чем они говорили и в трактире; когда же господин Кушелев отдал пистолет и пули графу Венансону, сего он никак не видал.

Санкт-Петербургский плац-майор подполковник Горголий объяснил:

Что прошедшим временем (которого числа, того точно не упомнит) предъявил ему штабс-капитан Кушелев записку, присланную к нему, по сказанию его, от господина Яковлева, содержание коей истинно припомнить не может.

Отставной гвардии штабс-капитан и кавалер князь Голицын в дополнение объяснил:

Что по приезде в Сарское Село он по необходимости видел, как заряжали пистолеты, ибо оное происходило в трактире и в той комнате, где он остановился дожидать своей кареты. Пистолеты так, как сказывают сами секунданты, были заряжены ими самими. Майор граф Венансон был тут же с ним, князем Голицыным, в комнате, но пистолета не заряжал. Предлагал ли граф Венансон идти на место дуэли без шпаг, то об сем ни от кого не слыхал и до сих пор не знал, и когда отданы были пистолеты и пули графу Венансону Кушелевым, он не видал.

Тайный советник, сенатор и кавалер Кушелев отношением объяснил:

Что корнет Чернышев, так как племянник его, точно в доме говорил: когда майор Венансон заряжал пистолет, что в то время его вызывали в другую комнату, но причин не сказал никаких, для чего и он не находил нужды оных спрашивать для того, что по возвращении сына его, штабс-капитана Кушелева, сюда обратно, от него знал, что вся доверенность сделана от него была Венансону, и, как видно по разноречию Венансона и Чернышева, комиссия входит во всю подробность, то и можно из сего посудить, когда мог Венансон без стыда сказать, что с ним ехал в Сарское Село в карете, почему и остается сыну его быть без секунданта одному в ответе пред судом, надеясь на его правосудие; свидетелей же сказанного Чернышевым у него в доме показать не нужно и непристойно, а может комиссия ему поверить как сенатору, которой чтит закон и честное слово свято во всю жизнь свою.

На сие комиссиею определено: она отношение ему, господину сенатору и кавалеру Кушелеву, возвратит для того, что, по силе Воинского 〈сухопутного устава〉 процесса 2-й части 3-й главы о свидетелях, она не может остаться довольна его, господина Кушелева, объяснением, да и что говорит, 〈будто〉 показать свидетелей не нужно и непристойно, прибавя к тому и не требуемое комиссиею, а по одним догадкам; на что вторичным отношением объяснил, что в сходственность прежде присланного к нему отношения, в коем он сказал непристойно и не нужно написать свидетелей, что и объяснить теперь комиссии может 〈тем, что〉 дам, сидевших за столом, в свидетели поставить будет странно; людей, служащих за оным, непристойно; но теперь, вспомня, что также был за столом пришедший из Сената канцелярист, благородной человек Григорий Самуйлович, который может сказанное корнетом Чернышевым подтвердить, и все люди, служащие у стола, ибо сей разговор был не секретный, и если комиссия их потребует, то представлены будут, не менее к удивлению его, что господин Чернышев мог во оном запутаться; возвращенную же от комиссии ему бумагу он обратно присылает, дабы она в виду суда находилась.

Канцелярии действительного тайного советника графа Строганова губернский секретарь Кривошеин объяснил:

Не помнит, в первый или второй день возвратного приезду штабс-капитана Кушелева действительно он у него был, как только извещен был, что он находится в ордонанс-гаузе. При нем приехал майор граф Венансон и начал разговор с ним на французском языке, но как слова произносились им с жаром и упоминаемы им были комиссия, дуэль и поименно некоторые особы, то, не выразумев хорошенько, о чем 〈тот говорит〉, и любопытствуя узнать, спросил: что такое? На какой его вопрос господин Кушелев отвечал ему, что граф Венансон советует, когда будет наряжена для суждения его комиссия, чтобы он отперся от всего, и когда дойдет до присяги, то и оною утвердить, что и он с〈о〉 своей стороны с прочими сделает, что граф Венансон подтвердил на российском языке: да, это его может спасти от беды; и когда он стал опровергать совет его, то графу Венансону так показалось это досадно, что он чуть-чуть удержался от произношения обидного слова, вполовину уже то 〈слово〉 выговорил, после они уже оба говорили то по-французски, то по-русски; два раза граф Венансон выходил вон, как бы намерение имея уехать, и столько же раз возвращался и начинал снова уговаривать; наконец, получа решительное отречение от Кушелева, вышел с довольно большим неудовольствием.

Сенатский регистратор Григорий Самуйлович объяснил:

Разговор о дуэли Кушелева был главнейшим; между прочим не помнит, однако ж, кем именно сделан был Чернышеву вопрос, кто из них заряжал пистолеты и был ли он при сем случае. Ответ его, хоть он точных слов равно ж не может припомнить, однако ж, состоял в том, что хоть он там и находился, но в самое то время, когда пистолеты заряжали, под разными предлогами он был 〈оттуда〉 вызываем; сверх того, у Чернышева спросили: как же, будучи он секундантом, предоставил другим заряжать пистолеты? – а тот отвечал, что Кушелев сделал Венансону более доверенности, нежели ему, а потому он не так-то много в это дело вступался.

На вышеписанные показания свиты его императорского величества майор граф Венансон ответами объяснил по-французски, перевод же делал асессор полковник Ляпунов:

1) Он точно о дуэли узнал стороной, и штабс-капитан Кушелев ему об оной говорил и просил быть секундантом, но он отказал; и когда он был у Ломоносова, у коего живет и генерал-майор Бахметьев, 12-го минувшего октября, совсем ничего не знал, что они о дуэли говорили.

2) Он сказал и еще повторяет то, что накануне того дня, как была дуэль, он был у сенатора Кушелева, где ему сказали, что штабс-капитан Кушелев дает прощальный завтрак и что он туда приглашен, и тотчас поехал он к своему командиру, спросил у него позволения ехать за город, и был там.

3) В Сарское Село он приехал один прежде господина Бахметьева; штабс-капитан Кушелев не говорил ему и не мог говорить накануне его отъезда быть у него секундантом, ибо он и сам показал, что он не знал, будет ли он драться; подтверждает, что он ни кондиции не делал, 〈н〉и пистолета не заряжал.

4) Так как в трактире Сарского Села несколько горниц, в коих все находились, почему он всегда был вместе с князем Голицыным, которой также туда приехал нечаянно; касательно того, чтобы опровергнуть то, что штабс-капитан Кушелев не отдавал ему пистолета, в том он свидетельствуется на всех там находившихся.

5) Как он ни во что не вмешивался, а потому ничего и не пропозировал в случае снятия шпаг.

6) На другой день приезда в Санкт-Петербург он ездил поутру к штабс-капитану Кушелеву, где также находились многие из его знакомых, и они ничего не говорили касательно дуэли. После обеда в тот же самый день штабс-капитан Кушелев прислал к нему своего человека звать его к себе, что он сделал, и, пришед к нему, нашел у него бывшего управителя сенатора и кавалера Кушелева господина Кривошеина; тогда ему сказал штабс-капитан Кушелев, что ежели он будет несчастлив, то он подвергнет таковому же несчастию и всех, коих может. Он никогда не советовал ему отрицаться, что не было дуэли, а говорил, что таковые чувствования не свойственны честному человеку. Он никогда не хотел ему советовать, ибо он пришел не с тем и по его просьбе. Никакая личная выгода его не побуждала, и он сие никогда не мог думать быть замешан в этой истории, в коей он нимало не участвовал, в чем свидетельствуется прочими; так как Кривошеин не знал по-французски, следовательно, и не мог показывать, что они говорили с Кушелевым, да и не знал он, что и штабс-капитан Кушелев будет судим. На все сии пункты, что только мог вспомнить к справедливости, все показал по чистой совести.

На все в сем деле значащиеся разноречия делана очная ставка, и на оной остались в следующем:

1) Генерал-майор Ломоносов – что он штабс-капитана Кушелева по приезде к нему спрашивал, кто будет у него секундантом, и что он слышал от господина Бахметьева, 〈что〉 будет с его стороны генерал-майор Депрерадович, но он, Кушелев, сказал, 〈что〉 будет граф Венансон, но о Депрерадовиче он ему, Кушелеву, никогда не предлагал; Кушелев же остался на своем прежнем показании.

2) Майор граф Венансон, корнет Чернышев и штабс-капитан Кушелев остались каждый в своем показании касательно начального объявления им, Кушелевым, генерал-майору и кавалеру Бахметьеву о дуэли, что они узнали: первой стороною, а последний бывши 12-го минувшего октября у господина Ломоносова в гостях, но как было оное для него постороннее, то он тогда и не вмешивался.

3) Штабс-капитан Кушелев показал, согласно прежнего ответа, что когда ему претензию велено было оставить и ехать к полку, то он пред отъездом был у господина генерал-майора Бахметьева и объявил волю начальства, но не потребовал, как показывает господин Бахметьев, от него исполнения; генерал же майор Бахметьев против прежнего переменил тем, что он совершенно не упомнит, было ли говорено им по случаю короткого времени, но более по первому его, Кушелева, требованию исполнение должен был он сделать.

4) Штабс-капитан Кушелев остается на прежнем показании, что он перед отъездом был у майора графа Венансона и в случае приезда генерал-майора Бахметьева в Сарское Село просил быть у него секундантом, и он только обещался отвечать за кондиции, но майор граф Венансон в прежнем своем остался показании.

5) Господин сенатор и кавалер Кушелев объявил, что он майора графа Венансона не приглашал ехать в Сарское Село; оный показывает, что был им приглашен единственно для прощания со штабс-капитаном Кушелевым.

6) Штабс-капитан Кушелев утверждается на своем показании касательно кондиции, заряжании пистолета и отдачи оного с пулями; корнет же Чернышев утверждал, что он пистолеты взял на столе и пистолет он зарядил, а не Венансон, а оной только в той же комнате был, что и другие в то время в своих объяснениях подтвердили⁴¹.

7) Штабс-капитан Кушелев показал и утверждает, что майор граф Венансон предлагал им обеим шпаги снять, но он в том отрекся; генерал же майор Бахметьев объяснил, что он с Венансоном ничего не говорил до самого дела их окончания и шпага им была оставлена собою в комнате трактира.

8) Штабс-капитан Кушелев утверждает, что, касательно отречения о производимой ими дуэли, майор граф Венансон ему говорил, что под〈т〉верждает губернский секретарь Кривошеин, а он, Венансон, что о том не говорил, и что посылал ли за ним, Венансоном, он, Кушелев, не упомнит, и Венансон в сем случае объяснил, что Кривошеин был управителем у господина сенатора Кушелева, а штабс-капитан Кушелев показал, что он не был. На сие ответствовал уведомлением сенатор и кавалер Кушелев, что Кривошеин никогда у него управителем не бывал, а жил он некоторое время по знакомству его отца, как небогатой человек, и без всякого дела, так как жил два года с лишним после его и господин Венансон.

9) Корнет Чернышев объяснил при сем, что он говорил у господина сенатора Кушелева только то, что заряженный им пистолет оставлен был у графа Венансона в руках, но более ничего касательно дуэли происшедшего, прося при том Венансона посмотреть за ним до тех пор, покамест он придет; майор граф Венансон на сей пункт объяснил, что он пистолета в руках не имел, но было ли ему от Чернышева препоручено за ним смотреть, он не припомнит, при чем были и прочие господа.

10) Отставной гвардии капитан Яковлев никакого письма не писал и не посылал к штабс-капитану Кушелеву, а оный показал, что в сем случае не утверждает, потому что на сие верного доказательства не имеет, ибо сам человека приносившего не видал.

