Kitobni o'qish: «Взгляд со Стороны. Избранные Рассказы»

© Jacob Fraden, 2019

Несколько напутственных слов читателю

Спешу предостеречь: открыв любой рассказ Якова Фрейдина, не надейтесь, что сможете, взглянув на начало, отложить чтение на потом. Не получится. Не оторветесь, пока не дочитаете до конца. Эта проза не отпускает, не дает соскучиться, отвлечься, она завлекает читателя занятными поворотами сюжета, подбрасывает новые, нередко парадоксальные, мысли и краски. Однако умение выстраивать повествование так, чтобы оно с ходу и безраздельно завладело нашим вниманием – лишь одно из достоинств этого автора. Пожалуй, самое ценное в нем – это его многогранность. Яков Фрейдин – редкий в наше время образец гармонической личности, современный «человек Ренессанса». Он физик и лирик в одном флаконе. Природа одарила его по меньшей мере тремя талантами: инженера-изобретателя (чья фамилия красуется в списке ста лучших изобретателей США), прозаика и живописца.

И вот что существенно: в том, что и как пишет наш автор, в ткани его рассказов, так или иначе проявляются все грани его натуры. Вот несколько примеров.

Когда после выступления я вернулся на своё место в зале, на свободное рядом кресло сразу же подсел лысый человечек лет шестидесяти, чем-то похожий на доброго гнома.

Герой мемуарного рассказа «Грустный гений», выдающийся дирижер Натан Рахлин, увиден глазами художника и описан пером прозаика. Скупым штрихом очерчен незабываемый облик великого музыканта. Подробнее изображен невероятный по своей парадоксальности персонаж другого рассказа, «Ген негодяя» – «коротенького толстого человечка лет пятидесяти с округлой, как пицца, физиономией, проницательными серыми глазками и тёмной кучерявой шевелюрой. В руках он держал видавший виды рыжий портфель, толщина которого была сравнима лишь с животом посетителя».

Или вот почти карикатурное изображение телевизионного цензора: «…под его строгим взглядом она, мне почудилось, стала распухать ещё больше, а огромные глаза её, казалось, вот-вот выдавят стёкла очков и покатятся на пол…».

Талант живописца проступает и в описании интерьеров.

«Сравнительно небольшой кабинет, как и дверь, был отделан тёмным красным деревом, в левом углу стоял застеклённый книжный шкаф, на стенах в массивных рамах висело несколько картин старых фламандских мастеров… В центре был письменный стол, а за ним комод с множеством фотографий в рамках. Среди них мне сразу бросились в глаза портреты Ленина и Брежнева, стоявшие там на самом видном месте. Оба снимка были с дарственными надписями…»

Этот мастерски изображенный кабинет принадлежал знаменитому промышленнику и дельцу Арманду Хаммеру – одному из тех заметных деятелей XX века с громкими именами, с которыми, по прихоти судьбы, довелось встретиться автору этой книги…

Парадокс: Фрейдин-изобретатель, садясь за сочинение прозы, не изобретает ни своих героев, ни сюжетов. Он, как правило, черпает их из реальной жизни, пишет о том, в чем участвовал сам, что видел собственными глазами или слышал от других. Исключение делается лишь для рассказов-мистификаций, которые он пишет в честь «праздника дураков» – к Первому Апреля. Его принадлежность к миру точных наук, инженерии и бизнеса сказывается в другом – в пронизывающем его прозу чувстве здравого смысла, в неприятии наивных и примитивных социальных утопий. Всегда ли умны те, кто называют себя «интеллектуалами»? – спрашивает он в рассказе «О дураках, либералах и консерваторах». И произносит в ответ решительное: «Нет!» Ибо «…на самом деле их интеллект зажат в прокрустово ложе узкой специальности. Всё что за её рамками – лежит для них в сфере умозрительных теорий и мечтаний, к реальной жизни мало относящихся. Ты что думаешь, если некто, скажем, профессор математики, врач или там компьютерный кудесник, он что, по определению умный? …Да, да, не удивляйся, среди нобелевских лауреатов тоже полно дураков. То, что человек может быть болваном при каком-то большом таланте, особенно видно в Голливуде…»

Позволю себе ещё одну пространную цитату из этого рассказа: уж очень она актуально звучит в сегодняшней Америке, где все больше наших сограждан очаровываются идеями социализма:

Академический сноб уверен, что ежели у него докторская степень, то он по определению любую вещь понимает лучше тех, у кого степени нет. Эти люди смотрят на всё через розовые очки своего воображения. Так, к примеру, видел мир Маркс, когда писал свой «Капитал», хотя ни разу в жизни не посетил ни одной фабрики, а из рабочего класса был знаком лишь со своей кухаркой, с которой произвёл на свет незаконнорождённого сына. Мало того, либерал Маркс этого сына позволял впускать в дом только через чёрный ход. Недаром его дядюшка Леон Филипс, тот самый, сын которого основал голландскую фирму Philips, на просьбу Маркса подкинуть деньжат ответил: «Лучше бы ты, Карл, зарабатывал капитал, а не писал про него…» Умники, вроде Маркса, могут лишь придумывать умозрительные теории о том, как перераспределить то, что зарабатывают другие, да и себя при этом не забыть. То есть «весь мир насилья мы разрушим» – это они умеют, а вот «мы наш, мы новый мир построим» у них никогда не получалось. Ломать они могут, а строить – нет».

Яков Фрейдин умеет и любит строить. В его объемистом творческом портфеле – десятки изобретенных им приборов, смелых и ярких, поражающих воображение картин и отлично выстроенных рассказов о пережитом и увиденном.

Искренне завидую тем, кто не был знаком с ними раньше и, раскрыв эту книгу, впервые испытает радость общения с наблюдательным, умным и талантливым рассказчиком.

Владимир Фрумкин

Ребе

– Если хочешь знать, так сиди и слушай, – сказала она, – я тебе про него расскажу. Ты должен это знать. Тридцать лет прошло, как его убили, а он и сейчас стоит перед моими глазами, словно живой. Будто смотрит на меня и улыбается. Но это только мне кажется, что смотрит, ведь он совсем слепой был и много лет не мог ничего видеть. Ну так вот, мы жили в Витебске рядом с синагогой, где он был раввином. Синагога наша была небольшая, даже маленькая, и на праздники для всех места не хватало. Мы из дома стулья приносили. Люди издалека приходили чтобы Ребе Якова послушать. Ты себе представить не можешь, как он говорил! За сердце брал. Его очень любили и уважали. За ум, за доброту. За то, что умел слушать и понимать. Чужое горе и чужую радость, как свои чувствовал и переживал. Сын его, мой муж Моисей, часто ему говорил: «Папа, так нельзя жить, зачем ты себя истязаешь? Ты страдаешь с каждым больным и умираешь с каждым покойником». А он только смеялся и отвечал: «Но зато я с каждым новорожденным снова появляюсь на свет и женюсь на каждой свадьбе».

Даже старики шли к нему за советом, когда он ещё только службу свою начинал и был совсем молодым. Часто к нему домой приходили, не только в синагогу. Иногда просто хотели посидеть рядом и помолчать вместе с ним. Совета спрашивали: «Скажите, Реб Яков, имеет смысл делать так? А если вот так?» Он всех выслушивал, во всё вникал и если что советовал, так от сердца и ума. А когда не знал, что посоветовать, честно говорил – не знаю, но старался всем помогать.

Вот такой случай, тебе будет интересно знать, раз ты искусством увлекаешься. Однажды, было это давно, ещё до революции, вскоре после того, как германская война началась. Первая мировая, то есть. Однажды вечером пришли к Якову двое молодых, парень Мойше Сегал, его родители недалеко от нас жили, и его девушка Берта. Они хотели пожениться, но её родители были категорически против. Мойше был художником, бедный. Незавидный жених. Я в картинах мало понимаю и сама его рисунков не видела, но говорили люди, что он как-то странно рисует. Всё у него не как в жизни, а будто во сне. Бертины родители были богатые, не хотели для неё такую партию. Отец её был ювелир и часто нашей синагоге деньгами помогал. Хотел дочке дать хорошее образование. Отправили её учиться в Москву, там она с Мойше и познакомилась. Оба родом из Витебска, а по-настоящему сошлись только в Москве. Хотя были они из религиозных семей, но в Москве стали совсем светские, даже имена поменяли: Мойше стал Марком, а она Бэллой. Вот они и пришли к ребе просить чтобы он с Беллиным отцом Шмулем поговорил и убедил его дать дочке позволение выйти за Мойше замуж. Яков надел новый сюртук, бороду расчесал и пошёл на разговор. Уж не знаю, что он там говорил, но только Шмуль, Бэллин отец то есть, дал согласие и свадьбу они сыграли хорошую. Это ещё было до того, как я замуж за Моисея вышла, и на той свадьбе не была. А уж после революции Мойше, Марк то есть, стал в нашем городе известным человеком, руководил художниками и весь город к революционным праздникам по своему разуму оформлял. Это я хорошо помню, очень всё было необычно, красочно. А потом они с Бэллой уехали заграницу и больше в Витебск не возвращались. Марк там фамилию поменял из Сегала на Шагала и стал очень знаменитым. Впрочем, я не о нём тебе хотела рассказать. Я о моём свёкре ребе Якове.

– А как же он мог быть раввином, если он был слепой, – спросил я.

– Да нет, ты не понял. Он ведь сначала не был слепым. Это он потом ослеп. Думаю, что от сильного нервного потрясения. Это так было. Кажется, году в 23-м началась в Белоруссии, да впрочем везде, кампания по разгрому синагог. Но до нас это только в 25-м добралось. Мы про это, конечно, слыхали, но к нам эта беда пока не доходила. Однажды, в аккурат перед субботой, к нему в синагогу пришёл сын наших знакомых Борух. Он, ещё когда мальчиком был, у Якова в хедере учился, потом вырос и в Москву уехал. А когда вернулся домой, стал в Витебске большим революционным начальником, ходил в кожаной куртке, на автомобиле ездил, револьвер носил, и его все боялись. Даже собственные отец с матерью. Вот он пришёл в синагогу и говорит: «Всё, старик, собирайся», – а Яков ещё и не был стариком вовсе, ему тогда лет 55 было, не больше. Борух на него стал кричать:

– Давай, быстро собирай свои вещи, выметайся отсюда! Никакой религиозной пропаганды больше в нашем городе не будет и синагога эта закрывается.

Реб Яков ему тихо отвечает:

– Что ты Борух, опомнись. Я ведь тебя ребёнком нянчил, в хедере грамоте учил. Подумай сам, что плохого мы тут делаем? Какая пропаганда? Мы ведь никого в религию не обращаем, сюда каждый сам приходит, если хочет. Кому мы мешаем? Не гневи Бога, Борух, он тебя за такие слова покарает.

А тот опять стал кричать:

– Я тебе не Борух, не смей меня так звать! Я теперь Борис, представитель революционного трудящегося народа. И твой бог – это всё фантазия, опиум и дурман. Я тебе прямо сейчас это докажу. Посмотрим, что твой бог мне сделает!

Тут он вынимает свой револьвер и несколько раз стреляет прямо в Арон Кодеш – это шкаф такой, где свитки Торы хранятся. Потом револьвер о галифе отёр, спрятал его в кобуру и со смехом говорит:

– Ну что, видел? Где он твой бог? Что же он меня не карает?

– Он тебя уже покарал, – тихо сказал Реб Яков, – он лишил тебя разума….

Тогда Борух, Борис то есть, оттолкнул ребе, схватил свитки Торы и вынес их во двор. У него там автомобиль стоял и шофёр был. Велел шофёру всё бензином полить и поджёг. Свитки сразу вспыхнули, черный дым в небо пошёл. Яков закричал ужасно, кинулся было их из огня выхватывать, но шофёр его оттолкнул и сильно ударил сапогом. Яков упал без сознания и так лежал раскинув руки, пока мы не прибежали и его домой унесли. Кровь с головы утёрли, он скоро в себя пришёл, но с тех пор уже ничего не видел – совершенно ослеп. Я не знаю от чего – то ли оттого, что его по голове ударили, а скорее – на нервной почве. Кто теперь скажет? Синагогу его закрыли, всё из неё куда-то увезли. Она так заколоченная лет пять стояла, а потом в ней библиотеку сделали.

Яков, как у него синагоги не стало, в себя ушёл, подолгу в углу сидел, ел очень мало, и молча молился, только губами шевелил. Мы все за ним ухаживали, к доктору водили, но нечего не помогало, остался слепым. Одна у него радость была – очень он любил с внуками играть, с Соней и Абрамом, сказки им рассказывал, грамоте учил. Потом, в один день попросил нас, чтобы мы для него во дворе сарай расчистили. Он решил там для себя что-то вроде синагоги сделать. Сказал, что этого для него хватит, а те, кому он ещё нужен, и в такую придут. Бог ведь не в синагоге и не на небе, он в душе. Мы там всё почистили, Моисей старьё из сарая убрал, порядок навёл. Хорошую дверь навесил, окно вставил, книжные полки построил, стенки и потолок голубой краской покрасил. Стало чисто и очень красиво. Яков из дома туда книги перенёс, хотя зачем они ему были нужны? Видеть он совсем не мог. Вот с тех пор у него появилась своя новая маленькая синагога и люди к нему шли. Даже родители Боруха приходили, плакали и извинялись. Но что их винить? Только все украдкой приходили – в то время стало опасно показывать, что ты в Бога веришь и на службу ходишь. Но всё равно шли. Для него как бы новая жизнь началась. К счастью, власти оставили ребе Якова в покое, кому он слепой был нужен? Он так и жил и часто даже ночевал там у себя в этой крохотной синагоге, мы ему туда еду приносили.

Когда война началась в 41-м году, к нам заехал его младший сын Семён, он тогда в армии служил офицером. Их часть на фронт отправляли и он смог забежать попрощаться. Яков обнял его, прижал к себе, заплакал и стал просить:

– Сёма, не оставляй меня здесь, возьми с собой в армию.

Сын его только усмехнулся и говорит, как же он слепой может в армии быть? Это никак невозможно, но Яков его всё равно упрашивал, говорил, что будет полезным, картошку станет там чистить, может обмундирование стирать. Но это, конечно, было несерьёзно. Семён ушёл на фронт и скоро там погиб. На другой же день моего сына Абрашу, ему как раз 18 исполнилось, в армию забрали и он тоже, как ты знаешь, с войны не вернулся.

Витебск стали бомбить, стреляли зенитки. Разбомбили мост и вокзал. Везде горело. Было страшно и дома и на улице, часто приходилось в погребе прятаться. Тогда я решила, что надо уезжать в эвакуацию, иначе мы все там погибнем. Я говорю Якову:

– Папа, собирайтесь в дорогу, возьмите с собой только самое нужное. Мы сейчас же едем.

Но он только головой покачал и ответил:

Нет, никуда я не поеду. Вы сами езжайте. Я тут в моей синагоге останусь и будь, что будет. Мне Сёма сказал, что немцев скоро выгонят. Вот и по радио то же говорят. А если даже немцы сюда придут, что они мне сделают? Зачем я им? Я их помню ещё по 15-му году, они не злые, у них даже язык на наш похож.

Мы уехали без него, а через день поезда вообще перестали ходить и скоро Витебск заняли немцы. Через год, уже в эвакуации, когда мы жили в Свердловске, приехала одна родственница Сегалов, ей удалось выбраться из города, когда там были немцы. Она пришла к нам и рассказала, что в Витебске происходило и как погиб наш Яков. После войны я туда сама поехала и узнала подробности. Мне люди рассказали, что всех евреев немцы стали убивать прямо на улицах, а остальных согнали в гетто. Яков сам туда не мог пойти и остался в своей синагоге. Однажды к нему вломились местные жители и стали требовать у него золото. Говорили, что все евреи богатые и прячут золото. Яков их пытался убедить, что никаких ценностей у него нет и никогда не было. Тогда они его, слепого, стали бить, потом за бороду вытащили на улицу и поволокли в гетто. Их по дороге встретил немецкий патруль и спросили, куда они его тащат? Бандиты ответили, что это жид и они его ведут в гетто. Начальник патруля сказал, что там всё и так переполнено, туда идти не надо и дело можно решить на месте. Потом достал пистолет и выстрелил Якову в голову. Его тело потом долго лежало на улице и никто его не хоронил.

Через несколько лет после его смерти, когда ты родился и стали искать тебе имя, Соня сразу решила назвать тебя в честь своего убитого дедушки. Вот так ты тоже стал Яковом, в память о твоём прадеде, – закончила свой рассказ моя бабушка.

Чака

В нашем доме в штате Коннектикут, кроме меня с женой и двух детей, постоянно жили ещё какие-то существа. Я не имею в виду всякую гадость, вроде мух, тараканов или, скажем, крыс – этих у нас не было. Жили приручённые нами твари, которых мы покупали, кормили и, если могли, дрессировали. Сначала появились рыбки в аквариуме. Они украшали дом и особых хлопот с ними не возникало – только раз в день подсыпь корм, вода фильтровалась автоматически, а иных забот не было. Даже когда уезжали в отпуск, с рыбками было довольно просто: я соорудил автоматическую кормушку с часовым механизмом и соленоидом, который в определённое время сбрасывал в аквариум рыбью еду. Золотые рыбки у нас прожили пару лет, а потом одним холодным январём мы полетели в отпуск на карибский остров. Когда через неделю вернулись домой, обнаружили, что в наше отсутствие сломалась отопительная система, всё в доме замёрзло, полопались трубы, а вода в аквариуме превратилась в глыбу льда. Поскольку по законам физики вода при замерзании расширяется, стёкла треснули и аквариум развалился. Золотые рыбки вмёрзли в лёд, а когда он растаял, из пяти рыбок только одна ожила и потом ещё некоторое время вяло плавала в банке из-под сока. После этого мы рыб не заводили.

