Kitobni o'qish: «Царь и Бог. Петр Великий и его утопия»

Моей жене Наталии Рахмановой

Он Бог, он Бог твой был, Россия.

М. В. Ломоносов

– Он придет, и имя ему человекобог.

– Богочеловек?

– Человекобог, в этом разница.

Ф. М. Достоевский. Бесы

Non-Fiction. Большие книги

© Я. А. Гордин, 2025

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025 Издательство Азбука^®

Автор читателю о герое

«…Всемирная история, история того, что человек совершил в этом мире, по моему разумению в сущности история великих людей, потрудившихся здесь на земле», – писал Томас Карлейль¹. Мысль Карлейля не безусловна. Скажем, Лев Николаевич Толстой придерживался противоположной точки зрения, и его взгляд ближе автору этой книги. Но нам никуда не деться от того, что именно «герои», «великие люди» дают исследователям человеческой истории яркий и смыслосодержащий материал, который позволяет в известной мере осознавать суть тех или иных явлений мирового процесса.

Не много найдется в мировой истории персонажей, которые в такой степени заслужили титул Великого, как царь Петр I, и заставили массу мыслящих людей размышлять об уроках произведенных им потрясений.

Философ, политик, боевой офицер Первой мировой войны, обладавший, соответственно, глубоким многообразным опытом, Федор Августович Степун, один из блестящей плеяды русских мыслителей XX века, закончил свою мемуарную сагу «Бывшее и несбывшееся» горьким признанием: «Хотя мы только то и делали, что трудились над изучением России, над разгадкой большевистской революции, мы этой загадки все еще не разгадали»².

Он писал это в эмиграции, в 1948 году.

Признание Степуна, на мой взгляд, могут повторить честные исследователи, годы труда положившие на изучение революции Петра и личности великого революционера.

В грандиозной эпопее Петра Великого все поражает своим трагическим размахом – от военных планов до семейной драмы (финал его отношений с Екатериной и казнь ее любовника), от геополитических мечтаний до страстного увлечения «уродами», собираемыми в Кунсткамере, от свирепой ломки старомосковского быта и его нравственных представлений до лихорадочного возведения новых учреждений, от трогательной нежности к младенцу Петру Петровичу, последней надежде на достойное продолжение династии, до безграничной жестокости и непреклонной ненависти к старшему сыну.

Все в бытии Петра Алексеевича принимало гомерические формы, включая и пьянство при его дворе.

И потому неизбежно вспоминается суровая формула, предложенная Пушкиным для восприятия гибели декабризма: «Не будем ни суеверны, ни односторонни 〈…〉 но взглянем на трагедию взглядом Шекспира»³.

Пушкин предлагал соотнести масштаб события с масштабом восприятия, то есть с выбором критерия для оценки явления. Обладая мощным инстинктом историка, он сознавал, что проблема выбора масштаба восприятия – одна из ключевых во взаимоотношениях с событиями и персонажами.

В сентябре 1833 года, по пути в пугачевские места, за месяц до того, как он начал писать «Медного всадника», Пушкин сказал Далю о своих занятиях историей Петра: «Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас близоруких, и мы стоим еще к нему близко, – надо отодвинуться на два века, но постигаю его чувством»⁴.

Удивительным образом через сорок лет, в письме к Николаю Николаевичу Страхову от 12 декабря 1872 года, Лев Николаевич Толстой другими словами повторил ту же мысль: «Обложился книгами о Петре и его времени, читаю, отмечаю, порываюсь писать и не могу… На что ни взглянешь, все задача, загадка, разгадка которой только возможна поэзией. Весь узел русской жизни сидит тут»⁵.

В «Медном всаднике» Пушкин предложил поэтическую разгадку, но как историк пришел, скорее всего, к горькому осознанию неразрешимости задачи в близком будущем.

Толстой, будучи не робкого десятка, но осознавая масштаб задачи, подбирал временные варианты, вплоть до ухода в глубину столетий, тасуя персонажей – от самого Петра (юного и зрелого) и людей вокруг него до крестьянских семейств, живших в петровские времена на землях Ясной Поляны, – исписал сотни страниц и отступился.

Но оставил нам железную формулу: «Весь узел русской жизни сидит тут».

Когда мы обращаемся к истории великих людей, вне зависимости от наших концептуальных установок, то неизбежно встает проблема – как определить понятие «величие».

Предлагаемый ответ – масштаб замысла, решительность в его реализации и безусловная связь с конечным результатом.

Пушкин думал об этом и сказал с присущей ему точностью: «Высшая смелость – смелость воображения, создания, где план обширный объемлется творческой мыслию…» И конкретизировал: «Единый план „Ада“ есть уже плод великого гения».

Речь здесь не только о литературе. При подобном подходе надо признать, что Петр был безусловно гениален. Великий мечтатель (первый «кремлевский мечтатель»), он был и великим организатором, сумевшим поставить на службу своему замыслу все ресурсы того пространства, той человеческой общности, которые он контролировал.

И тут встает и еще одна, быть может, главная проблема – проблема смысла и цены великих свершений.

Горькое несоответствие благих намерений и способов исполнения было столь очевидно в революции Петра, что бросалось в глаза даже сторонним наблюдателям.

Астольф де Кюстин, знакомившийся достаточно поверхностно с русской историей перед своим путешествием в Россию и наблюдавший достаточно бегло плоды петровских деяний во время пребывания в северной империи, тем не менее многое понял: «…Сей государь, причинивший своей поспешностью столько зла, избавился в один день от вековых оков. Сей тиран, насаждавший добро и возжелавший обновить свой народ, не ставил ни во что ни природу, ни историю, ни прошлое людей, ни их характеры и их жизнь. Подобные жертвы позволяют без труда достичь великих результатов. Петр достиг их, но крайне дорогой ценой, а дела столь великие редко бывают добрыми»⁶.

Здесь достаточно ясно сформулирован фундаментальный парадокс: истинное величие, при достижении которого игнорируются природа, история, человеческая натура, то есть объективная реальность, содержит в себе немало зла. Безжалостным способом и огромной ценой достигнут великий результат. Величие результата и героя – несомненно.

Но что дальше? Дальше необходима трезвая оценка достигнутого. Извлечение уроков.

Мудрый и многознающий Михаил Александрович Фонвизин, размышляя в Сибири о результатах петровских деяний и отдавая должное его внешнеполитическим успехам, горько вопросил: «Но стал ли русский народ оттого счастливее?»

На мой взгляд, в ответе на этот наивный вопрос – главная задача интеллектуальной историографии, неизбежно переходящей в историософию.

Характеризуя исследование Павла Николаевича Милюкова «Государственное хозяйство в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого», Евгений Викторович Анисимов заметил: «Не соглашаясь со многими выводами Милюкова 〈…〉 мы не можем не отметить, что в книге Милюкова впервые в литературе была четко поставлена одна из центральных проблем историографии петровских преобразований – проблема „цены реформы“»⁷. В работах самого Анисимова эта проблема возникает постоянно.

Соотношение величия замысла – построение Великой Утопии, «регулярного» государства, работающего как отлаженный часовой механизм, расширение пределов идеального государства – и цены, которую страна платила за эту величественную попытку как в период преобразований, так и в последующие столетия, должно определять и стилистику восприятия событий, не описания, а именно восприятия.

Один советский историк, автор вполне традиционной монографии, неожиданно обмолвился фразой, полной смысла: «Жестокая, драматическая, грандиозная эпоха Петра Великого требует суровых рембрандтовских красок»⁸.

Суровый колорит рембрандтовских полотен выявлял, помимо драматизма их смыслового ряда, и трезвую суровость зрения художника.

Когда Феофан Прокопович, один из центральных персонажей этой книги, создавал концепцию абсолютной, бесконтрольной и безответственной власти Петра и опирался на библейские прецеденты, это был не только сильный демагогический прием, но искреннее ощущение масштабов происходящего в России. Библейских масштабов.

Уже цитированный нами Федор Августович Степун, человек верующий, наблюдая тектонические катаклизмы 1917–1918 годов, осознал, что на его глазах происходят события библейского масштаба, сравнимые с Сотворением мира, как оно описано в Книге Бытия, – неистовая попытка создания новой реальности.

Петр, демиург, тоже созидал некий небывалый прекрасный мир, и это уподобление вполне подходит и к его революции.

Автор важного для нашей проблематики исследования «От Петра до Павла. Реформы в России XVIII века: Опыт целостного анализа» Александр Борисович Каменский, характеризуя государственных деятелей, пришедших к власти после смерти Петра, пишет: «Это были опытные, хорошо информированные администраторы, прошедшие школу Петра. Но в отличие от своего учителя, который при всем своем жестком рационализме был еще отчасти и романтиком, имевшим определенные идеалы и мечтавшим об их достижении хотя бы в отдаленном будущем, верховники проявили себя откровенными прагматиками»⁹.

Высокопрофессиональному историку Каменскому свойственны осторожность и «взвешенность» формулировок. Но дело в том, что «романтик» Петр не намерен был откладывать реализацию своих «определенных идеалов» в отдаленное будущее. Героика и трагедийность его революции в том-то и состояла, что он пытался осуществить свои замыслы, свои идеалы – немедленно, подчиняя реальность своему «романтическому» напору.

Необычайная парадоксальность сознания Петра заключалась в сочетании «жесткого рационализма» и безудержного утопизма. Это была вулканическая смесь, порождающая катастрофический эффект.

Эту парадоксальность очень точно, по своему обыкновению, определил Пушкин в знаменитой максиме: «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика»¹⁰.

Беда была в том, что идеальное «регулярное» государство, основанное на мудрых принципах – «идеалах», – было в далеком будущем, вечности. А сиюминутные преобразования производились кнутом, плахой и дыбой.

Сознание православных людей того времени, а тем паче ориентированных на Ветхий Завет раскольников, должно было уподоблять происходящее великому бедствию, предсказанному в Библии.

Антихрист, с которым в народе ассоциировался Петр, – библейский персонаж, перешедший в новозаветную мифологию и особенно ярко представленный в Апокалипсисе как гонитель и истребитель всех, кто мешает ему выполнять свою страшную миссию.

Московские книжники предполагали, что Петр – это тот самый восьмой царь из Откровения Иоанна Богослова. Если отсчитывать от Ивана IV, не считая Лжедмитрия, то все получается арифметически точно. И по катастрофическим последствиям царствования – тоже.

У Иоанна в главе 17 сказано: «И семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и когда придет, не долго ему быть. И зверь, который был и которого нет, есть восьмой и из числа семи, и пойдет в погибель». Туманный смысл пророчества не делал его менее грозным. – И царство будет отдано «зверю», восьмому царю, «доколе не исполнятся слова Божии».

В одном из вариантов «Николая Палкина» поздний Толстой со свойственной ему в это время предельной определенностью позиции откликнулся терминологически на это пророчество: «Беснующийся пьяный зверь… четверть столетия губит людей…»

Но были и вполне определенные предсказания, соответствующие представлениям не только о личности и предназначении Антихриста, но и о характере Петра-воителя.

В среде сибирских старообрядцев родилось поверье, что Петру предназначено завоевать Царьград, а затем и Иерусалим, где он сотворит чудо и будет признан жителями Иерусалима «царем своим богом».

Антихрист, лжемессия, тоже может творить чудеса. Но через три с половиной года явится истинный Спаситель, сокрушит Антихриста и свершится Страшный суд.

Дело в данном случае не в оценке деяний Петра, а в том, что они меряются самой высшей мерой – чрез них должны наступить Страшный суд и конец света.

Петровская эпоха, с болью, с кровью выбиравшаяся из плотного и вязкого бытового и психологического пространства Московской Руси, была последней эпохой в истории Российской империи, насыщенной библейскими реминисценциями, создававшими смысловой фон событий. Грубая военизированная европеизация вытеснила своей рациональностью ветхозаветный текст с его метафоричностью на глубокую раскольничью периферию.

Именно ветхозаветная грандиозность отвечала существу происходившей жизненной ломки.

Одиннадцатая глава Книги Бытия содержит один из самых мощных и загадочных сюжетов Священного Писания – драму Вавилонской башни.

«И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде чем рассеемся по лицу всей земли. И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот один народ, и один у всех язык, и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого».

Возвести башню до неба могла только единая человеческая общность – «…один народ, и один у всех язык… и не отстанут они от того, что задумали делать». Как только общность распалась, сменившись многообразием, исчезла и гибельно-героическая энергия. Это осознавал Господь, и это понимал Петр. И помимо прочего, его титанические усилия были направлены на создание этого единства, которое и должно было обеспечить успех возведения его «башни до неба».

В известном смысле он этого достиг. Во всяком случае, Пушкин считал, что одна из задач на этом пути была Петром решена. – «История представляет около его всеобщее рабство 〈…〉 все состояния, окованные без разбора, были равны перед его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось»¹¹.

Сохранить это состояние единства – «равенства перед дубинкою», осознаваемое как норма, – не удалось. Но подобные мощные эксперименты не проходят бесследно.

В теологической литературе есть толкования этого сюжета. Задумав совершить этот странный подвиг – построить башню до неба, – вдохновленный спесью – «сделаем себе имя», то есть прославим себя, – люди противопоставили себя Божьему величию. Но Господь недоступен для чувства обиды и не опасается соперничества.

Что же так обеспокоило Господа в смелом проекте этой утопии – возведении города с башней до неба? (Обычно забывают, что башня была не сама по себе.) Возможно, он провидел то, чего не могли предвидеть дерзкие строители. Например, избыток гордыни и агрессии как следствие успешного завершения их подвига. Возможно, он предположил – на какое новое и уже самоубийственное деяние они, обуянные гордыней, решатся…

Быть может, эта неудача спасла род человеческий?

Петр как строитель утопии потерпел тяжелую неудачу. Построить регулярное государство и вытесать нового рационального человека не удалось. Ценой неимоверных усилий и жертв был выстроен неполный костяк грандиозной утопии – ее силовая составляющая, вооруженная сила, способная успешно выполнять свои функции. Но для колоссальной многовекторной конструкции – Запад, Восток, Север, Юг – этого оказалось мало. Недостроенность, незавершенность конструкции стала мстить за себя, заставляя приносить все новые и новые жертвы, чтобы сохранить бытийное равновесие.

Это была неудача, но неудача библейского масштаба. Такие неудачи иногда меняют ход человеческой истории в не меньшей степени, чем удачи.

Библейские ассоциации возникали именно благодаря нечеловеческому масштабу жизненного слома и потрясения. Библейский масштаб происходящего парадоксально оправдывал глубину и тяжесть испытаний, в которые погрузил свой народ царь-революционер.

Люди, одни осознанно, другие инстинктивно, ощущали себя персонажами высокого безжалостного действа – подданными Антихриста, а не какого-то деспота-самодура. Судьбы мира решались с их пускай пассивным, но участием. На их глазах свершались пророчества.

Этот трагический парадокс лежал в основе смертельного конфликта Петра и его сына, царевича Алексея Петровича, чему посвящена значительная часть предлагаемой книги. Недаром Алексей был углубленным знатоком Священного Писания.

Это был конфликт надчеловеческого, сверхчеловеческого с человеческим, быть может, слишком человеческим. (Прошу считать это не отсылом к известной книге Фридриха Ницше¹², а просто использованием адекватной терминологии.)

Смысловая насыщенность и вулканическая катастрофичность Петровской эпохи, равно как и личность первого императора, могут и должны восприниматься только на пересечениях ключевых ассоциаций мировой истории в ее краеугольных моментах. Ибо тогда в европейское существование, а через это – в мировую жизнь вошел этот феномен, излучавший брутальную тревогу, – Россия Петра Великого.

Предлагаемая читателю книга, по сути дела, есть продолжение работы, которой я занимался в 1980-е годы.

В декабре 1991 года я закончил книгу «Меж рабством и свободой», центральный сюжет которой посвящен событиям 1730 года, когда была сделана отчаянная попытка ограничить самодержавие и ввести в государстве Российском элементы представительного правления.

На мой взгляд, эти события были органично связаны с «делом» царевича Алексея Петровича, и в первой части книги – «Канун», – предваряющей главный сюжет, была рассмотрена ситуация 1715–1718 годов. Причем меня категорически не убеждала традиционная трактовка трагического конфликта, безответственно его упрощающая, в то время как он отбросил зловещую тень на все последующие столетия нашей истории.

Из глав этой части, существенно расширенных принципиально новым материалом и включенных в более широкий контекст, и выросла предлагаемая читателю книга.

Некоторое время назад, в № 9 журнала «Родина» за 1999 год, я прочитал очерк американского (некогда российского) историка Пола Бушковича «Мне отмщение…» с подзаголовком «Новый взгляд на дело царевича Алексея Петровича».

Мне было приятно, что соображения, которые были мной очерчены в работе 1989–1991 годов, оказались созвучны взглядам маститого историка. Дело здесь не в приоритете, а в том, что мы с Полом Бушковичем независимо друг от друга пришли к схожим представлениям в основных принципиальных моментах.

После этого я познакомился с монографией Бушковича «Петр Великий. Борьба за власть» (СПб., 2008), насыщенной чрезвычайно важным материалом из европейских архивов, что дало возможность исследователю существенно скорректировать некоторые устоявшиеся представления о политической ситуации в России эпохи реформ. Впервые судьбе Алексея Петровича и его роли в жестокой политической борьбе отведены два больших раздела монографии. Отчасти сюжеты этих разделов и глав, посвященных личности и трагедии царевича в предлагаемой читателю книге, пересекаются.

Но только отчасти.

Мной рассматривается период между концом 1713-го и серединой 1718 года. На мой взгляд, это был решающий момент, когда окончательно определились представления Петра о своей миссии, о своем месте в мире, о границах дозволенного монарху и о дистанции между царем и Богом. Именно в этот период – в 1716–1718 годах – была задумана и частично осуществлена «каспийская авантюра», дорого стоившая России. Военизация всей государственной жизни была изначально одной из ведущих идей петровского царствования. Но стремительное формирование модели государственного устройства как мощной машины для изъятия у населения средств на содержание многочисленной армии и строительство флота, в частности разработка податной реформы, происходило именно в 1716–1718 годах.

В центре этого пятилетия, по своей смысловой сгущенности стоившего доброго столетия, закономерно оказалось «дело» Алексея Петровича, далеко выходящее по своему значению и смыслу за пределы семейной трагедии и династического кризиса. Разумеется, за пределами книги остаются многие требующие особого рассмотрения проблемы. Например, серьезнейший и драматический сюжет – сношения Алексея во время пребывания в империи с европейскими государствами, особенно «шведский след» нуждается в дополнительной и подробной работе с материалами европейских архивов. Здесь мы имеем дело с гибельными замыслами отчаявшегося человека. Очевидно, что приход во власть с помощью иноземных штыков не поддержали бы ни русский генералитет, ни общенародие.

И прежде, чем завершить это объяснение с читателем, я хочу вспомнить русского историка Николая Герасимовича Устрялова, который в своем шестом томе «Истории царствования Петра Великого» опубликовал основную часть материалов следствия по «делу» царевича Алексея.

Я считаю своим долгом поклониться памяти Михаила Петровича Погодина, Василия Осиповича Ключевского и Павла Николаевича Милюкова, которые во многом заложили основания для трезвой оценки революции Петра Великого.

Необходимо вспомнить недавно ушедшего Дмитрия Олеговича Серова и его исследования по криминальной истории петровского царствования, без которых невозможно понять особость свершившегося тогда катаклизма.

Хочу отметить то значение, которое имели для меня, особенно в начале работы над данной проблематикой, исследования Евгения Викторовича Анисимова, в частности его монография 1982 года «Податная реформа Петра I».

Приношу искреннюю благодарность профессору университета Париж-Сорбонна Александру Сергеевичу Лаврову, чьи исследования были чрезвычайно полезны и с чьей помощью мне удалось познакомиться с ценнейшими материалами, касающимися личности Алексея Петровича.

Искренняя благодарность Ирине Бенедиктовне Комаровой за переводы английских и немецких текстов.

Быть может, главным моим проводником по суровому и опасному пространству Петровской эпохи, как и вообще по пространству русской истории, был непреклонного мужества и честности мыслитель – Александр Сергеевич Пушкин, первый историк, прочитавший и оценивший материалы «дела» Алексея Петровича и задумавшийся о «цене реформ» и о соотношении великих замыслов первого императора и «народного счастья».

До того как Пушкин написал «Медного всадника», он уже познакомился в архиве с материалами «дела» Алексея и, соответственно, знал, что измученный страхом перед грозным отцом – еще до своего бегства и следствия – Алексей мечтал о скромной жизни частного человека в союзе с любимой женщиной.

Параллель: «Кумир на бронзовом коне» – жалкий Евгений, в одном случае, а в другом – Петр, исполин с великими замыслами, – заурядный по сравнению с ним Алексей, олицетворяющий простую мечту о мирном существовании, – разумеется, не безусловна. Но стоит того, чтобы ее обдумать.

Гениальный «Медный всадник» не есть ли в известном смысле, помимо прочего, метафора трагической коллизии Петра и Алексея, которой Пушкин на основании подлинных документов посвятил сильные страницы в своей «Истории»?

Мы, живущие в государстве, неколебимые доселе основания которого заложил первый император, при каждой попытке осознать его роль в нашей судьбе погружаемся в бездну противоречивых и пугающих ассоциаций. Но бояться этого не следует, если мы хотим хотя бы приблизиться к пониманию своего места в современном мире и будущего наших внуков и правнуков.

Недаром три гиганта нашей культуры – Пушкин, Толстой, Достоевский, – олицетворяющие к тому же и совесть России, большую часть своей сознательной жизни упорно размышляли над великой загадкой Великого Петра.

Пролог утопия как политический проект

Есть разница между утопистом и реформатором, то есть человеком, который исправляет существующий мир, вместо того чтобы возводить на его месте новый.

Ежи Шацкий. Утопия и традиция

Государь, уезжая, оставил в Москве проект новой организации, контрреволюции революции Петра.

Пушкин – Вяземскому. 16 марта 1830 г.

Утопическая традиция, возникшая в глубокой древности, многообразна.

Нас в данном случае интересуют те утопические модели, создатели которых стремились к воплощению государственного идеала вполне определенного типа.

Мы возьмем для беглого рассмотрения два типа утопических проектов. Об одном из них писал Ежи Шацкий, польский социолог, автор фундаментальной работы, из которой взят эпиграф: «Вольтер сказал как-то, что Руссо призывает людей опуститься на четвереньки. Ничего подобного. С тем же успехом можно было бы обвинить канцлера Мора в том, что он призывает англичан наперегонки плыть на его счастливый остров (Утопию. – Я. Г.). Дело не в практических рекомендациях, но в том, чтобы продемонстрировать теоретическую альтернативу существующему состоянию, в котором царят насилие, угнетение и вражда»¹³.

Относительно практических рекомендаций дело тоже непросто. Но примем этот тип утопий как преимущественно теоретический.

Существует и другой тип утопических проектов. Суть их в том, что государственный или религиозный деятель, обладающий силой и властью, взяв за основу либо уже существующую, либо им самим сконструированную модель, старается ее реализовать. Это – случай демиурга.

Оба случая выбранных нами утопических проектов между собой связаны, как мы увидим, чрезвычайно важной для нашего общего сюжета тенденцией.

Это парадоксальное сочетание прекраснодушной мечты с неограниченным насилием.

Тот же Ежи Шацкий сказал со всей прямотой: «Утопическая мысль приближается к революционности постольку, поскольку указывает на необходимость применения политических средств ради осуществления идеала, отвергая вместе с тем мысль, будто при этом можно обойтись без борьбы и насилия. Заметим кстати, что среди утопистов очень редко можно встретить апологетов насилия, но уж если утопист вступает на этот путь, он не остановится ни перед какой крайностью. Убежденный в достоинствах своего проекта, он готов платить любую цену за его реализацию. Из любви к человечеству он будет сооружать гильотины, во имя вечного мира – вести кровавые войны. Ведь он максималист»¹⁴.

Один из сильнейших философских и историософских умов русской культуры Семен Людвигович Франк, размышляя о русской интеллигенции, писал: «Из великой любви к грядущему человечеству рождается великая ненависть к людям, страсть к устроению земного рая становится страстью к разрушению»¹⁵.

Это соображение, столь простое, сколь и глубокое, имеет куда более общий смысл, нежели характеристика одного – утопического – аспекта русского интеллигентского миропредставления. Это точное определение опасности утопического сознания вообще.

Два очень разных исследователя проблемы пришли, как видим, к единому выводу.