Государственной военной коллегии Инспекторская экспедиция касательно послужного списка о штабс-капитане Кушелеве указам комиссии знать дала, что оная не имеет, а что он поступил в Кавказской гранодерской полк штабс-капитаном из камер-юнкеров двора его императорского величества по высочайшему приказу 18 сентября сего года; то и было требовано от лейб-гвардии Измайловского полка, где он прежде служил, от коего показано: от роду ему, Кушелеву, 20 лет, из дворян, в службе сержантом 〈1〉783 〈года〉 августа с 19-го, портупей-прапорщиком 〈1〉797 〈года〉 декабря 9-го, прапорщиком 〈1〉798 〈года〉 декабря 14-го, подпоручиком 〈1〉800 〈года〉 июня 14-го, пожалован ко двору его императорского величества камер-юнкером 〈1〉801 〈года〉 сентября 15-го, в штрафах и походах не бывал, грамоте умеет; им, Кушелевым, показано, что за ним имения никакого не состоит.

Комиссия военного суда, рассматривая ответы подсудимого, Кавказского гранодерского полка штабс-капитана Кушелева, и других показаний, находит его, Кушелева, и генерал-майора и кавалера Бахметьева, состоящего по армии, в произведении дуэли виновным〈и〉, равно и бывшие при дуэли секундантами Государственной военной коллегии Комиссариатской экспедиции член генерал-майор и кавалер Ломоносов, Кавалергардского полка корнет Чернышев и находившиеся при том отставные гвардии капитан Яковлев, штабс-капитан князь Голицын, свиты его императорского величества квартирмейстерской части майор граф Венансон, которые от того не удержали, подлежат по списанным здесь узаконениям тому же, что и производители оного. Определено: дело сие привесть к окончательному решению.

1803 года ноября 18-го дня сия выписка подсудимому, штабс-капитану Кушелеву, в присутствии комиссии читана и вопрошан он был, не имеет ли чего-либо еще к оправданию своему показать; ответствовал: показании его в сию выписку внесены исправно и более того показать ничего не имеет, в чем и подписался:

Штабс-капитан Кушелев

А законами повелено:

Воинского сухопутного устава⁴² 49-ю главою

1-м пунктом

Все вышние и нижние офицеры от кавалерии и инфантерии и все войско обще имеют в неразорванной любви, миру и согласии пребыть, и друг другу по его достоинству и рангу респект, который они друг другу должны отдавать и послушны быть. И ежели кто из подчиненных против своего вышнего каким-нибудь образом поступит, то оный по обстоятельству дел наказан будет.

2-м пунктом

Ежели кто против нашего чаяния и сего нашего учреждения, хотя офицер, драгун или солдат, или кто-нибудь (кто в лагере или крепости обретается), друг с другом словами или делами в ссору войдут, то в том именное наше соизволение и мнение есть, что обиженный того часу и без всякого замедления долженствует военному правосудию учиненные себе обиды объявить и в том сатисфакции искать. 〈…〉

3-м пунктом

Кто кого рукою ударит, тот имеет на три месяца заключен быти и на полгода жалованья лишен, и потом у обиженного, стоя на коленках, прощения просить и в готовности быть от обиженного равную месть принять, или за негодного почтен и чину своего (ежели какой имеет) лишен или вовсе, или на время, по силе дела смотря.

10-м пунктом

И дабы сие наше намерение к лучшему действу произошло, того для повелеваем мы, а особливо всем офицерам и рядовым и всем прочим, которые в лагерях и крепостях обретаются: что ежели кто при таковых словесных или действительных ссорах присутствен будет, услышит или иным каким образом о том проведает, чтоб всяк того часу сие военному суду объявил под наказанием, что кто против сего поступит, хотя офицер или рядовой, оный таковым же образом, яко бы он сам обидящий был, наказан имеет быть. И дабы обиженный в получении сатисфакции толь паче себя уверил, такожде чтоб ни малой причины не имел оную сатисфакцию сам искать и отмстить, того для объявляем и обнадеживаем, что мы никогда ни чрез какие заступы или рассуждения никому по сему нашему учреждению в должной сатисфакции что упустить.

11-м пунктом

А ежели кто, несмотря на наше доброе попечение (еже мы, како выше упомянуто, к чести и славе офицеров и рядовых и всех обще, которые в лагерях и крепостях обретаются, имеем), сие наше учреждение нарушит и ежели кто от кого обижен будет и оного на поединок вызвать дерзнет, то учреждаем и соизволяем по силе сего, что таковой вызыватель не токмо всей уповаемой сатисфакции лишен, но и сверх того от всех своих чинов и достоинств отставлен и наперед за негодного объявлен, а потом по имению его денежный штраф взять, и по состоянию дел десятая, шестая, а по крайней мере третия часть имения его отписана имеет быть.

12-м пунктом

Таковому ж наказанию подвержен имеет быть и тот, который цидулу и письменные вызовы от вызывателя принимает. Но ежели он оные судье принесет, то оный прощен будет во учиненной обиде тому вызывателю, а если судья чрез кого иного ведомость о том получит, то оный равно как и вызыватель наказан будет.

13-м пунктом

Сему ж наказанию подвержен имеет быть, который такие ведомости и вызывательные цыдулы к вызванному принесет, такожде и те, которые яко секунданты или посредники при поединке присутствовать обещали или знаки и письма вызывательные переносили, такожде и те, которые ведали, что поединок чинится, и о том, сколь скоро они уведали, надлежащим образом не известили. Ежели же кто вызывательную цыдулу чрез слугу своего пошлет, то имеет оный слуга, если он ведал, что вызывательная цыдула была, шпицрутен〈ом〉 наказан быть.

14-м пунктом

Ежели случится, что двое на назначенное место выйдут и один против другого шпаги обнажат, то мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки отписать, однако ж сие с таким изъятием, что ежели оные по обнажению оружия от других разлучены и силою уняты будут, а ежели сами перестанут, то токмо жестокому штрафу подлежат по рассмотрению воинского суда.

15-м пунктом

Ежели же биться начнут и в том бою убиты и〈ли〉 ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут.

17-м пунктом

Никто же от сего наказания местом отговариваться не может, что оное учинено вне лагеря или крепости или в ином государстве, но везде и во всяком месте равное наказание последовать имеет как офицерам, так и рядовым.

27-м артикулом⁴³

Буде офицеру или солдату в его величества службе от начальника своего что управить повелено будет, а он того из злости или упрямства не учинит, но тому нарочно и с умыслом противитися будет, оный имеет, хотя вышний или нижний, всемерно живота лишен быть.

139-м артикулом

Все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтоб никто, хотя б кто он ни был, высокого или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хотя другий кто, словами, делом, знаками или иным чем к тому побужден и раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызывать, ниже на поединок с ним на пистолетах или на шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так кто и выйдет, имеет быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить.

140-м артикулом

Ежели кто с кем поссорится и упросит секунданта (или посредственника), оного купно с секундантом, ежели пойдут и захотят на поединке биться, таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто, наказать надлежит.

142-м артикулом

Для остерегания всякого случая надлежит при зачатии таких драк посторонним ссорящихся приятельски помирить искать, и ежели того не могут учинить, то немедленно по караул послать или самим сходить и о таком деле объявить, дабы караул их развести или в нужном случае за арест взять мог. Кто сего не учинит, оный також, яко и виноватый, накажется.

146-м артикулом

Кто с сердцов и злости кого тростию или иным чем ударит и побьет, оный руки своей лишится.

147-м артикулом

И дабы озлобленный и обруганный свою надлежащую сатисфакцию, или удовольствие имел, когда он сам не захотел самовольне отмщение учинить, тогда должен он командиру оного места жалобу принесть, который должен, оное дело приняв, выслушать и обиженному пристойное удовольствие учинить. Ежели кто сие пренебрежет, оный сам имеет быть наказан.

Процесса, 2-й части 3-й главы 2-го отделения⁴⁴

11-м пунктом

Которые с челобитчиком кровным или ближним обязаны суть свойством, понеже, как права объявляют, против свойственников своих сущей правды не признают.

12-м пунктом

Оные, которые в доме челобитчикове или ответчикове хлеб едят, или в службе его суть; буде же иных свидетелей получить не можно или иных при том не было, тогда и сии приемлются.

Манифестом, состоявшимся 1787 года апреля 21-го дня, о поединках

Подтверждая ныне паки наисильнейшим образом сии статьи, тишину и спокойствие между гражданами сохраняющие, запрещаем снова и повелеваем всем и каждому всероссийскому подданному 〈нашему〉, також в империи 〈нашей〉 находящимся и живущим, какого бы кто рода и поколения не был, наипаче же благородному дворянству и военным людям, следующее:

1-м пунктом

Подтверждается запрещение в собственном деле сделаться судьею.

2-м пунктом

Подтверждается запрещение в собственном или в чужом деле вынуть орудие или употребить оное.

3-м пунктом

Подтверждается запрещение словами или письмом или пересылкою вызвать кого на драку или так прозванный поединок.

4-м пунктом

Подтверждается запрещение вызванному словами, письмом или пересылкою выходить на драку или поединок.

5-м пунктом

Подтверждается запрещение словами или письмом или пересылкою бранить или попрекать того, кто, повинуясь закону, не выйдет или не вышел на драку или поединок.

25-м пунктом

В обиде словом или письмом по прошествии года иска нет; в обиде же действием по прошествии двух лет иска нет.

26-м пунктом

Буде кто кого обидит или оскорбит словом или письмом или действием, и при том находится или о том услышит или сведает кто посторонний, один или два, благородный или военный или гражданослужащий или в службе бывший, то имеет стараться дружелюбно прекратить ссору примирением; и для того, буде сам в том не преуспеет, да предложит ссорящимся избрать каждому по одному человеку, на кого кто из ссорящихся полагается понадежнее; и буде на то согласятся и изберут надежных, тогда посреднику и надежным стараться дружелюбно прекратить ссору примирением, на что им дается сроку три дня, в кои посредник и надежные имеют ответствовать пред правительством за поведение ссорящихся; и для того посреднику и надежным дается власть ссорящимся именем закона запретить драку. И буде посредник или надежные имеют опасение о поведении ссорящихся, что их не послушают, то о том имеют уведомить: в роте – капитана, в полку – полкового командира, в крепости – коменданта, на корабле – корабельного командира, в городе – городничего, в округе – земского исправника. Буде же посредник или надежные не объявят и допустят до драки или поединка, и о том будет гласно, что в примирении не успели и не объявили и допустили до драки или поединка, то посредника и надежных почесть аки сообщников в драке или поединке, и аки сообщники подлежат суду.

27-м пунктом

Посреднику и надежным в примирении ссоры предписывается наблюдение следующих правил:

1-е. Доставить обеим сторонам законную, честную, безопасную и бестяжебную жизнь.

2-е. Злобы, распри и ссоры прекратить.

3-е. Доставить каждому ему принадлежащее.

4-е. Свидетели, когда от посредников или надежных 〈с〉прошены будут о свидетельстве, долженствуют свидетельствовать и сказать сходно истине: что в деле застали или видели или слышали.

5-е. Окончить примирение в один день, буде можно, и дале трех дней не продолжать.

6-е. Долг посредника и надежных есть ни под каким видом не допускать ссорящихся до драки или поединка; и буде усмотрят, что не успеют в примирении, тогда для собственного своего оправдания имеют о том объявить: в роте – капитану, в полку – полковому командиру, в крепости – коменданту, на корабле – корабельному командиру, в городе – городничему, в округе – земскому исправнику; сим же развести ссорящихся, как обычай есть разнимать драки, и дать им присмотр, дондеже помирятся. Буде же ссорящиеся и за сим учинят вызов, либо драку, то аки паки падших в ту же вину имать их под стражу и отослать к суду, где по законам надлежит и исполнить над ними, что в законе за драку написано.