Следующим зверем, который поселился у нас в доме стал кокер-спаниель Кузя. Это был добродушный и весёлый пёсик, но прожил он у нас всего года три или четыре. Поскольку мы с женой много работали, сын ходил в школу, а дочка в садик, Кузя часто оставался дома один и это ему положительно не нравилось. Его всё время тянуло на улицу гулять. Я эту проблему решил так: в задней двери дома прорезал дырку, приделал к ней заслонку, и Кузя получил возможность выходить во двор на прогулку когда ему вздумается. Чем он там занимался и с кем снюхивался, нам не известно, но, как теперь думаю, до добра это его не довело. Однажды мы заметили, что он потерял слух, плохо видит, ходит с трудом, натыкаясь на мебель и стены, у него пропал аппетит, а белки глаз покрылись странными тёмными точками. Я повёз его к ветеринару на обследование. Осмотрев пса и сделав несколько анализов, собачий доктор был совершенно озадачен и даже смущён. Он сказал, что понятия не имеет, что с Кузей – у него какая-то неизвестная ветеринарной науке болезнь. Он был уверен, что пёс долго не протянет, лечить его неизвестно от чего он не может, и дальше Кузя будет только мучиться. Ветеринар предложил пожалеть бедное животное, сделать ему укол и отправить его в собачий рай. Я сказал, что подумаю, и забрал Кузю домой. Вечером включил телевизор и увидел последние новости медицины – открыт вирус, вызывающий неизвестную до того науке болезнь СПИД (это был 1983 год). На экране показали умирающего пациента из Сан-Франциско. Что меня поразило – у него белки глаз были покрыты чёрными точками, точь-в-точь как у нашего пса. «Вот тебе и на, – подумал я, – так вот чем болеет наш Кузя! Где же он подцепил СПИД?» Мы были уверены, что у нашего пса самая что ни на есть традиционная сексуальная ориентация, но тогда откуда взялась у него эта болезнь? Не иначе как во дворе он снюхался с какой-то заразной тварью и его совратили. Делать было нечего – как лечить СПИД тогда не знали, и я отвёз Кузю к ветеринару для переселения его в собачий рай, полагая, что несмотря на его грехи, ада он всё же не заслуживает.

Затем у нас появился попугайчик породы Корелла – серо-белый с большим хохолком на головке и розовыми щёчками. Это было внешне симпатичное, но довольно хмурое и даже злобное существо. Корелла считается говорящей породой, но наш попугай категорически говорить не желал. Он молча сидел на жёрдочке в клетке, на нас смотрел с презрением и даже когда ему насыпали корм и меняли воду, отворачивался, чтобы не подать вида, будто его это интересует и не сделать нам приятное. Мы долго думали, какое дать ему имя, но к его сварливому характеру ничего не могли подобрать.

Когда в очередной раз мы поехали в отпуск, его надо было где-то пристроить – не оставлять же в доме одного! Это ведь не рыбки, которым можно автоматически насыпать корм. Всё же птицы по интеллекту выше рыб (по крайней мере, так хочется думать), поэтому им нужно человеческое общение. Мы позвонили нашему приятелю Оскару и попросили приютить попугайчика на одну неделю. Он согласился, мы отвезли ему клетку и запас птичьего корма, а сами улетели в отпуск.

Когда вернулись, я позвонил Оскару и спросил как там наш попугайчик и когда можно за ним заехать? Оскар почему-то сначала помолчал, потом вздохнул, и сказал: «Забирай его когда хочешь. Чтоб он сдох!» Я сильно удивился – неужто попугай, даже с таким ершистым характером, за одну неделю смог так достать нашего приятеля, что он желает ему сдохнуть? Я сел в машину, заехал к Оскару и он молча отдал мне клетку с птицей.

Привёз я попугая домой и тот, увидев мою жену и детей, вдруг радостно запрыгал на жёрдочке и весело зачирикал – таких положительных эмоций у него раньше не проявлялось. Было видно, что наше отсутствие ему явно пошло на пользу. Он выглядел просто чудесно, заметно располнел, даже подрос, его хохолок стал длиннее, а щёчки ещё розовее. Он громко и радостно чирикал: «Чаки-чаки-чака!» и мы сразу же решили – вот подходящее имя он себе придумал! Отныне будем звать его «Чáка». Да, после нашего отпуска попугай переменился в лучшую сторону – стал весёлым, жизнерадостным и старался подражать разным звукам. Я решил позвонить Оскару и спросить, как ему удалось так здорово перевоспитать нашу птицу? Оскар мне ответил, что это не телефонный разговор и он лучше заедет к нам и всё объяснит.

Когда он приехал и всё рассказал, прояснилось вот что. Оказывается, перед самым нашим возвращением из отпуска Оскар решил насыпать попугаю зернышек. Но как только он открыл клетку, тот сразу выскочил наружу и стал летать под потолком, помечая мебель и стены своим «гуано». Оскара это совсем не обрадовало и он стал за ним гоняться по комнате. Но тут Вера, жена Оскара, не заметив попугая на свободе, открыла входную дверь, и этот негодяй не долго думая вылетел на улицу. Он уселся на соседнее дерево и стал вызывающе щебетать, явно насмехаясь над людьми. Перепуганный Оскар с зёрнышками в руке выскочил из дома и стал его призывать назад: «Цып-цып-цып», но что толку! Попугай категорически не желал возвращаться в неволю. Наверное целый час Оскар бегал вокруг дерева с уговорами. В конце концов, попугаю эта суматоха надоела, он взлетел ввысь и – только его и видели! Улетел неизвестно куда и пропал. Бедный Оскар решил, что этого мы ему не простим, поэтому он помчался в звериный магазин, там выбрал другого попугая, похожего на беглеца, купил и посадил его в клетку, надеясь, что мы не заметим подмены. Стало быть, наш весёлый Чака это был совсем не тот попугай, что мы оставили Оскару, а слова «чтоб он сдох» относились не к Чаке, а к тому, улетевшему.

Чака в нашем доме сразу прижился и стал членом семьи. Когда мы переехали в Калифорнию, попугай быстро освоился на новом месте и, похоже, тёплый климат ему нравился. Он чутко прислушивался к звукам скрипки, на которой играла моя жена, и пытался в подражание ей высвистывать разные мелодии. Иногда получалось совсем неплохо – у него явно был музыкальный слух. Кроме того, он часто нараспев выкрикивал своё имя «Чаки-Ча-а-а-ка!», как бы представляясь, особенно когда в дом приходили гости и он хотел с ними познакомиться.

Так оно продолжалось некоторое время, но потом в один прекрасный день наш Чака неожиданно… влюбился. Предметом его обожания стала метла, стоящая в углу комнаты. Целыми днями он сидел на жёрдочке в своей клетке, не сводил с неё глаз, и все его песни и выкрики теперь были обращены только к метле. В птичьем голосе сквозила неподдельная нежность и даже страсть. Но, к сожалению, любовь эта оставалась безответной. Метла на Чаку никак не реагировала и спокойно стояла в углу. Чтобы сделать ему приятное, мы часто открывали в клетке дверцу, после чего, помогая себе клювом, Чака осторожно вылезал наружу, подлетал к метле и усаживался на неё. Он прижимался к палке своей розовой щёчкой, ласково щебетал и клювом осторожно расчёсывал её прутики. Это были его минуты счастья. Когда он уставал от нежностей, мы подносили метлу с Чакой к клетке и загоняли его внутрь, а метлу возвращали обратно в угол. Он усаживался на жёрдочку и опять не сводил с неё свой нежный взор.

Чака на метле

В связи с этим у нас возникла проблема – нечем стало под метать пол. Стоило нам взять в руки метлу и начать мести, как Чака впадал в истерику. Он бился в клетке, колотил клювом по металлическим прутьям, хлопал крыльями и истошно вопил на весь дом – такое поругание своей возлюбленной он вынести не мог. Нам ничего не оставалось, как возвращать метлу в угол. Тогда он успокаивался, но потом ещё минут пятнадцать что-то эмоционально ей объяснял на своём птичьем языке, видимо извиняясь за наше наглое поведение. Впрочем, мы нашли выход из положения. Моя жена сшила колпак из плотной материи и перед тем, как мести пол, мы клетку накрывали чтобы не травмировать попугайскую душу видом того, как мы «оскорбляем» его любимую метлу.

Шли годы. Чака старел, но продолжал преданно любить метлу всем своим маленьким сердцем. Метла тоже старела, совершенно износилась и наконец пришла в полную негодность. Однако на чакиных чувствах это никак не отразилось – он относился к ней так же нежно, как прежде. Однажды мы совершили непростительную ошибку – старую развалившуюся метлу выбросили и купили точно такую же новую, наивно полагая, что Чаке это понравится. Как жестоко мы ошиблись! Для него это стало тяжёлым ударом. На новую метлу Чака не смотрел. Она раздражала его своей молодостью и свежестью. Потеряв свою старую возлюбленную, он стал одинок и совершенно переменился. Перестал чирикать и подражать звукам скрипки, не хотел произносить своё имя, целыми днями сидел нахохлившись в углу на жёрдочке и лишь изредка клевал свои зёрнышки. Однажды утром мы нашли его на полу клетки лапками вверх, на клюве алела капелька крови, он ещё дышал и грустно смотрел на нас своими глазами-бусинками.

В телефонной книге мы разыскали ветеринара, что специализируется по птицам, дети завернули Чаку в махровое полотенце и мы повезли его к доктору. Ветеринар бегло осмотрел попугая и с холодностью бизнесмена сказал:

– Он не жилец. Если не лечить, сдохнет через час. Но, если хотите, можете оставить его у нас до завтра, мы его поставим на искусственное дыхание, тогда он проживёт ещё один день и подохнет завтра к утру. Это будет вам стоить 250 долларов. Деньги вперёд.

Дети со слезами на глазах смотрели на меня и ждали, что я скажу. В этот момент я представил себя на месте Чаки и подумал, что однажды настанет мой час, и быть может решение о том как мне уходить в иной мир будут принимать вот эти двое, вспоминая, как я сам поступил с попугаем. Эта мысль заставила меня достать чековую книжку и сказать: «Ставьте на респиратор». Чака остался в клинике.

На следующее утро у нас дома зазвонил телефон. Звонили от ветеринара. Грустный женский голос сказал: «С глубоким прискорбием мы вынуждены сообщить вам, что ваш любимый попугай скончался. Желаете ли вы забрать тело?» Я сказал «желаем» и мы, то есть я и двое детей, сели в машину и поехали в клинику. Мы назвали приёмщице имя усопшего пациента и нам велели подождать в приёмной.

Вскоре дверь в заднее помещение широко распахнулась и показалась троица в зелёных халатах. На их лицах была надета печаль, а шедшая впереди девица на вытянутых руках торжественно несла нечто завёрнутое в белую тряпочку. Это был наш бедный Чака. Мы с детьми забрали свёрток, увезли его в парк, выкопали под деревом ямку и, сказав несколько слов о том какой он был хороший и как любил свою метлу, похоронили.

Я полагал, что на этом история с попугаем и закончилась.

* * *

Ан нет! Недели через две я получил из ветеринарной клиники счет на 75 долларов. Там было написано, что эта плата за «похоронные услуги» – видимо так они обозначили белую тряпочку и грустные лица. Это меня страшно разозлило – я был готов платить за живого или еле-живого попугая, но не за мёртвого. Поэтому я этот счёт проигнорировал из принципа. Потом получал его ещё трижды, каждый раз отправляя в мусорную корзину.

Лет через пять мы покупали новый дом и я пытался взять в банке ссуду. Однако, в деньгах мне было отказано на том основании, что у меня запятнана кредитная история. Причина была в том, что пять лет назад я не заплатил ветеринарной клинике за «похороны» и на мне висит долг в 75 долларов. Поскольку в принципиальных вопросах я ни на какие компромиссы не иду, решил не платить, а пойти на приём к вице-президенту банка чтобы объясниться. Я рассказал ему эту историю про Чаку, белую тряпочку и «вынос тела». Он всё понял, согласился со мной, и ссуду я получил.

Закон для Восходящего Солнца

Мой рейс в Тотóри был только на следующее утро и потому приходилось убивать остаток дня. Я поселился в гостинице недалеко от императорского дворца и отправился гулять по городу. В Токио я бывал неоднократно и мне не составило труда спланировать прогулку по новым для меня местам. К вечеру, довольно уставший, я решил расслабиться в баре Караоке, что был недалеко от моей гостиницы. Разумеется, петь под фонограмму я не собирался, да и не умел, но мне нравилось сидеть в углу, пить пиво и наблюдать как после рабочего дня местные служащие мужского пола в одинаковых чёрных костюмах строят из себя эстрадных звёзд. Вот сижу я в уголке, смотрю по сторонам, слушаю певучие мелодии и удивляюсь чудесам японской электронной акустики, способной превращать самый заурядный голос в вокальный шедевр.

Довольно скоро на меня ста ли обращать внимание. Во-первых, я был единственный, кто не подходил к микрофону, но главное потому, что я внешне отличался от остальных посетителей. Наш брат, не-японец, в бары Караоке заглядывал довольно редко. Я заметил, что к моему столику с бокалом пива в руке нетвердой походкой направляется средних лет господин. Не спросив моего согласия, он подтянул стул, плюхнулся на него, отхлебнул из бокала и молча уставился на моё лицо. Долго и бесцеремонно разглядывал меня, а затем спросил, откуда я тут взялся и почему не пою, как все нормальные люди? Мой японский был в зачаточном состоянии и я, как мог, объяснил ему, что по-японски мне говорить трудно и может он понимает по-английски? Тогда он неожиданно перешёл на сносный английский, чем меня немало обрадовал. Я сказал ему, что приехал по делам из США, в столице лишь на вечер, и вот решил посмотреть, как после трудового дня отдыхает местный служивый люд. Услыхав, что я из Америки, мой явно не слишком трезвый собеседник нахмурился и прямо-таки по-самурайски прорычал:

– Ах так! Из Америки, значит… Плохая страна Америка, совсем плохая…

– Чем же она плохая? – насторожился я.

– Рис продаёт в Японию! Вот чем! У вас там в Конгрессе всем заправляют евреи и они решили взять Японию измором. Продают негодяи нам рис по низкой цене и разваливают нашу рисовую промышленность.

Вот уж никак не ожидал я встретить в Токио антисемита. Тут евреев можно по пальцам пересчитать, а вот на тебе – живой японский антисемит сидит напротив меня, пьёт пиво и валит свои печали на евреев, хотя вряд ли он видел когда-нибудь настоящего еврея. Впрочем, во все времена евреи были удобными козлами отпущения. Не помню, с чего это вдруг, но я решил ему возразить.

– Вы ошибаетесь. Насколько знаю, в Конгрессе евреев мало, где-то 5-6 процентов, как же они могут всем заправлять? Вообще я сомневаюсь, что это дело Конгресса – решать по какой цене что-то кому-то продавать. И потом, если вы недовольны продажей риса в Японию, то Америка, в свою очередь, может быть недовольна импортом Тойот и Ниссанов – тоже ведь разрушает нашу автомобильную промышленность…

– Что значит недовольна, – возмутился японский патриот-антисемит, – а как же глобальная экономика? Вы что, хотите остановить мировую торговлю? А про евреев вы мне даже не говорите – много их или мало, не важно. Они хитрые, всеми крутят и против Японии гадости замышляют. Вы вот на еврея вроде непохожи, так зачем их защищаете? Да разве дело только в рисе! Будто не знаете, кто атомные бомбы сделал, что на наши города бросили! Они сделали! Евреи! Будто не знаете, кто нашу конституцию на свой сионистский лад переделал! Это они её переписали. Ещё в 46-м году. Про это каждый японский школьник знает.

Тут он ошибся, про японскую конституцию я ничего не знал, но и не собирался выяснять это у него. Вежливо с ним распрощался, заплатил за пиво и вышел из бара. С тех пор прошло много лет, и я совсем позабыл об этой случайной встрече, но не так давно вспомнил её, получив письмо от Лари Сутина – дальнего родственника моей жены.

* * *

Лари был племянником знаменитого художника Хаима Сутина, но художественными талантами не обладал и всю свою профессиональную жизнь провёл на дипломатической службе, где он много лет заведовал американскими консулатами в разных странах третьего мира. Когда ему исполнилось 75, он вышел на пенсию и поселился в живописном городке Лэйк-Плэсид в штате Нью-Йорк, где когда-то проходили зимние Олимпийские игры.

Незадолго до его 97-го дня рождения я послал ему поздравительную открытку. Получив её, он позвонил мне, поблагодарил, а потом спросил, что я знаю о японском периоде жизни моего покойного тестя скрипача Льва Тышкова. Он также поинтересовался, не остались ли после Льва какие-то фотографии из Токио 30-х годов? По его просьбе я порылся в альбомах и коробках с семейными бумагами и нашёл там несколько старых снимков самого Льва, его учителя, и некоторых его японских друзей. Была там и фотография с тёплой дарственной надписью знаменитого пианиста Лео Сирóты. Я про это написал Лари и его особенно заинтересовал снимок Сироты. Он спросил: «А кроме самого Лео Сироты, есть ли у вас фото его семьи, жены, дочки?» На мой вопрос, почему его это интересует, через пару недель Лари прислал длинное письмо. Привожу его в моём пересказе.

«Вы спрашиваете, почему меня интересует семья Сироты? На самом деле мне интересны снимки его дочки, с которой я был знаком. Знаменитый пианист Лео Сирота с женой и дочкой Беатой жил в Токио в те самые годы, когда там учился Лев. Они хорошо знали друг друга. Беата тогда была ещё ребенком, ей было лет 10-12, не более. Я с ней познакомился в Токио примерно лет десять спустя, после войны, когда мы вместе работали в юридическом комитете при штабе генерала Мак-Артура. Наш комитет писал для Японии новую конституцию.

Тут я и вспомнил свой давнишний разговор в токийском баре. Ведь не соврал пьяный антисемит: Беата, Лари, и некоторые другие евреи действительно приняли участие в создании современной японской конституции.

Дело было так. Когда закончилась война с Японией, я служил на Тихоокеанском Флоте. Наша часть стояла на Филиппинах, в Маниле. После атомных бомбардировок наступил мир и у всех было чувство, что наша работа окончена, мы были тут больше не нужны и мечтали о возвращении домой. Я уж два года как не видел мать и отца, скучал… Перед тем, как попасть во флот, я закончил юридический факультет по специальности международного права. Впрочем, на войне были нужны не юристы, а солдаты, вот я и воевал. Когда в Маниле меня вызвал мой начальник и сказал, что на следующей неделе меня демобилизуют и я смогу с очередным транспортом отправиться в Америку, я и обрадовался, и огорчился. Конечно, рад был, что скоро попаду домой, но стало немножко грустно, что вот уеду из Азии, почти ничего кроме своего корабля и Манилы толком не повидав.