Другой значительный русский философ, Николай Онуфриевич Лосский, подошел к проблеме с несколько иной стороны: «Даже абсолютные ценности в условиях психоматериального бытия зачастую требуют для обеспечения доступа к ним, для сохранения условия пользования ими таких действий, которыми разрушаются относительные ценности, дорогие и самоценные для тех или иных субъектов 〈…〉. Гениальные реформаторы вроде Петра Великого, разрушающие старые формы жизни, участники гражданских войн во время великих революций, борющиеся за абсолютные ценности, переживают тяжелую драму, внося в мир зло в борьбе за добро»¹⁶.

Если присмотреться к сущностным аспектам этих утопий, предшествовавших эпохе Петра, то обнаружится, что идеальные общества неизменно построены на той или иной форме насилия и стремятся к тому, что Петр называл «регулярностью», то есть к жесткой и контролируемой системе. Не говоря уже о том, что, как правило, возникновение утопических проектов связано с кризисами, чреватыми насилием.

Знаменитое государство Платона – жесткая всеохватывающая система, разработанная им в диалогах «Критон», «Тимей», «Государство» и «Законы».

В своей классической истории античной философии Вильгельм Виндельбанд, тщательно проанализировав эти тексты, приходит к отчетливому выводу: «Философ требует (доводя до крайности политический принцип греков) от индивида, чтобы он совершенно растворился в государстве, а от государства, чтобы оно охватывало и определяло всю жизнь своих граждан». Обеспечивают реализацию этого принципа два высших сословия – философы и воины, объединенные в единой правящей группе стражей.

Все остальные «отдают государству свой долг, создавая своей работой материальную основу государственной жизни и подчиняясь руководству стражей». При этом жизнь последних должна быть урегулирована с самого рождения. «Платон, проникнутый сознанием важности деторождения, не хочет предоставить брак произволу индивидов, а устанавливает, чтобы правители государства заботились путем соответствующего отбора о нарождении здоровых следующих поколений. Но воспитание молодежи должно принадлежать в полном объеме государству»¹⁷.

Несмотря на то что на вершине власти находятся философы, определяющая роль в сохранении и функционировании этой идеальной системы принадлежит воинам. Еще и потому, что такой военизированный тип государства обеспечивает, по убеждению Платона, защиту от внешних врагов.

Это и неудивительно. «Государство» было написано в 350 году до н. э. – за три года до начала наступления Филиппа II Македонского на греческие полисы. Это был закат греческой демократии. Мощной Македонии, как считал Платон, могло противостоять «регулярное», хорошо отлаженное и дисциплинированное военизированное государство.

Для Платона все это отнюдь не было интеллектуальной игрой. Он дважды пытался уговорить тиранов Сиракуз – Дионисия Старшего и Дионисия Младшего – реализовать его идеи. В первый раз это едва не стоило ему свободы, во второй – жизни.

Известная нам более поздняя – практическая – попытка построить утопическое государство – «город Солнца» – пергамского царя Аристоника родилась в ситуации яростной войны с Римом. Аристоник провозгласил всеобщее равенство, освободил рабов и призвал их, как и бедняков, под свои знамена.

«Город Солнца», утопия гелиополитов, просуществовал четыре года, пока Аристонику удавалось громить римские экспедиционные войска и войска их союзников. В конце концов он был разбит, пленен и казнен в Риме.

С удивительным постоянством попытки реализовать утопические проекты оказывались связанными с жестоким насилием.

В начале XIV века в Италии проповедник фра Дольчино, блестяще одаренный оратор и воин, глубокий знаток Священного Писания, попытался построить Царство Божие на земле с помощью мечей своих последователей. Он исповедовал учение вечного Евангелия, доктрину, провозглашенную монахом Иоахимом Флорским более чем за сто лет до того. Название доктрины восходило к тексту Апокалипсиса: «И увидел я другого ангела, летящего по средине неба, который имел вечное Евангелие, чтобы благовествовать живущим на земле…» (Откр. 14: 6).

Учение Иоахима Флорского – чрезвычайно обширная и сложная система, построенная на толковании различных текстов Священного Писания. В упрощенном виде суть его сводится к пророчеству о неизбежном наступлении века Параклета. В переводе с греческого Параклет – Утешитель, о котором говорит Иисус своим ученикам во время Тайной вечери: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14: 26). Иоахим предрекал явление истинно верующих, познавших истину учения Христа – в отличие от погрязших в грехах адептов папы римского: «Эти настоящие монахи добровольно избранной бедности начнут собой век Параклета, когда по одухотворенности всех внешних форм будет господствовать поклонение Богу в духе и истине через блаженство чистого созерцания. Это и есть новое благовествование, принесенное Иоахимом, вечное Евангелие»¹⁸.

Но в назначенный Иоахимом срок эра Параклета не наступила. Его идеи проповедовали еще несколько вдохновенных еретиков, ставших жертвами инквизиции. И наконец Дольчино решил, что пришло время воплотить в жизнь прозрения Иоахима. Он уповал на молодого короля Сицилии Федериго II Арагонского, непобедимого и непримиримого врага папы. Федериго II, по убеждению Дольчино, должен был своим мечом сокрушить Рим и открыть эру вечного Евангелия. А когда Федериго II не оправдал его надежд, Дольчино с полутора тысячами своих фанатичных сторонников сам взялся за оружие.

И эта утопия не реализовалась. После нескольких лет успехов в боях с феодальными ополчениями Дольчино был взят в плен и казнен с чудовищной жестокостью…

Сочинение, давшее название всему корпусу интересующих нас текстов, равно как и политической традиции («Утопия»), было написано английским юристом Томасом Мором, философом, гуманистом, другом Эразма Роттердамского и Ульриха фон Гуттена.

«Утопия» – обширный трактат-наставление государям – написана Мором в 1515–1516 годах, когда он был разочарован внутренней и внешней политикой Генриха VIII, ко двору которого был близок. Англия тогда вмешалась в европейские войны.

«Социалистическая» направленность «Утопии» известна. Нас же в данном случае интересует один ее сюжет, касающийся организации военного дела.

Утопия, которую ценили основоположники марксизма и вообще мыслители социалистического толка, устроена вполне «регулярно». Все города острова построены по одному образцу. Все жители городов одеты в одинаковую одежду. Занятия утопийцев не слишком обременительны, но вполне единообразны. «У всех мужчин и женщин без исключения есть единое общее дело – сельское хозяйство. Ему обучают всех с детства 〈…〉. Помимо сельского хозяйства (которым, как я сказал, заняты все) каждый изучает что-нибудь еще, как бы именно свое. Они обычно заняты прядением шерсти или же обработкой льна, ремеслом каменщиков, жестянщиков или плотников. И нет никакого иного, сколько-нибудь важного занятия, которое было бы достойно упоминания»¹⁹.

Вся жизнь утопийцев строго контролируется специально избранными должностными лицами, которые, однако, тоже трудятся, выбирая себе ремесла.

«Главное и почти что единственное дело сифогрантов (надсмотрщиков. – Я. Г.) – заботиться и следить, чтобы никто не сидел в праздности. Но чтобы каждый усидчиво занимался своим ремеслом…»²⁰

В «Утопии» ограниченный рабочий день – шесть часов. Но и время обширного досуга четко регламентировано.

Описание жизни утопийцев напоминает армейский распорядок: послеобеденный сон; ночной сон – восемь часов; около восьми вечера полагается ложиться спать – отбой.

«Что остается лишним от часов на работу, сон и еду, дозволяется каждому проводить по своей воле (личное время. – Я. Г.), но не проводить это время в разгуле и беспечности, а часы, свободные от ремесла, надобно тратить на другие занятия по своему вкусу». Этот вкус, однако, тоже фактически регламентирован – рекомендациями. Те, у кого есть к тому способности, занимаются это небольшое время наукой. И особо преуспевшие в науках переходят в сословие ученых.

Из этого сословия выбирают священников, дипломатов и самого правителя.

Но посреди этой полуказарменной идиллии мы встречаем обширную главу, называющуюся «О военном деле» и в общем контексте производящую неожиданное впечатление.

Есть свидетельства, что Мор хорошо знал сочинения Платона, и в частности «Государство». «Регулярность» жизни в Утопии не выглядит столь жесткой, сколь в государстве Платона, но что касается военного дела и роли воинов в жизни Утопии, то этот сюжет у Мора вполне сопоставим с идеологией идеального государства Платона, существующей в пространстве между победоносными для греков войнами с Персией и надвигающейся македонской опасностью.

Глава «О военном деле» начинается вполне в духе представлений гуманистов: «Война утопийцам в высшей степени отвратительна как дело поистине зверское 〈…〉. Вопреки обыкновению почти всех народов, для утопийцев нет ничего бесславнее славы, добытой на войне»²¹. Однако же Мор предлагает тщательным образом разработанную утопийскую «науку побеждать». У науки этой есть свои особенности. Утопийцы «в назначенные дни усердно занимаются военными упражнениями; и не только мужчины, но и женщины». Утопийцы большое значение придают военной технике: «Они с чрезвычайной ловкостью придумывают машины; сделав их, они тщательнейшим образом их прячут 〈…〉. При устройстве машин более всего они пекутся о том, чтобы было их легко перевозить и удобно поворачивать»²².

Технология устройства лагерей у Мора явно восходит к римским образцам.

Утопийцы отважно сражаются, когда их вынуждают, но предпочитают использовать наемные войска из соседних государств.

И есть у них ряд приемов, лежащих далеко за пределами представлений военной этики и напоминающих практику ассасинов средневекового мусульманского мира – этого «ордена» политических убийц. «После объявления войны они стараются тайно и в одно время развесить в самых видных местах неприятельской земли много листов, скрепленных утопийской государственной печатью. В этих листах они сулят огромные награды тому, кто убьет вражеского правителя, меньшие, хотя тоже весьма великие, награды назначают они за каждую в отдельности голову тех людей, которые внесены в эти списки 〈…〉. Ту награду, которую они предлагают дать убийце, удваивают тому, кто приведет к ним живым кого-нибудь из внесенных в списки. Также и самих внесенных в списки они приглашают действовать против сотоварищей, предлагая им плату и вдобавок безнаказанность 〈…〉. Если не получается таким образом, то утопийцы разбрасывают семена раздора, выращивают их, завлекая надеждой на власть брата правителя или кого-нибудь из знати»²³.

Все это складывается в стройную «военную науку».

Через без малого сотню лет (в начале XVII века в другом конце Европы – в Италии) было написано другое не менее знаменитое сочинение подобного жанра, автор которого, безусловно, знал сочинение Мора.

Томмазо Кампанелла, монах-доминиканец, до написания своей утопии прошел через тяжкие испытания. Его четырежды арестовывали по обвинению в ереси. Каждый раз ему, человеку блестяще образованному и яркому, удавалось опровергать доносы, тем более что он и в самом деле был правоверным католиком. Но в 1599 году он стал одним из организаторов заговора в Неаполе, находившемся под властью Испании. Заговорщики надеялись свергнуть испанское иго при содействии турецкого флота. Заговор был раскрыт. Большинство заговорщиков казнено. Кампанелла перенес чудовищные пытки, но не признал своей вины и правдоподобно симулировал безумие. Это спасло его от смерти. Впереди было 27 лет в тюрьме инквизиции. Там он и написал «Город Солнца».

Таким образом, великая утопия стала результатом неудавшегося мятежа и тяжелейших испытаний ее автора.

Разумеется, вся жизнь счастливых обитателей города Солнца предельно регламентирована, включая сексуальные отношения и деторождение. Института брака и постоянных пар там нет. Пары для каждого отдельного деторождения подбирает государство. Оно же и воспитывает детей. При этом Кампанелла ссылается на авторитет Платона.

Чрезвычайно подробно и вдохновенно прописано все, что касается военных дел. Город Солнца, как и государство Платона (и в большей степени, чем Утопия), военизирован. «Правителю Мощи подчинены: начальник военного снаряжения, начальники артиллерии, конницы и пехоты, военные инженеры, стратеги и т. д., имеющие, в свою очередь, подчиненных им начальников и военных мастеров. Кроме того, ведает он атлетами, обучающими всех воинским упражнениям и которые, будучи более зрелого возраста, являясь опытными руководителями, обучают обращаться с оружием мальчиков, достигших двенадцатилетнего возраста 〈…〉 теперь же начинают они обучаться битве с врагами, конями и слонами, владеть мечом, копьем, стрелой и пращой, ездить верхом, нападать, отступать, сохранять военный строй 〈…〉. Женщины тоже обучаются этим приемам под руководством собственных начальников и начальниц, дабы при надобности помогать мужчинам при обороне города и охранять его стены при неожиданном нападении и приступе, по примеру восхваляемых ими Спартанок и Амазонок 〈…〉. Через каждые два месяца делают они смотр войску, а ежедневно проводят военные учения или в поле – при кавалерийском учении, – или в самом городе. В эти занятия входят лекции по военному делу и чтение историй Моисея, Иисуса Навина, Давида, Маккавеев, Цезаря, Александра, Сципиона, Ганнибала и т. д.»²⁴

Легко представить себе степень военизации общества, если военные занятия проводятся ежедневно.

Но воинственность эта ориентирована не только на внешних врагов. Воители города Солнца «беспощадно преследуют врагов государства и религии как недостойных почитаться за людей».

«Город Солнца» был опубликован в 1623 году. В том же году английский философ Фрэнсис Бэкон, любимец Якова I Стюарта, недавний лорд-канцлер, написал сочинение «Новая Атлантида», указывая этим названием на свою прямую связь с утопией Платона.

Он был знатоком Платона и в «Наставлениях нравственных и политических», которые писал на протяжении многих лет, в последней главе («О превратности вещей») ссылается на древнегреческого философа – на «Государство» и диалог «Тимей» из «утопического цикла».

А завершается эта глава и вообще «Наставления…» рассуждением о войнах, оружии и судьбах воинственных государств и народов. «Войны наверняка можно ждать при распаде великой империи, ибо такие империи, покуда они существуют, расслабляют население подвластных им областей, полагаясь для их защиты единственно на собственные свои силы; а когда силы эти иссякнут, то и все рушится, становясь легкой добычей. Так было при распаде Римской империи, так было с империей Германской нации Карла Великого, когда каждый хищник отрывал по куску, так может случиться с Испанией, если она станет распадаться»²⁵.

Неоконченная «Новая Атлантида» Бэкона по преимуществу посвящена восхвалению науки, но и тут есть выразительные пассажи. Мудрец, рассказывающий герою о достижениях Атлантиды, в частности, говорит с гордостью: «Мы производим артиллерийские орудия, всевозможные машины; новые сорта пороха; греческий огонь, горящий в воде и неугасимый…»²⁶

Эрудит и мыслитель Бэкон писал о совершенном государстве ученых вскоре после того, как, будучи обвинен в коррупции, потерял пост лорда-канцлера и был приговорен к длительному заключению в Тауэре и гигантскому штрафу. Король его помиловал, но политическая карьера была кончена.

Есть удивительная закономерность в судьбах авторов великих утопических сочинений.

Платон, проповедуя свои государственные идеи, чудом избег рабства и смерти на Сицилии.

Фра Дольчино, автор пророческих посланий, в которых рисовал свою утопию – наступление Царства Божия на земле, – пытавшийся силой ее осуществить, был растерзан страшными пытками.

Лорд-канцлер Томас Мор, не сошедшийся во взглядах с Генрихом VIII, закончил жизнь на плахе.

Кампанелла, изнуренный пытками, провел 27 лет в тюрьмах инквизиции.

Лорд-канцлер Бэкон потерпел позорное крушение.

Нет ли в этой печальной закономерности внутреннего смысла и связи с устремлением всех этих людей к великой мечте? И случайно ли осуществление этой мечты (как правило, по логике воссоздания утопии) находится в руках вооруженных людей? И как соотносится обозначенная нами традиция с утопией Ленина (вспомним его сочинение «Государство и революция», написанное в августе-сентябре 1917 года с уверенностью в отмирании государства, исчезновении денег, замене армии вооруженным народом) – «блаженной страной» грядущего коммунизма, путь в которую надо проложить безжалостной вооруженной рукой?

В XX веке попытка партии большевиков реализовать свою модель «дивного нового мира» неизбежно ретроспективно связывалась со всем тем утопическим, с чего пошла Российская империя – та система, которую они с такой страстью принялись разрушать.

В 1924 году Максимилиан Волошин написал:

Великий Петр был первый большевик, Замысливший Россию перебросить, Склонениям и нравам вопреки, За сотни лет к ее грядущим далям. Он, как и мы, не знал иных путей, Опричь указа, казни и застенка, К осуществленью правды на земле.

Оценивая последствия русской революции и сопоставляя ее результаты с утопической традицией, с «Утопией» Томаса Мора в частности, Бердяев писал в «Новом средневековье»: «Утопии осуществимы, они осуществимее того, что представлялось „реальной политикой“ и что было лишь рационалистическим расчетом кабинетных людей. Жизнь движется к утопиям. И открывается, быть может, новое столетие мечтаний интеллигенции и культурного слоя о том, как избежать утопий…»²⁷

Он имел в виду большевистскую утопию, как казалось успешно осуществляющуюся. Но, по сути, эта утопия была во многих своих чертах продолжением утопии петровской, которая, осуществившись наполовину, два столетия мучительно боролась за свое существование, пока не рухнула в крови и пламени, получив, как это ни парадоксально, своих продолжателей в лице тех, кто провозгласил себя ее злейшими врагами.

Проблема осуществления утопических проектов в политике и государственном строительстве сложна. Утопические проекты неосуществимы в полном объеме, а если частично и осуществимы, то на ограниченное время. Многие черты этих проектов разумны и реалистичны, но попытка осуществить проект в полном объеме губит его реалистические элементы.

Наиболее осуществимыми оказываются военные составляющие утопий, которые и удавались в тоталитарных системах.

Собственно говоря, вся история человечества, человека разумного – это история экспериментов, и удача или неудача в этом случае зависит от степени их органичности. Это бесконечная цепь экспериментов, направленных на минимизацию общественной энтропии как беспорядочности и человеческого своеволия. Но дело в том, насколько далеко заходит экспериментатор в своем стремлении к идеалу, то есть к полному осуществлению утопии. И еще: насколько далеко это стремление от возможности человека смириться с посягательствами на его личное восприятие. И если этот предел перейден, то «материал» начинает разнообразными способами сопротивляться экспериментатору.

И тогда начинается драма выживания утопии, которую ее создатель – демиург, убежденный в правомочности своих методов и здравости замысла, – старается сохранить всеми средствами.

Зрелый Пушкин, писавший «Историю Петра I», как никто понимал принципиальную противоречивость петровской деятельности. «Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плод ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, – вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика»²⁸.

Тут хочется напомнить слова С. Франка: «Из великой любви к грядущему человечеству рождается великая ненависть к людям».

Именно Пушкин ввел в наши исторические представления понятие «революция Петра»²⁹. Он рассматривал деятельность первого императора не как реформу, а как революцию. Задачи великих революций отличались от великих реформ утопичностью представлений о конечной цели и соответствующим выбором средств.

Что сказал Пушкин? «Исполненные доброжелательства и мудрости» установления Петра I предназначены были для счастья будущего человечества и, возможно, для вечности. Методы же, которыми готовилось это далекое будущее, были вздорны и безжалостны по отношению к конкретным людям.

И этим трагическим противоречием определяется трагическая суть реализации утопий.

Утопическая традиция в России была достойно представлена человеком весьма замечательным – князем Михаилом Михайловичем Щербатовым, автором «Истории Российской с древнейших времен», к сожалению малоизвестной и недостаточно оцененной. Щербатов являл собой удивительный тип русского аристократа, европейски образованного и резко осуждавшего Петра за тотальную ломку основ русской жизни. Это парадоксальное сочетание европеизма и глубокого уважения к старомосковской органике рождало уникальный тип идеологии, первым убежденным носителем которой был князь Дмитрий Михайлович Голицын, «последний боярин», предложивший в 1730 году первую русскую конституцию европейского образца, ограничивавшую самодержавие.

Щербатов напряженно размышлял о последствиях революции Петра – этой отчаянной попытки реализовать утопический проект. Он отозвался на деяния первого императора двумя сочинениями: «О повреждении нравов», где оценивал моральный ущерб от петровских преобразований, и (что особенно важно для нас) «Путешествие в землю Офирскую». Прекрасно знавший европейскую классику жанра, Щербатов сочинил свою утопию. Если в трактате «О повреждении нравов» он взвесил вред и пользу свершившегося, то в своей утопии он, как и предполагала традиция, предложил оптимальную, как он полагал, модель устройства послепетровской России. Политический и исторический опыт подсказывал ему, что не стоит отказываться от уже выстроенного Петром, не надо устраивать еще одну революцию, но следует постепенно минимизировать причиненный вред и приспосабливать полученное историческое наследство к фундаментальной традиции, к органике, оставляя лучшее.

Как и во всех европейских утопиях, в таинственную «землю Офирскую», расположенную где-то в Антарктике, попадает любознательный путешественник – шведский дворянин. То, что выбран именно швед, любимый враг, представитель той государственной цивилизации, на которую ориентировался Петр, само по себе принципиально.

Путешественник был радушно принят Генерал-Губернатором бывшего столичного города Перегаба (то есть Петербурга. – Я. Г.), а ныне просто порта. Как и герои Мора, Кампанеллы, Бэкона, швед выслушивает рассказ-проповедь этого Генерал-Губернатора об истории и достоинствах Офирской земли.

В ответ на просьбу путешественника показать ему город Генерал-Губернатор ответствовал:

«Но 〈…〉 я не буду вас спрашивать, что вы видели и как вам что показалось, ибо и учтивство чужестранного не позволит вам все, что вы нашли достойное охулению, сказать, да и не можете, не знавши ни обстоятельств, ни положения вещей, справедливо о сем судить. Но не могли вы, подъезжая к сему граду и ходя сегодня полем, не приметить множества развалин, а сие и может подать вам, яко чужестранному, худые заключения о нашем правительстве учинить; и так я за должность себе считаю кратко рассказать вам историю сего града и думаю, что самые сии развалины привлекут ваше почтение к правительству нашему.

Земля сия не плодородная, покрытая прежде лесами, едва могущими рости, болотистая, уступок, можно сказать, моря, находилась во владении единого народа Дысвы, который и ныне недалеко отсюда граничит с нами. Между древними нашими великими государями был единый, именуемый Перега; сей нашел государство свое непросвещенное и погруженное в варварство. Он первый учредил у нас порядочное правление, он учредил познание наук и военного искусства. Тогда еще мы не производили торговлю с разными народами; хотел он их в оную страну свою привлечь, но не имел пристанищ. Сего ради начал войну с дысвами и по многих переменах счастия покорил многие их области, и во время самой войны град сей во имя свое создал.

Невзирая на отдаление сего места от всех других частей его империи, на неплодоносность страны, на близость ко врагам нашим и на трудность привозу всех вещей, оставя средоточное положение в Империи древней своей столицы града Квамо, учредил здесь свое жилище; вельможи ему последовали, коммерция зачалась, и вскоре сей град из болота, противу чаяния и противу естества вещей, возвеличился»³⁰.

Щербатов был достаточно чуток к слову. Его сочинение тщательно продумано. И слова «противу естества вещей» отнюдь не случайны. То, что произошло, случилось вопреки естественному миропорядку и не было долговечно.

Далее Щербатов описывает грандиозное строительство нового града, напоминающее апофеоз Петербурга во Вступлении к «Медному всаднику». Пушкин вполне мог читать «Путешествие в землю Офирскую».

«Многие тысячи народу погибли в сих работах, и несчетные сокровища издержаны были. Но соделанного не возвратить, и сожалетельно бы было попирать плоды многих трудов, цену стольких жизней человеческих и многих сокровищей, хотя и самое содержание града, где учинилося усилие природе, многого стоило.

Но тогда же примечены были следующие злы:

1) Государи наши, быв отдалены от средоточного положения своей империи, знание о внутренних обстоятельствах оныя потеряли.

2) Хотя град Квамо и оставлен был, по древности его и положению, сие учиняло, что всегда стечение лучшей и знатнейшей части народа в оном было, а сии, не видев как род своих государей, любовь и повиновение к ним потеряли.

3) Вельможи, жившие при государях, быв отдалены от своих деревень, позабыли состояние земской жизни, а потому потеряли и познание, что может тягостно быть народу, и оный налогами стали угнетать.

4) Быв сами сосредоточены у двора, единый оный отечеством своим стали почитать, истребя из сердца своего все чувства об общем благе.

5) Отдаление же других стран чинило, что и вопль народный не доходил до сей столицы.

6) Древние примеры добродетели старобытных наших великих людей, купно с забвением тех мест, где они подвизались, из памяти вышли, не были уже побуждением и примером их потомкам и 7) Близость к вражеским границам; от сего народ страдал, государство истощевалось, престол был поколеблен, и многие по возмущениям оный похищали; бунты были частые, и достигло до той великой перемены, которым отечество наше было обновлено»³¹.