28-м пунктом

Ссорящиеся долженствуют посреднику и надежным дать требуемые ответы и объяснения, в чем окажут законное послушание; в противном же случае окажутся ослушниками закона.

29-м пунктом

Буде кто в военной или гражданской службе находящийся или бывший подчиненный своего настоящего или бывшего начальника словом, письмом или пересылкою вызовет на драку или поединок по делу, касательно взыскания по службе от начальника на подчиненном, то вызывателя имать под стражу и отослать его к суду, куда надлежит, то есть в военный суд, буде военнослужащий; буде же не в военной службе или вышел из оной, то в верхний земский суд, где его судить аки виновного в деле, расстрояющем и разрушающем подчиненность и дисциплину, которая есть душа всякой службы, наипаче же военной.

30-м пунктом

Подтверждается запрещение подчиненному словом, письмом или пересылкою начальника или командира своего выз〈ы〉вать на драку.

31-м пунктом

Подтверждается запрещение начальнику или командиру, быв вызвану словом, письмом или пересылкою, выходить на драку.

32-м пунктом

Подтверждается запрещение всем подданным и в России живущим, наипаче же благородному дворянству и военнослужащим или служившим, самовластно дракою брать или требовать удовлетворения будто за обиду или оскорбление.

33-м пунктом

Подтверждается запрещение всем подданным и в России живущим, наипаче же благородному дворянству и военным людям, действительно служащим или служившим, находиться при драке или поединке или способствовать к оному.

34-м пунктом

Подтверждается Устава воинского глава четыредесять девятая, патент о поединках и начинании ссор, паче же 9-я статья, гласящая тако: «Объявляем чрез сие, что никакое оскорбление (каково б ни было) чести обиженного никаким образом умалить не может, понеже обидящий наказан быть имеет. Ежели же кто обиженному попрекать будет, хотя в его присутствии или отсутствии, то оный таковым же образом накажется, яко бы он сам те обиды учинил».

35-м пунктом

Вызыватель словом, письмом или пересылкою лишается удовлетворения.

39-м пунктом

Буде примиритель, посредники или подмогатели или секунданты, не предуспев в примирении, допустят до драки, не обьявя и не дав знать о том, как выше написано в 26-й статье, да будут судимы, аки участники и виновники в драке, и да накажутся по мере учиненного вреда, то есть: буде учинится убийство – аки сообщники и участники убийства; буде раны или увечье – аки участники и сообщники ран или увечья; буде же нет убийства, ран или увечья – аки участники самовольного суда и беззаконного мщения в нарушение мира, тишины, любви и согласия. Ибо примирителя и посредников первый долг есть прекратить ссоры и распри и восстановить мир и тишину; второй долг есть о непримирении дать знать, кому по 26-й статье надлежит, дабы непримиренных развести с меньшим вредом.

40-м пунктом

Буде случится, что двое на назначенное место выйдут и орудие обнажат, и посредники о том знают или при том были и их не унимали и о том не объявили заблаговременно, то посредники, аки в драке участники и сообщники, судимы быть имеют равно с самими драку учинившими.

41-м пунктом

Буде кто находиться будет, хотя и не нарочно, при ссоре или на месте драки или поединка, долженствует приложить старание о примирении, как в 26-й статье предписано; буде же в том не предуспеет и ссорящиеся его не послушают, а предвидит, что быть может драка или поединок, то обязан объявить, как выше сказано, предписанным особам; и буде кто не объявит и утаит, тот учинится сообщником ссоры, драки и поединка, и тако да судится.

42-м пунктом

В войсках наших сухопутных и морских генерал-фельдмаршалы, генералы, адмиралы, флагманы, дивизионные, полковые и корабельные командиры, в губерниях же генерал-губернаторы, губернаторы, в городах – городничие, в округах – земские исправники, – когда сведают, что между действительно служащих или неслужащих происходят ссоры и несогласия, имеют ссорящимся запретить самовольное всякое мщение, призвав их к себе; и буде окажется подозрение о непослушании, то к ссорящимся послать для присмотра надежных людей, коим находиться при них, дондеже явятся самолично пред тем, кто их призвать велел.

43-м пунктом

Вышепоименованным лицам в военном и гражданском начальстве дается право примирять ссорящихся и чинить удовлетворение в личных касательно чести и бесчестия обидах на основании 27-й статьи сего манифеста.

46-м пунктом

Буде кто с кем согласится ссору кончить дракою или поединком, не выбрав посредников, то за пренебрежение посредничья примирения в чести и бесчестии обоих выгнать из службы, из общества дворянства выключить и не терпеть в беседах и собраниях, разве добровольно отдадутся суду под стражу и в суде докажут, что не суть злодеятели или ослушники закона.

48-м пунктом

Буде кто кого вызовет на драку или поединок, то вызванному предписывается ответствовать, что он не выйдет, понеже законом запрещено; и буде не тако ответствует, то судить его, аки ослушника закона.

49-м пунктом

Повелевается всем и каждому в обиде и оскорблении приносить жалобы власть на то имеющим особам и местам и во удовлетворении повиноваться законам, под опасением быть судиму, аки нарушителю общего и частного покоя.

51-м пунктом

Увещеваем и повелеваем подданным нашим и всем в Российской империи находящимся и живущим людям всякого чина и состояния:

1. Жить мирно.

2. Почтение отдавать каждому принадлежащее и повиноваться начальству и власти, над ним постановленной.

3. Каждому стараться предупредить недоразумения, ссоры, споры и прения, кои могут довести до огорчения.

4. Буде кто кому окажет неудовольствие или принесет жалобу за его слова или поступки, то сие чинить без вспыльчивости и огорчения при посредниках; ответчик же жалобщику имеет дать при тех же посредниках все нужные объяснения без вспыльчивости и огорчения, что〈б〉 с обеих сторон оказано было законное послушание и почтение к власти законодательной.

52-м пунктом

Подтверждается наисильнейшим образом всем в службе нашей военной и гражданской находящимся повиноваться начальству и власти мест и особ, над ними постановленных. Повелеваем всякое против сего преступление по всей строгости законов неупустительно взыскивать; со стороны же власть и начальство имеющих наблюдать за сохранением порядка и должного послушания под опасением, что всякое послабление в том, яко влекущее по себе расстройство в подчиненности по службе, вменится начальникам в сущее упущение и неисполнение должности.

По сему делу более приличных артикулов не имеется.

Обер-аудитор Юдин

Сентенция

По указу его императорского величества учрежденная при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе комиссия военного суда, слушав выписку из дела, произведенного над Кавказского гранодерского полка штабс-капитаном Кушелевым, отданным по всевысочайшему его императорского величества повелению за дуэль суду; по коей оказалось, что он, Кушелев, имев претензию с 1797 года, 〈когда,〉 будучи подпрапорщиком, стоя в главном карауле, за удар палкою генерал-майором и кавалером Бахметьевым требовал спустя многое время от него в том сатисфакции вызовом на дуэль, не прося законного удовлетворения, да и хотя в том генерал-майоры и кавалер〈ы〉 князь Багратион и Депрерадович 2-й желали их ссору прекратить, но когда не успели, то оную оставили, о чем зная, господин статский советник, сенатор и кавалер Кушелев и потом, когда дошло до сведения Санкт-Петербургского военного губернатора господина генерал-лейтенанта и кавалера графа Толстого, то оной ему, Кушелеву, велел претензию оставить и ехать к полку, […]⁴⁵ что штабс-капитан, дав слово и […], а перед отъездом был у генерал-майора Бахметьева, объявя ему о том, выехал; но генерал-майор Бахметьев, как показывает Кушелев, к его удивлению, приехал в Сарское Село для исполнения прежде требуемого штабс-капитаном Кушелевым дуэля; и оный учинили на пистолетах, причем друг другу вреда не сделали. Были же с обеих сторон секундантами Государственной военной коллегии Комиссариатской экспедиции член генерал-майор и кавалер Ломоносов, Кавалергардского полка корнет Чернышев, и когда оное происходило, при том были свиты его императорского величества по квартирмейстерской части майор граф Венансон, который, как Кушелев показывает, был прошен быть секундантом, но 〈как〉 тому в том Санкт-Петербургским военным губернатором графом Толстым было воспрещено, то он от сего отказался; однако ж при начале был и пистолеты заряженные, как Чернышев на очной ставке показал, он, Венансон, видел, на месте же дуэля не был; и еще остальные: гвардии капитан Яковлев и штабс-капитан князь Голицын, Кавалергардского полка штаб-лекарь Шмид〈т〉, последний зазванный генерал-майором Ломоносовым для лечения в Сарском Селе больного, и когда он узнал о бытии дуэля, как из обстоятельства видно, по короткому времени, да и при том уже были, кроме его, то он и не мог от того их удержать и донести начальству; а по сим обстоятельствам комиссия за произведение дуэля, по силе выписанных в сем деле узаконениев, находит виновными: подсудимого штабс-капитана Кушелева, состоящего по армии генерал-майора и кавалера Бахметьева, бывших секундантами генерал-майора Ломоносова, корнета Чернышева и при том находившихся отставных гвардии капитана Яковлева, штабс-капитана князя Голицына, свиты его императорского величества квартирмейстерской части майора графа Венансона, кои, как требует закон, от дуэля не удержали, но последний, как штабс-капитан Кушелев показывает, был у него и предлагал ему отпереться, что не было ничего и все могут о 〈том〉 сделать, что подтверждает губернский секретарь Кривошеин, слышавший те слова, но он, Венансон, в том как в показаниях, так и на очной ставке отрекся. Но как кроме штабс-капитана Кушелева суду никто не предан, то комиссия подсудимого штабс-капитана Кушелева и приговаривает, по силе ближайших Воинского сухопутного устава 27-го и 139-го артикулов, повесить; а тех предать в рассмотрение высшего начальства. Приговор штабс-капитану Кушелеву объявлен, и он содержится при ордонанс-гаузе.

Заключена в Санкт-Петербурге ноября 18-го дня 1803 года.

капитан Кадинцов

капитан […]

майор [Дищинов?]

подполковник Гордеев

полковник Ляпунов

полковник Костенецкий

генерал-лейтенант Сухотин

обер-аудитор Юдин

Из кригсрехта⁴⁶, держанного при Санкт-Петербургском ордонанс-гаузе

По высочайшему вашего императорского величества повелению, объявленного от Санкт-Петербургского военного губернатора генерал-лейтенанта графа Толстого, сужден определенный из камер-юнкеров двора вашего императорского величества в Кавказский гранодерский полк штабс-капитаном Кушелев за дуэль.

А по суду оказалось:

Оный Кушелев имел дуэль на пистолетах минувшего октября 14-го дня с состоящим по армии генерал-майором Бахметьевым в лесу близ Сарского Села, где они, выстрелив по одному разу, но вреда друг другу не учинили, и хотя уговор был между ними, чтоб стреляться до первой раны, и после первого с обеих сторон выстрела Кушелев требовал зарядить еще пистолеты, но по убеждению секундантов остановлены.