После войны наши моряки на Филиппинах жили словно на курорте. Гуляли, развлекались как могли. Мы были освободители, и местное население к нам хорошо относилось. Работали ночные клубы, бары, филиппинские девочки к американским матросам были куда как приветливы. Но война кончилась, и пора было по домам. После разговора с боссом тем же вечером мы с друзьями устроили прощальную вечеринку в местном баре. В разгар застолья к нам подошёл американец в штатском. Мы его в этом баре видели раньше, но знакомы не были. А тут он подошёл, чокнулся с нами и пожелал счастливого пути домой. Сказал, что он американский адвокат, здесь в Маниле у него свой офис, но он его закрывает и тоже на днях уезжает. Только едет не домой в Америку, а в Японию, так как получил приглашение поработать при штабе генерала Мак-Артура. Тут я сказал, что мы с ним коллеги, я тоже адвокат, и я ему завидую, что он едет в Японию – страну Восходящего Солнца, которую я давно мечтал увидеть. Он хлопнул меня по плечу и ответил, что нет проблем – если мне интересно, он свяжется со штабом и про меня расскажет. Им как раз сейчас нужны американские адвокаты. Действительно, через пару дней меня опять вызвал мой босс и сказал, что если я хочу, то могу поехать в Японию и как вольнонаёмный адвокат поработать пару месяцев при главном штабе оккупационных войск. Вот так я оказался в Токио. Это был январь 1946 года.

Токио после войны выглядел просто ужасно. Массивные бомбардировки и страшные пожары превратили город в сплошные развалины. Выжившие горожане ютились в убежищах, проводили дни в поисках еды. Командование союзных оккупационных войск располагалось в роскошном здании бывшего страхового агентства Даи-Ичи, что напротив императорского дворца. Думаю, во время бомбардировок был дан специальный приказ, чтобы на этот район бомб не бросать. Меня определили делать вспомогательную работу под началом подполковника Мило Роуела (Milo E. Rowell), заведующего юридическим отделом штаба. Его группа из двадцати пяти человек работала над новой конституцией для Японии. Там я и познакомился с Беатой Сирота. Ей тогда было всего 22 года, она была умна, элегантна и выделялась какой-то библейской красотой. В оккупационных войсках в Японии служило всего-навсего 60 женщин: машинистки, секретарши, медсёстры – на почти 350 тысяч мужчин. Можете себе представить, какими глазами на неё смотрели наши парни! Беата работала в юридическом отделе как лингвист. Она свободно владела английским, немецким, русским, французским, испанским и японским языками.

Генералу Мак-Артуру доложили, что японское правительство тоже работает над своей новой конституцией и потому он дал нам всего одну неделю на окончание нашего варианта. Поначалу у него с президентом Трумэном по этому поводу были серьёзные разногласия. Президент требовал, чтобы императора Хирохито судили как военного преступника и устроили ему и его подручным что-то вроде Нюрнбергского трибу нала. Эта банда, конечно, заслуживала сурового наказания за свои жуткие преступления против населения Китая и военнопленных. Вот, например, у них в лагерях для пленных американцев и наших союзников было такое самурайское развлечение – одним взмахом меча сверху донизу разрубить стоящего человека на две одинаковые половинки. Прямо скажем, спорт не для слабонервных…

Трумэн планировал держать в Японии большой контингент оккупационных войск, как в Германии. Однако, командующий Мак-Артур был против, он хотел отправить американцев домой, а японцам дать возможность самим выбрать политическое устройство своей страны, но на демократической основе. Он понимал, как глубоко они привязаны к своему императору, и суд над ним принесёт больше вреда, чем пользы. Поэтому он приказал нашему комитету сохранить в конституции императора, но оставить ему только церемониальную роль. Черт с ним, пусть живёт. Дружеское отношение к нам населения важнее наказания одного негодяя. Впрочем, кое-каких военных преступников всё же отправили на виселицу. В конце концов, президент с генералом согласился и императора не тронули.

Чтобы не начинать с нуля, сперва мы взяли за основу, действующую с 19-го века японскую конституцию Мейджи. Беата нам её перевала и все поняли, что это совершенно не годится – надо всё полностью переделать. Тогда генерал Уитни (Courtney Whitney), заместитель Мак-Артура, предложил в качестве образца подобрать что-то из недавней истории. Ну, где найти в сожжённом Токио тексты конституций других стран? Однако Беата нашла – она разыскала хранилище публичной библиотеки, которое чудом уцелело в огне войны.

Военное удостоверение Беаты Сирота

Местные японцы ей очень в этом помогли – она их очаровывала своим безупречным владением языком, что для иностранца было большой редкостью, аристократическими манерами и тонким пониманием японской психологии. Там в хранилище она раскопала тексты конституций США, Веймарской Республики в Германии, Советской России, Испании, и ещё некоторых других государств. Она всё перевела на английский и работа закипела. Мы их проанализировали и сравнили. Американская конституция нам не очень годилась – слишком старая и с множеством поправок. Советская была более современная, но уж с очень обтекаемыми формулировками, что позволяло двусмысленные интерпретации её положений – как хочешь, так и верти. Ну вот, к примеру, там сказано, что граждане имеют право на труд. Это как понимать? Безработица – это что, нарушение закона? Никого нельзя увольнять? Каждого обязаны обеспечить работой? Если да, то какой? Концлагеря и Гулаг тоже работа согласно их конституции – так ведь тоже можно понимать. Нет, в конституции всё должно быть однозначно, без двусмысленностей. У нас в комитете решили, что самая подходящая – это конституция Веймарской Республики, её и вяли за основу. Мы работали день и ночь, всё писали по-английски, а потом переводили на японский. Беата прекрасно говорила по-японски, но не знала многих юридических терминов и специальных иероглифов, поэтому к работе привлекли ещё и японских юристов.

Полковник Роэст (Pieter K. Roest), руководитель комитета гражданских прав, предложил Беате написать те статьи конституции, которые относились к правам женщин и детей. Она ведь прожила в Японии десять лет и своими глазами наблюдала совершенно средневековое отношение к женщинам. Мужей для них выбирали родители, они не имели права на развод, не имели имущественных прав, не могли голосовать, по улицам обязаны были ходить позади мужа, и так далее. Она решила всё это поменять. К сожалению, самые смелые её предложения не прошли, как слишком радикальные для Японии тех лет, но всё же главное ей удалось отстоять. Таким образом, современные японки своим равноправием обязаны Беате Сирота, которая стала автором 14 и 24 статей японской конституции.

Мы только-только заканчивали первый вариант, как японцы нам представили на согласование свою версию. Это была полная чепуха – они лишь слегка подредактировали старую конституцию Мейджи, оставив за императором всю полноту власти. Мак-Артур обозлился, церемониться не стал, велел, чтобы их с этой «конституцией» послали в одно место и приказал подать им наш вариант. Японцы сначала было задёргались, занервничали, но им напомнили, кто сейчас правит бал, и они должны быть довольны тем, как деликатно и уважительно к их традициям мы всё написали. Но это народ упёртый, и приходилось воевать с ними за каждый пункт, за каждое слово. Они уверяли, что мы не понимаем их ментальность и хотим всё сделать на американский лад. Например, они яростно сопротивлялись против женских прав, говорили, что это не в их традиции, что простой народ это не примет. Но когда им сказали, что эти статьи написала мисс Сирота, которая хорошо знает местные традиции и уж точно понимает их ментальность, они сразу стихли, подняли лапки вверх и сказали О-Кэй – её очень уважали.

На 10 апреля было назначено голосование в новом японском парламенте, и впервые в истории благодаря Беате женщины могли голосовать. Прошло несколько месяцев и после целого ряда бюрократических рассмотрений и голосований в японском правительстве, конституция была утверждена близко к тому тексту, как мы написали.

В благодарность премьер-министр Яшида послал каждому участнику нашего комитета подарок – серебряную чашечку для саке. На ней выгравирована хризантема – символ императора. Нам это показалось не слишком подходящим и даже вызывающим – при чём здесь императорская эмблема, если мы написали демократическую конституцию? Ну да ладно, что придираться? Эта чашечка и сейчас стоит у меня на серванте…»

Получив это письмо, я позвонил Лари чтобы уточнить некоторые детали, но он лишь вздохнул и сказал, что кроме того, что он написал в письме, ничего больше не помнит – было и так удивительно что в свои 97 лет он смог рассказать эту давнюю историю. Добавил лишь, что в апреле 1946 года он вернулся домой в Америку, поступил на работу в Госдепартамент и вскоре получил назначение консулом в Рио-де-Жанейро. Так началась его полувековая дипломатическая служба.

Чашечка для саке

Едем-Едим

Как-то был я в командировке в Японии вместе со своим сослуживцем Джо. Это был типичный американец из глубинки, который никогда не выезжал дальше, чем за сто миль от своего города. А тут – Япония! Джо был выше средней упитанности, носил на себе пивной животик, постоянно жевал картофельные чипсы и запивал их пепси-колой. Вот прилетели мы в Токио, поселились в гостинице, слава богу, не-японского типа, и Джо сказал, что он голоден и надо идти в ресторан. Мы стали ходить по окрестным улицам, где было множество маленьких ресторанчиков, и заглядывать в витрины, чтобы найти место, где Джо может насытиться. Со мной в этом плане проблем никогда не бывает – приезжая в новую страну, я всегда ем местную еду, а тем более в Японии, кухню которой я ценю и люблю. Но Джо сразу заявил, что никакую рыбу и вообще ничего из моря он не ест, и ему надо найти что-то мясное. Мы легко нашли ресторанчик, где в у входа были выставлены с невероятным искусством изготовленные пластмассовые образчики их меню, и там оказалось сукияки – блюдо из говядины в чугунном горшочке. Мы зашли, сели за столик, я заказал себе сашими (набор сырой рыбы), а для Джо этот самый сукияки.

Когда нам принесли еду, Джо вытаращился на тонкие кусочки говядины поверх белых кубиков тофу и на японские тушёные овощи. Он заявил, что ни этот «сыр», ни эти странные овощи он есть не будет, но с опаской сунул себе в рот кусочек мяса. Однако он его тут же выплюнул, сказал, что у него какой-то противный сладко-солёный вкус, и он лучше умрёт с голоду, но эту гадость есть не станет. Запас чипсов у него закончился, и в этот вечер Джо остался голоден.

На следующее утро он выпил в отеле кружку кофе, а затем, перед тем, как ехать по нашим делам, мы опять побродили вокруг отеля, но ничего съедобного для него найти не смогли. Бедняга не ел весь день, только пил кофе. Его пивной живот стал увядать, в глазах мерцал огонь каннибализма, и я нервно вздрагивал, когда он на меня оценивающе смотрел. После рабочего дня нас повезли на машине обратно в отель. Джо сидел на заднем сидении в забытьи, уткнувшись носом в окно. Вдруг, на одном перекрёстке, он истошно завопил «Стоп!!!» и вцепился в плечи водителя. Тот с перепуга резко тормознул, не говоря ни слова Джо выскочил на улицу и кинулся через дорогу, невзирая на мчавшиеся вокруг машины. И тут мы увидели большую вывеску McDonald’s. Мы ждали его у обочины. Он появился через пять минут с тремя пакетами гамбургеров. Я в жизни не видел более счастливого лица, чем у Джо в те минуты его блаженства.

Эту историю я вспомнил для затравки моего увлекательного повествования, к которому я сейчас и перейду. Кратко расскажу вам про то, что я понял о кухнях некоторых стран, где мне довелось побывать. Кратко – потому, что тема гастрономическая необъятна, а рассказ – это жанр малогабаритный, так что мы лишь полетаем над верхушкой айсберга.

* * *

Раз уж мы заговорили о Японии, начнём с неё. У японцев есть замечательный талант – они фантастические улучшатели. Многое из того, что мы знаем японского, на самом деле не было изобретено японцами, но ими адаптировано и сильно улучшено. Вот несколько примеров. Их письмо было взято у китайцев и упрощено. Фотоаппараты были изобретены во Франции и Германии, но сейчас лучшие камеры японские. Или возьмите автомобили, копировальные машины, рояли, строительное оборудование, мотоциклы, вообще массу других вещей – все эти вещи были придуманы в других странах, но мало кто их делает лучше японцев. Да что там техника, даже самые казалось бы традиционные японские вещи тоже пришли из других стран. Например, кимоно японцы не придумали, а переняли это одеяние у корейцев, и делают его куда наряднее и интереснее. А в еде – знаменитая темпура, то есть продукты жареные в кипящем масле, пришла из Португалии, а суши и сашими – из той же Кореи, сильно в Японии изменившись и, на мой вкус, став куда заманчивее и на вид, и на язык.

Для японца еда – в первую очередь это не пища и не калории для насыщения, а услада для глаз. Еду в Японии начинают кушать глазами, а уж потом отправлять в рот. Почти всё, что делают японцы, они доводят до совершенства, и к еде это относится в первую очередь. Однако, не всякий иностранец может это сразу понять и оценить. Для этого требуется время и терпение. Хотя я могу есть любую разумную еду, мне пришлось перепробовать много японских блюд, прежде чем я выбрал для себя самое подходящее. Больше всего мне нравится сырая рыба с зелёным «хреном» васаби и соевым соусом. Однако, я не большой любитель риса, а потому суши, то есть рыбный кусочек завёрнутый в рис и нори (с у шёные водоросли), я обычно не беру, так как там больше риса, чем рыбы. В японском ресторане мой выбор прост – это почти всегда рыбный донбури, который иначе называется «чирáши суши». На самом деле, это просто сашими – кусочки разных сырых рыб, осьминога, кальмара, и креветок, изящно уложенные поверх слоя риса. То есть, море-продукты отдельно, рис отдельно. Так я могу есть рис, а могу и не есть – как захочу. Очень удобно, красиво и разнообразно.

Многим нравится запивать японскую еду пивом (кстати, первым в Японии пиво варил американец где-то лет 150 назад), но я предпочитаю саке, которую кое-кто по незнанию называет японской водкой. На самом деле саке это разновидность пива, хотя и заметно крепче – в ней может быть до 20 % алкоголя. Считается, что холодное саке благороднее и деликатнее, чем подогретое, но я люблю тёплое, где-то около 41°Ц, то есть температуры тела человека в лихорадке.

Теперь поговорим о китайской пище. Что касается эстетики еды, то китайцы находятся от японцев на прямо противоположном конце кулинарного спектра. Если для японца еда это прежде всего услада для глаз, то китайцы вообще на культуру еды и её внешний вид не обращают внимания. Приготовив еду, они всё бухают на тарелку комом и так подают. Однако, никто в мире не сравнится с китайцами по разнообразию и изощрённости блюд. Я думаю, что почти весь творческий потенциал китайского народа ушёл на кухню. Да, я знаю, что иглоукалывание, бумагу, порох, фарфор, сейсмограф и компас изобрели китайцы. А что ещё? Не маловато ли на более чем пять тысяч лет их великой цивилизации? Но вот в отношении пищи – они совершенно уникальны. Недаром говорят, что нет такой вещи, которая китайцу не может служить едой, а еврею фамилией. Не о евреях тут речь, но действительно, умелый китайский повар способен сделать съедобным и даже вкусным любой предмет – от всевозможных трав и корешков, до самых, на наш просвещённый взгляд, отталкивающих частей тела животного.

Китайцы уверены, что они родоначальники почти всех мыслимых блюд. Быть может, это не пустое бахвальство. Как-то я был по делам в Шанхае вместе с хозяином одной тайваньской фирмы. Однажды после рабочего дня он мне сказал, что его мечта – попробовать настоящую русскую еду. Я засомневался – как же это можно осуществить в Китае? Но он меня успокоил, сказав, что в Шанхае есть всё и он сам этим займётся. Тут же позвонил он своей секретарше в Тайпей, и та через пять минут ему перезвонила и продиктовала адрес русского ресторана. Это оказалось всего в пяти минутах ходьбы, и мы туда отправились. Если в США рестораны в гостиницах, как правило, не слишком высокого уровня, то в Китае – наоборот. Самые лучшие рестораны обычно в отелях. Так и этот русский ресторан под невообразимым названием «Летающий Слон» оказался на третьем этаже роскошного отеля «Бунд». Почему слон, да ещё летающий, никто в ресторане не знал. Быть может его хозяин слыхал поговорку, что «Россия – родина слонов», и в это поверил. Ну а «летающий» это ведь просто красиво, особенно для изящного слона из страны балета.

Официантка, симпатичная китайская девочка, подала нам меню на трёх языках – китайском, английском и русском. Когда я её что-то спросил по-английски, она мне легко на том же языке ответила, но поняв, что у меня родной язык русский, перешла на приличный русский. Меня это впечатлило и я спросил, где же она так научилась? Официантка сказала, что у неё русский бойфренд и она набралась от него. Есть же на свете такие таланты, но почему-то они работают официантками, а не профессорами лингвистики.

Мой тайваньский спутник не понимал странные русские названия в меню и попросил меня всё для него выбрать. Я решил впечатлить его полным спектром русских блюд и заказал селёдку с луком и картошкой, всякие копчёные рыбы, маринованные овощи и солёные грибы, потом борщ, затем пельмени, шашлык, и на десерт разные пирожные. Однако, у китайцев в еде нет никакой структуры и последовательности, к которой мы привыкли – закуска, первое, второе, десерт. Поэтому официантка принесла весь заказ скопом и поставила все блюда одновременно на большой вертящийся поднос на нашем столе. Кстати, всё было отличного качества и правильно приготовлено, так что в этом плане «Летающий Слон» был на высоте.

Я пытался было объяснить моему китайскому коллеге, какие блюда и в какой очерёдности надо кушать, но это было бесполезно. Ему не терпелось всё попробовать. Он сразу засунул себе в рот селёдку с пирожным, откусил кусок шашлыка и запил это борщом. По выражению его лица я понял, что русская еда на него не произвела положительного впечатления. Почти всё оказалось ему знакомо. Отведывая каждое блюдо, он восклицал – нет, это не русское, это китайское! Шашлык – китайское, соленья и маринады – китайское, грибы – китайское, пельмени – китайское, и так далее со всем, кроме селёдки и борща. Селёдка с пирожным ему совсем не понравилась (хотя это была чудная иваси из Швеции), но зато борщ его сразил наповал. Сначала он думал, что красный цвет в нём от крови какого-то русского животного, но когда я ему сказал, что это свёкла, он не понял. Оказывается, в Китае свёклу не знают и о таком овоще не имеют понятия, а потому из всего русского обеда для моего китайского коллеги красный борщ оказалось главной экзотикой.