На престол вступил «превеликий наш государь Сабакола», который вернул столицу в древний град Квамо и, соответственно, восстановил разорванные связи власти и народа, воссоздал традиции, восходящие к «древним примерам добродетели старобытных наших великих людей».

При всей мягкости формулировок Щербатов вынес приговор петровской революции и неорганичной – как по сути, так и по форме – утопии.

Петербург сократился в размерах, потеряв свое политическое значение. И развалины, которые видел путешественник, – это руины тех роскошных зданий, которые оказались лишними.

Превеликий Сабакола, казалось бы, произвел «контрреволюцию революции Переги». Он построил гармоничное государство, но вполне определенного типа. Идея регулярности никуда не делась. Весь быт граждан регулируется полицией. И даже священники выполняют полицейские функции, наблюдая за нравственным здоровьем своей паствы и поднадзорных.

Вообще структура государственного управления во всех областях продумана тщательно и подробно, и принципы управления соблюдаются неукоснительно. Некая вздорная императрица Арапитеа, вздумавшая изменить порядок управления, спровоцировала бунт и лишилась престола и жизни.

Следовал ли Щербатов примеру своих предшественников, убежденно демонстрируя военизированность утопической Офирской земли, или, скорее всего, идеология военной империи казалась ему вполне совместимой с предложенной им моделью, но этой стороне дела он уделил пристальное внимание.

Боевой мощью Офирской земли были военные поселения, о которых Щербатов говорит с энтузиазмом.

Идея военных поселений, армии, которая сама себя кормит, восходила еще к временам Римской империи и в XVIII веке практиковалась в Австрийской империи. Но Щербатов, скорее всего, исходил из самого духа Офирского государства, этого радикально улучшенного петровского детища.

Недаром об устройстве вооруженных сил путешественнику рассказывает сам император Офирский, опытный полководец и любимец своих солдат.

Он высмеял принцип европейской профессиональной армии и объяснил свое представление об армии идеальной:

Гарнизоны у нас сочинены довольные по нужде городов. Первое их установление было, как видно по нашим летописям и древним узаконениям, из солдат раненых или выслуживших урочные лета, но как сии, живя в городах, поженились, стали иметь детей, то уже детьми их стали комплектоваться, и чрез течение многих веков толико умножились, что ныне великие селения составляют. Правда, что число военнослужащих не прибавилось, а токмо что из молодых людей комплектуются, но и другие, хотя они еще солдатами не называются, но должны носить все одинаковые особливые для них платья детства; начав с двенадцати лет, приступают к обучению их единожды в неделю владению ружьем, а как достигнут в степень совершенного возраста, который у нас для гарнизонов полагается семнадцать лет, то окромя что каждую неделю они должны учиться ружьем, но и каждый год весною и осенью собираются по две недели в лагерь, где их всем военным обращениям обучают, и сие продолжается до 60 лет. 〈…〉 Еще для воспитания их учреждены школы, в которых не токмо грамоте, но и разным грубым и умножающим силу ремеслам обучаются, и в школах сих они становятся на часы, ходят дозором и прочие должности яко солдаты исправляют, а через сие привыкают ко всем обращениям военной службы, и когда учинится убывание в комплекте, то уже совсем изученные вписываются, токмо надевают на них совершенные мундиры 〈…〉.

Промышляя разными ремеслами, ибо по большей части они все ремесленники, составляют пользу городу и сами весьма зажиточно живут.

И далее император детально и толково перечисляет «все пользы, происходящие от такого поселения полков»³².

Государство Офирское вырастило обширное сословие профессиональных военных, которые не стоят государству ни гроша, обеспечивают внутреннюю безопасность на случай бунтов и безопасность внешнюю на случай войны. Наличие этого сословия исключает рекрутские наборы и вообще воинскую повинность для остальных граждан.

Эти профессионалы с молоком матери впитывают преданность государству и государю (ибо «в случае какого внутреннего беспокойства государственный враг везде находит укрепленные места»), они – храбрые верноподданные, занимающиеся в остальное время ремеслами и земледелием.

Но это принцип, по которому существовало стрелецкое войско. Это организационный принцип Московского государства: дворянское ополчение, стрелецкие полки. Правда, стрельцы получали жалованье. Но Щербатов, как и положено утописту, предлагает идеальный вариант.

«Путешествие в землю Офирскую» написано было в 1784 году – в расцвет царствования Екатерины II.

Не будем сопоставлять установления Офирского царства с нововведениями русской императрицы. Таковые совпадения имеются, но не они для нас важны. Перед нами – выразительный образец утопического проекта, с полной очевидностью противопоставляющего себя другому утопическому проекту, отчасти внедренному в упорно сопротивляющуюся реальность.

Щербатов противопоставляет военно-полицейской утопии Петра I утопию, схожую по форме, но причудливо облагороженную обычаями и нравственными представлениями Московского государства.

Это был спор двух утопий на пространстве России.

Петр своей могучей волей, вулканическим потрясением русской жизни во всех ее ипостасях так отформатировал общественное сознание России снизу доверху, что радикально противопоставить его претендующей на реальное бытие утопии возможно было только другую утопию.

Свирепый пугачевский мятеж, на который явственно намекает Щербатов, предлагая свою систему внутренней безопасности, мятеж, обещающий в случае победы наивную имитацию существующей государственной системы и сословного устройства – в справедливом варианте, был проектом чисто утопическим.

Не забудем и благородную утопию славянофилов, прямо противопоставленную утопии Петра.

Об исходных идеях «кремлевского мечтателя» речь уже шла.

Пожалуй, наиболее выразительным образцом русского утопического государственничества, восходящего по сути своей к наиболее жестким образцам утопической традиции, оказывается «Русская Правда» Павла Ивановича Пестеля – тщательно, педантично разработанный проект устройства России после победы военной революции.

Полковник Пестель был человеком блестяще образованным. Пажеский корпус он окончил столь успешно, что его имя как лучшего ученика было выбито на специальной мраморной доске. До этого он получил серьезное домашнее образование, а затем за четыре года прошел в Германии полный гимназический курс. Нет сомнения, что он имел достаточное представление об античной философии вообще и учении Платона в частности.

Человек сильного и ясного, систематизирующего ума, Пестель в регламентации будущего государственного устройства не уступал Петру. Именно неукротимое стремление вычертить идеальное государственное устройство и сделало его проект утопическим и внутренне противоречивым.

В двух редакциях «Русской Правды» встречаем немало обнадеживающих положений.

«Право собственности или обладания есть право священное и неприкосновенное, долженствующее на самых твердых, положительных и неприкосновенных основах быть утверждено и укреплено, дабы каждый Гражданин в полной мере уверен был в том, что никакое самовластие не может лишить его ниже малейшей доли его имущества»³³.

«Личная свобода есть первое и важнейшее право каждого Гражданина и священнейшая обязанность каждого Правительства. На ней основано все сооружение Государственного Здания, и без нее нет ни спокойствия, ни благоденствия»³⁴.

Но при этом границы личной свободы строго очерчены и пристально наблюдаются государством.

Нравственность утверждается в Народе совокупностью Духовных, Естественных и политических Законов. Всё на нее имеет влияние, и потому составляется она совокупностью правильного Действия Граждан по сим разнообразным соотношениям. Из сего явствует, что целое содержание Русской Правды на нее распространяется и ее укрепляет. Не менее того надлежит здесь следующие Правила в особенности изложить:

1) Всякое учение, проповедование и занятие, противное Законам и правилам чистой Нравственности, а тем более в разврат и соблазн вводящие, должны быть совершенно запрещены 〈…〉.

2) Всякие частные общества, с постоянною целью учрежденные, должны быть совершенно запрещены – хоть открытые, хоть тайные, потому что первые бесполезны, а последние вредны³⁵.

Правда, после пункта первого Пестель оговаривается, что запреты не должны ограничивать личной свободы граждан, но решать, насколько «учения и проповедования» соответствуют законам и правилам Чистой Нравственности, будет высшая власть. А что до запретов всяческих обществ, то они мотивируются тем, что всеобъемлющая и благая деятельность власти делает открытые общества бессмысленными, а тайные неизбежно войдут в конфликт с этой властью.

Государство полковника Пестеля жестко унифицировано. Федерализм недопустим. Единая система законов распространяется на все области и народы страны.

Во второй редакции «Русской Правды» есть параграф 16: «Все племена должны быть слиты в один Народ»³⁶.

В результате тотальной русификации Россия будет населена только русскими. Народы, сопротивляющиеся этому процессу, ждет кара или изгнание. Кавказские племена в случае сопротивления будут выдворены со своих мест и малыми частями распределены по всей России. Евреи, как народ упрямый, беспокойный и энергичный, должны быть собраны вместе, вооружены, подкреплены некоторым числом войск и отправлены завоевывать территорию для своего государства на пространстве Османской империи.

Над всем торжествует идея абсолютного порядка.

Но полковник Пестель в отличие от своих предшественников сознает, что главным препятствием для поддержания идеального порядка, торжествующей «регулярности» неизбежно окажется несовершенство человеческой натуры. И он со свойственной ему холодной определенностью продумывает способы устранения этого препятствия.

Оба варианта «Русской Правды» остались неоконченными. Работу над вторым вариантом прервал арест. Но сохранились многочисленные подготовительные материалы, тщательно разработанные и демонстрирующие основополагающие идеи будущей конституции – модели грандиозной утопии.

Одно из важнейших в этом смысле сочинений – «Записка о государственном правлении». В этой записке есть статья 12-я – «Образование государственного приказа благочиния».

Этот текст, фундаментальный по своему смыслу, демонстрирует яркую родовую черту большинства утопий.

Пестель с полной очевидностью сознавал, что «дивный новый мир», возникший в результате широкого насилия – военной революции – и решительно отменивший прежнее мироустройство, может существовать, во всяком случае длительное время, только опираясь на насилие.

Безжалостно трезвый ум полковника Пестеля не дает ему игнорировать то, что сознавали и его суровые предшественники, – изначальную суть человеческой натуры, которая неизбежно будет противиться жесткой регламентации. Но никто из них не говорил об этом с такой степенью откровенности и железной логичностью практических выводов.

«Законы определяют все те предметы и действия, которые под общие правила подведены могут быть и, следовательно, издают также правила, долженствующие руководствовать деяниями Граждан. Но никакие законы не могут подвести под общие правила ни злонамеренную волю человеческую, ниже природу неразумную или неодушевленную»³⁷.

Разумеется, под «природой неодушевленной» Пестель подразумевает не камни и деревья, а тип людей неодухотворенных и, соответственно, не способных, как и люди неразумные, понимать благотворность системы, в которую они включены.

«Законы, определяя наказания, действуют отрицательным образом на волю человеческую, а положительным образом действуют они на деяния уже свершившиеся, каковое деяние составляет обязанность приказа Правосудия. Посему члены Гражданского общества пользовались бы совершенною внутреннею безопасностью, учреждаемою сею отраслью правления, если бы не существовала злонамеренная воля и природа неразумная и неодушевленная и если бы все предметы, относящиеся до внутренней безопасности, могли быть подведены под общие правила или Законы. Но поелику первые существуют, а второе невозможно, то и обязано Правительство изыскивать средства для отвращения таковых несчастий и для спасения Граждан от бедствий, беспрестанно угрожающих безопасности их и самому существованию, равно как и для доставления внутренней безопасности, во всех случаях законами не определенных и предвиденными быть не могущих»³⁸.

Как видим, профессиональный заговорщик уверен, что главная опасность, подстерегающая планируемую им идеальную систему, – заговоры злонамеренных и неразумных людей.

И он предлагает радикальный выход.

«Правление, имеющее предметом своего действия огромную и важную сию цель, есть Государственное Благочиние».

У Кампанеллы в «Городе Солнца» вооруженные граждане «беспощадно преследуют врагов государства и религии», а у Щербатова в земле Офирской военные поселения суть гарантия против мятежа. Но никто так подробно и убедительно не разработал систему «внутренней безопасности», как полковник Пестель, враг деспотизма.

«Государственное Благочиние, будучи Правление, доставляющее совершенную безопасность всему тому, что внутри государства законно обретается, в случаях, законами непредвиденных и неопределенных, имеет две главные обязанности: первая состоит в учреждении безопасности для Правительства, представляющее целое Гражданское Общество».

Вторая обязанность – повседневный порядок; не совсем понятно, чем эта функция отличается от обязанностей полиции, которая тоже в проекте предусмотрена.

«В первом порядке именуется Благочиние Вышним, во втором Обыкновенным. Вышнее Благочиние охраняет Правительство, Государя и все государственные сословия от опасностей, могущих угрожать образу Правления, настоящему порядку вещей и самому существованию Гражданского общества или Государства, и по важности сей цели именуется оно Вышним».

Казалось бы, речь идет о привычной нам спецслужбе, политической полиции. Но полковник Пестель обладал не только математическим умом, но и могучим воображением, далеко превосходившим силу воображения его предшественников в строительстве утопических моделей. Равно как обладал он куда более обостренным чувством неизбежности внутренних неустройств, спровоцированных изначальной порочностью человеческой натуры.

Пушкин писал о том, как презирали человечество Петр I и Наполеон I. Полковник Пестель, в котором было немало и от первого и от второго, и в этом не уступал им.

То, что он предлагает далее, способно привести в смущение даже убежденных конспирологов.

«Вышнее Благочиние требует непроницаемой тьмы и потому должно быть поручено единственному Государственному Главе сего приказа, который может оное устраивать посредством Канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся. Государственный Глава имеет обязанность учредить Вышнее Благочиние таким образом, чтобы оно никакого не имело наружного вида и казалось бы даже совсем не существующим. Следовательно, образование Канцелярии по сей части должно непременно зависеть от обстоятельств, совершенно быть предоставленным Главе и никому не быть известно, кроме ему одному и Верховной Власти. Равным образом зависит от обстоятельств и число чиновников, коих имена никому не должны быть известны, исключая Государя и Главы Благочиния. Из сего явствует: 1) что весьма было бы неблагоразумно обнародовать образование Вышнего Благочиния и сделать гласными имена чиновников, в оном употребляемых, и 2) что Глава Государственного Благочиния должен быть человеком величайшего ума, глубочайшей прозорливости, совершеннейшей благонамеренности и отличнейшего дарования узнавать людей. Обязанности Вышнего Благочиния состоят главнейше в следующих трех предметах: 1) Узнавать, как действуют все части Правления: беспристрастно и справедливо ли отдается правосудие, исполняет ли благочиние (обыкновенное. – Я. Г.) свои обязанности, взимаются ли подати надлежащим порядком и без притеснений, не действуют ли корыстолюбие, обман и лихоимство и не делаются вообще какие злоупотребления»³⁹.

То есть создается параллельная система контроля, подменяющая соответствующие учреждения государственного аппарата, по образцу «майорских канцелярий» Петра I, но только негласная.

«2) Узнавать, как располагают свои поступки частные люди: образуются ли тайные и вредные общества, готовятся ли бунты, делаются ли вооружения частными людьми противузаконным образом во вред обществу, распространяются ли соблазн и учения, противные Законам и вере, появляются ли новые расколы, и наконец, происходят ли запрещенные собрания и всякого рода разврат».

Надо иметь в виду, что перед этим в «Записке» провозглашалась полная свобода вероисповедания.

«3) Собирать заблаговременные сведения о всех интригах и связях иностранных посланников и блюсти за поступками всех иностранцев, навлекших на себя подозрение, и соображать меры противу всего того, что может угрожать Государственной Безопасности.

Приведение таковых мер в исполнение по всем сим предметам поручается обыкновенному благочинию по соображениям Вышнего».

Последнее понятно. Ведь Вышнее Благочиние как бы не существует.

«Для исполнения всех сих обязанностей имеет Вышнее Благочиние непременную надобность во многоразличных сведениях, из коих некоторые могут быть доставляемы обыкновенным благочинием и посторонными отраслями правления, между тем как другие могут быть получаемы единственно посредством тайных Розысков. Тайные Розыски, или Шпионство, суть посему не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать, единственное средство, коим Вышнее Благочиние представляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели 〈…〉. Сия необходимость происходит от усилий зловредных людей содержать свои намерения и деяния в глубокой тайне, для открытия которой надлежит употребить подобное же средство, состоящее в тайных розысках 〈…〉. Для тайных розысков должны сколь возможно быть употреблены люди умные и хорошей нравственности. От выбора сего наиболее зависит успех в приобретении сведений и содержание оных в надлежащей тайне. Но дабы люди достойные и уважаемые соглашались на принесение Государству сей пользы, не должны они никогда и ни под каким видом или предлогом народу таковыми быть известными. Они должны быть уверены, что их лицы и добрые имена в совершенной находятся безопасности»⁴⁰.

И далее Пестель подробно описывает практику тотального шпионства.

В конечном счете всех создателей крупных утопических проектов, являвших миру идеальные государственные модели, роднил мощный импульс систематизаторства, порожденный страхом перед изначальным человеческим своеволием. Равно как и уверенность, что для достижения всеобщего благоденствия необходимо насилие. Отсюда и милитаризация представлений.

Но если Платон, Мор, Кампанелла и Щербатов, несмотря на участие Кампанеллы в мятеже и недолгую гвардейскую службу Щербатова, были теоретиками и штатскими людьми, то Петр I и Пестель – практиками и людьми военными по преимуществу.

Петр I воевал все тридцать лет своего реального царствования, а Пестель, отличившийся и тяжело раненный при Бородине, прошел все крупнейшие сражения заграничных походов.

Петр I строил и совершенствовал армию до конца жизни.

Для Пестеля устройство армии после захвата власти было постоянным предметом обдумывания. Еще далеко до военной революции и приступа к созданию нового совершенного государства, а полковник уже набрасывает проект первого приказа по армии после переворота и расписывает новую структуру и дислокацию вооруженных сил. В частности, гвардия выводится из Петербурга и отправляется в Киев…

Для царя Петра I в его отчаянной попытке реализовать утопический проект фундаментальной опорой была гвардия.

Для полковника Пестеля гарантом необратимости радикальной перестройки системы должен был стать подчиненный Государственному Благочинию корпус жандармов. В специальном документе Пестель подробно расписывает их количество по столицам, губернским и уездным городам. Общее количество доходит до 50 000. В несколько раз больше, чем было в структуре Бенкендорфа.

Можно с полной уверенностью предположить, что Бенкендорф, по праву и обязанности члена следственной комиссии внимательно читавший бумаги Пестеля, немало его соображений использовал при обдумывании структуры и методов работы корпуса жандармов. Разумеется, ни о какой «непроницаемой тьме» речь не шла, ибо проект Бенкендорфа в отличие от утопии Пестеля (этого над всеми надзирающего и карающего призрака) был вполне реалистичен и прагматичен.

Вряд ли генерал представлял себя тем гениальным Государственным Главой, который создавал Вышнее Благочиние. Что до полковника, то тут есть о чем подумать.

Мудрец, которого Пестель видит во главе своей почти мистической спецслужбы, неизбежно ассоциируется с кастой философов, которые, опираясь на касту воинов и сливаясь с ней, контролировали граждан государства Платона.

Можно себе представить, какой властью обладало бы на практике Вышнее Благочиние – этот монстр-невидимка, стоящий вне закона и над законом во главе с идеальным лидером и владеющий абсолютной информацией. И можно понять, почему с такой настороженностью относились к полковнику Пестелю лидеры Северного тайного общества, собиравшиеся в случае военной победы вручить власть группе либеральных, но вполне прагматично и трезво мыслящих государственных мужей.

Великий Петр предопределил агрессивный утопизм российского общественного сознания на столетия вперед. Его формула «Небывалое бывает», появившаяся по конкретному случаю, получила в сознании демиурга-властителя с неограниченной властью абсолютное значение. Его пример оказался заразителен и крайне опасен. Повторим текст эпиграфа – точную мысль Ежи Шацкого: «Есть разница между утопистом и реформатором, то есть человеком, который исправляет существующий мир, вместо того чтобы возводить на его месте новый»⁴¹.

Это фундаментальное различие.

Но есть и более общий вопрос: чем отличается утопический проект, даже содержащий некоторые рациональные черты, от проекта реформаторского? Можно с уверенностью ответить: отличие в степени органичности по отношению к уже существующей и устоявшейся несовершенной реальности.

Е. В. Анисимов, глубокий знаток личности и деяний Петра, писал: «На языке Петра-реформатора привести что-либо „в порядок“ означало крутую ломку старого порядка»⁴².

Ф. А. Степун, единственный из всех русских философов, наблюдавших эпоху военного коммунизма, сохранивший объективно-иронический взгляд, оставил важное для нас свидетельство:

«Монументальность, с которой неистовый Ленин в назидание капиталистической Европе и на горе крестьянской России принялся за созидание коммунистического общества, сравнима разве только с Сотворением мира, как оно рассказано в Книге Бытия.

День за днем низвергал он на взбаламученную революцией темную Россию свое библейское: „да будет так“. 〈…〉

Да не будет Бога, да не будет Церкви, да будет коммунизм.

Декреты оглашались один за другим, но коммунизма не получалось.

В ответ на ленинское „да будет так“ жизнь отвечала не библейским „и стало так“, но всероссийским „и так не стало“. Перенесенное в плоскость человеческой воли творчество из ничего не созидало новой жизни, а лишь разрушало старую»⁴³.

Рассказывая в мемуарах о своих беседах в этот период с Бердяевым, Степун сжато формулирует то, что впоследствии Бердяев разовьет в своих работах: «Объяснения неорганического, сверх всякой меры разрушительного характера нашей революции Бердяев искал в том, что Россия не сумела своевременно пробудить в себе мужское начало и им творчески оплодотворить народную стихию 〈…〉. Явлением одновременно и своим и мужественным был в России лишь Петр Великий. Но этот муж оказался насильником, изуродовавшим женственную душу России. Народ нарек его антихристом, и даже порожденная его реформами интеллигенция сразу же подняла знамя против созданного им на западный лад государственного механизма»⁴⁴.

Не будем оценивать известную идею Бердяева относительно «женственности» души России. Важно то, что подобным образом мыслитель формулировал свое представление о принципиальной неорганичности способа петровских преобразований. И дело не в «западническом» характере этих преобразований. Тенденция вестернизации существовала и укреплялась при предшественниках Петра и не вызывала ни категорического отторжения в московской элите, ни ужаса и ненависти в народе, поскольку мало его касалась.

Дело – в революционном, тотальном по замыслу, утопическом по сути своей методе проведения преобразований. Не эволюционном, основанном на трансформации уже имеющихся конструкций процессе, соотнесенном с психологической традицией и в этом смысле органичном, но в гигантском волевом творческом усилии, призванном создать «дивный новый мир».

Модели радикальных (как правило, вынужденных и запоздалых) реформ многообразны и должны соотноситься с реальными обстоятельствами.

Великие реформы Александра II (во всяком случае, первый их этап) удались, поскольку это была вестернизация антипетровского типа. По выражению Пушкина, «контрреволюция революции Петра».

Она отвечала давним представлениям образованной либеральной части общества о политических и экономических свободах и трехсотлетней мечте крестьянства об освобождении от крепостной зависимости и получении собственности, пусть и общинной, на землю. Другой вопрос, насколько в силу своего запоздания реформы удовлетворили и тех и других.

Стремительные, совершенные под давлением надвигающейся катастрофы реформы Ельцина – Гайдара тоже были в известном смысле «контрреволюцией» – выходом из утопического морока советского социализма. Насколько советская система была возвращением к петровской (с крепостным правом в несколько модифицированном виде, самодовлеющим государством, гигантским военным бюджетом, стремлением к максимальному контролю над всем и вся и т. д.), настолько реформы начала 1990-х годов были возвращением к принципам Великих реформ, их естественным продолжением и развитием.

Несмотря на всю радикальность, это были реформы.

Революция первым делом начинает сокрушительную расчистку пространства для возведения нового здания.

Петровская революция началась с организационного и физического уничтожения активной части политико-социальной группы – Стрелецкого войска – и с морального уничтожения старомосковской аристократии.

Необходимо было свободное пространство.

Глава 1
Фон для трагедии

Его Величество есть самовластный монарх, который никому в свете в своих делах ответу дать не должен.

Артикул 20 главы 111 «Воинского устава». 1716 г.

Не знаю, кому теперь верить, все задумано, чтобы меня погубить, кругом одни предатели.

Петр I. Декабрь 1717 г.