Оправдания подсудимого штабс-капитана Кушелева состоят в следующем: что он, будучи еще подпрапорщиком, в 1797 году стоял на карауле, а генерал-майор Бахметьев ударил его палкою. Но тогда подпрапорщичий чин его не позволял ему искать сатисфакции, пристойной дворянину, но обиду сию так〈ою〉 великою считал, что никакое время не могло истребить оной из памяти его. А притом показал, что не мстительная злоба занимала его чувства, но мнение общества, коего строгие правила каждому известны и с коими он, как член, согласовался по чувствам благородства, 〈и коие〉 требовало от него сего действия. И в прошедшем октябре месяце генерал-майор Бахметьев дал ему слово удовлетворить в той обиде, который назначил и время для дуэля, но под разными отговорками три дня сряду откладывал оное, а между тем октября 12-го числа позван был он, Кушелев, к Санкт-Петербургскому военному губернатору генерал-лейтенанту графу Толстому, по требованию коего дал он честное слово оставить сию претензию и ехать к полку и на другой же день ночью, октября 13-го выехал, а пред отъездом объявил он и Бахметьеву волю правительства, почему и не воображал, чтоб мог увидеть его, Бахметьева, но поутру октября 14-го числа приехал он в Сарское Село и дуэль они произвели. Он же, Кушелев, в суде показал, что требовал он сатисфакции от генерал-майора Бахметьева как двора вашего императорского величества камер-юнкер, ибо хотя по его желанию и определен он штабс-капитаном в армию, но не лишен и того чина, которым считается при дворе.

Санкт-Петербургский военный губернатор генерал-лейтенант граф Толстой комиссию военного суда уведомил, что он узнал о ссоре Кушелева с Бахметьевым и для пресечения оной по долгу звания его призвал к себе Кушелева, коему подтверждал, чтоб он непременно на другой день после сего подтверждения отправился к полку.

По делу сему оказались виновными:

1-й

Состоящий по армии генерал-майор Бахметьев, который имел дуэль с подсудимым Кушелевым. В суде он, Бахметьев, показал, что драться с Кушелевым соглашался и по данному от него слову точно Кушелев приезжал к нему три дня сряду, но тогда он исполнить не мог за разными встретившимися причинами, а после того объявил Кушелев, что ему велено выехать и что ему драться 〈необходимо〉, и притом просил его, Бахметьева, чтоб он приехал в Сарское Село, где он будет его ждать. Напротиву того Кушелев показал, что Бахметьев приехал в Сарское Село сверх чаяния его, о чем и на очной ставке с ним, Бахметьевым, утверждая, говорил, что он Бахметьеву при отъезде своем объявил только волю начальства, но исполнения 〈обещания драться〉 от Бахметьева не требовал. На каковой очной ставке генерал-майор Бахметьев показал, что он совершенно не упомнит, было ли говорено 〈сие〉 им по случаю короткого времени; а более по первому его, Кушелева, требованию исполнение должен был он сделать. И по сделании первых двух выстрелов Кушелев требовал еще зарядить пистолеты, но секундантами оставлен был к примирению, а потом он, Бахметьев, сказал Кушелеву, что никогда не имел намерения его обидеть, если же он обижен, хотя уже и все кончено, но он, Бахметьев, охотно у него, Кушелева, как у приятеля, готов просить прощения.

2-й

Военной коллегии Комиссариатской экспедиции член генерал-майор Ломоносов был секундантом со стороны генерал-майора Бахметьева. Сей Ломоносов показал, что Бахметьев просил его в секунданты дня за три пред дуэлью, и когда Бахметьев ехал в Сарское Село, то он, Ломоносов, знал, что едет для дуэля с Кушелевым. Где он же, Ломоносов, заряжал и пистолет Бахметьеву.

3-й

Кавалергардского полка корнет Чернышев секундантом был со стороны Кушелева. А из объяснениев его значится, что Кушелев, будучи еще в Петербурге, просил его в секунданты. И что он старался Кушелева отговорить, но после, когда велено было Кушелеву ехать к полку, то оный Кушелев сказал ему, что он будет в Сарском Селе завтракать, что и подало ему, Чернышеву, некоторое подозрение, и потому он, испрося позволение от командиров, ездил в Сарское Село, первое затем, чтобы проститься с Кушелевым как с родственником, а другое, чтобы в случае нужды отвести его от намерения или, в несчастном случае, подать помощь, но по приезде туда, что он говорил для удержания, все было тщетно. И наконец, он, Чернышев, говорит, что не мог он отказаться, как родственник, и быть помощником. Он же пистолет Кушелеву заряжал.

По ответам подсудимого Кушелева и генерал-майора Бахметьева оказалось, что на месте дуэля находились еще отставные гвардии капитан Иван Яковлев, штабс-капитан князь Голицын и Кавалергардского полка штаб-лекарь Шми〈д〉т, кои в суде объяснениями показали:

4-й

Отставной гвардии капитан Яковлев: знал он, что существовало неудовольствие у Кушелева на генерал-майора Бахметьева, и по приязни его, Яковлева, с Бахметьевым, равно и по приглашению его ездил он с ним в Сарское Село и на месте дуэля он был, но при том случае места никакого не занимал.

5-й

Отставной же гвардии штабс-капитан князь Голицын, что он о дуэле ничего не знал, а ехал из Петербурга в Славянку, и на дороге у него изломалась карета, в которое время генерал-майор Бахметьев догнал его и просил 〈ехать〉 с собою, с коим приехал он в Сарское Село и там уже узнал о 〈цели〉 поездки его, Бахметьева; он же, князь Голицын, был близ места, где дрались, но при том дуэле он никакого места не занимал.

6-й

Кавалергардского полка штаб-лекарь Шми〈д〉т, что он по приглашению корнета Чернышева приезжал один раз ввечеру, а которого числа не упомнит, к генерал-майору Бахметьеву для посмотрения больного, но тогда упомянутый корнет Чернышев сказал ему, что больного дома нет, а когда будет, то пришлют за ним, и после через два дня прислали, в кое время генерал-майор Ломоносов сказал ему, что тот больной находится в Сарском Селе, и просил его, Шми〈д〉та, чтоб с ними туда 〈съ〉ездить, по приезде ж в Сарское Село пристали в трактир, где были уже Кушелев и Чернышев, из коих первый сказал ему, Шми〈д〉ту, что у него будет с Бахметьевым дуэль, и просил его при том случае быть, о чем он, Шми〈д〉т, досадовал, когда же пошли они на место дуэля, то он, Шми〈д〉т, при таковом случае за долг почел быть.

7-й

По показаниям же всех упомянутых, бывших при дуэле, оказалось, что хотя на месте дуэля и не был, но находился с ними ж вместе в Сарском Селе свиты вашего императорского величества по квартирмейстерской части майор граф Венансон, о коем Санкт-Петербургский военный губернатор генерал-лейтенант граф Толстой изъясняет, что он был там после сделанного ему от него, военного губернатора, запрещения, чтоб он в оную ссору не вмешивался. В суде он, граф Венансон, показал, что когда Кушелев вызывал генерал-майора Бахметьева на дуэль, тогда 〈он〉 не был, о дуэле же узнал стороною, а в какое время и от кого слышал, не упомнит. Но был позван к военному губернатору, от коего услышал, будто он замешан в сию историю, и оному военному губернатору дал он слово, что не будет вмешиваться, в Сарское же Село поехал он на другой день выезда Кушелева по приглашению отца его единственно для одной компании. Напротиву того отец Кушелева, тайный советник и сенатор Кушелев, комиссию уведомил, что он графа Венансона никогда не приглашал в компанию ехать в Сарское Село, и когда он поехал, о том он, Кушелев, не знал. Подсудимый же Кушелев показывал, что при сем же графе Венансоне и первое согласие учинено генерал-майором Бахметьевым о выходе с ним на дуэль, в чем и на очной ставке его уличал, но граф Венансон от сего отрекся и говорит, как выше писано, что он узнал о том стороною; и генерал-майор Бахметьев показал, что, когда объявлял ему Кушелев о претензии своей, в то время свидетелей никого не было. Кушелев же показывал, что он, будучи в Сарском Селе, всю доверенность сделал графу Венансону, что касалось до чести, быв уверен в его дружбе, который и обещался отвечать за кондиции, в чем и на очной ставке утверждал; а означенный граф Венансон показывает, что он не был секундантом, не мог делать кондиции и не вступался в оное. По показанию корнета Чернышева оказалось, что, будучи в трактире в Сарском Селе, заряженный им пистолет оставлен был в руках графа Венансона, коего просил, чтоб посмотрел за ним до тех пор, покамест он придет, ибо выходил в другую комнату; на сей пункт граф Венансон объяснил, что он пистолета в руках не имел, и было ли ему от Чернышева поручено за ним смотреть, того не припомнит. Кушелев показывает, что оный же граф Венансон предлагал ему и Бахметьеву шпаги снять; но граф Венансон и от сего отрекся. Генерал же майор Бахметьев объясняет, что он с Венансоном ничего не говорил до самого окончания дела, а шпагу он сам оставил в трактире. Сверх того Кушелев показал, что сей же граф Венансон по отдаче его, Кушелева, под суд уговаривал его не признаваться в произведенном дуэле и что он, Венансон, и все готовы присягнуть, что ничего не было, а когда он, Кушелев, ему в том отказал, то он так разгорячился, что вышел из себя, каковой разговор был у них при губернском секретаре Кривошеине. А сей Кривошеин в суде показал, что Кушелев и граф Венансон говорили при нем на французском языке, о чем он, любопытствуя узнать, спросил у Кушелева, который отвечал по-русски, что Венансон советовал ему от всего отпираться, и когда дойдет до присяги, то и оную принять, что и он с〈о〉 своей стороны с прочими сделает; потом и граф Венансон сказал по-русски: «Да, это его может спасти от беды», а когда он стал опровергать совет сей, то графу Венансону так показалось досадно, что он чуть-чуть удержался от произнесения обидного слова, кое наполовину уже выговорил. Напротиву оных показаний майор граф Венансон ни в чем не признался и объявил, что секретарь Кривошеин был управителем у сенатора Кушелева, а сей комиссию уведомил, что Кривошеин никогда у него управителем не бывал, но жил у него некоторое время по знакомству, как небогатый человек, и без всякого дела, равно также после него жил два года с лишком и граф Венансон.

8-й

Оный же отец подсудимого Кушелева, тайный советник и сенатор Кушелев комиссию военного суда уведомил, что (до произведения еще дуэли) приезжали к нему генерал-майоры князь Багратион и Депрерадович 2-й, из коих Депрерадович просил его, чтобы позволил сыну с ним ехать для свидания и примирения с генерал-майором Бахметьевым, посему только история сия была ему, Кушелеву, известна, и тогда позволил он сыну своему с ними ехать. А после вторично та история была извещена от военного губернатора и в то же время прекращена была взятием честного слова от сына его, чтобы оную 〈претензию〉 оставить, что он, исполнивши, на другой день и выехал. Генерал-майоры князь Багратион и Депрерадович 2-й объясняют, что они ездили к сенатору Кушелеву минувшего октября 11-го числа, князь Багратион – потому что он почитал сенатора Кушелева и дом его, а Депрерадович – для того, что подсудимый Кушелев желал его посредничества в претензии на Бахметьева, и оба они, князь Багратион и Депрерадович, объясняют, что они, знав о ссоре, хотели прекратить оную примирением, и по приезде с〈о〉 штабс-капитаном Кушелевым от отца его в дом к князю Багратиону, у коего находился точно и генерал-майор Бахметьев, уговаривали они Кушелева, чтоб оставил ссору и помирился, но Кушелев на то не согласился; и после того чем их сора кончилась, о том князь Багратион сведения не имеет, равно и Депрерадович объясняет, что он после того ни во что не входил, да и штабс-капитана Кушелева вовсе не видал.

Подсудимый Кушелев в службу определен лейб-гвардии в Измайловский полк 〈1〉783 года, где произведен был в прапорщики и подпоручики, а из подпоручиков пожалован ко двору вашего императорского величества камер-юнкером 〈1〉801 года сентября 15-го, и из камер-юнкеров же по высочайшему приказу сентября 15-го поступил в Кавказский гранодерский полк штабс-капитаном. От роду ему 20 лет, из дворян, в штрафах не бывал.