Кстати о пельменях. Русские уверены, что пельмени – это их национальная еда. Так же говорят и китайцы. Итальянцы настаивают, что это они изобрели равиоли, а уж затем Марко Поло привёз рецепт в Китай, где угостил тамошнего императора Кублай-Хана. Императору равиоли очень понравились и он повелел всему населению тоже кушать такие же уши из теста с кусочком мяса внутри. Однако в этой итальянской версии есть маленькая неувязка, так как Марко Поло приехал в Китай в конце в 13-го века, но дамплинги, что и есть китайские пельмени, оказывается были там известны ещё в 9-м веке, тогда как первые итальянские равиоли появились только после того, как Марко Поло вернулся в Венецию. Так что, похоже, всё было наоборот – Марко Поло мог привезти рецепт в Италию из Китая. В Россию пельмени пришли тоже из Китая через Сибирь и Урал где-то в 15-м веке. Впрочем, никто толком не знает, кто на самом деле был пельменным пионером. Главное, что мы их любим (не пионеров, а пельмени).

Считается, что в каждой стране есть своя национальная еда, но это довольно условно, ибо кулинарные рецепты границ не признают и соседи часто перенимают пищевые идеи друг у друга. Однажды меня с женой позвали на обед в шведскую семью и когда мы сели за стол, я был поражён тем, что мне всё оказалось знакомо: селёдка со сметаной и варёной картошкой, блины, мясные тефтели, пирог с яблоками и клюквой. Когда я заметил, что это точно, как в России, шведы на меня снисходительно посмотрели и сказали: «Будто не знаете, кто Россию создал – мы, варяги, её и создали». Это, разумеется, не совсем верно, но не будем придираться. Если им хочется так думать, мне не жалко. Да разве только шведская еда близка к русской? А польская, а немецкая, а еврейская? Но вернёмся в Китай.

Китайска я кухня – та, что в Китае, и та, что в китайских ресторанах в Америке и Европе, совершенно разная. Про Австралию и Новую Зеландию я не знаю. Вне Китая кухня часто подогнана под местный вкус и в ней лишь отголоски того бесконечного разнообразия, что существует в Китае и на Тайване. Впрочем, в США и Канаде, хотя и не без труда, можно найти настоящую китайскую еду. Такие рестораны легко узнать по посетителям. Если там большинство китайцев, значит есть хороший шанс, что и еда подлинная.

Много лет назад будучи в Гонконге я прочитал в местной газете заметку про пару туристов из Швейцарии, которые приехали туда со своей собачкой. Они пошли в ресторан и заказали себе еду, а также попросили официанта покормить и собачку. Тот сказал, что нет проблем, и забрал собачку с собой на кухню. Через какое-то время мужу с женой подали на блюде их собачку, искусно зажаренную по всем правилам китайской кулинарии. Оказалось, что официант плохо понимал по-английски и решил, будто они просят приготовить еду из этой собачки. Бедную даму увезли на скорой в госпиталь с сердечным приступом. Поэтому, когда я в Китае, предпочитаю ходить в рестораны с китайцами, которые знают что к чему и помогут мне выбрать по вкусу – только местные жители могут знать какие там в блюде ингредиенты. Может я ещё недостаточно цивилизован, но вот кушать крыс или тараканов мне не хочется. Тем не менее, хотя и без особого удовольствия, я ел в Шанхае жабу и с удовольствием – салат с жареными кузнечиками и муравьиными яйцами (правда это было не в Китае, а в Мексике).

В один из приездов в Гонконг я шёл с женой по улице, где у стен домов под навесами примостились десятки лавочек с поварами. Тут же на газовых горелках готовили еду для простого люда, который её поглощал палочками из пластмассовых мисочек. Вдруг моя жена нервно вскрикнула и схватила меня за руку: на подносе у чана с кипевшей водой лежали открытые черепные коробки с мозгами. Прямо какой-то фильм ужасов! Мозговые извилины сочились кровью, которая капала на тротуар и стекала в канаву. Я думал, что такие аккуратно разложенные мозги можно увидеть лишь в морге или в анатомическом музее, но никак не у пищевой лавочки. Я подошёл к повару выяснить, кто же те несчастные, чьи мозги идут в пищу? Мне охотно объяснили, что это вовсе не человеческие черепа и не мозги, а тела черепах со снятыми панцирями. Просто у них такой же вид, как у наших с вами мозгов. Так что – никакого каннибализма. Нам было жаль бедных черепах и мы не стали там ничего заказывать. Вообще, в странах Азии к животным, предназначенным для употребления в пищу, отношение может быть довольно брутальным. Как-то в Сингапуре мы с женой были приглашены на обед, где сперва подали живых креветок, которые ползали по миске и нервно прыгали, видимо предчувствуя свою судьбу. Их залили каким-то алкогольным напитком, после чего они слегка успокоились. Хозяева нам объяснили, что из «гуманных» соображений креветок надо кушать живыми после того, как они опьянеют и не будут волноваться по поводу того, что их едят. Блюдо так и называлось: «пьяные креветки». Затем подали живого трезвого омара, у которого хвост был нарублен на кусочки, каждый из которых ещё двигался сам по себе, а бедный омар вращал глазами и щёлкал клешнями. Хозяева с большим удовольствием хватали палочками живые кусочки хвоста и отправляли себе в рот, ощущая, как они шевелятся на языке. К нашей чести будь сказано, мы от этого угощения отказались под каким-то благовидным предлогом чтобы не огорчать наших хозяев. Как сказал когда-то Вуди Ален, «я не хочу свою еду живой, раненой, или больной. Я хочу кушать свою еду мёртвой».

В Шанхае, в старом городе, мы как-то зашли на обед в ресторан. При входе вдоль стен стояли огромные аквариумы с множеством живых рыб, осьминогов, моллюсков, каракатиц и прочих морских гадов. Рядом в террариумах нежились под яркими лампами огромные жёлтые питоны и гремучие змеи – выбирай на любой вкус. К нам подскочила дежурная девица и стала пальчиком тыкать то на змей, то на рыб – чего изволите на обед? Я показал ей на аквариумы и сказал, что хотим рыбу. Она уточнила: рыба-китаец или рыба-американец? Мы подумали и решили, что раз мы в Китае, пусть будет «рыба-китаец», и она нас подвела к аквариуму, где плавали десятки небольших осетров (видимо, это и были рыбы-китайцы). Мы закивали, что да, хотим вон того китайца. Нас посадили за столик и велели ждать, а чтобы было не скучно, принесли массу всяких чудных солений и прочих овощных закусок. Минут через пять пришла та самая девица, что встречала нас при входе. В руках у неё был большой чёрный пластиковый мешок, как для мусора. В нём была налита вода, где, не подозревая своей участи, весело плавал осётр, что мы выбрали. Она уточнила та ли это рыба-китаец, что мы хотим? Мы сказали «та самая», и вскоре нам подали большое блюдо, где политый разными ароматными соусами, жареный осётр нежился на постели из овощей. Вкус был просто фантастический. Я его помню до сих пор, хотя прошло уже 12 лет. А когда после обеда нам принесли счёт, то мы не поверили своим глазам, такой он был маленький. Не хочу даже называть цифру, чтобы вас не расстраивать…

После того, как я перепробовал еду в разных странах и в США, где не стоит большого труда найти ресторан на любой вкус, я пришёл к выводу, что есть лишь две кухни, которые не в моём вкусе. Это индийская и мексиканская. Индийскую я не люблю из-за того, что многие их блюда приправлены карри, вкус которого мне неприятен. Мексиканские мне не нравятся своей примитивностью и отсутствием фантазии – прямая противоположность китайской кухне. Мексиканцы в основном едят кукурузные лепёшки, бобы и перцы. Часто всё это с добавкой кусочков жареного мяса или рыбы, но уж очень однообразно и скучно, как в Мак-Дональдсе. Самое ужасное что они делают, это приготовление калифорнийского омара (у него большой хвост, но нет клешней). Мексиканцы варят омара в кипящем масле, часто прогорклом, а не в воде или на пару, как во всём цивилизованном мире. Дело в том, что в большинстве мексиканских ресторанов в Америке готовят еду для чикáнос, то есть для американцев мексиканского происхождения. Чиканос – народ весьма кондовый, который не заморачивается вкусом, эстетикой и разнообразием. В США мне пока не удавалось найти хороший индийский или мексиканский ресторан. Большинство из них американизированы, то есть подделываются под вкус местного обывателя, тех самых простых людей, для которых еда это лишь горючее. В отношении еды я себя тоже отношу к простым людям, но уж коли я пришёл в ваш ресторан и плачу свои кровные деньги, то уж будьте любезны, не обращайтесь со мной, как с простаком, а дайте что-то поинтереснее, порадуйте меня.

Моё мнение об индийской еде стало меняться, когда однажды в Лондоне я попал в настоящий индийский ресторан. Правда, я там слегка опозорился, когда спросил, какие у них есть блюда из говядины. Официант чуть не упал в обморок от такого хамства – как можно употреблять в пищу священную корову! Но потом мы с ним помирились и я был вознаграждён прекрасной едой безо всякого карри. Там были момос – индийский вариант пельменей, чудный фасолевый суп ражма, кебаб, и несколько других совершенно замечательных блюд. Надо знать где кушать.

Когда я недавно прилетел в Мехико Сити и мы с друзьями несколько раз пообедали в местных ресторанах довольно высокого класса, я понял, что есть совсем другая мексиканская еда и она мне нравится. В меню были ароматные супы, искусно приготовленное мясо и рыба с чудными соусами, салат с жареными кузнечиками и муравьиными яйцами, и прочая довольно вкусна я и очень разнообразна я экзотика. И никаких тебе кукурузных лепёшек. После этого мы отправились на продуктовый рынок и там увидели невероятное разнообразие морских и земных тварей от осьминогов до скорпионов, которых мексиканские повара довольно изобретательно используют в кулинарии. В этом смысле они, пожалуй, приближаются к китайцам.

Когда лет 35 назад я впервые попал в Англию, был поражён их невкусной и примитивной едой, хотя мне нравились жареные помидоры. Вообще, по незатейливости и однообразию английская кухня напоминала мне мексиканскую для чиканос. Вершиной английской кулинарии являются обваленные в сухарях кусочки рыбы с жареной картошкой – “Fish – and – Chips”. Велика премудрость! Если гений китайского народа ушёл на кухню, то гений английского народа туда и не заглядывал. Такое впечатление у меня держалось много лет, и лишь сравнительно недавно я заметил, что в Лондоне с едой стало лучше. Почти во всех ресторанах, куда мы заходили, было разнообразно и вкусно, хотя многие эти рестораны были «этнические», то есть не британские. Ну что-ж, какие бы они ни были, теперь в Лондоне с голода не умрёшь.

Вообще, в каждой стране есть нечто, что они умеют делать лучше других. Например, ну где можно попробовать лучшие бифштексы, чем в Аргентине, Бразилии или Техасе? Или где готовят крокодилов и раков вкуснее, чем в Нью-Орлеане? Или зайца – лучше, чем во Франции? Или лапшу – чем в Болонье? Или жареные сардины – вкуснее, чем в Португалии? Или каракатицу – так нежно и деликатно, как в Стране Басков? Не всякая еда, разумеется, подходит для всех. Вот и я тоже имею свои пристрастия и гастрономические капризы – что-то мне нравится, а что-то нет.

Когда мы оказались в Шотландии и попробовали местный хаггис, я понял, что такая еда совсем не для меня, хотя некоторым нравится. Хаггис это вроде пудинга, приготовленного из молотых овечьих органов (сердца, лёгких, и пр.) в смеси с луком, овсяной кашей и с чем-то ещё. Всё это напихано в овечий желудок и так варится. Нет, не для меня. Ну не нравятся мне пища из органов, что же делать? Не люблю я всякие железы, мозги, желудки и прочее. Один раз (было это давно) я попался на этом в Париже в одном Brasserie. Когда мы там уселись за столик, я принципиально отказался от меню на английском, желая сам перед собой похвастаться своим французским. К моему огорчению, я не понимал в меню более половины названий, но не желая в этом признаться, ткнул официанту в незнакомое мне блюдо и сказал, что хочу это. Он странно на мена посмотрел и спросил, уверен ли я, что хочу именно ЭТО? Я упрямо проворчал «именно это». Он ушел, а потом принёс мне что-то серое и ужасное – и на вид, и на вкус. Я его спросил: «Что это вы мне принесли?» Он ответил: «То, что вы заказали, мсье, – свиные мозги». Я расстроился и сказал, что это есть не буду, за всё заплачу, только пусть он это унесёт поскорее. Он надменно поджал губы, забрал тарелку и протянул мне меню на английском, но я (вот ведь какой был в молодости упрямый!) опять попросил французское меню. Там я нашёл другое непонятное мне название и опять ткнул в него пальцем. Официант снова на меня странно уставился и спросил, точно ли я уверен, что хочу именно ЭТО? Я, как последний дурак, настаивал. И опять он принёс мне нечто похожее на то же первое блюдо. Я закричал, зачем он мне опять принёс свиные мозги? Но гарсон спокойно ответил, что на этот раз я заказал коровьи мозги. Я за всё заплатил и больше французское меню не спрашивал. Впрочем, не зная кулинарной терминологии, можно и в Америке нарваться. Так, однажды у нас в Калифорнии моя жена, большая любительница разной выпечки, увидела в меню название “sweetbread” (сладкий хлеб) и его заказала. К её ужасу, ей подали что-то желеобразное и на вид малоаппетитное. Оказывается – sweetbread это коровья железа тимус.

Или вот ещё такой забавный случай с местной едой. Мы недавно путешествовали по Исландии. На экскурсионном автобусе по дороге на вулкан (вдохните поглубже чтобы произнести) Эйяфиатлайеркитл, я попросил девушку-экскурсовода рассказать про национальные исландские блюда. Она поведала, что традиционную еду они получили в наследство от викингов, и в ней есть несколько деликатесов. Лично её любимая закуска – это маринованные бараньи яйца. Вот ведь какой вкус у девушки – хорошо хоть бараньи! Второй деликатес – это маринованное мясо акулы. Оно готовится так, записывайте. Акулу сначала ловят, потом нарезают на куски, закапывают их в землю, утрамбовывают, и затем вся деревня на это место мочится в течение нескольких месяцев. Акулье мясо в земле маринуется в эдаком специфическом рассоле, потом его выкапывают, землю счищают и едят как деликатес. Мы этот рассказ выслушали с недоверием – надо же, какие страшные байки девушка рассказывает наивным туристам! Однако…

Когда наше пребывание в Исландии подходило к концу, мы решили пойти на прощальный обед в ресторан в Рейкьявике (кстати, ударение на последний слог). Там в меню мы неожиданно увидели закуску: «маринованная акула». Ну скажите, мог ли я это не заказать? Через некоторое время мы увидели официанта, несущего к нашему столику на подносе маленькую стеклянную баночку с плотно притёртой крышкой и резиновой прокладкой. В ней были видны только два бледно-розовых кубика, каждый объёмом точно в один кубический сантиметр. Мы с женой переглянулись и решили попробовать. Но едва я отщёлкнул запор и приоткрыл крышку, как из баночки саданул жуткий аммиачный запах, точь-в-точь, как из деревенского сортира где-нибудь в Мордовии (вот ведь какая у меня память!). Публика за соседними столиками охнула, с гадливостью на меня посмотрела и отодвинула стулья подальше от нас. Я тут же захлопнул крышку, прижал салфетку к носу и помахал официанту, чтобы подошёл. Всё ещё задыхаясь, как от нашатырного спирта, я прохрипел: «унесите». Он хмыкнул и с обидой в голосе сказал: «Вы же это заказывали!». Я ему ответил, что да, заказывал и заплачу всё сполна, но только мы это кушать не будем. Так что, если будете в Исландии – поосторожнее там с деликатесами. Кстати о другой еде в Исландии. Это одна из трёх стран мира, которая до сих пор охотится на китов (две другие – Япония и Норвегия), и там во многих местах можно попробовать китовое мясо. Оно на вкус напоминает говядину. Мы себе заказали шашлыки из кита, что было неплохо. Но я всё же предпочитаю из барашка.

Пару слов о гарнирах, то есть о сопутствующих добавках к главному блюду. Тема это большая и я лишь замечу, что во многих странах с гарнирами наблюдается какой-то странный ущерб фантазии. Такое впечатление, что о гарнирах вообще не хотят думать. Если китайцы способны изобрести совершенно безграничные сочетания еды, то во многих странах средиземноморья, почти во всех странах Ближнего и некоторых Дальнего Востока (Индия, Непал, и пр.), вам к мясу или рыбе почти всегда подадут на гарнир рис. Неважно, какое блюдо вы закажете, гарниром будет рис. Ну может ещё с зёрнышками граната или какими-то ароматными соусами, но всё равно будет тот же рис. В Германии или России это почти всегда будет жареная или варёная картошка, хотя с точки зрения пищеварения, нет худшей комбинации, чем мясо с рисом или мясо с картошкой. Такое сочетание есть просто удар по здоровью, хотя и вкусный. Мясо надо есть с овощами – это хорошо понимают в тех немногих странах, где кухня возведена в ранг высокого искусства, например, в Италии, Франции или Грузии.

Я хотел было на этом закончить свои гастрономические воспоминания, но подумал: а ведь читатель, кроме маринования акулы, наверняка ждёт от меня напоследок ещё какой-либо полезный рецепт. Хотя я сам люблю готовить и даже, по словам тех, кто пробовал, умею совсем неплохо делать несколько блюд, например, борщ, блины и шашлыки, тем не менее, не причисляю себя к кулинарным экспертам. Поэтому расскажу лишь, что считаю самым важным для приготовления супа – с моей точки зрения, важнейшего блюда кухни любой страны. Кстати, ещё в 16-м веке во Франции суп называли словом «ресторан», что означает нечто способное восстановить силы и здоровье. Действительно, какой хороший обед будет полным без супа? В той же Франции лет 150 назад, если мне не изменяет память, шеф-повар ресторана в отеле Ритц придумал, как сделать любой суп не только вкусным, но действительно восстанавливающим силы и здоровье. Вот вам его секрет. Он стал варить любой горячий суп на курином бульоне (недаром ведь куриный бульон называют еврейским пенициллином). Я повторю ключевое слово: любой суп, то есть овощной, уху, грибной, гороховый – вообще любой горячий суп следует варить на курином бульоне. Даже говяжьи и бараньи супы неплохо готовить на курином бульоне, что им придаст дополнительное измерение. Исключениями будут все холодные супы, вроде фруктовых, гаспачо, холодного борща или щавеля. Например, я на курином бульоне варю овощной борщ и супы из разных морских продуктов. Поверьте мне, получается намного вкуснее и благороднее. Попробуйте, не пожалеете.