1

Невозможно с высокой степенью точности определить момент, когда Петр принял окончательное решение о судьбе своего сына – наследника. Пятилетие, в которое и разворачивалось действие этой трагедии, предлагает множество обстоятельств, формировавших представление Петра о возможных вариантах судьбы царевича Алексея Петровича…

12 октября 1715 года кронпринцесса Шарлотта, нелюбимая жена царевича Алексея Петровича, родила сына – великого князя Петра Алексеевича, будущего императора Петра II.

А 22 октября Шарлотта скончалась.

11 октября Петр написал сыну письмо, которое оказалось неожиданным не только для многих персон, окружавших государя, но для самого царевича.

Этому сопутствовало и еще одно важное обстоятельство: царица Екатерина должна была вот-вот родить.

Несчастную Шарлотту хоронили 27 октября, а на следующий день Екатерина родила долгожданного мальчика – царевича Петра Петровича.

Письмо, написанное за день до рождения внука, было публично вручено Алексею только через 15 дней, в день похорон кронпринцессы, во время поминок. Стало быть, за день до рождения того, кого Петр видел наследником.

На все эти труднообъяснимые обстоятельства – промедление с вручением письма, удивительный выбор момента для его вручения – обратил в 1859 году внимание историк М. П. Погодин, еще недавно апологет Петра, потрясенный опубликованными материалами «дела» Алексея. К его анализу рокового письма мы в свое время вернемся.

Письмо, врученное Алексею при столь мрачных обстоятельствах, что усугубило его угрожающий смысл, открыло череду событий – роковых не только для Алексея, но и для Петра и самой России.

Первым из русских историков, прочитавших следственное дело, был Пушкин и со свойственной ему силой аналитической мысли понял зловещий смысл ситуации.

Он писал в «Истории Петра I»:

3-го октября Петр опять издал один из своих жестоких указов: он повелел приготовлять юфть новым способом, по обыкновению своему за ослушание угрожая кнутом и каторгою.

9-го окт〈ября〉 Петр в Слиссельбурге праздновал взятие оного. Там узнал он 〈о〉 рождении внука своего Петра Алексеевича (впоследствии П〈етра〉 II).

Приехав в П. Б., нашел он невестку на смертном одре. Он прогневался на сына и писал к нему (11-го окт〈ября〉) укоризненное письмо, в коем, однако ж, отдает справедливость его разуму. Октября 29-го родился царевич Петр Петрович 〈…〉.

7 ноября крещен царевич. За праздничным обрядом карлица вышла из пирога и выпила за здоровье новорожденного. За дамским столом такой же пирог начинен был карлом. Вечером фейерверк, и на щите надпись: надежда с терпением.

NB. Петр писал угрозы своему сыну во время беременности жены своей, надеясь на рождение сына⁴⁵.

Пушкин считает нужным в примечании подчеркнуть обстоятельства, в которых было написано роковое письмо: надежда на рождение сына от Екатерины. И странная связь: у одра умирающей невестки Петр «прогневался на сына». Дело было, конечно, не в смерти несчастной Шарлотты. Петра раздражало рождение внука – возможного соперника его собственного ожидаемого наследника.

История неожиданной и многозначительной по обстоятельствам опалы царевича Алексея помещена Пушкиным, смотревшим на события гораздо шире и глубже, чем это представляется по лаконичному тексту, в значимый контекст.

Сразу после текста о смерти кронпринцессы Шарлотты и внезапном гневе Петра на царевича Алексея Пушкин переходит к ситуации под Штральзундом. И делает это далеко не случайно.

«Заключены были уговоры касательно вспомогательного войска нашего. Под Стральзундом (6 сент〈ября〉) с датским королем через кн〈язя〉 Вас〈илия〉 Долгорукого 〈…〉. Стральзунд сдался 13 дек〈абря〉, в нем находилось 9000 охранного войска, осаждающих было 36 000. 〈…〉 (О взятии Стральзунда и о бегстве Карла в Швецию см. Вольтера.)»

Взятие Штральзунда, крепости, которая была одной из главных опор Швеции в Германии с середины XVII века, было столь важно, потому что в ней находился Карл XII, вернувшийся в Европу.

С записи о возвращении Карла XII Пушкин начал 1715 год: «Карл XII выехал из Турции 6 октября 1714 года и 22 ноября прибыл нечаянно в Стральзунд».

Беспрепятственный проезд шведского короля через области, так или иначе контролируемые войсками Петра или его союзниками, был одним из условий мира, заключенного с Турцией после поражения на Пруте. И Пушкин прекрасно понимал, какое значение для Петра имело появление Карла на военно-политической европейской сцене.

Традиционное представление о победе под Полтавой как о решающем переломе стратегической ситуации нуждается в уточнении. Это действительно была блестящая победа, продемонстрировавшая военный талант Петра, переигравшего на этом этапе Карла и как стратега, и как тактика. Но до победы в войне было еще далеко. Карл потерял в России свою лучшую армию – с превосходной выучкой и высоким боевым духом, но возможности Швеции были далеко не исчерпаны. Между Полтавой и Ништадтским миром пролегло еще 11 лет тяжелой войны.

В 1714 году стало ясно, что Карл твердо решил отомстить за полтавский позор. Петр, неоднократно декларировавший опасность решающих сражений, вовсе не горел желанием встретиться с Карлом в условиях, принципиально отличных от полтавской ситуации.

Конкретные планы Карла были еще не совсем ясны, но общее их направление вырисовывалось вполне отчетливо.

«Он стал приуготовляться к войне, послал генерал-майора Ливена в Сенат со строгим указом набрать людей и денег и отправить всё в Померанию, повелел своим каперам нападать на все чужие корабли, входящие в Северное море, а от Прусского короля требовал возвращения Штеттина. Прусский король требовал сперва заплаты денег и обещания не беспокоить земель датских, польских и саксонских. Карл XII отвечал, что он денег никаких платить не намерен, потому что, вероятно, и король ничего не истратил.

Любский епископ и администратор гольстейнский прислали в Стральзунд поздравления. От последнего явился Герц, франконец и впоследствии любимец Карла XII.

Король принял предложение от Фредерика, наследника гессен-кассельского владения, о браке его с Ульрикою Элеонорою, который и совершился 4 апреля, а принц был объявлен генералиссимусом шведских войск»⁴⁶.

Это был династический брак. Ульрика Элеонора была сестрой Карла.

То есть Карл начал собирать союзников, чтобы укрепиться в германских княжествах и сделать их своей базой.

Еще в 1712 году стало известно, что Франция предлагает ему не только большой заем для восстановления военной мощи, но и подробный стратегический план борьбы с Россией, который предусматривал вовлечение в эту борьбу Турции.

В конце 1712 года Петр располагал следующим документом:

Перевод к договору, учиненному между королем французским и королем швецким 1 сентября 1712 г.

1. Его величество король французский обещает все свое старание приложить при Порте Оттоманской, дабы оную склонить, паки разорвала мир с царем московским и приняла бы партию и интересы его величества короля швецкого, о чем довольные указы даны и присланы будут к министрам его величества короля французского, обретающимся при Порте 〈…〉

5. Его величество король французский укажет дать миллион лир, где изволит его величество король швецкий, для партизанов, обретающихся в Польше короля Станислава 〈…〉

7. Его величество король французский обещает и обязуется по вся месяцы исправно платить его королевскому величеству швецкому по 100 тысяч ефимков монеты французской, считая с первого дня, как его величество король швецкий вступит с войском своим в вышеупомянутые земли…

Французские стратеги намечали характер действий и турок, и «партизанов» короля Станислава, поляков, сторонников шведского ставленника, изгнанного Петром после Полтавы.

В обширном договоре, три фрагмента из которого здесь приведены, просматривался уже известный Петру крайне опасный план Карла – удар по России по сходящимся направлениям: со стороны Турции и со стороны Померании, где были уже сосредоточены значительные шведские контингенты.

Было ясно, что он учел тяжкий урок прошлого и больше не повторит стратегических ошибок кампании 1707–1709 годов.

Финансовая и дипломатическая поддержка Франции и возможное вступление в войну Турции давали ему серьезные шансы на успех реванша.

Оснований для тревожного напряжения было более чем достаточно.

Но Пушкин обратил внимание на еще одно, едва ли не самое тревожное обстоятельство: «Петр, узнав, что несколько полков саксонских вступили в Курляндию, писал рижскому губернатору Голицыну, чтоб он от них остерегался; ибо подозревали Августа в тайном сношении с Карлом. Гетман Синявский извещал Шереметева, что король прусский и польский готовы были заключить с Швецией союз противу царя»⁴⁷.

Коварство Августа и циничный прагматизм короля прусского Петру были хорошо известны.

Таким образом, повторялась ситуация кануна Полтавы. Петр мог оказаться без союзников, один на один, перед собирающим силы Карлом.

Это происходило на фоне крайне неблагоприятных для России геополитических событий.

В сентябре все того же рокового 1714 года окончательно завершилась кровавая общеевропейская Война за испанское наследство между Францией, Испанией, а также их союзниками и коалицией Англии, Голландии, Австрии (Священной Римской империи). Произошло то, чего так опасался Петр. У ведущих европейских держав оказались развязаны руки, они обратили настороженное внимание на действия России и могли использовать Карла для игры против нарастающей российской активности, а при определенных обстоятельствах и поддержать его стремление к реваншу.

Возвращение Карла и его активность неизбежно должны были нарушить планы Петра, который рассчитывал на начало мирных переговоров с правительством Швеции и принцессой Ульрикой Элеонорой, фактически исполнявшей регентские обязанности в отсутствие короля.

Ситуация была предметом обсуждения как среди европейских дипломатов в Москве, так, естественно, и русской элиты.

В донесении в Лондон английского посла Джорджа Маккензи от 17 октября 1714 года говорилось: «…Из самого достоверного источника получил подтверждение известия о доставленных Царю при возвращении упомянутого офицера более чем когда-либо настоятельных уверениях касательно желания принцессы и шведского сената приступить к мирным переговорам. 〈…〉

В то же время мне передавали о решимости Царя отнюдь не приостанавливать неприязненных действий не только в случае согласия регентства приступить к конгрессу, но даже накануне окончательного соглашения с ним».

Теперь появление Карла всё принципиально меняло.

18 октября Маккензи доносил: «Я слышал, будто Царь получил письма, сообщающие о выезде короля шведского в обратный путь; вчера же вечером Его Величество высказал, что не может сообразить, как далеко успел уехать король в данное время…»

Для того чтобы понять внезапное резкое изменение отношения Петра к царевичу Алексею, возвратимся к началу нашей истории: нужно понять состояние Петра и обстоятельства, которые это состояние определяли.

29 октября 1714 года Маккензи пишет: «Никто не решается доложить Его Величеству о том, что в прошлое воскресение сюда прибыл курьер с известием, будто адмирал выдержал большую бурю и потерял восемнадцать галер, с остальными же возвратился в Або…»

А следующее послание англичанина – от 5 ноября – предлагает нам целый комплекс обстоятельств, которые и приводили Петра в состояние мрачной нервозности. И это было отнюдь не только появление Карла и опасной перспективы нового столкновения с ним лицом к лицу.

«…Вчера же вечером мне из источника, достойного доверия, сообщено известие, будто Царь, узнав о потере своих галер, получив подтверждение вести о возвращении короля Карла в Швецию и особенно о появлении значительных сил в Померании, в порыве гнева приказал торопиться с процессом князя Меншикова. Я слышал, что Сенат давно занимается раскрытием его хищений, что многие из руководящих членов этого высокого учреждения, несомненно, принадлежат к его врагам, а также что вину штеттинского договора хотят свалить на него. Вообще полагают, что граф Флемминг подкупил князя в этом деле, и предположение это особенно обостряется тем, что князь и граф никогда прежде не были друзьями. Царь не выказывает нерасположение к князю, даже – как замечают – стал обращаться с ним в последнее время несколько лучше, однако не раз слышали, как Его Величество громко заявлял, что перестает владеть собою, вспоминая о штеттинском деле».

«Штеттинское дело» заключалось в том, что в сентябре 1713 года Меншиков, командовавший русскими войсками в Померании, взял Штеттин, главный город этой земли, но, вопреки намерениям Петра, поддавшись давлению саксонского министра Флеминга, отдал его не союзникам России датчанам, а прусскому королю, который вел весьма уклончивую политику. Это осложнило отношения с датчанами и вызвало гнев Петра, уже уставшего от хитросплетений европейской игры.

Но главное в этом сообщении Маккензи – другое.

Гневное и нервное состояние Петра вызвано было не только появлением Карла XII и его активностью, но и той бездной коррупции, которая открылась ему в это время. Не только Меншиков, воровавший непрерывно, но и многие другие крупные персоны оказались замешаны в позорном деле.

Грозные намерения Карла, требующие ответных усилий, были особенно опасны на фоне внутренних дел.

22 ноября Маккензи доносил в Лондон: «Решаюсь, однако, уведомить, что возвращение короля шведского немало тревожит русских; меня уверяют, будто Царь думает действовать только оборонительно, хотя, конечно, не того требуют от него союзники. Прибавляют, впрочем, что и независимо от неудовольствия на поступки этих союзников Его Величество в данную минуту иначе действовать не может, что убедиться в этом не трудно, вглядевшись в положение дел и местностей, в которых теперь стоят царские войска».

Интенсивное вмешательство в европейские дела вызвало резкое расширение театра военных действий и, соответственно, рассредоточение русских войск.

Но мы не будем заниматься этим обширным и запутанным сюжетом. Скажем только, что перспектива нового лобового столкновения с Карлом заставляла Петра тщательно заботиться о сохранении союзников и в спорных вопросах – как правило, уступать и датчанам, и саксонцам, и прусскому королю. И те, кого Петр считал реальными или потенциальными союзниками, пользовались обстоятельствами вполне корыстно. Недаром осведомленный Маккензи пишет о «неудовольствии» царя «на поступки этих союзников».

Европейские дела стоили немалых денег и немалой крови русских солдат, а создать прочный и эффективный союз европейских владетелей против Швеции не удавалось…

Но куда более заботили его в это время дела внутренние. В России шло масштабное следствие о «повреждении интересов государственных», то есть о казнокрадстве и ином воровстве.

26 ноября Маккензи писал: «…Во время своего пребывания в доме князя (Меншикова. – Я. Г.) Его Величество очевидно был крайне недоволен его светлостью; да и не старался скрыть своего неудовольствия. 〈…〉 Несомненно, что Его Величество оставил его в сильном гневе; мне, правда, передавали, будто сегодня ночью он снова помирился с князем; тем не менее Царь открыто, при слугах и дамах, упрекал Меншикова в бесчисленных хищениях, особенно горячо говорил о голштинских делах и о недавних жалобах, присланных из Польши, уличал князя в том, что он покровительствует только мошенникам».

Говоря о мошенниках, которым покровительствует светлейший, царь имел в виду братьев Соловьевых, доверенных лиц князя, которые спекулировали хлебом, продавая его за границу вопреки строжайшему запрету частным лицам производить подобные операции.

Снисходительность Петра к Меншикову необъяснима только на первый взгляд. Да, за куда меньшие провинности царь отправлял весьма заслуженных своих соратников – как мы это увидим – на дыбу и на плаху, но в складывающейся грозной обстановке Петру необходим был человек, которому он мог безоговорочно доверять. Во всяком случае, из тех, кто мог выполнять самые сложные и ответственные поручения. И Меншиков был едва ли не единственным, кто отвечал этому требованию. Петр знал, что при всем своем патологическом воровстве и казнокрадстве Алексашка не предаст его в критическую минуту… Он представлял себе, как ненавидят светлейшего остальные «сильные персоны», как они завидуют его неуязвимости. И понимал, что Меншиков не хотел бы остаться лицом к лицу со своими врагами без покровительства царя.

Они были кровно заинтересованы друг в друге.

Как мы знаем, лишившись покровительства августейших особ – Петра I, а затем и Екатерины I, – Меншиков был схвачен, ограблен и отправлен умирать в глухое северное селение.

Если же вернуться в 1714 год, то надо сказать, что картина, которую наблюдал Петр, выглядела вполне фантастично: все доносили на всех.

Следствие, начатое по приказу Петра, приобретало широчайший масштаб и выходило за пределы чисто экономические.

Маккензи – в том же донесении лорду Тауншенду, руководителю внешней политики Великобритании: «Не решаясь утруждать Вас всеми подробностями, хотя каждая из них стоила внимания для выяснения характеров Государя и князя, свидетельствуя, что Царь милостивый господин и честный монарх. Прибавлю только, что он велел арестовать десять лиц, упомянутых мною в приложении (приложение отсутствует. – Я. Г.), и в доказательство того, до какой степени его обманывают, заявил, что двое первых из этих арестованных засвидетельствуют, как князь в одной Ингерманландии в четыре года добыл вымогательством более миллиона рублей. Ввиду этого обстоятельства, а также ввиду подобного же розыска о поступках фельдмаршала Шереметева (с прошлой субботы здесь назначены депутаты для рассмотрения бумаг, присланных по этому делу с Украины) – Царь не знает, кому довериться, кому поручить какое бы то ни было дело, пока эти разбирательства не будут окончены. Полагаю, что до самого прибытия адмирала все дела, требующие доверия Царя, будут приостановлены. Заметно также, будто за время этих разбирательств все несколько подавлены, хотя при двух последних торжествах Его Величество, казалось, был в очень хорошем настроении».

Разумеется, ключевая фраза здесь – «Царь не знает, кому довериться».

Маккензи не совсем точно понял значение приезда генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина. Генерал-адмирал и сам был на весьма серьезном подозрении.

Все это происходило, запомним, на фоне возможного вторжения Карла с новой армией.

Маккензи недаром после вышеприведенных сведений писал: «Что касается возобновления королем шведским военных действий в этой стране (то есть в России. – Я. Г.), Царь постоянно говорит, что искренне желает мира, но если заключить „доброго мира“ не удастся, то напряжет все усилия, чтобы сделать врагам войну возможно обременительной, чтобы утомить его».

В случае вторжения шведов Петр, стало быть, уповал на испытанную уже стратегию. Но сомнительно было, чтобы Карл дважды угодил в одну и ту же ловушку. Не говоря о том, что ресурсы России были на грани истощения.

Особую ярость Петра вызвала суть тех злоупотреблений, в которых оказались замешаны многие из обвиняемых.

29 ноября Маккензи доносил: «Сегодня, говорят, должны быть допрошены семь комиссаров по поводу поставки в прошлом году муки для царской армии и флота – поставки, при которой, по слухам, Его Величество не только понес большие убытки вследствие неимоверно высоких цен, но еще терпел большую нужду вследствие недостатка в муке и болезней, которым подвергались из-за этого солдаты и матросы».

Оказалось, что близкие к царю люди обкрадывали армию и флот. Это было уже не просто казнокрадство. Это было фактически государственной изменой. Это было покушение из самой циничной корысти на боеспособность армии и флота.

Особость дела состояла еще и в том, что это были друзья Меншикова…

2

И теперь нам необходимо вернуться в недавнее прошлое – к событиям далеко не ординарным. 2 августа 1713 года датский посол Петер Фальк доносил в Копенгаген: «Царевич выехал отсюда несколько дней назад по приказу царя, чтобы выяснить, в каком состоянии находятся провинции отсюда до Москвы. Утверждают, что большинство разорено действиями князя Меншикова и его креатур. Позавчера его царское величество, нанеся визит кронпринцессе, извинился перед ней за то, что стал причиной отсутствия ее мужа. Принцесса отвечала, что она весьма рада узнать, что поездка царевича предпринята по его приказу, так как царевич скрыл это от нее. На что царь сказал, что строго запретил царевичу говорить об этом с кем-нибудь, но хочет по секрету открыть ей, как своей дорогой дочери, цель этой поездки, так как он обнаружил, что ему служат мошенники и предатели, что большая часть его людей его обманывает и что ни один ему не предан настолько, чтобы сказать правду. Вот потому-то он направил собственного сына тщательно исследовать состояние страны. Поскольку же это расследование проводится, в частности, в провинции князя Меншикова, то, конечно, кажется, что оно и направлено против этого князя; несомненно, у него множество сильных врагов, которые стараются его погубить».

Эти сведения Фальк получил от обер-гофмейстера двора кронпринцессы Герхарда Иоганна Лёвенвольде, которому Шарлотта доверяла. Сложно себе представить, чтобы Шарлотта выдумала эту историю или ее сочинил Лёвенвольде.

Как уже говорилось, дипломаты умели добывать сведения, используя разнообразные способы: от эксплуатации общих политических интересов до прямого подкупа.

Опубликовавший это чрезвычайно важное сообщение Пол Бушкович так его прокомментировал: «Царевич Алексей в самом деле путешествовал в окрестностях Новгорода и Старой Ладоги, хотя в дошедшей до нас корреспонденции упомянуто лишь, что он занят заготовкой корабельного леса»⁴⁸.

Действительно, сохранились два письма Алексея отцу, уже из Петербурга, с короткими отчетами именно по корабельному делу – от 12 и 17 августа 1713 года. Но речь там не только о Новгороде и Старой Ладоге, но и о заготовке корабельного леса в окрестностях Казани.

Существует и четкая инструкция царевичу, написанная рукой Петра: чем следует заниматься во время поездки.

Это «пункты», датированные 3 июля 1713 года.

1.

Ехать в новгородский уезд в то место, где рубят лес на скампавеи, и определить, чтоб, конечно, те леса дубовые к сентябрю месяцу напилованы и здесь поставлены были, а именно на пятьдесят скампавей: кили, сатоуты, штевены, шпангоуты, декбалки.

2.

Сосновые леса на те же скампавеи здесь приготовить, а именно: баркготы, долбаки, килы, бакгоуты, также доски и прочее, что к оным надлежит.

3.

Плотников стараться, чтоб на первый час хоть по пяти человек к скампавее (пока из губерний будут), чтоб конечно заложить в сентябре месяце.

Если сведения, полученные Фальком от кронпринцессы Шарлотты, верны, то этот документ, сугубо конкретный, мог прикрывать дополнительную цель поездки Алексея. Хотя, судя по упомянутым письмам-отчетам, он выполнил и те задания, которые были сформулированы в «пунктах».

Весь этот обширный сюжет, в который как важный компонент входит поездка Алексея по вверенным Меншикову областям вокруг Петербурга, сопровождается тем обстоятельством, что весной 1713 года светлейший тяжело заболел, харкал кровью, у него подозревали туберкулез, и было мало надежды на его выздоровление. Но к возвращению Алексея Меншиков был уже здоров.

Можно было бы усомниться в достоверности известий Фалька, если бы они фактически не подтверждались таким строгим историком, как Сергей Михайлович Соловьев. «…В конце 1714 года, приехавши к Меншикову по старинке на семейный праздник, царь укорял его в самых строгих выражениях за его поведение и поведение его креатур, говорил, что все они в короткое время обогатились от грабежей, а казенные доходы истощились. Вслед за тем были перехватаны все чиновники ингерманландской канцелярии, также городской и адмиралтейской 〈…〉. Петербургский вице-губернатор Корсаков подвергнут был пытке: царь видел в нем самого тонкого и хитрого из слуг Меншикова 〈…〉. В апреле 1715 года Корсакова публично высекли кнутом. Ходили слухи, что светлейший потеряет свое ингерманландское наместничество, которое перейдет к царевичу Алексею Петровичу»⁴⁹.

Главная здесь – последняя фраза. Соловьев счел возможным поместить в свою строгую историю слухи, которые, если они в какой-то степени соответствуют реальности, еще более усложняют и без того достаточно загадочную систему взаимоотношений отца и сына.

Вспомним, что это был конец 1714 года, а в конце 1715-го Петр написал Алексею роковое письмо, содержание которого исключает и инспекционную поездку июля-августа 1713 года, и гипотетическую возможность замены Меншикова Алексеем на одном из ключевых постов государства.

Все это чрезвычайно существенно, ибо подкрепляет подозрение, сформулированное еще Погодиным относительно сознательного искажения Петром в октябрьском письме реальных событий. Есть основания подозревать, что Петр закладывал основы мифа, который должен был оправдать перед современниками и тем более потомками ту судьбу, которую он тогда уже готовил своему сыну…

И донесение Фалька, и текст Соловьева, суммировавшего дошедшие до него свидетельства, заставляют усомниться в традиционной истории отношений между Петром и Алексеем.

Что же произошло за тот период, когда, по сведениям Фалька, царевич инспектировал наместничество Меншикова, а через какое-то время общественное мнение прочило его в ингерманландские наместники, и октябрем 1715 года, когда Петр обвинил его во всех смертных грехах?

Обратим внимание на знаменательные совпадения.

Маккензи: «Царь не знает, кому довериться».

Шарлотта в пересказе Фалька: «Он обнаружил, что ему служат мошенники и предатели, что бо`льшая часть его людей его обманывает».