Сентенция военного суда

Комиссия военного суда в сентенции пишет, что штабс-капитан Кушелев имеет претензию с 1797 года, 〈когда,〉 будучи подпрапорщиком, стоя в главном карауле, за удар палкою генерал-майором Бахметьевым требовал спустя многое время от него в том сатисфакции вызовом на дуэль, не прося законного удовлетворения, да и хотя в том генерал-майоры князь Багратион и Депрерадович 2-й желали их ссору прекратить, но когда не успевали, то оную оставили, о чем знал тайный советник и сенатор Кушелев, и потом, когда дошло до сведения Санкт-Петербургского военного губернатора генерал-лейтенанта графа Толстого, то оный ему, Кушелеву, велел претензию оставить и ехать к полку, на что штабс-капитан Кушелев, дав слово исполнить, а пред отъездом был 〈у〉 генерал-майора Бахметьева 〈и,〉 объявя ему о том, выехал; но генерал-майор Бахметьев, как показывает Кушелев, к его удивлению, приехал в Сарское Село для исполнения прежде требуемого штабс-капитаном Кушелевым дуэля; и оный учинили на пистолетах, причем друг другу вреда не сделали; были же с обеих сторон секундантами Государственной военной коллегии Комиссариатской экспедиции член генерал-майор Ломоносов, Кавалергардского полка корнет Чернышев, и когда оное происходило, при том были свиты вашего императорского величества по квартирмейстерской части майор граф Венансон, который при начале был и пистолеты заряженные, как Чернышев на очной ставке показал, он, Венансон, видел, на месте же дуэля не был; и еще отставные гвардии капитан Яковлев и штабс-капитан князь Голицын, Кавалергардского полка штаб-лекарь Шмид〈т〉, последний зазванный генерал-майором Ломоносовым для лечения в Сарском Селе больного, и когда он узнал о бытии дуэля, как из обстоятельства видно, по короткому времени, да и при том уже были кроме его, то он и не мог от того их удержать и донести начальству. А по сим обстоятельствам комиссия за произведение дуэля, по силе выписанных в сем деле узаконениев, находит виновными подсудимого штабс-капитана Кушелева, состоящего по армии генерал-майора Бахметьева, бывших секундантами генерал-майора Ломоносова, корнета Чернышева и при том находившихся отставных гвардии капитана Яковлева, штабс-капитана князя Голицына, свиты его императорского величества по квартирмейстерской части майора графа Венансона, кои, как требует закон, от дуэля не удержали, и последний, как штабс-капитан Кушелев показывает, был у него и предлагал ему отпереться, что не было ничего и что все могут то сделать, что подтверждает губернский секретарь Кривошеин, слышавший те слова, но он, Венансон в том как в показаниях, так и на очной ставке отрекся. Но как кроме штабс-капитана Кушелева суду никто не предан, то комиссия подсудимого штабс-капитана Кушелева и приговаривает, по силе ближайших Воинского сухопутного устава 27-го и 139-го артикулов, повесить; а о тех предает в рассмотрение высшего начальства.

Презусом по сему делу был состоящий по армии генерал-лейтенант Сухотин.

Санкт-Петербургский военный губернатор генерал-лейтенант граф Толстой по сему делу подсудимого штабс-капитана Кушелева, который есть и камер-юнкер высочайшего двора, находит виновным в учиненном им вызове на дуэль бывшего его начальника генерал-майора Бахметьева за сделанное оным Бахметьевым еще в 1797 году с него, Кушелева, состоявшего тогда лейб-гвардии в Измайловском полку подпрапорщиком, по службе взыскание, почитая оное для него лично обидным и для чести дворянина оскорбительным, потому будто бы Бахметьев при том взыскании в главном карауле ударил его, Кушелева, палкою, о чем, однако ж, подсудимый Кушелев с тех пор доныне нигде не просил и оной обиды своей не доказывал, да и сам Бахметьев того, чтобы когда-либо ударил он его палкою, не признает; за что комиссия военного суда сентенциею своею по 27-му и 139-му артикулам Воинского сухопутного устава и приговорила его, Кушелева, повесить. Но поелику смертная казнь по государственному закону не существует, то он, военный губернатор, и полагает мнением оного подсудимого Кушелева разжаловать в рядовые впредь до выслуги. Сверх сего, хотя также по сему делу открываются виновными помянутый генерал-майор Бахметьев в том, что он при первоначальном вызове его Кушелевым на дуэль не объявил о том правительству и сам вслед за Кушелевым, высланным из города, поехал с намерением для произведения того дуэля, который действительно и учинили они 14-го числа прошедшего октября; да бывшие при дуэле секундантами генерал-майор Ломоносов, Кавалергардского полка корнет Чернышев и находившиеся при оном случае свиты вашего императорского величества по квартирмейстерской части майор граф Венансон, отставные гвардии капитан Яковлев, штабс-капитан князь Голицын и Кавалергардского полка штаб-лекарь Шми〈д〉т, кои ссорившихся от драки, как закон велит, не удержали и правительству о неуспехе своем в примирении их знать не дали. Притом из них майор граф Венансон был там после сделанного ему от него, военного губернатора, запрещения, чтоб в оную ссору не вмешивался, и после дуэля, как Кушелев показывает, будучи у него, уговаривал его не признаваться в том учиненном ими преступлении, что подтверждает и губернский секретарь Кривошеин; но в рассуждении того, что отдан суду только один штабс-капитан Кушелев, и предает оный военный губернатор на высочайшее благоусмотрение как мнение о подсудимом Кушелеве, так и поступки всех, кроме него к сему делу прикосновенных.

〈На первом листе на полях написано:〉

На подлинном собственною его имп〈ераторско〉го ве〈личест〉ва рукою тако:

Хотя и следовало поступить с подсудимым штабс-капитаном Кушелевым, по мнению ген〈ерал〉-аудитора, для примеру другим, но во уважение службы отца помянутого Кушелева, тайного советника и сенатора Кушелева, избавя подсудимого от положенного наказания, отправить оного немедленно к полку, выключив из звания камер-юнкера. Ген〈ерал〉-майорам Бахметьеву и Ломоносову сделать в приказе выговор. Майора же Венансона за неисполнение повеления, данного военным губернатором, арестовать на неделю, отправя его после в корпус, состоящий под командою князя Цицианова.

Александр.

С〈анкт〉-П〈етер〉бург, 10 декабря 1803 г〈ода〉.

Мнение генерал-аудитора

Генерал-аудитор заключает, 〈что〉 хотя подсудимый штабс-капитан Кушелев и оправдывается, что он за обиду, сделанную генерал-майором Бахметьевым⁴⁷, искал сатисфакции, пристойной дворянину, и вызывал оного Бахметьева не по злобе, но по чувствам благородства, и будто мнение общества требовало от него сего действия, он же, как член, согласовался со строгими правилами того общества; но таковое мнение его противно закону, который охраняет то же самое общество и каждого лично; и для того высочайшим указом, состоявшимся 1787 года апреля 21-го дня, подтверждено «наисильнейшим образом запрещение всем и каждому всероссийскому подданному, також в империи находящимся и живущим, какого бы кто рода и поколения не был, наипаче же благородному дворянству и военным людям, в собственном деле сделаться судьею, вызывать и вызванному выходить на драку или поединок и самовластно дракою брать или требовать удовлетворения будто за обиду и оскорбление, а велено повиноваться начальству и власти, к коим и жалобы свои приносить в обиде и оскорблении без вспыльчивости и огорчения, и в удовлетворении повиноваться законам, под опасением быть судиму аки нарушителю общего и частного покоя»; и в том же указе 34-м пунктом подтверждена «Устава Воинского глава 49-я, патент о поединках и начинании ссор, паче же 9-я статья, гласящая тако: „Объявляем чрез сие, что никакое оскорбление (каково б ни было) чести обиженного никаким образом умалить не может, понеже обидящий наказан быть имеет“» и проч. Но подсудимый штабс-капитан Кушелев преступил сие высочайшее увещание, и как в том же указе в 52-м пункте сказано: «Повелеваем всякое против сего преступление по всей строгости законов неупустительно взыскивать», то означенный Кушелев за вызов и учинение дуэли по строгости упомянутой Воинского устава 49-й главы 11-го, 14-го и 15-го пунктов и Воинского же 139-го артикула подлежит к смертной казни. А как оной по всемилостивейшим узаконениям не чинится и по силе жалованной дворянству грамоты дворянин изъемлется и от телесного наказания, но той же грамоты в 6-й статье изображено, что «преступления, за кои по законам следует лишение чести и телесное наказание, разрушают дворянское достоинство», и потому на основании сих узаконениев полагаю, что оный подсудимый штабс-капитан Кушелев подлежит к лишению всех чинов и дворянского достоинства, а равно с ним таковому же наказанию подлежат выходивший на дуэль состоящий по армии генерал-майор Бахметьев и секунданты: Военной коллегии Комиссариатской экспедиции член генерал-майор Ломоносов, Кавалергардского полка корнет Чернышев, также и бывшие при том отставные гвардии капитан Яковлев и штабс-капитан князь Голицын (о коих приговора не чинить, ибо они военному суду не подлежат), Кавалергардского полка штаб-лекарь Шми〈д〉т и свиты вашего императорского величества майор граф Венансон; сии все хотя под сей суд отданы и не были, но в тех преступлениях оказались ответчиками и в сей же комиссии военного суда были спрашиваемы и ответствовали, по коим ответам и виновными оказались. А Воинским 〈сухопутного устава〉 процессом 3-й части 1-й главы в 4-м пункте сказано: «Приговор надлежит токмо над челобитчиком и ответчиком чинить, хотя при оном деле и посторонние случаются особы; однако ж о всем упомянуть потребно и ничего в этом деле случившегося не умолчать, какие жалобы принесены и что ответствовано для лучшего решения, и приговор объявить». И хотя в сем узаконении изъясняется, чтобы приговор чинить токмо над челобитчиком и ответчиком, однако ж и о посторонних особах велено упомянуть, в сем деле никто из них не посторонний, а все ответчики, челобитчика же 〈никакого〉 не было, а началось оное по высочайшему повелению и производимо было не по доказательствам посторонних людей, а по ответам подсудимого, и все они оказались виновными, кои подходят к одинаковому с Кушелевым наказанию вообще все – за неповиновение упомянутому высочайшему указу, изданному о запрещении поединков и о небытии при том никому, по силе Морского устава 5-й книги 146-го артикула, в коем напечатано: «Всяк, какого б чина и достоинства ни был, кто ведением и волею против указов и повелений проступится, за то казнен будет смертию». А порознь каждый за вины следует к приговору по следующим узаконениям:

1-й, генерал-майор Бахметьев, за производство дуэли по силе указа 1787 года апреля 21-го дня 4-го и 48-го пунктов, Воинских 27-го и 139-го артикулов, из коих в последнем изображено: «Как вызыватель, так кто и выйдет, имеет быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить»; 2-й, генерал-майор Ломоносов, и 3-й, Кавалергардского полка корнет Чернышев, за бытие секундантами или посредниками при сем дуэле по содержанию того ж указа 26-го пункта и 27-го пункта ж 6-го отделения, в коем сказано: «Долг посредника и надежных есть ни под каким видом не допускать ссорящихся до драки или поединка; и буде усмотрят, что не успеют в примирении, тогда для собственного своего оправдания имеют объявить начальству». Но вместо того сии Ломоносов и Чернышев не только начальству не донесли, а еще и при дуэле секундантами находились; в 40-м пункте упоминаемого высочайшего указа изъяснено следующее: «Буде случится, что двое на назначенное место выйдут и орудие обнажат, и посредники о том знают или при том были и их не унимали, и о том не объявили заблаговременно, то посредники, аки в драке участники и сообщники, судимы быть имеют равно с самими драку учинившими». А таковых посредников или секундантов Воинского сухопутного устава 49-й главы 14-м пунктом и Воинским же 140-м артикулом узаконено казнить смертью;