О Пользе Вредной Пищи

– Тебе что, некуда деньги девать? – спросил мой друг Вилли, увидев, что я отправляюсь за покупками в магазин натуральных продуктов, – Я тебя знаю, ты там наверняка наберёшь всяких органических продуктов – без гормонов, без пестицидов. Всю эту дорогую хрень, которую там продают чтобы таким лопухам, как ты, пудрить мозги и на вас наживаться. A ты не спорь, только на меня посмотри, какой я молодец! Кровь с молоком, причём заметь – не органическим. Я, в отличие от тебя, покупаю только самые дешёвые продукты, а на лекарства вообще не трачусь. Этот фарма-бизнес, ну все эти компании, которые лекарства делают, совсем оборзели. Дерут, понимаешь, с трудового народа без стыда и зазрения совести. Одна таблетка Виагры – 16 долларов, с ума сойти! Как жить?

Я человек учёный и отлично понимаю, что те же самые лекарства годятся и для людей и для зверей. Поэтому, если мне вдруг, не дай Бог, приспичит, зачем же я буду покупать, человеческие антибиотики? Ни за что не стану на это зря деньги тратить! Ты послушай, как я делаю, и запоминай.

Вот, скажем, возникло у меня где-то воспаление или нарыв вскочил – я сразу иду не к врачу, не в аптеку, а в продуктовый магазин. Там покупаю себе дешёвую куру – она, эта дешёвка, ведь под самый клюв напичкана антибиотиками, аж светится вся! Недаром же её называют «еврейский пенициллин». Так вот, я её поперчу, посолю, на гриле пожарю, съем и тем самым целый спектр этих самых антибиотиков из куры в себя переведу под самую завязку – вкусно и лечебно. После этого ни одна холера ко мне не привяжется потому, как я сам становлюсь ходячим антибиотиком. Даже думаю, что когда помру, меня можно будет не бальзамировать. Я, словно Ленин, 100 лет буду лежать в гробу, как новенький.

Или вот ты погляди на мои бицепсы. Видишь мускулы у меня какие тугие – Иван Поддубный от зависти локти кусает. Ты что, думаешь я в ваш дурацкий фитнес хожу, кровные мои денежки на ветер пускаю, время своё драгоценное трачу чтобы мышцы на разных машинах накачивать? Дудки! Не дождутся они. Я что делаю? Ты слушай и учись пока я жив. Опять же иду в продуктовый магазин, покупаю там самую дешёвую говядину и несу домой. Она, говядина эта, у них на коровьих фермах всякими гормонами так накачена, что мясо на бурёнках быстро растёт, как на дрожжах. Я из этой гормональной говядины делаю себе такой сочный стейк – пальчики оближешь. Поглощаю хорошую порцию и этими же гормонами за бесплатно себя начиняю, как корову. Всё что было в коровьем мясе, теперь в моём. Вкусно, дёшево и для моих бицепсов – чистый стимулятор, они тоже растут, как на дрожжах. Так зачем мне в фитнес ходить?

Ну ладно, а что ты думаешь про фрукты и овощи? Пестицидов опасаешься? Так я тебе скажу, как родному – ты пока ещё не овощ, так что не боись. Вот ответь, где больше всего пестицидов этих? Правильно, в яблоках, в клубнике или там картошке. Ну и что? Я не то, что не боюсь такой химии, я даже рад её поглощать и вижу от этого для себя большую пользу. Вот тебе пример. Прошлой осенью мы с дружбанами поехали по грибы в лес. Грибов там было – кот наплакал, а вот комаров – просто чёрные тучи. Мои кореша аж взвыли от ужаса и не то что грибов, света белого не видели. А мне – хоть бы что! Как только на меня сел первый комар, вернее села (знаешь наверняка, что только ихние самки нас мужиков жалят) и кровушку мою всосала, она от первого же глотка в такой ужас пришла, что пулей с меня сорвалась. Полетела к своим подружкам и им нажужжала, чтобы ко мне на пушечный выстрел не подлетать, а то – смерть. И мне после этого так хорошо стало. Я иду себе по лесу, везде гудёж, тучи мошкары, а вокруг меня чистый воздух, ни одной кусачей твари. Потому как я от пяток до макушки начинён самыми жгучими пестицидами, а для их насекомого племени это хуже цианистого калия. Вот!

Ну, скажи теперь, на кой чёрт нужны мне твои органические продукты?

Затмение Солнца

Моя любимая книжка в детстве была «Янки при Дворе Короля Артура» Марка Твена. Особенно мне нравилось описанное там полное затмение солнца, которое главный герой предсказал в самое подходящее время и этим спас себе жизнь. «Надо же, – думал я, – как хитро Марк Твен всё закрутил, хотя лишь в сказках такое редкое астрономическое явление могло произойти в нужное время и в нужном месте». Не знаю, уважаемый читатель, происходили ли с вами такие удивительные совпадения, но затмение солнца однажды мне помогло. Благодаря ему я получил первую в своей жизни работу. Произошло это так.

Я учился в девятом классе и совершенно самозабвенно увлекался кино. Увлечение было серьёзным – я не просто по нескольку раз смотрел все фильмы, что шли в кинотеатрах, но досконально штудировал книги по кинотехнике, режиссуре, операторскому искусству, постройке декораций, актёрскому мастерству, проглатывал книжки по оптике, химии проявки плёнки, вообще изучал массу премудростей, связанных с кино и театром. Стал в кино чем-то вроде профессионала-заочника. Когда мне было 12 лет я разработал и построил свою примитивную кинокамеру и снимал с ней разные эпизоды. Затем я стал участником нескольких любительских киностудий, носился по городу с 16-мм кинокамерой и снимал всё, что казалось мне интересным. Директор школы, где я учился, подумал, что такую мою страсть неплохо бы использовать. Он видимо решил, что в его школе есть какие-то особенные киношные флюиды – за несколько лет до меня её закончил впоследствии известный кинорежиссёр Глеб Панфилов, с сестрой которого Майей я дружил. Может что-то такое там действительно носилось в воздухе? Директор выбил в районом отделе образования деньги, купил кинокамеру, проектор, плёнку и химикаты, затем организовал школьную киностудию и назначил меня её руководителем. По моим чертежам изготовили проявочные баки, сушильную машину, монтажный стол и прочее необходимое оборудование. Каждый месяц я выпускал киножурнал школьных новостей и крутил его в школе на еженедельных сеансах.

Однажды, это был февраль 1961 года, в газетах и по радио объявили, что в нашем городе будет полное затмение солнца. Разумеется, такое событие я никак не мог пропустить – затмение должно было стать главным сюжетом в моём очередном выпуске кино-новостей. В день затмения уроки отменили и все школьники с закопчёнными стёклами в руках собрались во дворе, а учитель физики Миневич даже изготовил «камеру обскура», то есть ящик с маленькой дырочкой для проектирования изображения солнца на стенку ящика. Во дворе школы стояло недостроенное бомбоубежище – их в те годы массово сооружали и в СССР и в Америке на случай атомной войны. Не знаю какие там строили в Америке, но наше убежище было скорее декорацией для отчёта начальству, чем реальной защитой. Я залез на крышу этого хилого строения чтобы быть поближе к солнцу, водрузил кинокамеру на треногу, установил на ней самый длиннофокусный объектив, что был в нашей студии, и закрыл его специальным тёмным фильтром. Всё было готово, но похоже что без толку – небо затянули плотные тучи и никакого солнца видно не было. Не то что снять на плёнку, но даже увидеть затмение было нереально. В небе загудели самолёты. Как потом писали в газете, с них распыляли йодистое серебро, которое должно было вызвать снегопад и тем рассеять облака чтобы хоть слегка прояснить небо. Действительно, вскоре пошёл лёгкий снежок, облака стали тоньше и через них с трудом можно было разглядеть очертание солнечного диска.

Точно в ожидаемое время стало смеркаться. Солнце, как ему и положено во время затмения, невзирая на облака пряталось за луной, но мы могли этого рассмотреть только с большой долей воображения. Вскоре стало совсем сумрачно, подул сильный ветер, облака сгустились ещё сильнее, но через пару минут опять посветлело и вернулся серый зимний день. Закопченные стёкла и «камера обскура» не пригодились – ничего не было видно, и мы все были немало огорчены. Я пытался снимать хотя бы облака, но что толку? Директор школы Козлов подошёл к убежищу на котором я стоял у треноги с камерой и задрав голову спросил: «Ну что, ничего не вышло?». Я не хотел его расстраивать, а потому изобразил задумчивый вид и сказал, что пока судить рано, проявим плёнку, а там будет ясно.

Что было делать? Мне ужасно не хотелось огорчать ни директора, ни моих школьных приятелей. Тогда я решился на маленькой обман – если затмение не удалось посмотреть живьём, хорошо бы его увидеть хоть на экране. Кино – это искусство и я решил что коли не вышло естественного затмения солнца, надо его сделать искусственно. Настало время применить на практике мои познания в комбинированных съёмках, или как сейчас говорят «специальных эффектах». Я принёс камеру домой и стал сооружать устройство для съёмки моего искусственного затмения. В куске картона я вырезал круглую дырку и заклеил её белой бумагой – это будет «солнце». Также из картона вырезал круглый диск – это будет моя «луна». Перед «солнцем» я разложил на металлическом подносе несколько дымящихся папирос – дым должен изображать облака. Позади «солнца» я установил настольную лампу, на объектив камеры надел слегка замутнённый вазелином светофильтр, включил камеру и стал медленно закрывать «луной» дырку в картоне. На вид было красиво, но как выйдет на плёнке? Снял с разными вариациями наверное с десяток дублей. Провозился я целую ночь, утром унёс заснятую плёнку в школу и после уроков её проявил. Когда зарядил моё «затмение» в кинопроектор, был сам поражён тому, как реалистично всё вышло: сквозь лёгкие «тучи» был чётко виден большой диск солнца, луна медленно на него наползала, а когда перекрыла полностью, появилась даже сияющая солнечная «корона» – замутнённый вазелином светофильтр сделал своё дело. Я эти кадры смонтировал вместе с другими, что снял во дворе школы, и получился очень эффектный сюжет. Показал его изумлённому директору школы и он сказал:

– Это просто невероятно, как ты это сумел снять! Вот какую мы купили тебе чудесную кинокамеру. Я сделаю вот что – сейчас же позвоню на телецентр и расскажу им про то, что тебе удалось снять. Может их это заинтересует. Уверен, что у них так не получилось.

Козлов действительно позвонил на телецентр и его связали с главным редактором новостей Леонидом Коганом. Тот сказал, что его кинооператоры пытались снять затмение, но из-за облаков у них ничего не получилось, поэтому он не верит что какой-то школьник-любитель смог снять то, что не смогли профессионалы. Тем не менее он обещал, что выпишет для меня пропуск и взглянет на мои кадры. Я сразу же поехал не телецентр и пришёл в редакцию новостей. Журналисты на меня смотрели с ухмылкой и полным недоверием, но когда зарядили мою плёнку в проектор и увидели на экране полное солнечное затмение, все были почти в шоке. Редактор сказал, что сейчас же покажет эти кадры студийным кинооператорам – интересно, что они скажут. Как же это так – у них при самой совершенной кинотехнике ничего не вышло, а 15-летний пацан смог чётко снять любительской камерой затмение солнца несмотря на затянутое облаками небо!

Через четверть часа в маленьком просмотровом зале набилось человек двадцать. Мой минутный ролик прокрутили три раза. Обескураженные профессионалы ничего не могли понять и стали у меня выпытывать, как мне это удалось снять через облака – про комбинированную съёмку никто и не думал. Телевизионным операторам такое просто не могло прийти в голову. Поскольку кинотехнику я знал явно лучше их всех, а физику они, полагаю, не знали совсем, я им довольно ловко заморочил голову. Моё объяснение было, что я всё снял в длинноволновом спектре, а инфракрасные лучи солнца свободно проходят через облака (что по правде говоря, не совсем так). Короче говоря, я смог всех убедить в реальности затмения и моём операторском мастерстве.

Должен признаться, что поначалу у меня были угрызения совести – я чувствовал, что симуляция новостей, или как ныне говорят «fake news”, дело нечестное и нарушает журналистскую этику. Но потом подумал, что в СССР вообще почти все «новости» были фальшивыми. По сравнению с ними моё искусственное солнечное затмение это вполне невинный розыгрыш и огорчаться по такому пустяковому поводу не следует.

После демонстрации на телецентре, тем же вечером моё затмение было показано в вечерних новостях, а на следующий день редактор Лёня Коган позвонил мне домой и сказал, что они мне выписали авторский гонорар в 10 рублей, а так же спросил, не хотел бы я у них работать нештатным кино-корреспондентом? Разумеется, я с радостью согласился и после этого много лет снимал для ТВ разные репортажи. Вот так, ещё будучи школьником благодаря затмению солнца у меня появились первые заработки. Я снимал по 3-4 репортажа в месяц и за каждый мне платили 10 рублей (в те далёкие годы это были реальные деньги) – совсем неплохой приработок сначала для школьника, а потом для студента.

Много лет спустя один мой дальний родственник, который в те же годы работал не телецентре звукорежиссёром, поехал из Америки в гости в Россию и пошёл на свою старую работу. Там он застал уже сильно пожилых студийных кинооператоров, которые через 30 лет всё ещё вспоминали снятые школьником поразительные кадры полного солнечного затмения.

Простаки Заграницей

Американцы любят ездить по миру. Не так интенсивно, как скажем израильтяне или немцы, но всё же…

Когда много лет назад мы поселились в США, нас поразило, что местные жители были невероятно безграмотны и даже наивны в отношении всего, что лежит за пределами их страны. В школах тут нет предмета «география», и дремучесть американцев в отношении других стран была просто фантастическая. В первый год американской жизни у нас не было машины, и из нашего городка в штате Огайо я ездил на работу в университет на автобусе. Обычно сидел на заднем сидении рядом с одним пассажиром, негром лет пятидесяти. Он тоже каждое утро ездил на работу тем же рейсом, что и я. Однажды мы разговорились, и он спросил, что это у меня за странный акцент? Когда я сказал, что акцент русский, негр расплылся в белозубой улыбке и сказал: «А! Я знаю где находится Россия!». Я поинтересовался, где же она по его мнению находится? И он уверенно сказал «В Польше», хотя, где находится Польша, он не знал. Видимо, какие-то туманные обрывки исторических знаний у него были, ибо когда-то Польша действительно входила в состав Российской Империи. Но в целом, ещё совсем недавно американцы в отношении внешнего мира были чудовищно безграмотны. Они полагали, что всё, что не в Америке, их не касается, и Европа – это так далеко, что и представить невозможно, а полёт туда отличается от полёта на Марс только какими-то техническими деталями. Но постепенно ситуация стала меняться благодаря телевидению. Не благодаря кино, а именно телевидению, ибо иностранные фильмы в США идут исключительно редко – кто может конкурировать с Голливудом? Оказалось, что на Марсе жизни нет, а в Европе и Азии есть. Чтобы в этом убедиться лично, американцы стали ездить по всему свету.

Жилые районы Америки, за исключением нескольких больших городов, вроде Нью-Йорка, Вашингтона и пары-тройки других, как и во времена Ильфа и Петрова, это до сих пор одноэтажная страна, то есть огромная деревня, хотя очень комфортабельная и ухоженная. Но всё же деревня есть деревня. А в деревнях народ и ведёт себя, и одевается соответственно. Так, типичный простак-американец считает совершенно нормальным летать в самолётах, гулять по Нью-Йорку и заходить в дорогие магазины в пляжных шлёпанцах, майке и шортах. Часто так и заграницу едет, чем немало шокирует аборигенов.

Из-за такого, мягко говоря, плебейского вида и фантастической безграмотности по отношению к культуре и истории, европейцы к американцам относились пренебрежительно и даже с неприязнью. Вот представьте себе – приезжает такой пузатый простофиля, скажем дядя Билли из Техаса, и в шлёпанцах на босу ногу идёт по Парижу. Где-то у Лувра останавливает он местного мсье в элегантном костюме с цветочком в петлице и спрашивает (разумеется по-английски, ибо по его мнению весь мир должен понимать английский): «А где тут у вас можно вкусно покушать?». Для этого мсье, который и без того пренебрежительно относится к любому, живущему вне Парижа, включая всех прочих французов, такой вопрос просто оскорбителен. Сама мысль о том, что в его великом городе есть места где можно покушать НЕвкусно, просто чудовищна (на самом деле, таких мест в Париже не счесть, но мсье туда не ходит). Ну как можно уважительно относиться к человеку, который задаёт такие вопросы?

Впрочем, внешний вид и культурная безграмотность – это всё мелочи. Американцев не любили не только снобы-парижане, но и люди во многих странах мира, за исключением, пожалуй, Советского Союза. Нелюбовь эта была эмоционального свойства, основанная на неосознанной зависти. Американцы, путешествующие по миру, даже в шортах и шлёпанцах, выглядели богаче и успешнее европейцев. Из голливудских фильмов все знали (хотя это не так), что у каждого американца есть свой отдельный дом, автомобиль, что в Америке всё дёшево и всего в избытке. Вспоминать как-то не хотелось, что Америка спасла Европу от коричневой чумы, что там лучшие в мире университеты, самые сильные экономика, наука и техника, и что для любого артиста выступить на сцене Нью-Йорка – это честь и признание. Зато как приятно чувствовать себя моральнее (в России говорят – духовнее) и умнее тех, кто богаче и успешнее! Все знали, что американцы работают куда больше европейцев (а потому и зарабатывают больше), но это раздражало. Любили с гордостью повторять поговорку: «Мы, европейцы, работаем, чтобы жить, а американцы живут чтобы работать», что, по сути верно, но уж очень поверхностно. Но завидуют ведь не тернистому пути к успеху, а самому успеху.