Вполне вероятно, что в этой ситуации Меншиков, почуявший смертельную опасность и увидавший носителя этой опасности не только в князе Василии Владимировиче Долгоруком, расследовавшем его деяния, но и в Алексее как в реальном наследнике престола, сделал всё от него зависящее, чтобы усилить подозрительность царя по отношению к сыну. И при поддержке Екатерины в этом преуспел.

К сожалению, мы находимся в сфере обоснованных, но всё же предположений. Трудно с полной уверенностью сказать, насколько нарастающее психологическое напряжение, вернувшееся после прутской катастрофы и появления в Европе Карла XII с его планами реванша, ощущение внешней и внутренней опасности, горькое осознание того, что «ему служат мошенники и предатели», и не менее горькое понимание, что он не может справиться с безудержным воровством своих ближайших соратников, – насколько все это отразилось на отношении Петра к Алексею.

Но очевидно, что внезапная попытка сделать из царевича доверенное лицо, в известном смысле противостоящее Меншикову, развития не получила.

Нет оснований отметать свидетельство Фалька об инспекционной поездке Алексея и не придавать значения сведениям Соловьева о гипотетической замене Меншикова Алексеем на посту ингерманландского губернатора. Такие слухи не возникают на пустом месте.

Однако не была ли это игра со стороны Петра, имевшая целью напугать Меншикова и показать ему шаткость его положения? Или очередная проверка дееспособности и лояльности царевича?

Утверждение самого Алексея, уже во время его переговоров с императором в Вене, что виновники его опалы – Екатерина и Меншиков, выглядит вполне правдоподобным и не оспаривается историками. Хотя суть трагической ситуации этим не исчерпывалась.

Как помним, роковое письмо было написано в канун рождения сына Алексея и Шарлотты и в ожидании скорых родов Екатерины. Это был переломный момент. Недаром Петр еще две недели не решался обнародовать свой миф о непутевости и злонамеренности Алексея и сделал это только после рождения внука, когда под угрозой оказалась судьба его с Екатериной потомства.

29 ноября 1714 года Маккензи доносил: «Прошлую субботу вице-губернатор этой столицы Ингерманландии (губернатором был Меншиков. – Я. Г.) Яков Никитич Корсаков по приказанию царя подвергнут пытке. Он человек очень тучный, поэтому когда его, по обычаю здешнего застенка, подвесили с руками, закрученными за спину, одна сломалась от тяжести тела прежде, чем успели прибегнуть к другим терзаниям пытки. Боль оказалась столь сильной, что он немедленно показал все, что от него требовали.

Такой же пытке подвергся и такое же признание сделал сенатор, князь Григорий Иванович Волконский».

Волконского Петр ценил и доверял ему. Тем яростнее он возненавидел князя и всенародно назвал его Иудой.

Не меньшим потрясением для Петра было и то, что среди тех, кто под чужими именами наживался на поставках в армию и флот, оказался Александр Васильевич Кикин.

Роль и значение этого персонажа принципиальны для нашей истории, и потому к Александру Васильевичу стоит приглядеться особо.

Поскольку Кикин во время азовских походов числился денщиком царя, то даже серьезные историки определили его в круг безродных сотрудников Петра – таких, как Антон Девиер или Курбатов. Это крупная смысловая ошибка. Кикин был не из тех денщиков, которые прислуживают своему патрону. Денщик Кикин был особо доверенным лицом при Петре.

Он происходил из старого дворянского рода, чей основатель заседал в Раде Великого герцогства Литовского у герцога Ягайлы, будущего короля Польши, после объединения Польши с Литвой. Он выехал на службу к великому князю Дмитрию Донскому и стал русским боярином. Кикины служили московским великим князьям на различных значительных постах.

Отец нашего героя – стольник Василий Петрович Кикин – был одним из дипломатов, сыгравших ключевую роль в переговорах с Хмельницким о воссоединении Украины с Московским государством.

Александр Васильевич родился в 1670 году, то есть был на два года старше своего государя, но Петр в письмах называл его «Gross Fater», или – по-русски – «дедушка». Это было ласковое прозвище, так как Кикин был не только, как мы увидим, близким сотрудником Петра, но и человеком, так сказать, домашним. Первые бурные и опасные четверть века царствования он прошел рядом с Петром, начиная с Потешных полков. Он служил в привилегированной бомбардирской роте под началом самого молодого царя. После азовских походов отправился в Европу в составе Великого посольства. Обучился корабельному строительству. По возвращении совершенствовался в профессии на воронежской и олонецкой верфях под присмотром Петра. Успел недолго повоевать. И наконец, с 1707 года ему поручено было начальство над петербургским адмиралтейством. Это была карьера подлинного «петровского птенца». Есть основания полагать, что после Меншикова он был в это время самым близким к Петру человеком.

Но карьеру его погубило то, что Меншикову прощалось: воровство. Он был одним из тех, кто – как сенаторы князь Волконский и Василий Андреевич Апухтин – оказался крепко замешан в деле о поставках под чужими именами.

Маккензи в том же донесении от 29 ноября: «Один из первых членов адмиралтейства, Александр Васильевич Кикин, арестованный вместе с другими в прошлый четверг, испугался до того, что с ним приключился апоплексический удар, от которого он вряд ли оправится, так как все еще находится под стражей».

Скорее всего, Кикин удачно симулировал инсульт. Через некоторое время, полупрощенный, он вернулся в Петербург вполне дееспособным.

Маккензи в том же донесении: «Говорят также, будто царь отправил в Москву с нарочным приказ тамошнему вице-губернатору явиться сюда для оправдания или, вернее, для разъяснения дел, в которых его обвиняют».

Московский вице-губернатор Василий Семенович Ершов, незнатного происхождения, в прошлом думный дьяк, сумел оправдаться. Более того, в следующем году он обвинил в злоупотреблениях губернатора Алексея Петровича Салтыкова. Салтыков тоже оправдался, но пост губернаторский потерял.

Между тем следствие расширялось, захватывая всё новых фигурантов.

Маккензи в том же донесении: «Такие же указы направлены князю Матвею Гагарину, губернатору Сибири; бывшему начальнику Монетного двора сенатору Василию Апухтину; бывшему архангельскому губернатору Курбатову и Дмитрию Соловьеву. Последнего считают заведующим большими торговыми предприятиями; говорят, будто он ведет их от имени другого лица, которого молва еще не называет».

«Другим лицом», имя которого Маккензи не решился назвать в письме из осторожности, был всесильный князь Меншиков.

Но к концу 1714 года положение Меншикова сильно пошатнулось. Ему инкриминировалось едва ли не предательство национальных интересов во время его командования войсками в Германии. Мы помним крайнее неудовольствие Петра передачей захваченного Штеттина прусскому королю, а не Дании. Но постепенно выяснялись и другие сомнительные действия светлейшего.

Поскольку Петр демонстративно обличал Меншикова при большом количестве свидетелей (разумеется, не случайно), этот сюжет запечатлело немало источников.

В октябре 1714 года Фальк доносил: «Всего несколько дней назад царь спросил генерала Долгорукого (князь Василий Владимирович Долгорукий. – Я. Г.), почему Меншиков не бомбардировал Теннинг, и со вниманием выслушал рассказ генерала об интригах Меншикова с Флеммингом и бароном Герцем. Мне это рассказывал сам генерал. Вражда между Меншиковым и вышеназванным генералом продолжается, и многие люди полагают, что последний имеет большее влияние на царя. Он в очень выгодном положении, имея врагом одного лишь князя, а сего последнего, напротив, ненавидят все».

Как мы увидим, преданность князя Долгорукого царю тоже имела свои пределы.

Тот же Фальк записал публичный разговор Петра с Меншиковым 23 ноября 1714 года на праздновании именин светлейшего: «Ну, Александр! Сегодня я увидел знаки твоего вероломства. Я тебя поднял из ничтожества, а ты заносишься выше меня; я хорошо знал, что ты меня обкрадываешь, и позволял это, но теперь мне хорошо известно, что ты украл не только сотни тысяч, но миллионы, и только в этом году ты присвоил больше миллиона».

Петр снова напомнил Меншикову его самоуправство в Германии и резко оборвал Екатерину, которая попыталась заступиться за своего бывшего любовника.

Фальк, присутствовавший на празднике, с некоторым удивлением засвидетельствовал, что, вопреки обыкновению, Петр ничего не пил…

Об этом же эпизоде рассказал и другой свидетель – австриец Плейер. Петр объяснялся с Меншиковым не менее двух часов, и одним из затронутых сюжетов было строительство бастиона Петропавловской крепости.

По возвращении Петра в Петербург он нашел бастион недостроенным, и ему доложили, что Меншиков употребил все деньги и рабочих на перестройку собственного дворца.

«Ты богатеешь, а я беднею, – говорил взбешенный царь. – Все люди, вся страна жалуется на тебя. Ты вор и грабитель, на тебя уже пожаловался город Гамбург, император и другие. И если ты думаешь, что всё у меня отобрал, то помни, что у меня еще остались топор и плаха и я могу казнить всех воров».

В конце 1714 года Петр мог бы повторить, несколько перефразируя, горькие слова своего прапраправнука императора Николая II: «Кругом воровство и измена». Далее – Маккензи: «Вызываются сюда также многие офицеры украинской армии для показаний, нужных для дальнейшего следствия по жалобам, принесенным на главнокомандующего там фельдмаршала Шереметева. Ждут сюда вскоре для ответа и самого фельдмаршала».

Как уже говорилось, иностранные дипломаты, и Маккензи в том числе, умели добывать информацию. И важные сведения, которыми они снабжали свои правительства, далеко не всегда отложились в российских официальных документах. Не говоря уже о скудных мемуарных источниках, оставленных русскими современниками Петра. С другой стороны, дипломаты, стараясь донести до своих правительств максимум информации, пользовались и слухами, проверить достоверность которых не могли. А потому к их свидетельствам нужно относиться с осторожностью. Но эти сведения Маккензи достаточно основательны. Он внимательнейшим образом следил за разворачивавшимися на его глазах драматическими событиями и пытался понять их суть. В тот же день, 29 ноября, он отправил в Лондон еще одно донесение:

По слухам, Царь, стремясь к своим целям, решился – как на верное и удобное средство для их достижения – устранить злоупотребления, которые, подобно обнаруженным, тяжело ложатся на подданных и сказываются на всем здешнем бытие. Лица, упоминаемые в прилагаемых документах, между прочим обвиняются в обмане Царя и притеснении народа в деле, касающемся поставки в прошлом году муки для армии и флота: за ту же муку, которая прежде обходилась по рублю за куль, затем, когда подрядчиками вместо крестьян (привозивших хлеб издалека) или честных купцов явились сенаторы, Царю пришлось платить по два рубля с четвертью с куля 〈…〉.

Через несколько дней, надо полагать, выяснится, признает ли Царь удобным в настоящее время наказать виновных денежным штрафом или подвергнет их телесному наказанию, хотя, сколько могу судить, господствует мнение, что многие поплатятся головой, другие же – если и избегнут казни, то потеряют недвижимость и царскую милость, а затем подвергнутся заключению или ссылке. 〈…〉 Говорят, будто все или по крайней мере бо`льшая часть лиц, высокопоставленных как в гражданском, так и в военном управлении, в большей или меньшей степени виновны в проступках, к искоренению которых стремится Царь. Прибавляют, будто Царь ознакомился с злоупотреблениями не только из донесений Сената, которому с год тому назад поручено было расследовать их, но что важнейшие данные почерпнуты им из сведений, добытых через собственных шпионов.

Сергей Михайлович Соловьев в своей классической «Истории России с древнейших времен» старался придерживаться строгого академического тона, но и он возбужденно прокомментировал описываемые события:

Тяжело было положение преобразователя, когда открылась перед ним вся глубина раны, которою страдала Россия, когда он должен был взглянуть иными глазами на людей самых близких, когда эти люди, казавшиеся представителями новой, преобразованной России, явились вполне зараженными закоренелой болезнью старой России.

Удалось завести войско, флот, школы, фабрики, овладеть морскими берегами, но как поднять благосостояние народа с теми понятиями, которыми руководствовались Меншиков с товарищами? И где средства искоренить эти понятия? Но средства материальные бессильны против зла нравственного⁵⁰.

Соловьев имеет в виду взяточничество. И тут он не прав. Коррупция, которая охватила прежде всего государственную элиту, «петровских птенцов», по масштабам своим и по характеру злоупотреблений несравнима была с «домашними» пороками Московского государства.

Особость ситуации заключалась в том, что разворовывали государственное достояние главные и усердные строители этого государства. Именно разворовывание казны, «похищение государственного интереса», а не взяточничество, было главной и грозной бедой.

В 1713–1714 годах Петр, обратившийся к внутренним делам, с тяжелым недоумением увидел, что ближайшие к нему люди разрушают фундамент того грандиозного здания, которое он заставлял их возводить.

При этом Петр трезво учитывал и другие последствия активности своих соратников.

3 декабря 1714 года Маккензи писал: «В предыдущем письме от 29 ноября я имел честь подробно писать о следствии над высшими сановниками. Оно продолжается… Слышно также, что, по настоянию адмирала, царица решилась на смелое ходатайство за первого комиссара адмиралтейства, Кикина. Она просила, чтобы в случае, если он не может быть выпущен на свободу, ему – как паралитику, почти лишенному языка, ввиду вероятной близкой его кончины – дозволено было по крайней мере умереть спокойно. 〈…〉 Царь мало тронулся ходатайствами и не без горячности указал на неуместность их и на то, что сам может подвергнуться тяжким испытаниям, если народ, выведенный из терпения взятками и насилием, которые учиняются царским именем, не убедится, что государь в этих насилиях неповинен, для чего необходимо дать пример наказания, соответствующего притеснениям. Так, в настоящее время никто не сомневается, что вскоре предстоит общее наказание участников в деле, которое, как я слышал, царь называет государственной изменой. Говорят, будто в Петербурге устраивается большое лобное место…»

И следом за этим – другое тревожное известие: «Прошлое воскресение сюда пришло достоверное известие о проезде короля шведского через Ганновер, а в среду – с обыкновенной почтой – о прибытии его королевского величества в Штральзунд. Эти обстоятельства, может, не остались без влияния на снисходительное отношение царя к наиболее нужным ему сотрудникам, которое, полагают, однако, тем тяжелее отзовется на прочих подсудимых».

Надо отдать должное англичанину: он достаточно точно понимал связь явлений и разбирался в мотивах, которыми руководствовался царь. Петр просто не мог себе позволить жестоко наказывать всех виновных: он рисковал остаться без сотрудников…

Но главное в этих известиях – другое. Понимая, что нельзя бесконечно испытывать народное терпение, Петр искренне снимал с себя вину за ту чудовищную тягость, которая давила страну. Простонародью, измученному непомерными налогами и рекрутчиной, не было дела до коррупции в высшем эшелоне власти. Люди прекрасно понимали, кто виновник их бедствий.

А появление на европейской арене жаждущего реванша Карла опасно рифмовалось в этот момент с внутренними неурядицами.

В чем Соловьев совершенно прав, так это в том, что охарактеризовал пороки «птенцов» как «зло нравственное». Вряд ли эти люди изначально обладали каким-то особо порочным сознанием. Они были такими, какими их формировала реальность, создаваемая безжалостным демиургом, их властителем.

Их лихорадочное стяжательство, скорее всего, объяснялось тем, что они не чувствовали надежности той системы, которую создавали по приказу Петра, и опасались хаоса сразу по смерти ее идеолога. И они стремились обеспечить себе безопасность материальную хотя бы. Поскольку безопасность политическая представлялась им весьма проблематичной.

Есть основания предполагать, что все они жили в состоянии постоянного психологического напряжения. И не только потому, что Петр задал не всем посильный темп существования, и не только потому, что за провинность царь мог покарать жестоко (в зависимости от сиюминутного состояния его духа), но и потому, что подспудная групповая борьба, которая при наличии царя-арбитра велась главным образом доносами друг на друга, после его ухода могла превратиться – и превратилась – в физическое уничтожение соперников.

Нравственный распад большинства соратников Петра, приводивший в ужас как его самого, так и многих позднейших наблюдателей (от Щербатова и до Соловьева с Ключевским и Милюковым), требует объективного и пристального изучения. Без понимания глубинных причин этого явления трудно понять далеко идущие последствия «революции Петра». Здесь мы только обозначили само явление.

3

Коррупция в окружении Петра – сюжет горький и необозримый. Соловьев в «Истории России…» посвятил ему немало страниц. В наше время этой проблематикой углубленно занимался Дмитрий Олегович Серов⁵¹.

В этих работах развернута фантастическая по наглости и цинизму и в то же время трагическая картина. Запущенная Петром машина искоренения коррупции перемалывала жизни и судьбы как виноватых, так и невиновных. При этом не достигая результата.

Значение работ Д. О. Серова заключается еще в том, что, будучи широко образованным знатоком «юридической истории» России, он сопоставил криминогенную ситуацию Петровской эпохи (и ее особенности в этом смысле) с ситуацией Московского государства.

Именно в годы выхода России из самого тяжелого в ее истории кризиса (имеется в виду Смутное время. – Я. Г.), в годы скудости и разорения сформировались три важнейших параметра национальной государственной службы: высокий престиж, компетентность и ответственность исполнителей.

Непревзойденный знаток отечественного Средневековья С. Б. Веселовский так писал об управленцах XVII века: «Это были сметливые мужики, хорошо усвоившие путем практики технику дела… Связанные тесными и постоянными сношениями с управляемым населением, подьячие не только знали все тонкости и мелочи делопроизводства, но и все детали дела. Они прекрасно знали, насколько приблизительно повысится кабацкий доход какого-нибудь Можайска, если через него пройдут на государеву службу ратные люди; как отразятся ранние заморозки на торговле Устюга или мелководье на ярмарке Нижнего, где какой урожай и где хорошо идут какие промыслы»… Как бы то ни было, чиновничьего «беспредела» Россия XVII века не знала, не был он неизбежен и в перспективе. Завидный общественный статус, безусловная компетентность немногочисленных служащих, не исключено, выработали бы в XVIII в. тип управленца, сочетающего профессионализм и ответственность за исполняемое дело с высоким культурным уровнем, с понятием о служебной чести. В среде таких людей всё более уважался бы закон, не была бы нормальным явлением взятка. Впереди, однако, Россию ожидала эпоха «великих реформ» Петра I⁵².

Трезвый и опытный историк, Серов не идеализирует Московское государство, но непредвзято просчитывает возможные варианты развития бюрократического аппарата в условиях эволюции.

Далее он столь же трезво и непредвзято оценивает характер петровской реформы: «На протяжении четверти века Петр I упорно стремился организовать жизнь русских людей „правильно“. Человек деятельный, но не деловой, волевой, но недальновидный, царь Петр Алексеевич вполне искренне желал сделать в России как лучше, абсолютно не видя при этом реальной действительности».

Об этом игнорировании реальности как определяющей черте петровского мышления, о его ураганном утопизме, о том, что такое «как лучше» в его представлении, мы поговорим позже. А пока продолжим хотя бы фрагментарно воссоздавать ту картину государственного бытия, которая предстала перед царем-победителем, полтавским героем, в редкий момент перерыва в яростном движении, и подкрепим сведения западных дипломатов отечественными данными.

29 декабря 1713 года Петру передали «подметное» письмо, поражающее своей основательностью и конкретностью: «Вашего величества нижайшие богомольцы, убогие сироты, соборне и келейне Бога всеблагого моля, падши умоляем… Господин Мусин известный коварный лукавец и гонитель всякие правды. Долгорукие вора Наумова отписные деревни отдали, по свойству, сыну его; они же, укрывая Ильина в приеме беглых рекрут, Колычева в краже и продаже фузей, забрали дела от Ершова (московский вице-губернатор. – Я. Г.) в Сенат и по указу не учинили. Господин Волконский тульских купцов разорил вконец; повелено на государя делать по 15 фузей в год на сроки, и между теми сроками, исполняя свои прихоти, заставляет их делать многое свое ружье оборонным лучшим мастерством; а который не сделает указанного ружья на срок, таких мучит жестоким истязанием, и надсмотрщик стольник Чулков с них за то великие взятки берет и у выдачи денег вычитает, и говорит, что половина князю, а другая половина ему. Никита Демидов обещал поставлять железо не выше 13 рублей двух денег, поставил в Тверь 20 000 пудов и, по заступлению Волконского, получил по 16 рублей 4 деньги за пуд, а с купцов берет по 13 и меньше за пуд; да и другие артиллерийские припасы другие возьмутся поставлять за половинную против Демидова цену. Демидов неправдивец, но ему доставалось не столько барыша, сколько Волконскому и другим».

Мы уже знаем, что Волконский пошел под суд, был пытан и признался в своих махинациях.

Но это «подметное» письмо. Между тем Петр получал в это же время донесения вполне официальные.

С 1711 года им был учрежден институт фискалов. Как ни странно, при маниакальном стремлении Петра контролировать всех и вся, прежде соответствующего учреждения в России не было. Но 2 марта этого года, накануне выступления в злосчастный Прутский поход, Петр одним указом учредил Сенат, который должен был править в отсутствие государя, и институт фискалов. В лихорадке сборов у Петра не было времени ясно определить функции этих новых и неизвестных дотоле в государстве чиновников. О фискалах было сказано одной фразой: «Учинить фискалов во всяких делах, а как быть им – пришлется известие». «Известие» прислалось через три дня и тоже большой ясности не внесло: «Над всеми делами тайно надсматривать и проведовать про неправый суд, також в сборе казны и прочего».

Функции фискалов прояснялись постепенно и долго. Так, в «Наказе земским фискалам в губерниях и провинциях» вменялось в непременную обязанность «проведовать явно и тайно, нет ли против положения его царского величества и камер-коллегии какого прегрешения в сборах или утайки числа людей и иного тому подобного». Земским фискалам поручалось следить за состоянием дорог, цельностью верстовых столбов, надежностью мостов, исправностью мельниц и так далее. Но главное, что подлежало вниманию фискалов, – «разбои по дорогам, убивство, насильство, прелюбодейство, содомский грех, чародейство и тому подобные великие прегрешения».

Но это были земские – провинциальные – фискалы. Тем, кто обретался в Петербурге и в Москве, надлежало прежде всего «явно и тайно» следить за «сильными персонами».

Сенат и фискалы не случайно и отнюдь не только из торопливости оказались в одном указе. По идее Петра, они должны были действовать в связке.

И тут царя подвело то самое игнорирование реальности. Правительствующий Сенат и надзирающее ведомство вошли в неразрешимый конфликт.

В самый критический момент, осенью 1714 года, фискал Алексей Нестеров доносил Петру:

«Я ж, раб твой, сыскал в московской губернской канцелярии, перед губернатором, с товарищи дворцового судью Савелова, который шурин господину графу Мусину, – на суде обличил, что он, явно для своих взятков, скрывал от смотров и от службы беглецов из Казанской губернии, недорослей, еще и офицерских детей, а на иных и других, преступая указ, не объявляя их по указу в Сенат, записал самовольно у себя в стряпчие конюхи, в чем он сперва запирался, и указал на дьяка и подьячих, а дьяк и подьячие также и те беглецы сами в расспросе сказали именно на него, Савелова, а потом и сам он, Савелов, уже не пошел на суд, вину свою письменную к тому ж делу объявил; указу ему и тем беглецам, явно щадя и угождая графу, не учинено ж».

Дело было отнюдь не только в Савелове и не столько в Савелове, сколько в его родственнике и покровителе – графе и «первом сенаторе» Иване Алексеевиче Мусине-Пушкине.

Хотя и Петр Тимофеевич Савелов был человеком непростым. В 1702–1704 годах – воевода в Можайске; в 1708–1714-м – генеральс-адъютант фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, боевой офицер, полковник с 1715 года.

С 1714 года Петр Тимофеевич – судья Дворцового суда в Москве. Через четыре года он вместе с другими будет судить царевича Алексея.

Правдоподобие обвинениям Нестерова придает и то обстоятельство, что родной брат Савелова Тимофей Тимофеевич, тоже офицер и участник сражений, до того как занял ответственный пост в канцелярии того же Шереметева, занимался розыском беглых солдат.

Граф Мусин-Пушкин был женат на родной сестре Петра Тимофеевича Мавре Тимофеевне Савеловой, племяннице покойного патриарха Иоакима. Сохранившаяся переписка свидетельствует о крепких внутрисемейных связях и взаимоподдержке.

Несомненно, что Савелов, беззастенчиво нарушая закон, рассчитывал на поддержку своего шурина. И не ошибся.