4-й, Кавалергардского полка штаб-лекарь Шми〈д〉т, который хотя и оправдывается, что о намерении к поединку не знал до приезда в Сарское Село, и суд полагает, что он не имел уже времени объявить о том начальству, но 〈такое заключение〉 не дельно, ибо он, Шми〈д〉т, по узнании тогда ж должен был идти и донесть тамошнему правительству для оправдания своего, а не на место производимого дуэля, где он, 〈как сам говорит он〉, находился, а при том не видно по сему делу и комиссия не объясняет, имел ли оный Шми〈д〉т еще и позволение на отлучку от полка в Сарское Село;

5-й, свиты вашего императорского величества майор граф Венансон, который хотя и не был на том месте, где стрелялись, но был со всеми вместе в одних покоях в Сарском Селе, видел заряженные пистолеты и прежде того знал о сей ссоре, коему притом еще и запрещено было, чтоб вмешивался в сию историю, но и затем при оной находился; оба они преступили Морского устава книги 5-й артикул 146-й, который прежде сего выписан и указ 1787 года апреля 21-го дня, особливо ж против 41-го пункта, в коем значится: «Буде кто находиться будет, хотя и не нарочно, при ссоре или на месте драки или поединка, долженствует приложить старание о примирении, как в 26-й статье предписано; буде же в том не преуспеет, и ссорящиеся его не послушают, а предвидит, что быть может драка или поединок, то обязан объявить начальству, и буде кто не объявит и утаит, тот учинится сообщником ссоры, драки и поединка, и тако да судится». Воинского же сухопутного устава 49-й главы в 10-м пункте изображено: «Ежели кто при таковых словесных или действительных ссорах присутствен будет, услышит или иным каким образом о том проведает, чтоб всяк того ж часу сие военному суду объявил под наказанием, что кто против сего поступит, хотя офицер или рядовой, оный таковым же образом, яко бы он сам обидящий был, наказан имеет быть». Равно сему и в Воинском 142-м артикуле сказано, что «оный також, яко и виноватый, накажется». А за всем тем, как комиссия военного суда в сентенции упоминает, что «генерал-майоры князь Багратион и Депрерадович 2-й желали ссору сию прекратить, но когда не успевали, то оную оставили, о чем знал и сенатор тайный советник Кушелев», но поелику оная ж комиссия не открыла, от кого дошло до сведения Санкт-Петербургскому военному губернатору о той ссоре, а по делу значится, что оные генерал-майоры старались о примирении и для того приезжали к сенатору Кушелеву октября 11-го числа, на другой же день от военного губернатора велено подсудимому Кушелеву оставить претензию и ехать к полку, который отсюда и поехал, а при 〈нрзб.〉 обстоятельстве следовало бы комиссии поместить в дело о том, кто были приставлены к ссорившимся для присмотру за ними на основании указу, в коем определено «начальству разводить ссорящихся, как обычай есть разнимать драки и дать им присмотр дондеже помирятся», дабы для соображения иметь в виду, все ль по законному положению исполнено, в деле ж по сему предмету видно только то, что велено только одному Кушелеву ехать к полку, а о Бахметьеве не упомянуто, было ли сделано ему лично от начальства какое-либо и подтверждение, впрочем по долгу объяснивши о всех подробностях, выше сего поименованных, и о жребии как Кушелева, так и всех оных всеподданнейше предать на высочайшее Вашего императорского величества благосоизволение, донося при том, что отставные гвардии капитан Яковлев и штабс-капитан князь Голицын военному суду не подлежат, о коих потому и замечания не делано.

Копия представлена в Военную коллегию 10 декабря 〈1803 года за〉 № 772, и писано графу Ливену того же числа 〈за〉 № 771.

Дуэль пушкина с дантесом-геккереном⁴⁸

Подлинное военно-судное дело 1837 года

Министерства военного Департамента аудиториатского

Отделения 4

Стола 1

№ 16

По отношению командующего Отдельным гвардейским корпусом, с препровождением на ревизию военно-судного дела о поручике Кавалергардского ее величества полка бароне Де-Геккерене и состоящем при С〈анкт〉-Петербургской Инженерной команде по строительной морской части инженер-подполковнике Данзасе, сужденных по высочайшему повелению: Геккерен – за произведенную им 27 генваря 1837 года с камер-юнкером двора его императорского величества Александром Пушкиным дуэль с причинением ему, Пушкину, раны, от коей он вскоре умер, а Данзас – за бытность при той дуэли со стороны Пушкина секундантом.

Началось 11 марта 1837.

Кончено 18 марта 1837.

На 234 листах.

4 отдел.

№ 1612

Командующий Отдельным гвардейским корпусом – в Аудиториатский департамент Военного министерства

№ 307

Марта 11-го 1837 года

Представленное ко мне по команде военно-судное дело о поручике Кавалергардского ее императорского величества полка бароне Геккерене и инженер-подполковнике Данзасе, при сем с выпискою, сентенциею, мнениями: полкового и бригадного командиров, начальника дивизии, командира Гвардейского резервного кавалерийского корпуса и моим и запискою о прикосновенности к сему делу лиц иностранного посольства, препровождая в Аудиториатский департамент, имею честь уведомить, что при ревизии сего дела в штабе Гвардейского корпуса замечены упущения: 1) что не спрошена по обстоятельствам, в деле значущимся, жена умершего камергера Пушкина; 2) не истребованы к делу записки к ней поручика барона Геккерена, которые, между прочим, были начальною причиною раздражения Пушкина; 3) не взято надлежащего засвидетельствования о причине смерти камергера Пушкина и 4) что не истребован был в суд особый переводчик для перевода писем и записок с французского языка, а сделаны те переводы самими членами суда с многими ошибками; по чему хотя бы и следовало возвратить означенное дело для изъясненных пополнений, но как главные преступления подсудимых достаточно объясняются, то, дабы не замедлить в дальнейшем его представлении, я решился препроводить оное в таком виде, в каком есть.

Генерал-адъютант Бистром I

Начальник штаба генерал-адъютант Веймарн

Мнение командира Кавалергардского ее величества полка

Рассмотрев представленное ко мне при рапорте комиссии военного суда, учрежденной при лейб-гвардии Конном полку, от 24 февраля, за № 12, военно-судное дело, произведенное по высочайшему государя императора повелению над поручиком вверенного мне Кавалергардского ее величества полка бароном Де-Геккереном, камергером двора его императорского величества Пушкиным и инженер-подполковником Данзасом, сужденными: первые двое за произведенную между ними 27-го минувшего генваря дуэль, а последний за нахождение при оной секундантом (на которой Пушкин, будучи тяжело ранен, умер еще до открытия суда). По делу сему и по собранным судом сведениям оказывается: что подсудимый, поручик барон Де-Геккерен, в опровержение взведенного на него Пушкиным подозрения относительно оскорбления чести жены его, никаких доказательств к оправданию своему представить не мог, равномерно за смертию Пушкина и судом не открыто прямой причины, побудившей Пушкина подозревать барона Де-Геккерена в нарушении семейного спокойствия; но, между прочим, из ответов самого подсудимого, барона Де Геккерена, видно, что он к жене покойного Пушкина, прежде нежели был женихом, посылал довольно часто книги и театральные билеты при коротких записках, в числе оных были такие (как он сознается), коих выражения могли возбудить Пушкина щекотливость как мужа.

Я, соображая вышеписанное, нахожу, что последнее сознание поручика барона Де-Геккерена есть уже причина, побудившая Пушкина иметь к нему подозрение, и, вероятно, обстоятельство cиe заставило Пушкина очернить барона Де-Геккерена в письме к отцу его, нидерландскому посланнику барону Де-Геккерену, а вместе с тем и насчет сего последнего коснуться к выражению оскорбительных слов. Военный суд, обвиняя подсудимого, поручика барона Де-Геккерена, за дуэль, воспрещенную законами, и в нанесении Пушкину раны, от коей он умер, на основании законов приговорил как его, барона Де-Геккерена, так и секунданта, бывшего со стороны умершего Пушкина, инженер-подполковника Данзаса, к виселице. Но я, применяясь к монаршему государя императора милосердию, простирающемуся ко всем впадшим в преступление, и принимая во уважение молодые его, поручика барона Де-Геккерена, лета, и то обстоятельство, что он, будучи движим чувствами сына защищать честь оскорбленного отца своего (хотя сему, быть может, сам был причиною), и чрез то имел несчастие подпасть под строгий и справедливый гнев правосудия, за каковой поступок мнением моим полагаю: лишив его, поручика барона Де-Геккерена, всех прав российского дворянина, разжаловать в рядовые с определением в дальние гарнизоны на службу. Подполковника же Данзаса, – коему предстоял еще случай прекратить таковую дуэль донесением по начальству, но он сего не исполнил и тем допустил совершиться оной и самому убийству, – хотя следовало бы и его подвергнуть равному наказанию, но, принимая во уважение долговременную и беспорочную сего штаб-офицера службу, бытность его в походах и полученной во время сражения противу турок пулею раны, не лишая его дворянства, по лишению орденов и золотой полусабли с надписью «За храбрость», разжаловать в рядовые впредь до выслуги с определением в армейские полки. В прочем сие мнение и участь подсудимых имею честь предать на благорассуждение и решение высшей власти.

Заключено в С〈анкт〉-Петербурге февраля 27-го дня 1837 года.

Свиты его величества

генерал-майор Гринвальд

Мнение командующего 1-й гвардейской кирасирской бригадой генерал-майора барона Мейендорфа

Рассмотрев военно-судное дело о поручике бароне Де Геккерене, камергере двора его императорского величества Пушкине и инженер-подполковнике Данзасе, я нахожу виновным Геккерена в произведении с Пушкиным дуэли, в причинении ему самой смерти, за что он по строгости Воинского сухопутного устава, артикула 139, подлежит и сам смерти, но соображаясь с милосердием государя императора ко всем впадшим в преступление, я полагал бы достаточным, лишив его чинов и дворянства, разжаловать в рядовые без выслуги и потом определить в Кавказский отдельный корпус. Подсудимый же подполковник Данзас, судя по важности дела, в которое он вмешался, справедливо заслуживал бы понести определенное вышеизъясненным законом наказание, но, принимая во уважение, что он вовлечен был в сие сколько из уважения к Пушкину, с коим, по собственному его чистосердечному пред судом объяснению, видно имел товарищество и дружбу с детства, 〈а〉 также то, что он прежде служил беспорочно, был в походах и получил рану, я полагал бы выдержать в крепости, в каземате, шесть месяцев, с строгим после того подтверждением, чтобы при подобных случаях ссору старался прекратить миролюбно. Относительно подсудимого Пушкина, подлежавшего наказанию в равной степени с поручиком Геккереном, суждение за смертию его оставить. В прочем сие мое мнение и участь подсудимых имею честь предать на благорассуждение и решение высшей власти.

Заключено в С〈анкт〉-Петербурге февраля 28-го дня 1837 года.