Похоже, что в наше время эта неприязнь к американцам пошла на убыль. Те же парижане заметили, что американцы стали меньше отличаться от них самих, сменивших брюки и юбки на американские джинсы. Брюссельские и лондонские улицы заполнили арабы, по сравнению с которыми туристы из американской глубинки выглядят рафинированными интеллектуалами. Кроме того, заморские гости перестали задавать дурацкие вопросы о вкусной еде и стали более уважительно и грамотно относиться к европейской культуре. Интернет сделал для этого больше, чем любая школа или даже телевизор. Мир стал однообразным, и американцы, по крайней мере внешне, перестали выделяться из местной толпы. К сожалению, на этой уравниловке и арабизации потерялось много того, что так нас притягивало в Европе. Например, в Париже начисто исчез шарм. Вернее, его не стало на улицах, хотя быть может он ещё сохранился за закрытыми дверями высшего света, но туда меня не приглашали, так что не знаю.

Пожалуй единственная страна, которая в своём отношении к Америке двинулась в противоположном направлении – Россия. Если в СССР любовь ко всему американскому была формой скрытого протеста против политики властей, то нынешняя российская ненависть к Америке есть порождение комплекса неполноценности и той же примитивной зависти к «пиндосам». Вообще полагаю, зависть есть источник всех мировых бед и на эту тему можно даже написать диссертацию. Вот, к примеру, ненависть арабов к израильтянам. Уж никак она не основана на личных или исторических обидах. Кого, какой народ и когда евреи обижали? Но вот успехи Израиля в том, что я называю «творением рук человеческих», вызывают у арабов дикую зависть и потому злобу. Будь Израиль нищей страной неудачников, его бы даже жалели и не возникало бы никакой ненависти. Кстати, поэтому либералы во всём мире так любят и жалеют палестинцев. Впрочем, не будем отвлекаться он нашего повествования.

* * *

Как бы то ни было – любовь или ненависть, американцам на это плевать. Стали много ездить, не взирая ни на что, хотя путешествуют все по-разному. Те, кто поленивее или попассивнее, покупают билеты на морские или речные круизы или путёвки для поездок в группах с гидами. Для них готовят каюты, автобусы, поезда, гостиницы и места общепита – не надо ни о чём заботиться, знай смотри в окошко! Более активные люди не желают ходить на гидюшном поводке и берут всё в свои руки – ездят, как говорили раньше, «диким образом». Так, разумеется, хлопот побольше, но и свободы тоже. Каким образом путешествовать – вопрос вкуса и характера. Все люди разные, так что пусть каждый делает то, что им нравится, я не возражаю.

Ну, а зачем вообще ехать? Что, у себя дома на мониторе компьютера или на экране телевизора нельзя увидеть экзотичные вещи из самых дальних стран? Сиди себе на диване в шортах и шлёпанцах, посасывай пиво, смотри на экран – и никаких хлопот и расходов. Многие, кстати, так и делают. Для них даже придуман специальный термин «armchair traveler» (в вольном переводе – путешественник на лежанке). Конечно, так тоже можно «путешествовать», но исчезает главное – эффект присутствия и причастности. Это, как целоваться через стекло – вроде всё видно, но удовольствие совсем не то…

Многие из тех, кто ходят по морям-океанам на круизных кораблях, часто имеют две главные цели – сытно покушать в роскошных корабельных ресторанах и себя показать в таких нарядах, которые у себя дома или на улице и надеть-то неудобно. Хоть на часок желают почувствовать себя эдакими кинозвёздами на церемонии присуждения Оскара. В отличие от таких морских ленивцев, наземные туристы совсем иные. Они ездят в основном что-то посмотреть, а себя показать их не волнует. Сухопутных туристов можно условно разделить на две категории: те, кого интересует увидеть творения рук божьих, и те кого интересуют творения рук человеческих. Иными словами, первых интересует природа, а вторых – искусство и история. Впрочем, такое разделение порой не работает, ибо многие любят и то, и другое. Например, мы с женой заядлые путешественники, нам нравятся и природные красоты, и то, что сделано человеком. Поэтому свои маршруты мы выбираем так, чтобы перед нашими глазами оказывались и божьи и человечьи творения, хотя это далеко не везде получается.

На сегодняшний день я побывал примерно в полусотне стран, от таких огромных, как, скажем, Китай, до крошечных, как, например, Лихтенштейн. Видел фантастические природные красоты и посещал богатейшие музеи. В одних странах много культуры, но природных чудес маловато, в других – наоборот, интересная природа, а вот с культурой бедненько. Скажем, в Аргентине или Исландии очень экзотическая природа, но с культурой – не ахти. А в Германии культуры вдоволь, а вот с природой большого выбора нет. Думал я сначала с горечью – ну нет в Мире совершенства! Если есть одно, то не хватает чего-то другого. Однако, в конце концов, на этой планете мы всё же нашли одну страну, где есть всё, что угодно нашей душе. Это Италия.

* * *

На мой вкус, в Италии сошлись воедино три чудесных элемента: потрясающе красивая природа, бесконечно разнообразное первоклассное искусство – от живописи до кулинарии, и наконец, население – коренные итальянцы, которые, думаю, одни из самых лучших людей в этом мире. Разумеется, и среди итальянцев есть немало жуликов и негодяев, а скажите, где их нет? Но в массе итальянцы это чудесный и доброжелательный народ. Я не знаю ни одну другую страну, где эти три фактора присутствуют вместе, да ещё на таком высоком уровне. Вот поэтому мы почти каждый год едем в Италию. Я, хотя никогда в Италии подолгу не жил, сам себя называю виртуальным итальянцем, ибо так любить страну может только её патриот.

Италия – сравнительно небольшая, но удивительно разнообразная страна, где север сильно отличается от юга, там прекрасный климат, есть красивые холмы и долины, горы и моря, а почти вся западная цивилизация вышла из античного Рима и средневековой Флоренции. Для сравнения, скажем, в той же Франции, сочетаются два для нас притягательных элемента: красивая природа и культура (про французов я промолчу). Там есть немало прелестных мест, таких как Париж, Прованс, или Бретань, и в то же время существует масса совершенно тоскливых и унылых посёлков и городков. Но вот в Италии, даже в самой захолустной деревеньке всегда будет что-то интересное – старинная церквушка с фресками, семейный ресторанчик с прекрасной едой или потрясающие природные красоты, да мало ли что! Чудная страна, что и говорить.

Однако, в заключение этих рассуждений я хочу рассказать не об Италии, а об одном занятном случае произошедшим с нами лет десять назад в соседней с Италией (через море) стране Хорватии. Если оценить эту страну по моей тройственной шкале очарования (природа-культура-люди), то в ней в сильной степени присутствует первый элемент – Хорватия очень красивая страна. Разумеется, как и в любой стране мира, там есть своя история и своя культура, но интересны ли они вам – это дело вкуса. Меня там очень заинтересовал дворец римского императора Диоклетиана, что в городе Сплит. В отличие от Рима, где в средние века античные мраморные строения были разобраны и использованы как строительный материал, например, для собора Св. Петра в Ватикане, дворец в Сплите сохранил свою первозданную белизну и классическое очарование – не везти ведь мрамор в Италию через Адриатическое море!

Я с женой и ещё одна пара приятелей, с которыми мы путешествовали по восточному берегу Адриатики, приехали в Сплит на машине и стали искать стоянку. Это было не просто, но нам всё же удалось найти площадку с огромной буквой «Р», что значит «автостоянка», где оказалось свободное место. Мы оставили машину и пошли осматривать мраморный дворец. Погуляли по дворцу, прихватили по пути лёгкий ланч и разыскали небольшой отель, где собирались переночевать. Затем мой приятель Лео и я отправились к нашей машине, чтобы перегнать её на гостиничную стоянку. Когда мы вернулись на площадку с буквой «Р», то с ужасом обнаружили, что нашей машины там нет. Неужто украли со всеми нашими вещами?

Мы стали бегать по окрестным улицам и приставать к прохожим с вопросом, где нам найти полицию, чтобы заявить о нашей пропаже. Хорватского мы не знали, а там никто не понимал ни по-английски, ни по-русски, ни на иных языках, на которых мы могли что-то сказать. Наконец один господин уразумел, что случилось, и дал ценный совет – спросите у таксистов, эта публика знает всё. Недалеко от набережной мы разыскали стоянку такси, где был с десяток машин в ожидании клиентов. Шофёры стояли кучкой, курили и, судя по их жестам, обсуждали какой-то футбольный матч. Мы с Лео бесцеремонно врезались в эту группу и стали нервно объяснять, что у нас пропала машина. Таксисты на нас таращились и ничего не понимали. Наконец один из них (видимо у него в школе по английскому была пятёрка) нас понял и успокоил: «Никто вашу машину не украл. Скорее всего её просто утащили за неправильную парковку». Мы с Лео закричали:

– Как это за неправильную!? Мы ведь запарковались прямо под буквой «Р»!

Грамотный таксист нам объяснил, что буква эта ничего не значит, если на машине нет специального ярлыка. А на вашей машине его не было, вот её и утащили. Он так же объяснил нам, что в Сплите есть только одно место, куда нашу машину могли увезти – это полицейская парковка в десяти километрах за городом. Мы с Лео выгребли из карманов всю наличность в кунах – местной валюте, что у нас была, и попросили его нас туда отвезти.

Через четверть часа мы подъехали к довольно большому пустырю, что располагался за сосновым бором. Пустырь был обнесён проволочным забором, а с краю у ворот возвышалась небольшая будка. На пустыре стояли только две машины, и к нашей радости, мы увидели, что одна из них была наша пропавшая. Мы расплатились с таксистом и он сразу уехал.

Лео и я подошли к будке, где сидел полицейский и скучал. Увидев нас, он оживился и что-то спросил. Мы по-английски стали ему объяснять, что вон та машина наша, и мы хотим её забрать. К счастью, он немного понимал по-английски и сказал, что нет никаких проблем, машину мы можем забрать сразу, как только заплатим штраф в 250 долларов. Деваться было некуда, я достал кредитную карточку и протянул её полицейскому. Но тот замотал головой и сообщил, что нет, штраф принимается только наличными. Лео и я сказали, что у нас нет при себе такой суммы и что же нам делать? Радушный полицейский посоветовал, что самое разумное это поехать обратно в город, где взять деньги в банке или в автомате, а потом вернуться сюда за машиной, но не позже пяти вечера, когда он запрёт ворота и поедет домой. Но как нам добраться до города? Таксист давно уехал, а пешком туда более двух часов хода. Даже если дойдём на своих двоих, до пяти никак не вернуться. Мы заметили, что на столе у полицейского стоял компьютер и машинка для кредитных расчётов, а потому стали опять его упрашивать взять оплату карточкой, в виде исключения.

Полицейский вздыхал, отрицательно качал головой, потом это ему надоело и он спросил, откуда мы взялись и есть ли у нас с собой какие-то документы? Мы с Лео молча протянули ему свои американские паспорта. И тут произошло нечто удивительное.

Полицейской схватил паспорта, сверил фотографии с нашими физиономиями и радостно закричал:

– Американцы! Что же вы сразу не сказали! Так мы для вас… Да я… Господи, вы же нас от сербов спасли! Какой тут может быть штраф! Никакого штрафа! Забирайте свою машину так. Надо же! Американцы!

Никогда за все годы наших путешествий американские паспорта не имели такую магическую силу, и я впервые подумал с теплом о бывшем президенте Клинтоне. Мы забрали нашу машину, а к моей шкале очарования Хорватией я смог добавить ещё один положительный элемент – хорошие люди. Хотя, быть может я поторопился со своим выводом?

Прогулка до Арбата

Однажды мне надо было лететь по делам во Франкфурт. Пересадка была в нью-йоркском аэропорту им. Кеннеди в терминале авиалинии «Дельта». Хотя пассажиров на Франкфурт было очень много, этого господина я сразу выделил из толпы. Он отличался какой-то неуловимой элегантностью и благородной внешностью, лет ему было около пятидесяти, сухощавый, среднего роста, в очках. Одет скромно, хотя сразу видно, что в весьма недешёвую дорожную одежду. Он стоял позади меня в очереди на посадку и с кем-то говорил по мобильнику. Чтобы не скучать, я достал из походной сумки книжку и стал читать. Вскоре он закончил свой разговор, глянул мне через плечо и вдруг спросил:

– Извините что побеспокоил. Мне кажется, вы читаете книгу на каком-то славянском языке. Это не по-русски?

Я ответил, что верно, книжка действительно на русском. Он оживился, и сказал, что задал свой вопрос потому, что как раз сейчас он на пути в Москву, по-русски не знает ни слова, и… Но тут нас направили в самолёт, и мой собеседник не успел закончить свою фразу. По чистой случайности наши места оказались рядом в бизнес-классе. Когда мы взлетели, я заказал бокал красного вина, а мой новый знакомый попросил у стюардессы бурбон с содовой и льдом. Я ему шутливо заметил, что по словам Марка Твена, смешивать виски с содовой есть самый верный способ испортить две хорошие вещи. Он засмеялся, сказал, что этой фразы раньше не слыхал, но пить разбавленный виски привык смолоду и сейчас уже поздно переучиваться. Завязался разговор, он протянул мне свою визитную карточку, а я дал ему свою. На его карточке значилось, что мой новый знакомый Ричард К. есть основатель и президент довольно большой нью-йоркской компании. Его фирма была мне хорошо известна, она выпускала всевозможные электрические бытовые товары: электробритвы, пылесосы, кондиционеры воздуха, и прочие полезные вещи. Продолжая наш разговор, я спросил, что же он собирается делать в Москве – летит туда по делам или как турист? Он усмехнулся:

– Ну что вы, какой может быть туризм осенью в России? Холодно, дожди. Нет, лечу по бизнесу. Дело в том, что у моей фирмы есть представительства в разных странах по всему миру – только в Европе у нас офисы во Франции, Швейцарии, Италии и Польше. Европейский рынок надёжный, но ограниченный – некуда расти. Мы давно приглядываемся к России, я думаю, что эта большая страна может стать широким полем для сбыта нашей продукции. Мы и сейчас продаём русским кое-что через наш польский отдел, но это неэффективно. В Варшаве у нас народу мало, они и так по горло заняты сделками во всей восточной Европе. Россия для них слишком большой кусок, да и с языком есть проблемы – в польском отделении только два человека говорят по-русски. Вот мы и надумали открыть наше постоянное представительство в Москве, снять помещение, нанять местных работников – вначале человек 10-15, а там будет видно. Рынок то огромный! Мои люди из Польши уже нашли в Москве компанию для посредничества, с которой мы постараемся договориться. Да, у нас на российский рынок большая надежда.

– Знаете, Ричард, – сказал я, – не хочу вас пугать, но вы в России столкнётесь с массой проблем, которые вам незнакомы. Вы даже не представляете, что вас там ждёт. Это страна где есть хорошие законы, но они ничего не значат, там всё работает только на личных отношениях, на взятках. Коррупция просто зашкаливает. Это мафия на государственном уровне. С Россией имеет смысл заключить только одноразовую сделку – что-то им продал, деньги получил, и всё – больше никаких с ними дел. То есть, по американской поговорке «Take the money and run” – деньги получил и смывайся. А вы хотите там представительство, долговременный бизнес. Ой, наплачетесь, помяните моё слово…

– Думаю, вы сгущаете краски, – ответил Ричард, – вы, выходцы из России, почему-то к ней настроены слишком негативно и подозрительно. У вас, вероятно, какие-то там личные счёты. Вот, к примеру, мы имеем дело с Италией, там тоже есть коррупция, однако, это нам больших проблем не создаёт. Как-то справляемся.

– Ну вы сравнили! – засмеялся я, – впрочем, сами увидите. Как долго вы там пробудете?

– Я проведу во Франкфурте пару дней, а потом мы втроём, то есть я и директора моих отделов из Польши и Швейцарии, полетим в Москву на четыре дня, а затем они хотят повезти меня в Санкт-Петербург на экскурсию. Планирую дней через десять вернуться домой в Нью-Йорк.

Когда мы приземлились во Франкфурте, прошли паспортный контроль, получили свои чемоданчики и вышли в терминал, я увидел, что Ричарда встречали какие-то два господина, он помахал мне рукой и мы разошлись в разные стороны. Я полагал, что короткое дорожное знакомство на этом закончилось.

Однако, когда через четыре дня мои дела во Франкфурте были завершены и я приехал в аэропорт для полёта домой в США, оказалось, что судьба снова свела меня с этим человеком. Недалеко от стойки, где пассажиры ждали посадку на Нью-Йорк, я увидел Ричарда, сидящего в кресле, с газетой в руках, подошёл к нему и с удивлением спросил:

– Уж не Ричард ли это? Какая неожиданная встреча! Вот не думал увидеть вас здесь всего через четыре дня. Так быстро уладили все дела в Москве? А как же экскурсия в Санкт-Петербург?

Он сложил газету, встал с кресла, пожал мне руку и хмуро сказал:

– Дела… Черт подери эти дела вместе с вашей грёбаной Россией. Это вы мне накаркали. Впрочем – шучу, шучу. Вы тут ни причём, хотя наш разговор и слова ваши я не раз вспоминал…

До посадки в самолёт оставалось ещё минут сорок; чтобы скоротать время мы сели за столик у кофейной стойки, что была тут же рядом, заказали по чашечке эспрессо, и Ричард поведал мне следующую историю.

– Я и мои спутники прилетели в Москву два дня назад, в субботу. В аэропорту нас встречал с машиной молодой русский парень из той организации, с которой мы планировали вести переговоры. Погода была чудная, солнце, тепло. До города доехали быстро, хотя пока добрались до места, провели минут сорок в пробках. Впрочем, в Нью-Йорке было бы не легче. Нас привезли в хорошую гостиницу «Меркур», очень удобную, в самом центре. Не знаете? При регистрации у нас забрали паспорта, сказали что отдадут через два часа. Мои коллеги в своих номерах сразу засели за компьютеры – бизнес ждать не может, а мне в комнате сидеть не хотелось. Это был мой первый приезд в Москву (впрочем сейчас уверен – и последний), я решил выйти на улицу и осмотреться. Внизу спросил у консьержа (у него был довольно приличный английский) куда лучше пойти погулять? Он говорит: «Как выйдете из дверей, никуда не сворачивайте, идите прямо до ресторана Макдональдс, там будет пешеходная улица, называется Арбат. По ней хорошо гулять. Это близко, минут пять хода». Вот я и отправился к этому Арбату, чёрт его дери!