Граф Иван Алексеевич был одним из тех, достаточно немногочисленных, деятелей эпохи, к которым Петр по-человечески благоволил и в письмах называл его «братец» или «der Bruder». Существовала версия, согласно которой Мусин-Пушкин был внебрачным сыном царя Алексея Михайловича от Ирины Михайловны Мусиной-Пушкиной. Возможно, это и так. Хотя, если, как мы помним, Петр называл Кикина, вхожего в семейный круг царя, «дедушкой», это не значит, что они были в кровном родстве.

Мусин-Пушкин добросовестно и преданно служил и царю Федору Алексеевичу, и царевне Софье Алексеевне, не вмешиваясь в большую политику.

Во время переворота 1689 года он находился в Смоленске, исправляя должность воеводы, и перед ним не стал роковой выбор.

Петр оценил его деловые качества и усердие. В 1710 году он получает графский титул, а в 1711-м, назначая доверенных людей в новообразованный Сенат, Петр называет графа Ивана Алексеевича «первым».

При всех своих достоинствах «первый сенатор» не считает зазорным покрывать грехи своего шурина.

Сыграет свою роль «первый сенатор» и в судьбе Феофана Прокоповича, вызванного Петром в 1716 году из Киева, – одной из центральных фигур нашего сюжета.

Алексей Нестеров – тоже одна из ключевых фигур, чья удивительная и страшная судьба дает представление о тупиковости пути, по которому Петр направил своих соратников.

Нестеров воспринимал долг фискала как императив. История с злоупотреблениями Савелова, несмотря на то что она задевала такую персону, как граф Мусин-Пушкин, была мелкой и проходной. Он замахивался на первых лиц государства. Незадолго до приведенного донесения о Савелове он сообщал Петру:

«Князю Якову Федоровичу Долгорукому даны волости в уезде Юрьева Польского с условием, чтобы доходы, прежде шедшие в казну, собирались в нее без умаленья; но в 1713 году Долгорукий, по согласию с казанским губернатором Апраксиным, сложил много сборов, а именно 4755 рублей, и приписал к себе землю, которой в именном указе не было означено. С 1704 года, кроме государева клею, нигде никому держать и продавать не велено; а он, Долгорукий, дал из Сената указ господину Рагузинскому, велено ему купить клею у других, кроме государева, 2000 пудов для продажи в отпуск за море, от чего государю убытка больше 10 000 рублей. Долгорукий не принял ружей, которые Стрежнев продавал по рублю 20 алтын, а принял у Строганова, который написал по 2 рубля за ружье, принял, не освидетельствовавши и не призвавши к торгу никого, и этим доставил Строганову прибыли 8420 рублей. Долгорукий подрядил иностранца ставить селитру дороже, чем предлагали русские; ставил наемщиков вместо своих крестьян в рекруты вопреки указу».

И далее Нестеров подробно рассказывает о разного рода махинациях двух князей – Григория Ивановича Волконского и Григория Федоровича Долгорукого, в результате чего в армию поступало меньше рекрутов, чем было намечено.

Вообще, как мы видим, значительная часть корыстных проделок относилась к сфере, которая была под особым контролем царя, – к комплектованию и снабжению армии. И это понятно: здесь ходили огромные деньги. Причем часто это плутовство поражает своей циничной наглостью. Так, тот же Нестеров обличил служащих Мундирной канцелярии, отвечавших за снабжение армии, в том, что они приняли и оплатили большую партию заведомо негодного обмундирования. В частности, при проверке оказалось, что из 8000 пар сапог годными оказались 152 (!) пары. Представление Нестерова не произвело ни малейшего впечатления на главу канцелярии М. А. Головина, который, безусловно, был в доле. А когда возмущенный Нестеров отправил материалы расследования в Сенат, господа сенаторы вернули эти материалы самому Головину.

Поскольку сами сенаторы отнюдь не брезговали более чем сомнительными делами, то и фискалов они терпеть не могли.

Петр, например, получал от фискалов жалобы такого рода: «А когда приходим в Сенат с доношениями, и от князей Якова Федоровича (Долгорукого) да от Григория Племянникова безо всякой нашей вины бывает к нам с непорядочным гордым гневом всякое немилосердие, еще ж с непотребными укоризны и поношением позорным, зачем нам, рабам твоим, к ним и входить опасно. Племянников называет нас уличными судьями, а князь Яков Федорович – антихристами и плутами».

Одним из жалобщиков был Нестеров. И вполне понятно, почему он вызывал у князя Якова Федоровича Долгорукого «гордый гнев».

Петр очень быстро понял, в каком положении находятся фискалы. В указе о земских фискалах было сказано: «И понеже земского фискала чин тяжел и ненавидим, того ради его царское величество всех земских фискалов, которые верность свою показывать будут, в своем милостивом защищении содержать изволит, и кто им бранью или побоями обиду учинит, на тех по сыску и по уложению управа и оборона учинена будет».

Прекрасно зная, как господа сенаторы, прежде кого бы то ни было обязанные блюсти государственный интерес, относятся к деятельности фискалов и вообще к попыткам контролировать аппарат, он надеялся урезонить и устрашить эту избранную публику.

Указ Сенату в Москву:

Господа Сенат,

понеже уведомлены мы, что вы по доносам фискальным ни единого главного дела не вершили, но все проманываете время до времени, забывая Бога и души свои, того ради сие последнее о сем пишу к вам, ежели пяти или шести дел главных, буде более не успеете, о которых вам будут фискалы доносить, до ноября первого числа не вершите и преступникам, которые для своих польз интерес государственный портят, не учините смертную казнь, не щадя никого в том, и ежели инако в том поступите, то вам сие будет.

Из Санкт Петербурха, в 2 д. июля 1713.

Можно себе представить, в какой ярости и отчаянии был Петр, если он угрожал смертной казнью тем, кого сам выбрал и над всеми возвысил.

Заставить сенаторов выполнять в полной мере свой долг царю не удавалось, несмотря ни на какие угрозы, и он усложнял аппарат контроля, а параллельно строил еще одну, никакими законами не предусмотренную структуру управления и развязывания наиболее болезненных ситуаций. Это были так называемые майорские канцелярии – специальные группы, во главе которых стояли майоры гвардии⁵³.

В конце 1715 года, в период внезапного и грозного обострения отношений с сыном-наследником, Петр издал красноречивый указ.

Указ в Сенат.

Объявляется Василей Зотов чином генерального ревизора, или надзирателя указов, дабы все исполнено было, и ежели кто не исполнит в такое время, кому возможно в то время исполнить, или указ точный имеет с сроком, на того объявлять в Сенате.

А оным немедленно штрафовать оных и то дело довершать.

Буде же в Сенате в том манить станут несколько или все, то на их Нам доносить.

Он должен иметь столик в той же избе, где Сенат сидит, и записывать указы и держать оным протокол, которым со всех указов сообщены копии за подписанием сенатора месячного даваны да будут.

Петр

В Питербурхе в 27 д. ноября 1715.

Ясно, что царь уже не надеялся на добрую волю и добросовестность своих сенаторов и в конце концов счел необходимым прямо в присутствии Сената посадить ревизора – «надзирателя указов», который бы визуально контролировал деятельность этого правительственного органа, долженствующего блюсти законность и справедливость и все действия сенаторов и исполнения указов протоколировать.

В конце 1714 года, получив к тому времени грандиозный массив сведений разного рода о коррупции среди всех слоев управленцев – сверху донизу, – Петр обнародовал закон, который, по его мнению, должен был показать, что пришло время коррупцию искоренять безжалостно и бескомпромиссно.

Мы, Петр Первый, царь и самодержец всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая, объявляем сим нашим указом:

1. Понеже многие лихоимства умножились, между которыми и подряды вымышлены и прочие тому подобные дела, которые уже наружу вышли, о чем многие, якобы оправдывая себя, говорят, что сие не заказано было, не рассуждая того, что все то, что вред и убыток государству приключити может, суть преступления.

2. И дабы впредь плутам, которые ни во что иное тщатся, точию мины под всякое добро делать и ненасытность свою наполнить, невозможно было никакой отговорки сыскать, того ради запрещается всем чинам, которые у дел приставлены, великих малых, духовных, военных, гражданских, политических, купецких, художественных и прочих, какое звание оные не имеют, дабы не дерзали никаких посулов, казенных и с народа собираемых денег брать торгом, подрядом и прочими вымыслы, каковых б звания оные и манера не были, ни своим, ни посторонним лицам, кроме жалования, також от дел, по чему определению или впредь определится, или партикулярно позволится за нашею рукою, или всего Сената подпискою.

3. А кто дерзнет сие учинить, тот весьма жестоко на теле наказан, всего имения лишен, шельмован и из числа добрых людей извержен, как и смертию казнен будет.

4. То же следовать будет и тем, которые ему в том служили и через кого делано, и кто ведали, а не известили, хотя подвластные или собственные его люди, не выкручивался тем, что от страха ради сильных лиц, или что его служитель.

5. И дабы неведением никто не отговаривался, велеть всем, у дел будучим, к сему указу приложить руку, и впредь кто к которому делу приставлен будет, прикладывать, а в народ везде прибить печатные листы.

Петр

В Санкт-Питербурхе, декабря в 23 д. 1714.

По свидетельству Плейера, царь был настолько взвинчен, что традиционные и часто удачные попытки Екатерины вступиться за провинившихся вызывали на этот раз яростную реакцию Петра. Когда она заговорила о Меншикове, Петр дважды ее ударил и обвинил в сговоре с бывшим любовником. Он предложил ей пройти с ним в застенок и послушать признания обвиняемых.

И это было понятно. По сведениям того же Плейера, украденные разными способами суммы были сопоставимы с военным бюджетом. По ходу расследования они выросли до двух миллионов рублей. И это не было пределом.

Можно было бы усомниться в добытых австрийцем данных, но они находят подтверждение в других источниках.

Когда были подведены предварительные итоги следствия по делу братьев Соловьевых, о которых речь впереди, то штраф, который был на них наложен, составил 709 620 рублей. А стоимость конфискованного у них имущества составила еще 407 447 рублей.

То есть под покровительством Меншикова и при его прямом участии братья Соловьевы, которые в конце XVII века были неимущими простолюдинами, обогатились на 1 117 067 рублей⁵⁴, в то время как военный бюджет, скажем, 1710 года составил три с небольшим миллиона⁵⁵.

Притом что суммами, которыми исчислялось награбленное состояние Соловьевых, «повреждение государственного интереса» отнюдь не исчерпывалось.

Это был всего лишь наиболее выразительный и расследованный образец казнокрадства.

Нервозное состояние Петра и сомнения в результативности выбранных методов борьбы с «похищением государственного интереса» и против посягательств на его персону и власть выдает противоречивость в законотворчестве.

Еще в октябре 1713 года Петр издал весьма рискованный указ о том, что каждый, кто «ведает повредителей интересов государственных», может и должен без опасения обращаться непосредственно к царю. Причем призыв был обращен ко «всякого чина людям» – вплоть до крестьян.

Притом что доносы по любым поводам всячески поощрялись, масштаб обращений к государю оказался, очевидно, слишком велик. И в январе 1715 года вышел указ, регламентирующий обращения к царю. Теперь непосредственно к нему можно было обращаться только в трех случаях:

1. О каком злом умысле против персоны Его Величества или измены;

2. О возмущении или бунте;

3. О похищении казны.

Первые два пункта, как мы увидим, делались всё актуальнее.

И во время следствия по «делу» царевича Алексея (за полгода до его убийства), 19 января 1718 года, третий пункт был отброшен, и в личном ведении Петра остались два первых пункта…

Это был особый момент. Петр стал понимать, какую широкую опору имеет Алексей в среде государственной и военной элиты.

Через две недели после указа 19 января, в ночь с 7 на 8 февраля, в Петербурге Меншиков по срочному приказу находившегося в Москве царя снова арестовал прощенного Александра Кикина и популярнейшего генерала – князя Василия Владимировича Долгорукого…

4

Но это было позже. А пока (во второй половине 1713-го и в 1714 году) разворачивалось удивительное по своему ходу и результатам «дело» братьев Соловьевых. А по существу – «дело» светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, которое грозило скверно для него закончиться.

Этот сюжет был подробно и глубоко исследован Д. О. Серовым, и нет надобности пересказывать его текст. Имеет смысл привести обширную, но полную значения цитату.

Братья Дмитрий и Осип Соловьевы были доверенными людьми князя Александра Даниловича. Он их, соответственно, продвигал на нужные ему посты.

В 1710 году Дмитрий Соловьев был назначен обер-комиссаром в Архангельск.

Далее цитируем Серова:

Архангельское назначение Д. А. Соловьева имело еще один аспект. Основным пунктом реализации вывозимых из России пшеницы, ржи, льна, смолы, пеньки являлся Амстердам. Таким образом, в 1710 году сложилась уникальная в истории отечественной номенклатуры ситуация: один брат распоряжался закупкой экспортных товаров, другой – их продажей в Западной Европе. Для предприимчивых и авантюристичных Соловьевых пробил их час.

Трудно с точностью определить, когда начала действовать организованная братьями-комиссарами международная преступная группа; располагая широкими должностными полномочиями, имея в своем распоряжении значительные суммы казенных капиталов, Дмитрий и Осип Алексеевичи развернули невиданную по масштабам контрабандную торговлю запрещенными к частному вывозу товарами – в первую очередь хлебом.

Действуя через подставных лиц, Д. А. Соловьев закупал в Архангельске параллельно казне зерно, которое затем, минуя таможню, отгружалось в Амстердам. Далее в дело вступал Осип Алексеевич; прибыль братья помещали в голландские и английские банки.

Тайная скупка крупных партий «заповедных» товаров, разумеется, требовала внушительных расходов. Почти не располагая пока собственным капиталом, братья запустили в оборот имеющиеся у них государственные средства.

С великим трудом собранные в разоренной стране казенные деньги хлынули на обеспечение контрабандных операций Соловьевых; деньги, выбитые на кровавых «правежах» с посадских людей Твери и Чухломы, Нижнего Новгорода и Галича, с крестьян Поморья и Замосковских уездов, послужили основой коммерческих успехов братьев. В то время как доведенные налогами до «конечной нужды» российские крестьяне питались хлебом напополам с мякиной, успешно «прокрутившие» их деньги «славные негоцианты» Дмитрий и Осип Соловьевы приобретали в далекой Германии алмазы и недвижимость.

Еще одной линией криминальной деятельности господ Соловьевых была ложная выбраковка казенных товаров. Приобретенные в Архангельске помощниками Дмитрия Алексеевича по искусственно заниженным ценам, эти товары впоследствии реализовались в Голландии по их действительной стоимости, и образовавшаяся разница пополняла банковские вклады «птенцов гнезда Петрова».

Не брезговали комиссары и прямым расхищением государева имущества. Так, ими была присвоена 980-килограммовая партия закупленного казной клея, проведенная в дальнейшем по отчетным документам как утраченная при транспортировке.

В отличие от других губителей «государственного интереса» Соловьевы имели, похоже, далеко идущие планы. Судя по всему, Дмитрий и Осип Алексеевичи намеревались, набрав капиталы, свернуть криминальный промысел и, покинув нестабильную Россию, заняться цивилизованным предпринимательством в Голландии или Англии⁵⁶.

Разумеется, вершить бесстрашно дела такого масштаба Соловьевы решались, поскольку за ними стоял светлейший князь Александр Данилович, чьи финансовые интересы за границей блюли братья. И, надо полагать, часть их доходов предназначалась Меншикову. Кроме того, надо помнить, что третий брат – Федор Соловьев – был управляющим имениями и имуществом Меншикова.

Хорошо знакомые с европейскими нравами сподвижники Петра понимали, насколько европейский банк надежнее их сундуков.

«Дело» братьев Соловьевых, его ход и финал – неотвратимое свидетельство принципиальной порочности системы – и экономической, и юридической, – которую с такими усилиями и издержками выстраивал Петр.

На «похищение государственного интереса», которым с таким азартом занимались Соловьевы, обратил внимание один из немногих честных деятелей, окружавших царя, архангельский вице-губернатор Алексей Александрович Курбатов, человек, поднявшийся из низов своим умом и верностью этому самому «государственному интересу».

Нет возможности и надобности рассказывать в подробностях тянувшееся несколько лет «дело» Соловьевых. Были ситуации, когда братья оказывались в предельной близости от эшафота. Но в решающие моменты вмешивался Меншиков, которому полное разоблачение этих чудовищных махинаций грозило гибелью. Так, в один из таких моментов, воспользовавшись отсутствием Петра, он попросту арестовал Курбатова и изъял имевшиеся у того документы. С удивительным постоянством те, чьи действия угрожали Соловьевым, сами оказывались под следствием и в пыточных камерах. Самоотверженный Курбатов, безуспешно пытавшийся открыть Петру глаза на истинное положение дел, умер в опале и под следствием.

Петр не доверял никому, он чувствовал свое бессилие в борьбе с тотальными воровством и ложью. И не был уверен в собственной безопасности.

К «соловьевскому сюжету» относится более поздний документ, свидетельствующий, в каком состоянии находился всемогущий самодержец.

Французский посол де Лави переслал в Париж письмо, полученное им от «лица, состоящего в сношениях с несколькими министрами царя».

Брауншвейг, 15 октября 1717 г.

Его царское величество сам неожиданно арестовал в Амстердаме г. Соловьева и все его счетные книги и выслал его в Петербург под конвоем г. Нарышкина и 35 солдат прусской королевской гвардии. В упомянутых книгах оказались пять миллионов, похищенных у царя три или четыре года тому назад. (То есть в том самом 1714 году. – Я. Г.) И около 50 миллионов, которые под именем этого человека положены некоторым сановником в амстердамский банк. Словом, его царское величество открыл через это все имущество того сановника и главнейших его участников. Это поразило его как громом (я думаю, что сановник, о котором говорится, князь Меншиков, потому что брат Соловьева служит у него дворецким). Вы, вероятно, увидите по приезде царя ужасные события, и сцена будет еще крупнее, чем в 1715 году.

В этом сообщении есть вещи принципиально важные. Царь лично занялся расследованием, которое по причине грубого вмешательства Меншикова (и, возможно, не его одного) явно буксовало. Царь лично производит арест. И самое главное – он отправляет арестованного в Россию под конвоем прусских гвардейцев.

Странно думать, что он не мог найти вокруг себя (в Германии были сосредоточены крупные силы русской армии) собственных подданных для конвоя. Стало быть, он что-то имел в виду, прибегая к услугам прусского короля. И зачем был нужен для сопровождения одного мошенника и его бухгалтерии такой мощный конвой? Быть может, зная острый интерес «сильных персон» к ходу расследования, он опасался похищения бумаг или бегства арестанта?

«Ужасающие события» и в самом деле начались. Но связаны они оказались не с «делом» братьев Соловьевых и, соответственно, Меншикова, а с «делом» царевича Алексея. И это снова вывело Меншикова, необходимого Петру в этой напряженнейшей ситуации, из-под удара.

Общая сумма украденного, скорее всего, завышена, но она свидетельствует о том, какие слухи циркулировали на этот счет в Европе…

В переломном декабре 1714 года в донесениях дипломатов появились новые тревожные ноты.

6 декабря Маккензи писал в Лондон:

«В прошлом донесении, которое я имел честь отправить 3 декабря, я сообщал полный и откровенный отчет о положении, в котором находится большинство здешних министров и высших сановников. Не решаюсь излагать собственных догадок о том, какие последствия эти обстоятельства могут вызвать как внутри России, так и за границей, позволю себе прибавить по поводу настоящего дела только следующее: мне передавали, будто царь, вглядываясь в данные, раскрытые следствием, ввиду похищенных сумм, которыми обвиняемые и поныне владеют, вывел прямое заключение, что они, пользуясь войной, задумали низвергнуть его с престола, поэтому, слышно, приостановлено и назначенное было уже выступление полков».

Если учесть, что главные обвиняемые теснейшим образом связаны были с Меншиковым, то маловероятно, что Петр подозревал именно эту группировку в заговоре против него. Но у Петра могли быть и другие соображения, и другие сведения, и он, в состоянии крайнего возбуждения, мог публично обличать потенциальных заговорщиков.

10 января 1715 года Маккензи развивает этот опасный сюжет:

«Мне передавали, что прошлую субботу оба первых министра доложили царю достоверное известие о войне, объявленной Турциею Венецианской республике. Царь выразил чрезвычайное удовольствие по этому поводу. Но радость государя, я думаю, затмилась значительно двумя частными письмами, подброшенными ко дворцу на имя царя. Одни уверяют, будто в них прямо говорится, что строгие меры, принимаемые против первых сановников, раздули огонь, способный разгореться более, чем царь предполагает 〈…〉. Как бы то ни было, замечают, что последние два дня государю не по себе и что он каждое утро присутствует в Сенате».

А 14 января он доносил:

«Хотя я и неохотно излагаю свои подозрения, не могу умолчать об одном из них, ввиду упорной продолжительности слухов. Здесь ожидают восстания, в заговоре подозревают саму царскую гвардию. Потому, говорят, недавно гвардейские полки и выведены отсюда».

Естественно, возникает вопрос: насколько достоверны сведения, полученные Маккензи, насколько верны слухи, доставляемые англичанину его конфидентами, близкими к властным верхам?

Слухи о мятежном настроении в гвардии вряд ли соответствуют действительности. Но важен сам факт упорного хождения этих слухов. Важно и то, что слухи эти, скорее всего, доходили и до Петра с его «собственными шпионами», о которых мы ничего не знаем.

Свидетельства о приступах подозрительности у царя, в том числе и по отношению к гвардии, зафиксированы значительно ранее 1714 года.

15 июля 1706 года Плейер сообщает в Вену императору Иосифу I весьма любопытное известие: «Фаворит (Меншиков. – Я. Г.) формирует лейб-гвардию из 500 человек одних офицеров; при себе царь не оставляет ни одного солдата». Можно гадать о степени достоверности этой неожиданной информации, но Плейер был наблюдателем тщательным и ответственным.

Следы попыток Меншикова создавать по своей инициативе воинские формирования встречаются и позже. В 1716 году (во время длящегося следствия по делу о его, Меншикова, злоупотреблениях) светлейший, уговаривая царя «польготить» ему, то есть списать часть денежных начетов, писал: «Собственный мой полк (о котором Вашему Величеству известно, что я ни для чего иного, но с единой своей ревности набрал и вооружил) ныне по указу Вашему раскосован…»

Петр, как видим, не склонен был терпеть собственные военные формирования даже у людей, в чьей преданности он не сомневался. Правда, в 1703 году Меншиков с разрешения Петра сформировал Ингерманландский пехотный полк трехбатальонного состава, который стал в некотором роде личной гвардией Меншикова как губернатора Ингерманландии и на который светлейший опирался в политической борьбе после смерти императора. Дальнейшие инициативы такого рода, особенно в смутный период после 1714 года, царь пресекал.

Но меншиковская акция 1706 года носила иной характер. Подразделение из пятисот офицеров могло быть сформировано только по приказу Петра – и для решения чрезвычайных задач.

Сведения Плейера, конечно же, нуждаются в корректировке. В двух гвардейских полках было по штату 112 офицеров. Стало быть, речь идет не о гвардейских офицерах, а о неком формировании из офицеров армейских. Это не лейб-гвардия, а формирование, гвардии противопоставленное? И вызывает сомнение численность рекрутированных офицеров.

Очень странная ситуация, если учесть, что, по утвердившемуся мнению, Петр своей гвардии безоговорочно доверял.

При этом нужно иметь в виду несколько обстоятельств.

Когда Меншиков формировал свой Ингерманландский полк, он вызвал серьезное недовольство армии, поскольку забирал из других полков лучших солдат и офицеров, равно как и брал себе лучших рекрутов. И стало быть, у него был опыт формирования специальных подразделений.

Существенен и момент, когда до Плейера дошла эта необычная информация.

Осень 1705-го – первая половина 1706 года были крайне напряженными. Разгоралось восстание в Астрахани, охватывавшее немалые, прилегавшие к городу пространства и население нескольких городков. К июлю 1706 года восстание было подавлено корпусом Шереметева, но уверенности в том, что пожар потушен окончательно, не было⁵⁷.

В Москву свозили сотни схваченных мятежников.

Нужно иметь в виду и еще одно – весьма существенное – обстоятельство.

В атмосфере всеобщего глухого недовольства Петр привык иметь под рукой надежную воинскую силу, достаточную для подавления любых волнений и для предотвращения таковых путем демонстративного устрашения. Но в этот момент Петр остался в Москве с одним батальоном преображенцев. Основные силы армии были на театре военных действий; сильный корпус Шереметева завершал карательную операцию на Нижней Волге.

В этой ситуации срочное создание некоего спецподразделения (возможно, и меньшей численности) выглядит вполне правдоподобно.