Свиты его императорского величества

генерал-майор барон Мейендорф

Мнение начальника Гвардейской кирасирской дивизии генерал-адъютанта графа Апраксина

Рассмотрев представленное ко мне по команде военно-судное дело, произведенное по высочайшему повелению над поручиком Кавалергардского ее величества полка бароном Д’Геккерен〈ом〉, камергером двора его императорского величества Пушкиным и инженер-подполковником Данзасом, сужденными за происшедшую между первыми двумя 27-го числа прошлого генваря месяца дуэль, на которой камергер Пушкин был смертельно ранен и уже помер, а подполковник Данзас находился секундантом, – я нахожу, что хотя по случаю смерти Пушкина и отъезда за границу графа Д’Аршиака, бывшего секундантом со стороны Геккерена, невозможно открыть во всей подробности причин сего поединка, но по соображении следственного дела, равно документов и ответных пунктов подсудимых открывается:

1) Что еще в ноябре месяце 1836 года камергер Пушкин, считая себя обиженным дерзким обращением с его женою поручика барона Геккерен〈а〉, вызвал его на поединок; вызов этот был принят Геккереном, но Пушкин, узнав о намерении Геккерена жениться на его свояченице, девице Гончаровой, сам от такового поединка письменно отказался. Подсудимый барон Геккерен показывает, что этот вызов был без причины, но в ответах своих сам сознается, что некоторые из его коротких писем к жене Пушкина, писанные при доставлении к ней книг или театральных билетов, могли возбудить его щекотливость как мужа, следовательно не отклоняет ничем подозрений Пушкина.

2) По показанию барона Геккерена, с этого самого дня прерваны были между ними все сношения, кроме учтивостей; по показанию же подполковника Данзаса оказывается, что Пушкин объяснял при нем графу Д’Аршиаку, что Геккерен даже после своей свадьбы не переставал дерзким обхождением с женою его, с которою встречался только в обществе, давать повод к усиленно мнения поносительного как для чести Пушкина, так и жены его. Для приведения сего в ясность следовало бы спросить удостоверительных сведений у жены камергера Пушкина, но как сего военно-судною комиссиею не сделано, то cиe остается на усмотрение начальства.

3) Сверх того, Пушкин имел подозрение на нидерландского посланника барона Д’Геккерен〈а〉 в сочинении полученных им обидных писем без подписи и в распространении слухов, касающихся до оскорбления чести жены его; он писал 26-го числа прошлого генваря к нидерландскому посланнику письмо, коим, описывая неприличные поступки его сына, вместе с тем в обидных выражениях изъяснялся о самом посланнике. Следствием сего был вызов на дуэль со стороны поручика Геккерена.

4) Самый поединок совершился 27 генваря, на коем камергер Пушкин получил смертельную рану в грудь, от которой после умер, а Геккерен слабо ранен в руку и теперь находится под арестом.

Соображая все вышеизложенное, я нахожу сентенцию военного суда, коею она осудила поручика барона Геккерена и подполковника Данзаса, первого за произведение поединка, строжайше законами воспрещенного и, наконец, самой смерти камергеру Пушкину, а последнего за нахождение его при дуэли и не объявлении об оной правительству, подлежащими в силу 139-го и 140 артикулов Воинского сухопутного устава – казни виселицею – правильным; но, соображаясь с монаршим государя императора милосердием, мнением моим полагаю: поручика барона Геккерена, лишив чинов и дворянства, разжаловать в рядовые впредь до отличной выслуги, а инженер-подполковника Данзаса, который введен был в cиe дело внезапно и который имел надеждою и первым желанием помирить противников, равно принимая в соображение его девятнадцатилетнюю отличную службу, нахождение в войнах с персианами и турками и полученную им в сей последней рану, полагаю достаточным, не лишая кровию его заслуженных почестей, продержать в крепости четыре месяца и потом обратить по-прежнему на службу его императорского величества; впрочем, cиe мнение мое и участь подсудимых имею честь представить на благоусмотрение и решение высшей власти.

Заключено в С〈анкт〉-Петербурге марта 3-го дня 1837 года.

Генерал-адъютант гр〈аф〉 Апраксин

Мнение командира Гвардейского кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Кнорринга

Рассмотрев военно-судное дело, произведенное по высочайшему повелению над поручиком Кавалергардского ее величества полка бароном Де-Геккереном за учиненный им поединок с камергером двора его императорского величества Пушкиным, и над инженер-подполковником Данзасом за нахождение его при оном поединке со стороны Пушкина секундантом, я нахожу:

1) Неудовольствия Пушкина на Де-Геккерена возникли еще в ноябре месяце прошлого, 1836 года, вследствие коих он вызывал его в том же месяце на поединок, от коего, однако ж, сам отказался, как видно из письма его от 17 ноября к чиновнику французского посольства виконту Д’Аршиаку; ибо Пушкин стороною узнал, что Де-Геккерен решился жениться на свояченице его, фрейлине Гончаровой. Настоящей же причины оного вызова, за смертию Пушкина, хотя совершенно не открыто, но, судя по показанию Де-Геккерена, что он, имея с Пушкиным семейное знакомство, «посылал иногда жене его книги и театральные билеты при своих записках, кои, вероятно, могли возбудить его щекотливость как мужа», есть основание к заключению, что Пушкин вызывал Де-Геккерена на поединок по подозрению его в дерзком обращении с его женою; каковое подозрение не переставал он на него иметь и тогда, когда Де-Геккерен вступил в брак с его свояченицею.

2) Из показания инженер-подполковника Данзаса видно, что Пушкин 27-го прошлого генваря, в присутствии секунданта со стороны Де-Геккерена – виконта Д’Аршиака, объявлял ему, что г〈оспода〉 Геккерены – сын и отец, посланник нидерландский, даже после оной свадьбы не преставали дерзким обращением с женою его в обществах давать повод к усилению мнения, поносительного для его чести и 〈чести его〉 жены; сверх того, присылаемы были к нему безымянные письма, относящиеся также к оскорблению их чести, в присылке коих Пушкин также подозревал г〈оспод〉 Де-Геккеренов, чего, однако ж, следствием и судом не открыто, и подсудимый Де-Геккерен в том не признался. Сама же г〈оспо〉жа Пушкина по сему предмету совсем не была спрошена.

3) Камергер Пушкин, питая таким образом свое негодование к г〈осподам〉 Геккеренам, написал 26-го прошлого генваря письмо прямо к отцу подсудимого, нидерландскому посланнику барону Де-Геккерену, в коем, описывая неприличные поступки его сына относительно к жене своей, в оскорбительных выражениях изъяснялся и о самом посланнике, каковое письмо и было поводом Де-Геккерену вызвать Пушкина на поединок, который и был произведен в 5-м часу пополудни 27-го прошлого генваря; и на оном первый смертельно ранен в грудь, а второй легко в правую руку.

4) Секундантами при оном поединке находились: со стороны Пушкина – инженер-подполковник Данзас, а со стороны Де-Геккерена – чиновник французского посольства, как выше упомянуто, виконт Д’Аршиак, который отправился за границу; сверх того о сем поединке, равно и о вызове на первый, был известен отец подсудимого, вышеупомянутый нидерландский посланник.

По соображении всего вышеизложенного, хотя подсудимый поручик барон Де-Геккерен за произведенный им с камергером Пушкиным поединок и причиненную смертельную рану подлежит, на основании статей 352, 332, 82 и 173 Свода уголовных законов, строгому наказанию, но в уважение того, что он решился на таковое строго законом запрещенное действие, будучи движим чувствованиями сына к защищению чести оскорбленного отца, я мнением моим полагаю разжаловать его в рядовые впредь до отличной выслуги, с преданием церковному покаянию, выдержав притом в крепости шесть месяцев в каземате. Равномерному подлежал бы наказанию и камергер Пушкин, если бы оставался в живых.

Что же касается до находившегося при оном поединке со стороны Пушкина секундантом инженер-подполковника Данзаса, который оказывается виновным в недонесении о том начальству, то за cиe, на основание статьи 354 помянутого свода, хотя он также подлежит строгому наказанию, но в уважение того, что он предварительно не знал об этом поединке и увлечен был к тому 27-го генваря Пушкиным нечаянно, притом намерение его было примирить соперников, в чем, однако ж, с виконтом Д’Аршиаком они не 〈пре〉успели; равно и в уважение его девятнадцатилетней отличной и беспорочной службы, бытия в походах и сражениях против персиан и турок и полученной раны, – я полагаю, согласно с мнением начальника дивизии генерал-адъютанта графа Апраксина, оштрафовать его содержанием в крепости четыре месяца на гауптвахте и потом обратить по-прежнему на службу.

В прочем таковое мнение мое предаю на благоусмотрение высшей власти.

6 марта 1837 года, С〈анкт〉-Петербург.

Генерал-лейтенант Кнорринг

Мнение командующего Отдельным гвардейским корпусом

Рассмотрев военно-судное дело о поручике Кавалергардского ее императорского величества полка бароне Геккерене и инженер-подполковнике Данзасе, сужденных: первого – за произведенную им с камергером Пушкиным дуэль, а последнего – за нахождение при оной со стороны Пушкина секундантом, – я нахожу их виновными: поручика барона Геккерена – в противузаконном вызове камергера Пушкина на дуэль, нанесении ему смертельной раны и, по собственному его признанию, в раздражении Пушкина щекотливыми для него записками к жене его; а подполковника Данзаса – во-первых, в непринятии надлежащих мер или к примирению враждующих или к 〈пред〉отвращению предположенной дуэли, тогда как, несмотря на краткость времени от извещения его о дуэли до совершения оной, он мог бы исполнить последнее, к чему обязывал его и самый закон – тем более что секундант со стороны Геккерена отрицал уже возможность примирения враждующих, и, во-вторых, в противузаконном соглашении быть секундантом. За каковые преступления я мнением моим полагаю: поручика Геккерена, лишив чинов и заслуженного им российского дворянского достоинства, определить на службу рядовым в войска Отдельного Кавказского корпуса впредь до отличной выслуги; предварительно же отправления его на Кавказ выдержать в крепости, в каземате, шесть месяцев, так как относительно его нет в виду никаких заслуживающих снисхождения обстоятельств, ибо письмо камергера Пушкина к посланнику барону Геккерену с выражениями весьма оскорбительными для чести обоих Геккеренов, при строгом воспрещении дуэли не могло давать права на таковое противузаконное самоуправие; впрочем, всякое рассуждение о сем письме без объяснения Пушкина было бы одностороннее, в особенности если взять в соображение, что заключающаяся в том письме чрезвычайная дерзость не могла быть написана без чрезвычайной же причины, которая токмо слабо объясняется показанием подполковника Данзаса и сознанием самого поручика Геккерена, что выражения его в записках к жене Пушкина могли возродить в сем последнем щекотливость как мужа; относительно же подполковника Данзаса, принимая в уважение немаловременную усердную его службу и отличную нравственность, о которой свидетельствуется в кондуитном его списке, равно бытность в походах и неоднократных сражениях, полученную при штурме крепости Браилова рану пулею в левое плечо навылет с раздроблением кости и заслуженные им храбростию знаки отличия, осмеливаюсь ходатайствовать монаршего милосердия: вменив ему, Данзасу, в наказание бытность под судом, выдержать сверх того под арестом в крепости на гауптвахте четыре месяца и после того обратить по-прежнему на службу; а о поступке камергера Пушкина, за смертию его, оставить без дальнейшего заключения. В прочем мнение cиe и участь подсудимых предаю на всемилостивейшее государя императора благосоизволение.

Заключено в С〈анкт〉-Петербурге марта 11-го дня 1837 года.

Генерал-адъютант Бистром

Итого перенумерованных: десять листов.

Столоначальник Иванов

Военно-судное дело

Произведенное в комиссии военного суда, учрежденной при лейб-гвардии Конном полку, над поручиком Кавалергардского ее величества полка бароном Геккереном, камергером двора его императорского величества Пушкиным и инженер-подполковником Данзасом за произведенную первыми двумя между собою дуэль, а последний – за нахождение при оной секундантом.

Начато 3 февраля 1837 года.

Кончено 19 февраля 1837 года.