Шёл я лишь несколько минут, как вдруг у самого Макдоналдса ко мне подходят двое полицейских и что-то говорят. Я по-русски не понимаю, но одно слово все-же разобрал: «документы». Я достал бумажник, вынул водительские права и им подаю. Один, видимо старший, повертел права в руке, показал другому, потом отдал мне и что-то снова говорит. Я опять одно лишь слово смог понять: «паспорт». Вот скажите, чего это они ко мне привязались? Я вроде ничем от всех прохожих внешне не отличался, ни с кем не разговаривал, просто шёл, так почему они решили именно у меня проверить документы?

– Да неужто не понимаете? – спросил я, – скорее всего им дали наводку из вашей гостиницы. Может тот самый консьерж позвонил им по мобильнику и сообщил, что американец решил прогуляться до Арбата.

– Да что вы говорите! Как же я сам не сообразил… Ну, короче говоря, я им пытаюсь объяснить, что паспорт остался в гостинице для регистрации, показываю в конец улицы, туда, где мой отель. Говорю, что если хотите, то можно сейчас пойти в гостиницу и там проверить мой паспорт. Но они по-английски не понимают или вид делают, только, как попугаи, заладили: «паспорт-паспорт». Потом один из них взял меня крепко под руку и они повели меня к полицейской машине, вроде Джипа, что была запаркована за углом. Открыли заднюю дверь, меня туда впихнули, сами сели впереди и покатили, а я сижу, как арестант, через решётку на Москву любуюсь.

Вскоре подъехали к полицейскому участку, меня из машины вывели и мы пошли внутрь. Велели сесть на стул в коридоре со стенами ядовито-голубого цвета, а сами зашли в застеклённую дверь в конце коридора, на которой что-то было написано по-русски, я не понимаю. Вскоре они оттуда вышли вместе с другим полицейским – видимо их босс, подошли ко мне, и начальник стал меня на ужасном английском спрашивать, кто я, что делаю в Москве, и почему у меня нет паспорта? Я ему пытался было объяснить, но он ничего не понимал, потом махнул рукой и вернулся в свой кабинет. Я сидел и ждал. Вокруг ходили какие-то люди в форме, смотрели на меня и нечего не говорили. Где-то через полчаса появились другой полицейский, подошёл ко мне и на довольно приличном английском сказал, что я нарушил закон и у меня могут быть серьёзные неприятности. Тут меня зло разобрало – какое может быть нарушение закона в невинной прогулке у гостиницы! Я ем у резко за явил, что требую немедленно связать меня с американским посольством или консульством, а так же сказал, что хочу сейчас же позвонить в гостиницу «Меркур» и поговорить с моими коллегами.

Полицейский замотал головой и сказал, что арестованный (я уже был арестованный!) никуда звонить не имеет права, а с посольством они меня конечно свяжут, но только в понедельник. Поскольку сегодня суббота, выходной день, и все учреждения закрыты, мне придётся провести здесь в заключении два дня, а в понедельник они мне позволят позвонить в консульство, но это мне вряд ли поможет, так как я нарушил закон их страны. Тут я совсем сник, просто не знал, что делать, а этот полицейский стоял рядом и молча на меня смотрел, делая вид, что очень сочувствует. Потом он сказал: «Не знаю даже, как вам помочь. Ну хорошо, вы посидите здесь, я пойду поговорю с начальником отделения, он хороший человек, может быть найдёт решение», и ушёл в кабинет в конце коридора.

Вскоре он вышел оттуда и радостно говорит мне: «У меня для вас хорошая новость! Начальник решил, что нет нужды держать вас здесь до понедельника и доводить дело до посольства. Он разрешит вам вернуться в гостиницу, при условии если вы заплатите штраф». Я спросил: «Какой штраф? За что?». От мне ответил, что за хождение по улицам без паспорта штраф для иностранцев установлен в 500 долларов, и если я сейчас заплачу, они меня освободят и даже отвезут в гостиницу. Мне было уже всё равно, лишь бы этот кошмар скорее закончился, и чтобы не видеть эти наглые физиономии, поэтому я сказал: «Хорошо, я заплачу штраф», достал бумажник и протянул ему карточку «Американ Экспресс», но он её не взял и говорит: «В полиции карточки не принимают, только наличные и только долларами». Я ему пытаюсь объяснить, что у меня с собой нет такой суммы наличными, у меня даже рублей нет, я ведь только что прилетел в Москву, а он меня успокаивает: «Да вы не волнуйтесь, не нервничайте, нет никаких проблем. Мы сейчас отвезём вас к ближайшему банкомату, вы снимете оттуда деньги, заплатите штраф и будете свободны».

После этого он меня вывел на улицу, посадил на переднее сидение того же Джипа и мы поехали вдвоём. Полицейский остановил машину прямо у банкомата, подвёл меня к нему, а сам скромненько отошёл в сторону. Я получил доллары и протянул ему, а он сразу спрятал их в нагрудный карман, даже не пересчитал. Тут я решил его слегка поддеть и говорю: «Мне надо расписку для отчёта!» Но он тоже не лыком шит, отвечает мне: «Квитанцию может дать наш бухгалтер, но он придёт на работу только в понедельник – так что решайте, будете ждать у нас до понедельника, или я могу отвезти вас в гостиницу, без квитанции?» Что бы вы решили? Какая к чёрту квитанция! Я ответил: «в гостиницу», и мы поехали.

Можете себе представить, как я был зол и расстроен. Нет, не из-за потери пяти сотен долларов, совсем наоборот – это была малая плата за урок, который мне преподали. Я понял, что если даже полиция в самом центре столицы занимается наглым и безнаказанным вымогательством, эта страна безнадёжно больна. Страшно даже себе представить, что творится на других, более высоких уровнях. Никакой нормальный бизнес в таких условиях долго существовать не может, а тем более быть эффективным. Тут я вспомнил ваше предостережение и решил, что моя затея с российским представительством была полной глупостью и моё счастье, что этот урок я получил в самом начале. Так что 500 долларов были потрачены с пользой.

Когда Джип остановился у моего отеля и я вышел на улицу, полицейский вежливо со мной попрощался и совсем без иронии сказал, что теперь я могу спокойно гулять где угодно и даже без паспорта. Они, – добавил он, – проследят, чтобы мне никто не доставлял неудобств. Ну какие чудные люди, не правда ли? Я ничего ему не ответил, зашёл в отель, прошёл мимо негодяя консьержа, не глядя на его улыбчивую физиономию, поднялся в свой номер и оттуда позвонил моим спутникам. Просил, чтобы они сейчас же пришли в мою комнату, а сам стал укладывать чемодан.

Когда они зашли, я им сказал: «Мы немедленно уезжаем из этой страшной страны и никакого отделения здесь открывать не будем». Они сразу позвонили в аэропорт и поменяли билеты. Мы переночевали и сегодня утром я вернулся сюда, во Франкфурт. Вы себе представить не можете, как мне стало легко дышать, когда в московском аэропорту самолёт поднялся в воздух! Вот вам и вся моя российская эпопея. Злорадствуете?

На Всякого Мудреца…

Одно время я читал лекции в Калифорнийском Университете по своей специальности – теория и практика датчиков. Но потом мне это надоело и я решил пойти в совершенно другую область – в том же университете стал читать лекции о связи искусства и науки. Были лекции о Золотом Сечении, о гениях Ренессанса, об изобретениях Леонардо да Винчи и его живописи, а прошлой весной одна такая лекция называлась «Секреты Старых Скрипок из Кремоны», где я рассказывал о разных гипотезах высокого качества старинных итальянских скрипок.

В университетской аудитории набралось довольно много слушателей, где-то около сотни. Эта тема многих интересовала, даже людей далёких от музыки. Когда после лекции я выходил из здания, ко мне подошёл высокий поджарый господин лет пятидесяти, с загорелым лицом, в шортах, гавайской рубашке, пляжных шлёпанцах на босу ногу, но с аккуратно зачёсанной назад сединой и в очках в дорогой оправе. Я его приметил раньше, на лекции он сидел в первом ряду и делал пометки в своей записной книжке. Он остановил меня и сказал:

– Спасибо за лекцию, она мне на многое открыла глаза. Не хочу вас задерживать, вижу вы торопитесь, но быть может вы сможете уделить мне какое-то время? Мне надо с вами поговорить. Нет, нет, не сейчас – когда вам будет удобно. Я хочу пригласить вас на ланч и посоветоваться по поводу старой итальянской скрипки, которую я недавно купил.

– Ну что-ж, никаких проблем, – ответил я, – только хочу напомнить, я на лекции про это говорил и опять подчеркну: я не музыкант, не скрипичный мастер, и не эксперт-оценщик. Мои познания o скрипках ограничены технической стороной и я не смогу дать никакого профессионального совета по вашему инструменту. Эти вопросы не ко мне.

– Я это понимаю. Мне просто хочется чтобы вы мне подсказали, что следует делать с моей скрипкой? Когда вам удобно встретиться?

– Короче говоря, мы с ним назначили рандеву через пару дней. Для подходящей атмосферы разговора выбрали маленький итальянский ресторанчик. Стены там были размалёваны лубочными видами неизвестного мне итальянского прибрежного городка, где волоокие рыбачки стояли у корзин с непропорционально большими рыбинами, осьминогами и прочими морскими гадами. Официант мог говорить по-итальянски, оливковое масло и уксус из Мóдены были что надо, а потому атмосфера оказалась вполне итальянская, хотя и не имеющая отношения к музыке. Когда в назначенное время я зашёл в ресторан, мой новый знакомый уже ждал меня за столиком в уютном углу. Я его сначала даже не узнал, так как одет он был неожиданно по-деловому: синяя в полоску рубашка, галстук, серый костюм, из нагрудного кармана пиджака торчал розовый платочек. Сразу видно серьёзного бизнесмена. На полу около его кресла лежал старомодный скрипичный футляр довольно побитого вида. Он встал, пожал мне руку и представился:

– Давайте познакомимся поближе. Меня зовут Джерри Н.

Тут подошёл официант и Джерри заказал графинчик домашнего кьянти, которое оказалось совсем неплохим. Сначала мы поговорили о всякой ерунде – погоде, меню, и что стоит тут заказывать, а когда принесли вино, мы чокнулись и он рассказал мне следующее:

– По профессии я финансовый маклер, проработал двенадцать лет в Нью-Йорке на Уолл-Стрите. Руководил инвестициями высокого риска, то есть хедж-фондами, и за последнюю пару лет сделал на этом приличные деньги. Вы, уверен, знаете, как эфемерно всё в нашем бизнесе – что легко пришло, то легко уйдёт. Но своими деньгами я решил не рисковать. Поэтому получив за прошлый год жирный бонус, вышел в отставку, уволился и в прошлом месяце переехал сюда в Калифорнию. Начинаю новую жизнь. Снял пока на год кóндо недалеко от океана и теперь хочу пожить в своё удовольствие, благо с деньгами у меня всё в порядке. Однако возраст ещё не располагает к полному безделью. Не сидеть же целый день на пляже! Чтобы не скучать, хотел было заняться спекуляцией недвижимостью, но, к счастью, быстро передумал. Этот рынок сейчас чахлый, а конкуренция огромная – не оберёшься головной боли. Мне это надо? Впрочем, зачем я вам это рассказываю? Давайте-ка лучше перейду к моему делу. Вот послушайте.

За три дня до моего отъезда из Нью-Йорка мне позвонил один мой бывший клиент, которого я не видел более года, и напрямую спросил, не могу ли я одолжить ему пятьдесят тысяч долларов? Сказал, что вся его наличность вложена в разные ценные бумаги, но никакой банк ему денег в долг не даст под то, что он задумал. Родом он из Гонконга, в Нью-Йорке бывает наездами и кроме меня не знает никого, кто может иметь свободную наличность. Меня такая просьба весьма удивила. В Америке деньги в долг берут либо в банке, либо у близких родственников. А тут он просит у совершенно чужого человека. Хотя быть может так принято у них в Гонконге? Не знаю… Я обычно денег в долг не даю – я ведь не банк, а тем более столь большие суммы, но все же поинтересовался, что у него на уме? Он не хотел это рассказывать по-телефону, приехал ко мне на квартиру и поведал про неожиданно подвернувшуюся возможность быстро заработать большие деньги. Сказал, что вложив пятьдесят тысяч, за какие-то пару месяцев можно их превратить чуть ли не в полмиллиона. Я, знаете ли, много лет занимался вложениями во всякие рискованные бизнесы и потому мне стало интересно, что это он там задумал? Я слыхал много волшебных сказок про пятьсот или даже тысячу процентов быстрой прибыли, но лично сам ничего подобного ещё не встречал. То есть, слыхать – слыхал, но руками не щупал. Обычно такие штуки оказываются жульничеством, на которое попадаются лишь самые наивные простаки. Но чем чёрт не шутит? Я всё же тёртый калач, меня так просто на мякине не проведёшь – обман носом чую. Мне стало интересно и я попросил его объяснить в чём тут дело.

Он мне рассказал, что в Манхэттене в районе Челси живёт старикашка-итальянец. Родни у него нет, живёт один. Снимает квартиру в высотке, два раза в неделю к нему приходит пуэрториканка, убирает, стирает, покупает продукты. Одинокому в Нью-Йорке трудно и он надумал переехать во Флориду. Поэтому ему срочно нужны деньги. Пенсии на жизнь во Флориде ему хватит, но вот для покупки там приличного жилья в доме престарелых сбережений у него недостаточно. Чтобы набрать нужную сумму он уже распродал всякие семейные ценности – ну там старинные часы, драгоценности от покойной супруги и прочее. Единственное ценное, что у него пока осталось – старая итальянская скрипка, которая досталась ему от его отца, а папаша получил эту скрипку от своего отца, то есть дедушки этого старикашки, профессионального скрипача, когда тот в начале прошлого века иммигрировал в США из Италии. Старикашка сам не музыкант, скрипка у него пылилась в кладовке много лет без дела, и он уверяет, что это очень ценный инструмент. Скрипке около 300 лет и он хочет её продать за 100 тысяч долларов. Старик предложил мистеру Ли (так звали моего гостя из Гонконга) купить у него эту скрипку как вложение капитала. Итальянские скрипки в Китае ценятся очень высоко, особенно старые. Сказал, что на ней можно хорошо заработать. Этот Ли сам в скрипках немножко смыслит – в детстве учился играть. Как увидел он эту скрипку, сразу понял, что она действительно очень старая и потому наверняка ценная. Виду не подал, что его это очень заинтересовало, и сказал старику, что хочет посоветоваться с экспертом и узнать какая ей настоящая цена. Тот ответил – без проблем, и они назначили встречу с известным в Нью-Йорке оценщиком струнных инструментов. Однако старик сам пойти не мог, он вообще из дома почти не выходит, но дал мистеру Ли скрипку под расписку, и он повёз её к господину Морелю, так звали этого эксперта. Тот внимательно скрипку рассмотрел, проверил каталоги и сказал, что это редкая скрипка 1727 года от мастера из Венеции по имени Санто Серафим. Это конечно не Страдивари, который стоит миллионы, но тоже дорогой инструмент. Для сравнения – более поздняя скрипка Серафима была продана два года назад на аукционе Сотби за 400 тысяч долларов. Так что есть большая вероятность, что и эта будет стоить что-то в этом районе и может даже больше, ибо цены на такие редкие вещи постоянно растут. Её надо лишь почистить и привести в порядок.

Услышав это, мистер Ли пришёл в большое возбуждение, вернулся к старику и сообщил ему, что был у оценщика и тот сказал, что скрипка действительно старая, но в плохом состоянии, требует ремонта и цена ей сегодня не более 75 тысяч, а потому, чтобы на ней что-то заработать Ли готов её купить за 50 тысяч.

– Погодите, Джерри, – прервал я, – так ведь этот ваш знакомый из Гонконга просто жулик. Он решил бедного старичка надуть самым бессовестным образом, предложив ему чуть ли не в десять раз меньше. А кроме того, мне несколько подозрительно, что ему сделали оценку за бесплатно. За официальный сертификат эксперты могут легко запросить плату до 10 % от стоимости, а потому они часто завышают оценку чтобы их плата была выше. Этот ваш знакомый, он что, заплатил оценщику такие большие деньги?

– Вот и я спросил мистера Ли, сколько он заплатил? Он мне ответил, что за официальную оценку с сертификатом было бы очень дорого, но за устную Морель с него взял фиксированную плату в 500 долларов, вне зависимости от оценки. Так что, похоже цена в 400 тысяч или около того – реальная. Серьёзные деньги, что и говорить. Я потом сам пошёл на интернет проверить и нашел там, что скрипок Серафима сохранилось мало и они действительно очень дорогие, да и репутация у этого Мореля весьма высокая.

И потом, почему вы говорите – жулик? Вы ведь не финансист, инвестициями не занимаетесь, зачем же так сразу припечатывать? Извините за нравоучение, но вам надо бы знать, что в финансовом мире надёжно работает лишь единственный механизм – дёшево купить и дорого продать. С этого мы и живём. Так весь Уолл-Стрит работает, так и я свои деньги сделал. Никакого жульничества в этом нет, просто нормальный бизнес. И вообще, где гарантия, что эта скрипка будет продана в десять раз дороже? Может только в два или три. Есть риск и немалый. Короче говоря, я понял, что такой редкий случай пропустить глупо и решил в этом деле принять участие. Мы с мистером Ли поехали к старику в Челси.

Квартирка у него была в хорошем высотном доме, обставлена скромно современной мебелью. Меня несколько удивило, что на столе стоял компьютер, хоть и старомодный. Старичок, видать, был не лопух. На вид ему было сильно за восемьдесят, слабого здоровья, передвигался он по квартире с ходунком на колёсиках. Ли представил меня как своего партнёра и сказал, что я могу тоже принять участие в сделке. Я эту скрипку повертел в руках, сделал вид, будто с пониманием, хотя в этих делах абсолютно ничего не смыслю. Даже на концерты не хожу. Решил для порядка поторговаться – сказал, что мы можем предложить 35 тысяч. Но старик сразу упёрся, даже обиделся, и заявил, что меньше, чем за пятьдесят не отдаст и не хочет слышать никаких других предложений. Или берите, – говорит, – или уходите. Это его последняя цена. Я сказал, что мы подумаем.