Остается неясен механизм формирования этой части. Каким образом можно было в короткий срок созвать такое количество армейских офицеров? Но у Меншикова, как уже сказано, был опыт срочного формирования Ингерманландского отборного полка.

Общая тревожность атмосферы усугублялась еще и тем, что именно в это время под смертельной угрозой оказались главные силы русской армии, сосредоточенной в Гродно.

Английский посол барон Чарльз Уитворт, несколько лет живший в России, пользовавшийся благосклонностью Петра (поскольку царь был заинтересован в добрых отношениях с английской королевой Анной) и, соответственно, снискавший дружбу многих высоких персон, доносил в Лондон 6 марта 1706 года:

Саксонская армия разбита генералом Реншильдом на силезской границе. Я догадывался, что двор тоже получил известие об этой неудаче; по городу пошли смутные слухи о сражении, которое старались выдавать за успех саксонского оружия. Вчера, однако, пришла другая почта с подробностями дела и с подтверждением, что союзник потерпел совершенное поражение, потерял все пушки, обоз, что пехота его почти уничтожена. 〈…〉 Вы легко можете себе представить, какое смятение эта новость произвела здесь, насколько она может изменить намерения двора и ход настоящей войны.

Русские строили все расчеты на соединение с саксонской армией, которое, казалось, обеспечено было значительным численным перевесом и свежестью войск; в этой надежде они удерживали свои позиции в Гродно, дав шведскому королю возможность занять квартиры в Василичке, между дорогами виленской и минской, и таким образом отрезать их сношения с Курляндией и Смоленском; и если теперь генералу Огильви по царскому приказанию или по недостатку провианта придется покинуть свой настоящий лагерь и придвинуться к русской границе, ему понадобится большое искусство и умение для удачного отступления 〈…〉. А случись с этой армией значительная неудача, она, вероятно, повлечет за собою совершенное поражение России, так как я недоумеваю, откуда царь возьмет другую армию 〈…〉. Не говоря о том, что русские вообще легко отчаиваются после неудач, а также о господствующем между ними неудовольствии и о склонности к мятежам, на которую я уже имел честь указывать во многих письмах.

Относительно склонности «легко отчаиваться после неудач» Уитворт не прав. Во всяком случае, Петру это свойственно не было. Но он вовсе не заинтересован был излишне драматизировать положение дел в России. Он был вполне лоялен по отношению к Петру и заинтересован – в интересах Англии – в сохранении политического статус-кво. А потому его соображения нужно воспринимать серьезно.

«Недовольство», «всеобщее недовольство», «склонность к мятежам» – понятия, рефреном проходящие сквозь донесения европейских дипломатов с самого начала войны со Швецией.

Если учесть это повсеместное тлеющее недовольство, только что с трудом затоптанный пожар в Нижнем Поволжье, крайне неустойчивое положение на театре военных действий, несмотря на то что русской армии удалось вырваться из западни, а Карл отложил поход в Россию, – на этом фоне сообщение Плейера о формировании верным Меншиковым какой-то особой офицерской части приобретает некоторую достоверность.

Мы не знаем и знать не можем, что именно происходило в воображении Петра именно в этот момент – в июле 1706 года. Но постоянное пребывание на пороховой бочке (при наличии множества желающих поджечь фитиль) не располагало к трезвой оценке ситуации.

8 мая того же года Уитворт писал в Лондон: «Министры стараются кораблестроением и морскими поездками развлечь его (царя. – Я. Г.) от тяжелых забот, вызванных разорением России».

К 1714 году этот процесс «разорения» только усугубился.

5

Вернемся в грозный декабрь 1714 года.

24 декабря 1714 года Маккензи сообщал: «Прошлый вторник сюда прибыл царевич-наследник».

Никаких следов приближавшейся опалы, которая обрушилась на царевича через девять месяцев, дипломаты, тщательно следившие за всем происходящим во властных верхах России, не замечали. Никто из них не отмечал какого бы то ни было неудовольствия Петра по отношению к сыну.

И это существенно.

Алексей вернулся из Карлсбада, где лечился от предполагаемого туберкулеза. Он вернулся в то время, когда Меншиков оказался под смертельной угрозой. Однако иностранные наблюдатели, аккумулирующие слухи разной степени достоверности и сведения, доставляемые их осведомителями при власти, сообщали и нечто иное.

В том же письме – сразу же за фразой о возвращении Алексея – Маккензи пишет:

«Князь Волконский и вице-губернатор Корсаков всё еще находятся в тюрьме. Первого, слышно, пытали еще второй раз. Жена и семеро детей Корсакова просили царицу ходатайствовать хотя бы о даровании ему жизни; ей отвечали, что государыня уже употребила свои усилия. Вот уже с неделю эшафот стоит готовый, сомневаются, однако, чтобы царь, помиловав многих, решился казнить кого-нибудь смертью».

Маккензи точно уловил внезапное изменение в атмосфере. После тяжелого напряжения конца 1714-го – начала 1715 года, когда казалось – вот-вот полетят головы, ситуация стала меняться. Генерал-адмирал Апраксин и канцлер Головкин были прощены. Меншиков отделался огромным штрафом. Наказаны всерьез были фигуры значимые, но второстепенные: Волконский и Апухтин, два сенатора, и вице-губернатор Ингерманландии, любимец Меншикова Корсаков после свирепых пыток были биты кнутом и отправлены в ссылку.

Но это внезапное потепление вызвано было не только чисто прагматическими соображениями – необходимостью сохранить дееспособных сотрудников, ибо других взять негде. Был еще один серьезнейший фактор.

Мы помним постоянные упорные слухи о мятежном настроении в гвардии и армии. И если относительно гвардии у Петра вряд ли были реальные основания для беспокойства, то ситуация с армией была иная.

Еще в июне 1706 года, за месяц до формирования Меншиковым особого «офицерского» полка, Петр издал указ, свидетельствующий о его остром беспокойстве относительно настроений в армии. Указом под страхом смертной казни запрещалось солдатам и драгунам «собираться в полках между собой тайно и явно в круги». За недонесение тоже полагалась смертная казнь.

Оказалось, что массовые казни 1698 года, когда была физически уничтожена наиболее активная часть Стрелецкого войска (а остальные стрельцы поверстаны в солдаты или разбросаны по всей стране), проблемы не решили.

Был страх перед военным заговором, который представлялся куда более опасным, чем любые народные волнения.

В 1715 году был в основном сформулирован и отработан «Артикул воинский». Это предельно показательный документ по своей главной направленности.

Артикул 19. Если кто подданный войско вооружит или оружие предпримет против его величества, или умышлять будет помянутое величество полонить или убить, или учинить ему какое насильство, тогда имеет тот и все оные, которые в том вспомогали или совет свой подавали, яко оскорбители величества, четвертованы быть, и их пожитки забраны.

Толкование. Такое же равное наказание чинится над тем, которого преступление хотя к действию и не произведено, но токмо его воля и хотение к тому было, и над оным, который о том сведом, а не известил.

Артикул 20. Кто против его величества особы хулительным словом погрешит, его действие и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть и отсечением головы казнен.

Толкование. Ибо его величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять. И яко же о его величестве в оном артикуле упомянуто, разумеется тако и о его величества супруге и его государства наследнике. 〈…〉

Артикул 133. Все непристойные подозрительные сходбища и собрания воинских людей, хотя для советов каких-нибудь (хотя и не для зла) или для челобития, чтоб общую челобитную писать, через что возмущение или бунт может сочиниться, имеют быть весьма запрещены. Ежели кто из рядовых в сем деле преступит, то зачинщиков без всякого милосердия, не смотря на тое, хотя они к тому какую причину имели или нет, повесить, а с досталными поступить, как о беглецах упомянуто. А ежели кому какая нужда бить челом, то позволяется каждому о себе и своих обидах бить челом, а не обще.

Артикул 134. А офицеров, которые к тому повод дали, или таким непристойным сходбищам позволили, или рядовых каким-нибудь образом к тому допустили, оных наказать лишением чести, имения и живота.

Артикул 135. Никто б ниже словом, или делом, или письмами, сам собою или чрез других, к бунту и возмущению, или иное что учинить, причины не давал, из чего бы мог бунт произойти. Ежели кто против сего поступит, оный по розыску дела, живота лишится или на теле наказан будет.

Артикул 136. Таким же образом имеют быть наказаны и те, которые таковые слова слушали или таковые письма читали, в которых о бунте или возмущении упомянуто, а в надлежащем месте или офицерам своим вскоре не донесли.

Артикул 137. Всякий бунт, возмущение или упрямство без всякой милости имеют быть виселицею наказаны.

Толкование. В возмущении надлежит винных на месте и в деле самом наказать и умертвить. А особливо ежели опасность в медлении есть, дабы чрез то другим страх подать и оных от таких непристойностей удержать, пока не расширится и более б не умножилось.

Мы видим маниакальное повторение слов «бунт» и «возмущение». Из артикула в артикул это заклинание вбивается в головы военных людей: любой намек на непослушание или подозрительное поведение чревато «лишением живота». Причем обезглавливание – наиболее гуманный способ этого лишения.

Петр тщательнейшим образом предусмотрел и все случаи, которые могли способствовать возбуждению солдат и офицеров и тем самым провоцировать бунт. К таким случаям он относил и возможные поединки.

Артикул 138. Ежели учинится ссора, брань или драка между рядовыми, чтобы никто не дерзал товарищей своих или других на помощь призвать таким образом, через то сбор, возмущение или какой непристойный случай произойти мог, а ежели кто сие учинит, того и с помогателями повесить.

Артикул 139. Все вызовы, драки, поединки через сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтоб никто, хотя б кто он ни был, высокого или низкого чина, прирожденный здесь или иноземец, хотя другой кто, словом, делом, знаками или иным чем к тому побужден и раззодорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызывать, ниже на поединок с ним на пистолетах или на шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так и кто выйдет, имеет быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто ранен будет или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. А ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить.

И в простых драках, и в поединках – любом неформальном действии – Петр прозревал некий импульс, который может вывести солдат и офицеров из состояния дисциплинарной скованности и создать неконтролируемую ситуацию.

В напряженной атмосфере массового недовольства реальность воинского мятежа ощущалась особенно остро.

Ненадежность солдат возрастала до критического уровня во время масштабных бунтов в любом конце государства. В 1705 году с трудом удалось не допустить мятеж гарнизона Царицына и его присоединение к восставшей Астрахани.

Внимательно изучавший подобную проблематику историк Пол Бушкович, использовавший материалы, до него не вводившиеся в научный оборот, писал:

«Астраханское восстание было опасным, и похоже, что зимой 1705/06 г. оно по-настоящему напугало и Петра, и все высшие сословия. Царь даже приказал приостановить действие указов о бородах и иноземном платье в городах Нижней Волги. Бунт возник в то время, когда отношения Петра с русской элитой оставались плохими. Новый датский посол Георг Грунд доносил, что восстание страшно и само по себе, но в довершение всех бед „дворянство не слишком рвется воевать и думает, что это значит тратить большие усилия и подвергаться опасности понапрасну, тогда как гораздо лучше оставаться дома и заниматься собственными делами“»⁵⁸.

Подобные наблюдения покрывают все временно`е пространство Северной войны.

Надежный свидетель, английский посол Чарльз Уитворт писал в донесении от 13 июня 1705 года, рассказывая о тяжелых отношениях Меншикова, желавшего полновластно распоряжаться в армии, с фельдмаршалами Огильви и Шереметевым: «В особенности, однако, следует опасаться, как бы при первой неудаче здесь не вспыхнуло серьезного мятежа среди дворян».

А в донесении от 6 октября 1705 года он же писал из лагеря русской армии под Гродно: «Мятеж, поднятый в Астрахани горстью стрельцов, совершенно подавлен 〈…〉. Мятеж этот, не будь он так счастливо подавлен в самом начале, мог повести за собой крайне опасные последствия, так как недовольство русских всеобщее». (Уитворт вскоре понял, что полученные им сведения неверны, и затем описывал реальное состояние дел относительно астраханского мятежа.)

Иоганн Готхильф Фоккеродт, многолетний секретарь прусского посольства в Петербурге, зафиксировал в более поздний период весьма радикальные настроения среди армейского офицерства:

«Из-за какого-то честолюбия государя, а то так и министра, сосут кровь у крестьян, заставляют лично служить, да не так, как прежде, – пока длится война, а многие годы подряд, вдали от дома и семьи, приходится влезать в долги, а имение отдавать в воровские руки приказчика, который так его обчистит, что если и посчастливится по старости или по болезни получить отставку, так и то не приведешь хозяйство в порядок до самой смерти».

И если подобные настроения характерны были для офицеров (дворян), то легко себе представить, насколько сильнее были они у солдат.

Особенно обострилась ситуация во время булавинского восстания. Письма Петра этого периода полны тревоги. Прежде всего – из-за настроений в армии.

3 ноября 1707 года он писал Меншикову: «Извольте иметь осторожность от тех, которые у вас есть в армии; не худо, чтоб у них у всех, которые у вас, лошадей отобрать до времени для того, чтоб не ушли туда же».

То есть царь предлагает спе´шить кавалерийские полки, чтобы те не ускакали к булавинцам.

9 мая 1708 года Петр писал азовскому губернатору И. А. Толстому: «…нет ли какой блазни у вас меж солдаты, также (от чево, Боже, сохрани), ежели Черкаской не удержитца, имеешь ли надежду на своих солдат?» И вскоре после этого – тому же Толстому: «Как возможно храни гарнизоны от прельщения, для чего и денег не жалей».

Командовавший в Казани П. И. Хованский писал Петру в июне 1708 года: «Драгунского полку солдаты у меня в полку ненадежны».

Немалое число бежавших солдат оказалось в рядах восставших астраханцев, а позже – булавинцев.

Для устрашения возможных беглецов или бунтовщиков в рядах армии были предусмотрены самые изощренные наказания.

Исследователь, специально занимавшийся этой проблематикой, писал:

Наиболее эффективной мерой наказания в тех условиях, по мнению Петра, являлась смертная казнь, которая делилась на обыкновенную и квалифицированную. К первой относились: отсечение головы, повешение, расстрел (аркебузирование), которые применялись исключительно к военным преступникам. К квалифицированным видам смертной казни, применявшейся за наиболее серьезные преступления, относились: четвертование, колесование, сожжение, посажение на кол, залитие горла расплавленным металлом.

Значительное распространение имели калечащие наказания. К болезненным наказаниям относились: битье кнутом, батогами, плетьми и розгами. Число ударов законом не определялось, и потому смертельный исход был делом обычным. По существу, это было замаскированным видом смертной казни. Впервые в уголовном праве появилось наказание шпицрутенами 〈…〉. Демонстративные действия устрашающего характера были довольно распространенной воспитательной мерой. Особенно часто они применялись, когда тяжелые условия похода приводили к снижению дисциплины. Так, по возвращении из Прутского похода, по приказу Петра на каждом ночлежном пункте строились виселицы как предупреждение о немедленной казни без суда за попытку побега⁵⁹.

Но и эти беспощадные меры не обеспечивали полной надежности армии.

Во время сражений солдаты и офицеры дрались, как правило, самоотверженно, когда ими профессионально командовали, но на рутинную службу и на условия таковой смотрели как на тяжкий крест. Дезертирство, несмотря на все меры устрашения, было подлинным бичом армии.

24 декабря 1708 года (армия Карла XII уже на Украине) Чарльз Уитворт доносит в Лондон:

«17 декабря я имел честь сообщить о чрезвычайной деятельности царя по приведению в порядок дел в Москве: советы собирались ежедневно, без перерыва, военные распоряжения для предстоящей кампании закончены, между прочим сделано распоряжение об организации дополнительного двадцатитысячного войска и пополнения армии тридцатью тысячами новобранцев. Так как прошлого года военных действий происходило мало или, можно сказать, вообще не происходило, можно было бы удивляться, каким образом в полках могла оказаться такая убыль людей, если бы не слухи о беспорядочном ведении дела кавалерийскими офицерами в Великой Польше. Драгун осталось около 16 тысяч из 30 тысяч: рекруты набирались силою, поэтому множество солдат бежало; например, из одного драгунского полка, недавно отправленного отсюда в Петербург, убежало 700 человек; из одиннадцати пехотных полков, расположенных здесь, разве найдется один, который потерял бы менее 200 человек, хотя еще два месяца назад они были доведены до полного комплекта».

Уитворт был вполне лоялен по отношению к Петру и России вообще и не был заинтересован сгущать краски. Его конфиденты снабжали его вполне достоверной информацией.

К 1714 году ситуация стала еще напряженнее, ибо накопилась усталость от многолетней войны, которой не видно было конца и смысл которой не был ясен не только рядовым, но и многим дворянам-офицерам. Великие замыслы неутомимого царя их не увлекали.

6

В январе 1715 года Петр издал уже упомянутый нами указ, который переориентировал внимание охранителей с «похищения государственного интереса», которое он еще недавно классифицировал как государственную измену, на явную государственную измену, на обнаружение прежде всего не воровства, а заговора.

Разумеется, пристальное внимание к малейшим признакам заговора в любой общественной группе отнюдь не было новостью. Но, как свидетельствовал указ, теперь этот сюжет стал особенно актуален.

Понеже многие являются подметные письма, в которых большая часть воровских и раскольничьих вымышлений, которыми под видом добродетели яд свой изливают, того ради повелеваем всем: кто какое письмо поднимет, тот бы отнюдь не доносил об нем, ниже чел, не распечатывал, но, объявя посторонним свидетелям, жгли на том месте, где поднимет; ибо недавно некто подкинул письмо якобы о нужном деле, в котором пишет, ежели угодно, то он явится; почему не только позволено оному явиться, но и денег в фонаре 500 рублей поставлено, и более недели стояли, а никто не явился. Ежели кто сумнился о том, что ежели явится, то бедствовать будет, то неистинно, ибо не может никто доказать, которому бы доносителю какое наказание или озлобление было, а милость многим явно показана, а именно: Лариону Елизарьеву, Григорью Силину за донос на 〈И. Е.〉 Цыклера и 〈А. П.〉 Соковнина, також и Михайлу Фектистову, Дмитрию Мельнову за донос на Щагловитого и прочим им подобным, которые доносили сами, какая великая милость показана, о том всем ведомо, к тому же могут на всяк час видеть, как учинены фискалы, которые непрестанно доносят не точию на подлых, но и на самыя знатныя лица, без всякой боязни, за что получают награждение и тако всякому уже довольно видно, что нет в доношениях никакой опасности, того для, кто истинный христианин и верный слуга своему государю и отечеству, тот без всякого сумнения может явно доносить словесно и письменно о нужных и важных делах самому государю или пришед к двору Е〈го〉 ц〈арского〉 в〈еличества〉 объявить караульному сержанту, что он имеет нужное доношение, а именно о следующем:

1. О каком злом умысле против персоны Е〈го〉 в〈еличества〉 или измены.

2. Возмущение или бунт.

3. О похищении казны, а о прочих делах доносить, кому те дела вручены и как свидетельствует публикованный указ, а писем не подметывать.

Петр

Печатано в Санкт Питербурхе 1715, генваря 25 дня.

Сии указы в Сенате объявил секретарь Алексей Макаров генваря 26, 1715. Таковы ж выставлены в пристойных местах того ж числа.

Это много говорящий документ. Очень характерный для Петра. Вплоть до забавного противоречия в самом начале: если не распечатывать и не читать найденное письмо, то как узнать – важные там сведения или же «воровские вымышления»?

Главное же утверждение, что доносителю в любом случае – подтвердится донос или нет – не грозит никакое «озлобление или наказание», никого не могло ввести в заблуждение. Все прекрасно понимали, что в случае любых сомнений и тот, кто доносит, и тот, на кого доносят, будут отправлены на дыбу под кнут, чтобы выяснить правду.

К этому обману Петр прибегал неоднократно. Астраханским мятежникам было объявлено прощение, их делегацию приняли в Москве, но, как только восстание было окончательно ликвидировано, начались пытки и казни.

Пункт «о похищении казны», который в конце 1714 года выдвинулся было на первый план, оказался вытесненным двумя первыми не только потому, что Петр ощутил реальную опасность. Презрительное недоверие к соратникам, слухи о возможных мятежах (уже не на окраинах), несомненно до него доходившие, свою роль играли. Он, менее всего заботившийся о благосостоянии черного народа, публично стал говорить о том, что из-за грабительства сильных персон терпение народное может закончиться, – это было нечто новое. Все это заставляло его прежде всего задуматься о собственной и государственной безопасности. Не будем забывать о сообщении Маккензи о двух письмах, в которых царя прямо предупреждали об опасности дальнейшего разворачивания репрессий против первых сановников. Маловероятно, чтобы Маккензи это выдумал.

Воздвигнутый эшафот не был использован по назначению, потому что царь начал догадываться о сути происходящего. А суть была в том, что он не смог увлечь своих соратников той великой идеей, ради которой жил. Он, с его живым и безжалостным умом, должен был догадаться, что создаваемая им система только так и может функционировать. Он должен был покупать их лояльность. Уже перед самой смертью, больной, одинокий и озлобленный, он ответит на вопрос генерал-фискала полковника Мякинина: «Обрубать ли только сучья или положить топор на самые корни?» – «Руби всё дотла». Ему уже нечего было терять.

В 1715 году он не мог на это решиться.

Хорошо осведомленный о происходящем вокруг, он понимал, что эти люди, которых он называл предателями и мошенниками, не являют для него смертельной угрозы, пока они враждуют между собой и пока их многообразные интересы не пересекутся на другом носителе легитимных прав.

Он обладал острым чутьем деспота и вряд ли доверял полностью даже тем немногим, которым, казалось бы, верил.

Очень близкий к нему в последние годы Ягужинский, генерал-прокурор Сената, один из столпов режима, в 1730 году просил «верховника» князя Василия Лукича Долгорукого: «Батюшки мои, прибавьте нам как можно воли! Теперь такое время, чтобы самодержавию не быть. Довольно, чтоб нам головы секли!» Такова была его реакция на петровскую систему, в которой он занимал один из ключевых постов.

Исследователь, постаравшийся охватить, хотя и конспективно, картину в целом, писал:

«Источники хорошо показывают теневую сторону деятельности коррумпированной администрации, объединяющей влиятельных олигархов и незначительных чиновников. Коррупция была той формой, в которой лучше всего выразилось корпоративное единство бюрократии перед лицом правового контроля. Борьба Петра с коррупцией напоминает при этом сражение с многоголовой гидрой, когда на месте одной отрубленной головы тут же вырастает несколько новых»⁶⁰.

Особость ситуации состояла в том, что эту «гидру» вырастил сам Петр. Она была органичным нравственно-психологическим порождением его революции. И бороться с ней, не отказываясь от фундаментальных принципов военно-бюрократической утопии, было бесполезно. Но несгибаемо-утопическое сознание Петра не принимало другого пути.

7

В критические месяцы 1698 года, когда вернувшийся из Европы Петр приступил к искоренению стрелецкой крамолы и готовился отправить в монастырь царицу Евдокию, его яростная неприязнь к ней никак не распространялась на сына.

Иоганн Георг Корб, секретарь посольства императора Священной Римской империи, находившийся в это время в Москве, занес в дневник:

«Под покровом ночной тишины царь с очень немногими из самых верных приближенных поехал в Кремль, где дал волю своим отцовским чувствам по отношению к сыну царевичу, очень милому ребенку, трижды поцеловал его и осыпал другими доказательствами своей отцовской любви, после чего вернулся в свой черепичный дворец в Преображенском, избегая видеться с царицей, своей супругой».

Однако по ходу жестокого следствия стали выясняться подробности замыслов мятежников. Поскольку все показания были добыты под пытками, полностью доверять им не следует. Нам в данном случае важна не истинность этих показаний, а то, что хотел Петр получить от истязуемых и что получил.

Имя малолетнего царевича как кандидата на престол в случае победы мятежников постоянно встречается в показаниях наравне с именем царевны Софьи.

Кроме того, появился и зловещий мотив: «У нас на Верху позамялось: хотели было бояре царевича удушить; хорошо, если б и стрельцы подошли». Стрельцы мыслились избавителями царевича от покушения бояр.

Этот мотив повторялся и позже. И до Азова дошли слухи, что «государь покинул царство, уехал за море». О царевиче отзывались почтительно и утверждали, что он во власти бояр, которые хотят его извести. А стрельцы и донские казаки намерены идти на Москву.

В 1698 году монах Дий, вернувшийся из Черкасска в Азов, сообщил дошедшие из Москвы слухи. В следственном деле это отложилось так: «Он, Дий, говорил за трапезою при братье и служебниках, вслух кричал: на Москве-де четыре полка стрельцов и солдаты Преображенского и Семеновского полков, которые посланы были против стрельцов и с ними не бились, порубили всех (начальников. – Я. Г.), а великий государь благородный царевич и великий князь Алексей Петрович окопался на Бутырках».