Получено 2 февраля⁴⁹

№ 148

Февраля 1-го дня 1837 года

С〈анкт〉-Петербург

Лейб-гвардии Конного полка господину флигель-адъютанту, полковнику и кавалеру Бреверну

Вследствие приказа по Отдельному гвардейскому корпусу от 29 генваря, за № 14, Кавалергардского ее величества полка поручик барон Геккерен за бывшую между ним и камергером двора его императорского величества Пушкиным дуэль предается военному суду при вверенном мне лейб-гвардии Конном полку; вследствие чего, составляя комиссию, назначаю ваше высокоблагородие презусом, ассесорами же: ротмистра Столыпина, штабс-ротмистра Балабина, поручиков Анненкова, Шигорина, корнетов Чичерина, Осоргина, а для производства дела аудитора Маслова; когда по учинении обряда, изображенного в воинских процессах, подсудимый поручик Геккерен как Вами, равно и избранными ассесорами и аудитором, отзовется довольным, то, по взятии с него в том подписки, судить его военным судом арестованным, на каковой предмет препровождаю подлинное предписание командующего Отдельным гвардейским корпусом от 29-го числа минувшего генваря за № 139; и суд сей по окончании с выпискою и заключенною сентенциею представить по порядку для представления оного на рассмотрение высшему начальству.

Свиты его императорского величества

генерал-майор барон Мейендорф

За полкового адъютанта поручик Опочинин

№ 139

29 генваря 1837-го

В С〈анкт〉-Петербурге

Командиру Гвардейского резервного кавалерийского корпуса господину генерал-лейтенанту и кавалеру Кноррингу

Объявив сего числа в приказе по Отдельному гвардейскому корпусу о предании военному суду поручика Кавалергардского ее императорского величества полка барона Геккерена за бывшую между ним и камергером двора его императорского величества Пушкиным дуэль, предлагаю вашему превосходительству приказать суд сей учредить при л〈ейб〉-гв〈ардии〉 Конном полку, презусом суда назначить флигель-адъютанта, полковника того же полка Бреверна 1-го, а асессорами офицеров по усмотрению Вашему. Комиссии военного суда вменить в непременную обязанность открыть, кто именно были посредниками (секундантами) при означенной дуэли и вообще кто знал и какое принимал участие в совершении или 〈пред〉отвращении оной. Дело cиe окончить сколь возможно поспешнее.

Генерал-адъютант Бистром

Начальник штаба генерал-адъютант Веймарн

№ 537

30 генваря 1837

Во исполнение сего предписания предлагаю г〈осподину〉 начальнику Гвардейской кирасирской дивизии учинить надлежащее распоряжение и дело по окончании представить на рассмотрение установленным порядком.

Корпусный командир

генерал-лейтенант Кнорринг

№ 331

31 генваря 1837

По содержанию предписания сего предлагаю г〈осподи〉ну командующему 1-ю гвардейскою кирасирскою бригадою сделать надлежащее исполнение.

Начальник дивизии

генерал-адъютант гр 〈аф〉 Апраксин

№ 197

1 февраля 1837

Донесение сие препровождаю в л〈ейб〉-гв〈ардии〉 Конный полк для надлежащего исполнения.

Командующий бригадою свиты его величества

генерал-майор барон Мейендорф

Получено 2 февраля

№ 4

Февраля 2 дня 1837-го

С〈анкт〉-Петербург

В комиссию военного суда, учрежденную при лейб-гвардии Конном полку над поручиком Кавалергардского ее величества полка бароном Де-Геккереном

Препровождаю при сем в оную комиссию для руководства копию с рапорта начальника штаба Отдельного гвардейского корпуса генерал-адъютанта Веймарна к командиру Гвардейского резервного кавалерийского корпуса генерал-лейтенанту Кноррингу от 30 числа минувшего генваря, за № 28; присовокупляю к сему, что следователем наряжен полковник Галахов.

Свиты его императорского величества

генерал-майор барон Мейендорф

За полкового адъютанта поручик Опочинин

Полк〈овая〉 канц〈елярия〉 № 3

Получено 1 февр 〈аля〉 〈1〉837

Копия. Секретно

№ 28

30 генваря 1837 г.

В С〈анкт〉-Петербурге

Командиру Гвардейского резервного кавалерийского корпуса господину генерал-лейтенанту и кавалеру Кноррингу начальника штаба рапорт

Г〈осподи〉н военный министр, от 29 сего генваря, за № 61, сообщил г〈осподину〉 командующему Отдельным гвардейским корпусом, что государь император, по всеподданнейшему докладу его императорскому величеству донесения моего о дуэли, происшедшей 27-го числа сего генваря между поручиком Кавалергардского ее величества полка бароном Де-Геккереном и камергером Пушкиным, высочайше повелеть соизволил: судить военным судом как их, так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ними окажутся лица иностранные, то, не делая им допросов и не включая в сентенцию суда, представить об них особую записку с означением токмо меры их прикосновенности.

Во исполнение сей высочайшей воли, я по приказание г〈осподина〉 командующего корпусом покорнейше прошу ваше превосходительство приказать сделать распоряжение, дабы предварительно военного суда произведено было, чрез особого штаб-офицера, следствие, кто именно прикосновен к означенному делу, которых (кроме иностранцев) судить военным судом в учрежденной при лейб-гвардии Конном полку комиссии; а относительно иностранцев поступить, как высочайше повалено. Поелику же известно, что камергер Пушкин умер, то самое следует объяснить только в приговоре суда, к какому бы он за поступки его наказанию по законам подлежал.

Об открытии прикосновенных к сему лиц не оставить меня без уведомления.

Генерал-адъютант Веймарн

№ 8

31 генваря 1837

Для выиграния времени, препровождая донесение сие прямо к командиру л〈ейб〉-гв〈ардии〉 Конного полка генерал-майору барону Мейендорфу, предлагаю привести немедленно в исполнение изложенное в оном приказание г〈осподина〉 командующего корпусом назначением особого штаб-офицера л〈ейб〉-гв〈ардии〉 Конного полка для произведения следствия, и о том, кто для сего назначен будет, прямо мне донести, а о содержании сего донесения, сообщаемого для выиграния времени мимо г〈осподина〉 начальника дивизии, уведомить сего последнего.

Корпусный командир

генерал-лейтенант Кнорринг

Обер-аудитор Тихоцкий

С подлинным верно:

За полкового адъютанта

поручик Опочинин

1837 года, февраля 3-го и 9-го дней, в комиссию военного суда, учрежденную при лейб-гвардии Конном полку, прибыли означенные судьи:

За презуса – флигель-адъютант полковник Бреверн

За асессоров – ротмистр Столыпин,

штабс-ротмистр Балабин,

поручики Анненков, Шигорин,

корнеты Чичерин, Осоргин

А для производства дела – аудитор 13 класса Маслов.

Все из лейб-гвардии Конного полка.

Во время сего присутствия господин презус объявил, для чего собрание учинено, потом уговаривал всех обретающихся в суде, дабы при отправлении начинающегося дела напамятовали свою совесть и, что в суде случится, хранили б тайно и никому о том, кто б он ни был, не объявляли.

Презус флигель-адъютант полковник Бреверн I

1837 года, февраля 3 дня, по указу его императорского величества, комиссия военного суда, учрежденная при лейб-гвардии Конном полку, слушав предписания командира оного, свиты его императорского величества генерал-майора барона Мейендорфа, от 1 и 2 февраля, за №№ 148 и 4-м, из коих первым предписывает: вследствие приказа, отданного по Отдельному гвардейскому корпусу 29 генваря, за № 14, Кавалергардского ее величества полка поручика барона Геккерена за бывшую между ним и камергером двора его императорского величества Пушкиным дуэль судить военным судом арестованным, на каковой предмет препроводил подлинное предписание командующего помянутым корпусом от 29-го числа минувшего генваря, за № 139, а при последнем препроводил копию с рапорта начальника штаба того ж корпуса господина генерал-адъютанта Веймарна к командиру Гвардейского резервного кавалерийского корпуса от 30-го числа сказанного месяца, за № 28, с приписанием высочайшей воли, объявленной господином военным министром, а потом, дабы как поручика барона Де-Геккерена и камергера двора его императорского величества Пушкина, так равно и всех прикосновенных к сему делу, судить военным судом, с тем что ежели между ними окажутся лица иностранные, то, не делая им допросов н не включая в сентенцию военного суда, представить об них особую Записку с означением токмо меры их прикосновенности, – определила: все вышепомянутые бумаги, приобщив к делу, отнестись к командиру Кавалергардского ее величества 〈полка〉 и просить уведомления, где содержится под арестом подсудимый поручик барон Геккерен; если же при полку, то приказать ему явиться в присутствие комиссии 5-го числа текущего месяца в 9 часов утра; вместе с тем доставить о службе его формулярный и кондуитный за последнее время списки, объявить ему вышепомянутое предписание, за № 148, о предании его суду, и если окажутся прикосновенные, то помянутую копию с рапорта начальника штаба, за № 28, и, на основании воинских процессов 1-й главы 12-го пункта, спросить их, не имеют ли они на кого из присутствующих и аудитора показать какого подозрения, и если не покажут и останутся ими довольными, то, взяв от них в том подписки, присутствующим учинить при них по форме судейскую присягу, а дабы подсудимые поручик барон Геккерен и инженер-подполковник Данзас (с пристойным воздержанием дело свое доносил), вкратце сделать им чрез презуса напоминание и потом, учиня, в чем следует, вопросные пункты, по оным их допросить.

корнет Осоргин корнет Чичерин поручик Анненков поручик Шигорин штабс-ротмистр Балабин ротмистр Столыпин флигель-адъютант полковник Бреверн Iаудитор Маслов

По сему определению писано 3 февраля за № 1.

1837 года, февраля 5-го дня, по указу его императорского величества, комиссия военного суда, учрежденная при лейб-гвардии Конном полку, слушав отзыв командира Кавалергардского ее величества полка от 4-го числа того ж месяца, за № 326, с уведомлением, что подсудимый – поручик барон Геккерен считается арестованным, по случаю раны им полученной на дуэли, у себя в квартире; и предписание командира лейб-гвардии Конного полка от того ж числа и месяца, за № 5, с препровождением рапорта следователя полковника Галахова, от 3-го числа того ж месяца, за № 3, и представленных при оном показаний поручика барона Геккерена и инженер-подполковника Данзаса, – определила: вышеизложенные бумаги, приобщив к делу, отнестись к старшему доктору Гвардейского резервного кавалерийского корпуса об освидетельствовании подсудимого поручика барона Геккерена, а как из бумаг, препровожденных при предписании командира полка, за № 5, усмотрела комиссия, что секундантом при дуэли со стороны камергера Пушкина был не принадлежащий 〈к〉 Гвардейскому корпусу инженер-подполковник Данзас, то просит его превосходительство испросить разрешения высшего начальства, может ли комиссия требовать его прямо к суду или не благоугодно ли будет оному прежде снестись с его начальством.

корнет Осоргин корнет Чичерин поручик Анненков поручик Шигорин штабс-ротмистр Балабин ротмистр Столыпин флигель-адъютант полковник Бреверн Iаудитор Маслов

По сему определению писано 5 февраля за №№ 2 и 3.

Получено 5 февраля

№ 326

4 февраля 1837

С〈анкт〉-Петербург

Во исполнение сего, имею честь уведомить военно-судную комиссию, что означенный поручик барон Де-Геккерен считается арестованным и по случаю раны, им полученной на дуэли, живет у себя на квартире на Невском проспекте в доме Влодека, под № 51. Формулярный и кондуитный списки его вслед за сим будут доставлены.

Командир полка свиты его величества

генерал-майор Гринвальд

Получено 5 февраля

Секретно