Позже, в первые годы Северной войны, когда Алексей был уже юношей и отношения отца и сына казались вполне благополучными, в народе стала бытовать легенда о царевиче-«избавителе».

Во время одного из уголовных следствий в 1705 году выяснилось, что среди каторжан ходят слухи, что царь задумал извести своего сына. И в последующие годы в центральных губерниях России гуляла легенда о царевиче-народолюбце.

Известный исследователь народной психологии Кирилл Васильевич Чистов пишет:

«Характерно, что они (рассказы о царевиче Алексее. – Я. Г.) связывают царевича Алексея с булавинцами. Так, в Тамбовском уезде, где крестьяне сочувствовали и даже помогали булавинцам, было распространено мнение, что царевич любит казаков. В 1708 году приказчик подмосковного помещика Ивинского сообщил в Преображенский приказ, что крестьянин Сергей Портной собирает крестьян и рассказывает им, будто в Москве царевич, окруженный донскими казаками, ходит по улицам и приказывает кидать в ров встречающихся ему бояр, а царь ненастоящий, и он не признаёт его царем»⁶¹.

В этом варианте легенды Алексей уже прямо противостоит отцу: «не признаёт его царем».

Этот сюжет не случайно отнесен к Москве: в 1707 году, в преддверии вторжения шведов, которые, по имеющимся сведениям, намеревались идти на Москву, Алексей по поручению Петра деятельно занимался укреплением столицы.

По мере приближения и развития кризиса в отношениях отца и сына легенда стала принимать несколько иные и опасные очертания.

В 1712 году в нижегородской вотчине имеретинского царевича Арчила, в доме крестьянина Савельева, появился человек, который сообщил, что он царевич Алексей, скрывающийся от гнева отца. Он пришел ночью и показал на теле некий «особый знак» (вспомним появление Пугачева у яицких казаков с «царскими знаками» на теле). Его арестовали как беглого солдата, но потом выпустили, поскольку крестьяне не сообщили о его самозванстве. Слух о том, что Алексей скрывается от отца, распространился из Нижегородского уезда в Казанский. Крестьяне, сильно рискуя, прятали беглого «царского сына» три года, пока в 1715 году его не выдал священник. Он оказался рейтарским сыном Андреем Крекшиным, был бит кнутом и приговорен к 15 годам каторги.

Историк Николай Иванович Костомаров, автор специальной работы о царевиче Алексее, обнаружил, что после его бегства в народе ходили слухи, что Алексей скрывается «в цесарских землях» и намерен приехать к своей заключенной матери; что солдаты, воюющие в немецких землях, взбунтовались, царя убили; а дворяне, то есть офицеры, хотят привезти царицу Екатерину с детьми из-за границы в Россию и заключить в монастырь вместо царицы Евдокии, после чего на престол взойдет царевич Алексей. Народ радостно повторял эти слухи…⁶²

Разумеется, при том, как был к этому времени поставлен в России сыск и распространены доносы, Петр все это знал.

Есть все основания предполагать – именно в 1715 году Петр мог ясно представить себе, что «предатели и мошенники» в атмосфере массового недовольства и усталости, объединившись вокруг законного наследника престола и обладая финансовыми ресурсами, сравнимыми с государственным бюджетом, представляют реальную опасность.

«Воинский артикул», оформленный в этом году, как мы видели, свидетельствовал о далеко не полной уверенности в надежности армии.

Именно в этот период, как вскоре выявило следствие, самые влиятельные для общественного сознания фигуры (князь Яков Федорович Долгорукий, фактический глава Сената и старейшина мощного родового клана, и глубоко почитаемый в армии и в среде еще достаточно влиятельной родовой знати фельдмаршал Шереметев), человечески и политически симпатизировавшие наследнику, стали тщательно конспирировать свои контакты с ним. Они понимали, что все, кто так или иначе связан с Алексеем, находятся под пристальным наблюдением.

Мы знаем, что нет оснований говорить о существовании реального заговора. Но попытаемся поставить себя на место Петра и взглянуть на зловещую картину его глазами.

«Не знаю, кому теперь верить, всё задумано, чтобы меня погубить, кругом одни предатели».

На этом фоне и появилось роковое письмо отца сыну в октябре 1715 года.

Личность и стиль жизни Алексея, характер взаимоотношений отца с сыном – вся мрачная картина, нарисованная в письме, не выдерживает проверки конкретным фактическим материалом, в первую очередь сохранившейся деловой перепиской (многие десятки писем!) Алексея и Петра, равно как и полным отсутствием соответствующих свидетельств осведомленных современников, главным образом иностранных дипломатов, внимательно наблюдавших за ситуацией в российских верхах.

Сочиненный Петром исторический документ, заложивший основы бытующего по сей день мифа, есть, собственно, грозное предписание самодержца современникам и потомкам: как до`лжно трактовать причины предопределенной трагедии.

Это удивительный документ, обращенный не столько к непосредственному адресату, сколько к городу и миру.

Роковое письмо – не что иное, как продуманное оправдание уже решенной расправы с «непотребным сыном», законным наследником, единственным, кого «предатели и мошенники» могли в кризисный момент – военных неудач или внутренних неурядиц – противопоставить ему, носителю абсолютной власти.

Этот фантастический документ свидетельствует, что в октябре 1715 года судьба Алексея была уже решена.

Глава 2
Миф о «непотребном сыне» и реальная жизнь царевича Алексея Петровича

1

27 октября 1715 года на похоронах кронпринцессы Шарлотты, жены наследника российского престола царевича Алексея Петровича, царь Петр публично вручил царевичу документ под названием «Объявление сыну моему», датированный 11 октября того же года.

Прошу внимательно прочитать этот текст, потому что в дальнейшем нам придется вспоминать его основные утверждения.

Понеже всем известно есть, что пред начинанием сея войны, как наш народ утеснен был от Шведов, которые не толико ограбили толь нужными отеческими пристаньми, но и разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли. Но потом, когда сия война началась (которому делу един Бог руководцем был и есть), о коль великое гонение от сих всегдашних неприятелей, ради нашего неискусства в войне, претерпели, и с какою горестию и терпением сию школу прошли, дондеже достойной степени вышереченнаго руководца помощью дошли! И тако сподобилися видеть, что оный неприятель, от котораго трепетали, едва не вящее от нас ныне трепещет. Что все, помогающу Вышнему, моими бедными и прочих истинных сынов Российских равноревностных трудами достижено. Егда же сию Богом данную нашему отечеству радость разсмотряя, обозрюсь на линию наследства, едва не равная радости горесть меня снедает, видя тебя наследника весьма на правление дел государственных непотребнаго (ибо Бог не есть виновен, ибо разума тебя не лишил, ниже крепость телесную весьма отнял: ибо хотя не весьма крепкой природы, обаче и не весьма слабой); паче же всего о воинском деле ниже слышать хощешь, чем мы от тьмы к свету вышли, и которых не знали в свете, ныне почитают. Я не научаю, чтоб охоч был воевать без законный причины, но любить сие дело всею возможностию снабдевать и учить: ибо сия есть едина из двух необходимых дел к правлению, еже распорядок и оборона. Не хочу многих примеров писать, но точию равноверных нам Греков: не от сего ли пропали, что оружие оставили, и единым миролюбием побеждены, и желая жить в покое, всегда уступали неприятелю, который их покой в нескончаемую работу тираном отдал? Аще кладешь в уме своем, что могут то генералы по повелению управлять; но сие воистину не есть резон: ибо всяк смотрит начальника, дабы его охоте последовать, что очевидно есть: ибо в дни владения брата моего, не все ли паче прочаго любили платье и лошадей, и ныне оружие? Хотя кому до обоих дела нет, и до чего охотник начальствуяй, до того и все; а от чего отвращается, от того и все. И аще сии легкие забавы, которые только веселят человека, так скоро покидают, колми же паче сию зело тяжкую забаву (сиречь оружие) оставят!

К тому же, не имея охоты, ни в чем [не] обучаешься и так не знаешь дел воинских. Аще же не знаешь, то како повелевать оными можеши и как доброму добро воздать и нерадиваго наказать, не зная силы в их деле? Но принужден будешь, как птица молодая, в рот смотреть. Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не можешь? Но и сие не резон: ибо не трудов, но охоты желаю, которую никакая болезнь отлучить не может. Спроси всех, которые помнят вышеупомянутаго брата моего, который тебя несравненно болезненнее был и не мог ездить на досужих лошадях, но, имея великую к ним охоту, непрестанно смотрел и перед очами имел; чего для никогда бывало, ниже ныне есть такая здесь конюшня. Видишь, не все трудами великими, но охотою. Думаешь ли, что многие не ходят сами на войну, а дела правятся? Правда, хотя не ходят, но охоту имеют, как и умерший король французский, который немного на войне сам бывал, но какую охоту великую имел к тому и какие славныя дела показал на войне, что его войну театром и школою света называли, и не точию к одной войне, но и к прочим делам и мануфактурам, чем свое государство паче всех прославил. Сие все представя, обращуся паки на первое, о тебе рассуждая: ибо я есмь человек и смерти подлежу, то кому вышеписанное с помощию Вышняго насаждение и уже некоторое и возращенное оставлю? Тому, иже уподобился ленивому рабу евангельскому, вкопавшему талант свой в землю (сиречь все, что Бог дал, бросил)! Еще же и сие воспомяну, какова злаго нрава и упрямаго ты исполнен! Ибо сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж сколько лет, почитай, не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться, хотя от другой половины и все противно идет. Однакож всего лучше, всего дороже безумный радуется своею бедою, не ведая, что может от того следовать (истину Павел святой пишет: како той может церьковь Божию управить, иже о доме своем не радит?) не точию тебе, но и всему государству. Что все я с горестию размышляя и видя, что ничем тебя склонить не могу к добру, за благо изобрел сей последний тестамент тебе написать и еще мало пождать, аще нелицемерно обратишься. Ежели же ни, то известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, яко уд гангренный, и не мни себе, что один ты у меня сын и что я сие только в устрастку пишу: воистину (Богу извольшу) исполню, ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя непотребнаго пожалеть? Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный.

В 11 д. октября 1715.

При Санкпетербурхе

Петр

Это удивительное сочинение. Оно кажется возбужденным и хаотичным, но на самом деле все подчинено одной насущной для Петра в тот момент задаче – убедить современников и потомков увидеть сложившуюся ситуацию его глазами и оправдать свои прошлые и будущие деяния.

Он начинает с сюжета, который явно не имеет отношения к поведению царевича, – с изнурительной войны, которую он начал и конца которой не видно.

Шведы «разумным очам к нашему нелюбозрению добрый задернули завес и со всем светом коммуникацию пресекли».

Но каким же образом при этом железном «завесе» оказалась в Московском государстве масса иностранных специалистов, особенно военных, еще до воцарения Петра? Как удалось Петру отправиться в Европу с огромным посольством – более 250 человек – и странствовать там, где он считал нужным, вербуя разного рода мастеров, закупая корабли?

Да, страна была отрезана от Балтики, а торговля через Архангельск, весьма активная и прибыльная, не могла удовлетворить потребности растущего государства. Проблема выхода на Балтику, в том числе и с помощью оружия, действительно существовала. Но ни о каком железном «завесе» речи не было. Однако этот миф с тяжелой руки Петра стал общим местом у значительной части русских историков и господствует по сию пору.

Понятно, зачем Петру понадобилась эта предыстория. Именно война была главным содержанием петровской политики, начиная с Азовских походов. Именно война определила темп и характер реформ. Война превратила Московское государство в Российскую военную империю. И Петр, ставший высоким военным профессионалом, переигравший самого прославленного полководца Европы, не представлял себе, чтобы во главе государства не стоял царь-воин.

Алексей явно не годился на эту роль.

Но европейские монархи в этот исторический момент – кроме Карла XII – не были полководцами и доверяли эту роль профессиональным военным.

Когда союзник Петра Август II Саксонский, польский король, пытался эту роль играть, то ничего хорошего не получалось. И другой союзник – Фредерик IV Датский – своей армией не командовал.

Не командовал армиями и австрийский император, дружбы с которым добивался Петр. Никто из английских августейших особ, кроме Вильгельма Оранского, не претендовал на военные лавры.

Пример Людовика XIV, единственного, кого смог Петр предложить Алексею в качестве образца, был примером сомнительным. Сам Людовик ничем не отличился на полях сражений. Длительное время стратегические решения принимал кардинал Мазарини, а непосредственное командование осуществляли блестящие полководцы, среди которых были такие великие мастера войны, как Тюренн, Конде, Вобан, Вандом. Но король действительно превратил Францию в мощную военную державу.

Однако, по сути дела, пример был неудачен. Непрерывные войны, две из которых – война за Пфальц и Война за испанское наследство – были особенно длительными и тяжелыми, разорили Францию и в конце концов не принесли желаемого результата.

Через семьдесят четыре года Французское королевство рухнуло в крови и пламени. И это было не в последнюю очередь отдаленным, но несомненным следствием царствования «короля-солнце» – разбалансированная экономика, непомерно высокие налоги, военные амбиции, бесконтрольность власти.

При Людовике XV попытка следовать агрессивной политике «короля-солнце» окончилась тяжелым поражением Франции и потерей главных колоний и престижа.

Окончательный итог подвела революция.

Но то, что Петр выбрал для неотразимого, на его взгляд, примера именно Людовика XIV – мощная личная власть, огромная армия, постоянные войны, – весьма знаменательно.

Петр наверняка понимал: утверждение, что монарх обязательно должен быть воителем, а генералам следует быть исполнителями его стратегической воли, абсолютно неубедительно. Это был лишь один, и не самый главный, посыл «Объявления».

Главным было другое: создать волевым усилием в глазах современников и потомков образ никчемного, ленивого, непослушного царевича, неспособного продолжить великое дело, ради которого было принесено столько жертв, злонамеренного выученика ретроградов.

И этот замысел вполне удался.

Петровская элита – военная, статская, духовная, которую царь связал круговой порукой, заставив приговорить наследника к смерти, как некогда заставлял свое окружение с той же целью рубить головы стрельцам, – вынуждена была принять этот миф как оправдание расправы.

Более того, декларированное царем представление о никчемном наследнике довольно успешно культивировалось в Европе.

В Тайном государственном архиве прусского культурного наследия хранится весьма любопытный документ под названием «Мемория о царевиче Алексее Петровиче», датированный 1727 годом.

Этот документ отложился вместе с известными «Записками» Манштейна в комплексе, предназначенном для кронпринца Генриха Прусского, младшего брата короля Фридриха II Великого. Он интересовался Россией и, скорее всего, был более доброжелательно к ней настроен, чем старший брат.

Неизвестный автор, вероятно, не был в России и зафиксировал те сведения, которыми его снабдили как официальная пропаганда, так и ходившие в обществе слухи.

Здесь воспроизводим в переводе с немецкого фрагмент этого документа:

Царевич Алексей Петрович, сын царя Петра I и первой его супруги Евдокии Лопухиной, родился в Москве в 1690 году. От рождения он унаследовал все главные и худшие черты своего отца, его характерные гримасы и прочие дурные свойства, исключая только уменье все это хорошо скрывать. Постоянные ссоры родителей стали источником всех несчастий сына.

Ненависть ко всему, что имеет отношение к женщинам, побудила Петра полностью снять с себя заботы об образовании сына, а русская знать, которую возмущали связи царя с иностранцами, а также низкого происхождения соотечественниками и которая тешилась мыслью, что разгульный образ жизни царя в скором времени сведет его в могилу, стала внушать молодому царевичу взгляды, противоположные взглядам его родителя и только укреплявшиеся благодаря несправедливому и унизительному обращению царя с женой на глазах у сына. Когда же Петр со временем назначил для царевича учителей по истории, политике, математике и языкам, у Алексея выработалось такое стойкое предубеждение против всего иноземного, что его не смогли обучить даже началам естественных наук и только силой вынудили освоить немецкий язык.

Более всего царевича возмущало то, что в воспитатели ему был выбран князь Меншиков, которого русская знать ненавидела – как по причине его низкого происхождения, которое не могло не шокировать гордившихся своею благородной кровью родовитых русских, так и в связи с неблаговидными поступками, благодаря которым он смог так высоко подняться. Стремясь сломить гордый дух сына, Петр нанес ему очередное оскорбление, когда приказал ему – офицеру Преображенского полка – встать в караул перед дворцом Меншикова. Все это только подлило масла в огонь, и царевич, судя по его собственным позднейшим признаниям, яростно возненавидел своего отца.

Частые отъезды Петра из Москвы, вызванные войной со Швецией, отвлекли его от участия в событиях, происходивших в его семье, и не позволяли понять причины этих событий.

Почему-то Петр решил, что наилучшим способом «исправить» царевича и излечить его от неприятия всего иностранного может стать брак с какой-нибудь немецкой принцессой, и с этой целью в 1711 году он заставил Алексея жениться на принцессе Брауншвейг-Бранденбургской⁶³, сестре императрицы, обладательнице весьма высоких достоинств. Но царевич к этому времени так закоснел в своих привычках, что не внимал порывам супруги и не желал отвечать на ее ласки, а попытался перевоспитать ее на русский лад и обрек на бесконечные унижения, подробное описание коих может только ужаснуть. Возвращаясь с шумных пирушек, он всякий раз приглашал в супружескую спальню всех своих собутыльников, от которых разило чесноком, и, несмотря на поздний час, поднимал принцессу с постели, заставляя ее приветствовать бесцеремонных гостей и подносить им по русскому обычаю по стакану водки.

С одной стороны, в этом тексте масса несуразностей.

Никаких «гримас» Алексей от отца не унаследовал. Никаких «постоянных ссор» Петра с Евдокией маленький царевич не наблюдал. Воздействие на Алексея сторонников «старины» – весьма сложный, как мы увидим, процесс.

Полная неспособность царевича к усвоению знаний – абсолютный вздор, и мы в этом убедимся. И разумеется, никаких собутыльников Алексей в спальню Шарлотты не приводил.

Все это аноним не выдумал, он воспроизвел легенды, доходившие в Европу из России. А потому суть ситуации отнюдь не бессмысленна.

Главное – образ грубого до дикости и патологически невежественного человека, недостойного, конечно же, занять трон огромной державы…

Процесс дискредитации царевича Алексея энергично продолжался в мемуарах европейцев и после его гибели.

Шотландский офицер Питер Генри Брюс был родственником двух соратников Петра – знаменитого Якова Брюса, генерал-фельдцейхмейстера, шефа русской артиллерии, человека всесторонне образованного, и его младшего брата Романа Брюса, генерал-лейтенанта, коменданта Петербурга. Это высокое родство давало Питеру Брюсу возможность получать разнообразные сведения, касающиеся как военных действий, так и политической ситуации в окружении царя. Он служил в России с 1711 по 1724 год, участвовал в Прутском и Персидском походах. С 1711 по 1716 год он часто отлучался из России – был в посольствах в Константинополе, в составе русских войск в Германии.

В воспоминаниях Брюса есть несколько фрагментов, посвященных Алексею. И все они носят исключительно негативный характер.

В третьей части «Мемуаров Питера Генри Брюса эск[вайра], офицера на службе Пруссии, России и Великобритании…» есть главка под названием «Описание нравов и личности царевича»:

Царевич прибыл в Москву этой зимой (начало 1714 года. – Я. Г.). Там я и увидел его первый раз. Он держал при себе в качестве любовницы финскую девушку-простолюдинку. Я часто ходил с генералом (скорее всего, Яковом Брюсом, поскольку Роман Брюс должен был находиться при должности в Петербурге. – Я. Г.) сопровождать царевича, и он часто приходил в дом генерала, в основном в сопровождении посредственных и очень низких людей. Он был очень неаккуратен в одежде. Царевич был высок, хорошо сложен, имел темные волосы и глаза, сильный голос и строгое выражение лица. Он часто оказывал мне честь, разговаривая со мной по-немецки, очень хорошо владея этим языком. Он снискал популярность среди простолюдинов, но его мало уважали люди высокого звания, которым он оказывал мало внимания. Его всегда окружали несколько дурных невежественных священников и других низких личностей скверного характера, в своей компании он всегда бросал тень на деяния своего отца, направленные на отмену старых обычаев страны. Он заявлял, что как только унаследует трон, то вернет Россию в прежнее состояние, пугая, что уничтожит всех без исключения фаворитов отца. Он произносил это так часто и без малейшей осторожности, что это не могло не дойти до ушей императора. Считалось, что тогда он заложил основание своей гибели, с которой он впоследствии столкнулся. Царевич оставался в Москве до тех пор, пока царь не прибыл в Петербург. Обнаружив, что его сын оставил супругу в печали, он приказал царевичу вернуться в семью без промедления.

Свои обширные мемуары, касающиеся не только России, Брюс написал позже, уже вернувшись в Европу. Он, очевидно, пользовался собственными записями, но не в последнюю очередь опубликованными свидетельствами других европейцев, побывавших в России, и, как мы увидим, аккумулировал малодостоверные мнения о личности и поведении наследника. Надо иметь в виду, что именно Брюсу выпала обязанность охранять Алексея в Петропавловской крепости в последние недели его жизни и даже, по его утверждению, присутствовать при смерти царевича. И он, причастный к его гибели и свидетель страшных истязаний, которым подвергался Алексей, мог сознательно или полуосознанно искать оправдания, представляя жертву в максимально черном свете.

Свидетельства Брюса – причудливая смесь реальности с тенденциозным вымыслом, основанным на версии событий, устраивающей Петра и его соратников в деле уничтожения наследника.

В вышеприведенном фрагменте явно сочетаются личные впечатления шотландца от встреч с Алексеем в Москве зимой 1714 года и то, что старались внушить городу и миру люди, надеявшиеся оправдать себя перед современниками – в России и Европе – и потомками.

Справедливое утверждение о популярности Алексея среди простонародья соседствует с вполне вздорным заявлением относительно пренебрежительного отношения к царевичу «людей высокого звания, которым он оказывал мало внимания».

Среди близких к Петру деятелей были принципиальные недоброжелатели Алексея, например Меншиков, но это не дает оснований для безоговорочных обобщений.

Мы увидим, что царевич был близок с персонами первого ряда государственной элиты, с вельможами, которых он уважал и которые возлагали на него большие надежды.

Сомнительно, чтобы Алексей посещал дом генерал-фельдцейхмейстера в окружении «низких людей», а его самого в 1714 году «всегда окружали несколько дурных невежественных священников». И уж совершенно невероятно, чтобы Алексей публично осуждал действия своего отца, декларировал намерение вернуть страну в старомосковское бытие и грозил уничтожить «всех без исключения» фаворитов Петра. «Он произносил это так часто и без малейшей осторожности…»

Известно, что царевич, зная о постоянной слежке и подозрительности отца, вел себя крайне осторожно и чувство самосохранения у него было развито в высшей степени. Но дело не только в этом: у Алексея попросту не было таких намерений. И мы в этом убедимся.

И громогласные обещания контрреформ, и свирепые угрозы «фаворитам» – абсолютно несвойственное Алексею буйство, весь этот комплекс компрометирующих царевича «сведений» Брюс почерпнул в то время, когда он, охранявший государственного преступника, был близок к следствию, и позднее использовал его, соответствующим образом препарировав, для формирования репутации царевича в Европе.

Рассказом о московских встречах с царевичем Брюс отнюдь не ограничивается. Разного рода истории о недостойном поведении сына по отношению к великому и благородному отцу встречаются в мемуарах с рассчитанной регулярностью.

Особенность некоторых из них в том, что за основу берется известная ситуация и модифицируется в определенном направлении.

Например, несомненным фактом является то, что Алексей не любил кронпринцессу Шарлотту. (Что не мешало ей рожать от него детей.) Но его поведение по отношению к ней как в записке анонима из прусского Тайного архива, так и в рассказах Брюса представлено в целенаправленно утрированном виде.

«Царевич со своей финляндской любовницей удалился под предлогом болезни в это время в Карлсбад. На самом же деле он не хотел присутствовать при родах очаровательной, но несчастной жены».

В свое время мы убедимся, что Алексей был действительно болен. Он был отправлен в Карлсбад по решению врачей – и прямому приказу Петра – явно против собственного желания. И никакой финляндской любовницы при здравствующей жене с ним не было. Эта демонстрация неизбежно стала бы известна царю и вызвала бы крутую реакцию.

Вообще весь этот довольно подробный пассаж относительно отношений Шарлотты с русской августейшей семьей полон намеренных искажений. Причем антигерой – неизменно Алексей, а Петр и Екатерина оказываются благодетелями. Известные историкам факты существенно корректируют эту точку зрения.