Мы вышли из дома, уселись за столик в соседней кафешке и я этому мистеру Ли из Гонконга сказал, что денег ему одалживать не буду, это не в моих правилах, но предлагаю другой план. Я готов сам заплатить все пятьдесят тысяч, а потом мы продадим скрипку и после продажи я ему выплачу 20 % комиссионных от прибыли. Ли сначала заартачился, запросил 50 %, но я ему прямо сказал, что это его единственный шанс и другого такого инвестора, как я, ему не найти. Скрипка ценная и у старика она долго не залежится. В Нью-Йорке на такой товар найти покупателя нетрудно. Наконец, он согласился. Мы пошли в мой банк, там я взял банковский чек на предъявителя, а кроме того мы быстренько составили на одной страничке договор между нами. Там же в банке договор отпечатали в двух экземплярах, нотариально заверили и вернулись к старику. Я отдал ему чек на пятьдесят тысяч, забрал скрипку, и уже на следующее утро улетел сюда в Калифорнию. Вскоре, один местный приятель рассказал мне про вашу лекцию о старых скрипках, я пришёл послушать, и так мы с вами познакомились. Вот и всё.

– Ну хорошо, – сказал я, – а что вы от меня ждёте? Чем я могу быть полезным?

– Вот она, эта самая скрипка (он поднял с пола футляр, положил его себе на колени, отщёлкнул запоры и открыл). Я теперь живу здесь в Калифорнии и, по правде говоря, не представляю с кем тут мне о ней говорить, что делать дальше? Как и кому её продать? Не идти же сразу в Сотби – должны ведь быть какие-то более простые пути для продажи старых скрипок. Может есть какие-то дилеры, которых вы знаете? Я ведь в этих музыкальных делах полный профан и ещё месяц назад скрипку от гитары не отличал. Вы хоть и не скрипичный эксперт, но судя по вашей лекции, в скрипках всё же разбираетесь. Можете мне посоветовать, куда мне с ней обратиться?

Я молча протянул руку. Джерри вынул скрипку из футляра и подал мне. Я стал её внимательно рассматривать. Это действительно был очень старый инструмент на котором явно много лет никто не играл. Одной струны не хватало, мостик был с отколотым уголком, в нескольких местах лак был стёрт до дерева. Но это всё мелочи. По виду она была похожа на тирольку, то есть скрипку с сильно выпуклыми верхней и нижней дéками, или стенками. Такие тирольки раньше делали в Австрии и Богемии. Это меня несколько озадачило – почему такая форма у скрипки, сделанной в Венеции? Колки были инкрустированы золотом, очень красивый узор дерева на задней стенке. Снаружи были засохшие пятна грязной канифоли, а внутри – клочья пыли. Я достал из кармана свой телефон и включил в нём свет. Посветил внутрь через эфу, то есть прорезь в верхней деке. Был виден покрытый пылью и пожелтевший от времени ярлык с надписью по латыни «Санто Серафим сделал в Венеции в 1727 году». Верхняя дека, хотя грязная и потёртая, была в идеальном состоянии – ни царапин, ни трещин. Но вот когда я стал разглядывать нижнюю деку, то есть заднюю стенку, увидел то, что мне сразу не понравилось. В её средней части была небольшая трещина. Вообще-то трещины в скрипках, особенно в старых, явление довольно частое. Обычно их можно починить, хотя это и несколько снижает цену, но на качество звука влияет мало, разумеется, если чинил хороший мастер. Но вот эта трещина была в неудачном месте – около деревянного штыря «душка», который изнутри акустически соединяет верхнюю и нижнюю деки. Мне показалось, что трещина проходит прямо под душкой, то есть в месте малопригодном для ремонта – плохой признак.

– Послушайте, Джерри, – сказал я, – похоже скрипка действительно очень старая и, судя по ярлыку, сделана знаменитым мастером. Хотя, если помните, я говорил на лекции что ярлыки часто подделывают. Я в ней вижу пока две проблемы – во-первых по форме она не очень похожа на традиционную итальянскую скрипку, а во-вторых меня беспокоит вот эта трещина. Может ерунда, а может и нет. Мой совет – прежде чем продавать, покажите скрипку хорошему мастеру и спросите его мнение. Я вам дам пару адресов, поезжайте хотя бы по одному из них и поговорите.

* * *

После этой встречи я о Джерри не слыхал около месяца, а потом он сам позвонил и опять пригласил меня на ланч в тот же итальянский ресторанчик. В этот раз он снова, как и на лекции, появился в пляжном облачении, лицо его изображало весёлость и довольство жизнью. Неужели продал скрипку? Мы заказали вино и салаты, и он сказал:

– Мне тут у вас в Калифорнии положительно нравится. Надоела Нью-Йоркская духота, толпы и вечная спешка. А здесь солнце, сухой воздух, приветливые девочки на пляжах и всеобщее благодушие. Впрочем, я позвал вас не делиться своими эмоциями по поводу местной жизни. Сами знаете. Вам, думаю, интересно узнать чем же закончилась моя эпопея со скрипкой. Весело закончилась. Вот послушайте.

Вскоре после нашей последней встречи я поехал в Лос-Анжелес, как вы советовали, показать скрипку знающему мастеру. Это оказалась солидная фирма. Я был впечатлён их бизнесом – делают новые инструменты, продают старые, чинят, оценивают, – вообще полный спектр услуг для профессиональных музыкантов. Мне это всё было в новинку и весьма интересно. Меня представили специалисту по починке струнных инструментов. Пожилой господин, очень приветливый и видать опытный. И представьте, даже денег с меня не взяли – сказали, что первая консультация бесплатная, а мне вторая и не нужна.

Он как на скрипку глянул, сказал то же, что и вы – тиролька, хотя действительно очень старая. Потом посветил фонариком в прорезь, взял длинный пинцет, сунул его туда и потянул ярлык. Тот сразу отклеился и мастер его вытащил наружу. Оглядел со всех сторон и с усмешкой протянул мне: «Смотрите, – говорит, – фальшивка. Сделано лихо, вероятно на Фотошопе». Обратная сторона ярлыка оказалась чистой белой бумагой, а снаружи напечатана фотокопия старого пожелтевшего ярлыка. Ну и трещина эта, что вы в прошлый раз увидели, ремонту совсем не подлежит, и потому на этой скрипке играть нельзя. Короче говоря, он сказал, что вот если бы без трещины, такую скрипку можно продать за три, ну может за пять тысяч, а с этой трещиной она годится только, как украшение, чтобы на стенку повесить. Красивая старая деревяшка, не более. Вот на что ушли мои пятьдесят тысяч. Да, меня крепко нагрели…

– Господи, – сказал я, – но кто же вас обдурил? Старик-итальянец?

– Оба, – почему-то радостно ответил Джерри, – я как из Лос-Анжелеса вернулся, тем же вечером позвонил в Гонконг мистеру Ли, но телефон, что он мне оставил, оказался фальшивым, как и ярлык. Исчез мистер Ли. Иди, ищи его в Азии – там таких «Ли» миллионов сто. Я тогда решил полететь в Нью-Йорк к старику-итальянцу и потребовать свои деньги обратно. У меня всё равно там были дела и потому я должен был в Нью-Йорк лететь. Когда я пришёл в его квартиру в Челси, там была та же мебель, тот же старомодный компьютер на столе, но жили какие-то люди из Миннеаполиса. Они снимали квартиру на неделю и ни о каком старике с ходунком не слыхали. Дали мне телефон хозяина квартиры и я ему позвонил. Хозяин сказал, что уже несколько лет он сдаёт эту квартиру приезжим туристам. Кому на месяц, кому на неделю, а некоторым вообще на пару дней. Никакому старику-итальянцу он никогда не сдавал и такого не знает. Правда, в те самые дни, когда я был в той квартире с мистером Ли, он её на неделю сдавал какому-то китайцу по имени Чианг. Хозяин не знает мистера Ли, но по моему описанию, он сказал, что похоже Чианг и Ли – тот же самый человек.

Я полагаю, что эту аферу они провернули вдвоём. Ли узнал, что я увольняюсь из фирмы и получаю солидную сумму. Он и его партнёр – не знаю вправду ли старик, а может ловкий актёр, вероятно купили в какой-та антикварной лавке старинную негодную скрипку, изготовили для неё фальшивый ярлык и разыграли для меня всю эту комедию. И ведь тонко как всё сделали! Не стали лепить ярлык, скажем на Страдивари – уж слишком подозрительно было бы, а выяснили, что был такой итальянский мастер Санто Серафим и использовали его имя. Известного оценщика приплели, будто он назвал им высокую цену. Мистер Ли снял на неделю квартиру в Челси под именем Чианга, вероятно показал хозяину фальшивые документы, и поселил там мнимого старичка-итальянца, своего сообщника. Закинули мне наживку и я её заглотнул, как последний лопух.

– Джерри, – удивлённо сказал я, – непохоже, что вы сильно расстроены. Вы же потеряли пятьдесят тысяч!

– Ну вначале, конечно, да – был расстроен. Но потом, когда во всём разобрался и понял как они это ловко провернули, пришёл в полный восторг – вот это класс! Так поиметь МЕНЯ! Профессионала и ушлого финансиста, который каждое рискованное дело десять раз проверит, прежде, чем достанет чековую книжку. И всё же попался, как младенец! Ну мастера! Ну артисты! Даже зависть берёт! Вот у кого надо учиться работать!

А деньги – что деньги? Я уж вам говорил: легко пришли, легко ушли…

Страсти Лошадиные

Много лет назад работал я в маленькой медицинской компании в штате Коннектикут, где был большой шишкой на крохотной ёлке – начальником инженерного отдела, состоявшего всего-навсего из меня, лаборанта и двух техников. Мы разрабатывали и строили довольно хитроумные приборы для исследований клеточной ткани. Как-то раз, перед перерывом на ланч в лабораторию зашла секретарша и говорит мне:

– Там пришёл какой-то господин. Он хочет поговорить с медицинским инженером. Вы не выйдете к нему?

В приёмной ждал элегантного вида седоголовый джентльмен лет шестидесяти; я представился как биомедицинский инженер и спросил, чем могу быть полезен? Он назвал своё имя: Флойд Карлсон, и сказал, что хочет обсудить одну интересную идею, и, если я не возражаю, он приглашает меня на ланч в соседний ресторанчик, где мы сможем поговорить. Я согласился, и мы отправились через дорогу в кормушку, куда работники нашей фирмы часто заходили перекусить. Заказали себе по салату с сардинами, и Флойд поделился со мной своей идеей:

– Не уверен, что вы знаете, но у многих животных, включая человека, скелетные мышцы содержат волокна двух типов: медленного сокращения и быстрого сокращения. К примеру, у кур есть белое мясо – оно из быстрых волокон, и тёмное мясо, состоящее из медленных волокон. Тёмное оно потому, что сильно пронизано кровеносными капиллярами. Но я не о курах. Меня интересуют лошади. У лошадей те же два типа мышц – медленные и быстрые. Фокус, однако, в том, что у одной лошади почему-то преобладают быстрые волокна, а у другой – медленные. Но вот у какой – какие и в какой пропорции, это дело случая. Очень важный вопрос – узнать, что там у конкретной лошадки за волокна?

– А почему это важный вопрос, – спросил я, – не всё ли вам равно, какие у коня или кобылы мышцы? Это же не курица с белым и тёмным мясом. Мы лошадей не едим.

– Мы-то точно, не едим, – засмеялся Флойд, – тут дело тоньше. Лошади, с преобладанием быстрых волокон, хороши для бега на короткие дистанции, а те, что с медленными волокнами, показывают лучше результаты на длинных пробежках. Они ещё хороши для тяжёлой работы, например возить грузы. Медленные мышцы густо пронизаны капиллярами и обильно снабжаются кровью, а вот быстрые могут запасать энергию и выделять её с большей силой, но там капилляров мало, кровоснабжение хуже, и они быстрее устают…

– Флойд, – перебил его я, – кому в наш век дело до лошадиных мышц? Сейчас везде трактора и машины…

– Да вы что! – воскликнул он, – а на ипподромах ведь не трактора скачут, а лошади. Когда жеребёнок родится у какой-то призовой кобылы или от миллионного папаши-производителя, очень важно знать, какие у этого жеребёнка мышцы. Когда вырастет, сгодится ли он для состязательного бега, или просто для верховой езды, детишек катать? Призовые лошади стоят миллионы, и жеребята он них идут за огромные деньги, если у них есть хороший беговой потенциал. Тип мышц и определяет этот потенциал. На скачках крутятся бешенные деньги. Если, к примеру, знаешь, что у какой-то лошади преобладают быстрые волокна – ставь на неё, шансы выиграть в тотализаторе на ипподроме будут куда выше.

– Ну, и как же вы определяете, какие там волокна? – поинтересовался я.

– Есть стандартный метод – особым шприцем берут у лошади биопсию, то есть образцы волокон из разных мышц по всему телу, потом замораживают их при жидком азоте и посылают в Англию в специальную лабораторию. Там делают анализ и отправляют владельцам отчёт. Одна проба стоит десять тысяч зелёненьких – хорошие деньги, да и лошадям это очень болезненно, и есть риск инфекции. Владельцы лошадей на это идут весьма неохотно, но деваться некуда.

– Ну хорошо, это всё очень интересно – сказал я, доедая свой салат, – однако я на скачках не играю, лошадей у меня нет, и, по правде говоря, не понимаю, я-то чем могу вам помочь?

– Фирма, где вы работаете, как мне говорили, специализируется в приборах для исследования биологических тканей. У меня к вам вопрос, а вернее, деловое предложение – можете ли вы найти способ для определения типа мышечных волокон без всякой биопсии? То есть, не протыкая шкуру лошади, а через её поверхность, быстро и безболезненно для животного. Если можете, я оплачу все расходы на разработку, потом мы наладим производство и прибыль поделим пополам. Как вам это предложение?

– Мне надо подумать прежде, чем я смогу вам сказать что-то определённое, – ответил я. Кроме того, я на зарплате в этой фирме и без позволения хозяина заниматься бизнесом на стороне не имею права. Дайте мне несколько дней, я вам позвоню.

На этом наша беседа о быстрых и медленных мышцах закончилась. Вернувшись в компанию, я зашёл в кабинет к хозяину и рассказал ему об этом разговоре. Он к идее о детекторе лошадиных мышц отнёсся весьма скептически и сказал, что для его компании такой лошадиный бизнес не по профилю. Однако, если мне интересно, он не против того, чтобы я в свободное от работы время что-то для Флойда Карлсона придумал.

У меня дома было несколько книг по анатомии человека и животных, и я довольно быстро разобрался с мышцами. Вскоре мне пришла в голову мысль, что раз медленные мышцы значительно гуще пронизаны капиллярами, а капилляры наполнены кровью – хорошим проводником электрического тока, значит электрическое сопротивление быстрых и медленных мышц должно заметно разниться. Особенно вдоль и поперёк волокон. На основе этих соображений я разработал электронные схемы датчика и детектора, сделал чертежи механических деталей, а затем позвонил мистеру Карлсону:

– Послушайте, Флойд, у меня есть кое-какие соображения, как сделать поверхностный измеритель мышц для лошадей. Он будет несколько напоминать стетоскоп, где вместо мембраны установлены электрические контакты, которые нужно будет прижимать к шкуре лошади. Я уже сделал чертежи; приходите, я вам их отдам. Надо только найти какого-то механика чтобы изготовить детали этого детектора.

Флойд нашёл механика-умельца, дней через десять принёс мне все детали, а на уик-энде я смонтировал электронную схему и собрал прототип мышечного детектора в небольшом чемоданчике. На конце кабеля был датчик-«стетоскоп». Для измерения мышечных волокон его надо было смазывать специальным гелем и прижимать к шкуре там, где находилась интересующая нас мышца. Лошадей для испытаний поблизости не обнаружилось, поэтому я измерил свой бицепс, но полученные цифры ничего не говорили. Откуда мне было знать, какие там у меня под кожей мышцы – быстрые или медленные? Я позвонил Флойду, он сразу приехал и я ему сказал, что прототип готов, но что он показывает – совершенно непонятно. Хорошо бы где-то найти несколько лошадей, у которых раньше брали биопсию и свойства их мышц известны. Мы этих лошадей обмеряем и сравним биопсию с показаниями нашего прибора, чтобы его откалибровать.

Флойд обрадовался и сказал, что с этим проблем не будет. У него есть несколько знакомых конюхов на ипподроме Парк Бельмонт на Лонг-Айленде, что недалеко от Нью-Йорка, мы туда поедем и, он уверен, они нас допустят к их призовым лошадям.

В следующую субботу я на машине поехал в Парк Бельмонт. Подкатил к конюшням и сразу увидел Флойда, который ждал меня на паркинге. Я достал из багажника свой чемоданчик с мышечным детектором и мы пошли к одной из входных дверей. Меня поразило, что почти около каждой конюшни стоял или Роллс-Ройс или Бентли. Я спросил Флойда:

– Насколько я понимаю, в конюшнях находятся призовые лошади, которые стоят миллионы долларов. Видимо, эти роскошные автомобили принадлежат владельцам лошадей?

Флойд засмеялся:

– Ну что вы, лошадиные владельцы – народ скромный, они приезжают навестить своих лошадок на простых машинах, Шевроле или Тойотах. А на Роллс-Ройсах ездят жокеи. Вы наверняка над этим не задумывались, но я вам скажу: жокей – это такой маленький человечек, у которого мозгов явно меньше, чем у лошади, на которой он скачет. По правилам ипподрома он получает 10 % от выигрыша, а потому довольно скоро успешный жокей становится очень богат. Но поскольку ума у него нет, то как ему тратить деньги, он сообразить не в состоянии. Единственное, что приходит в его безмозглую голову, купить страшно дорогой автомобиль, чтобы этим уесть других жокеев. Так что, не удивляйтесь: таков мир ипподрома. Вы меня тут у дверей подождите с чемоданчиком, туда без разрешения посторонним входить нельзя. Я пойду сначала сам и постараюсь уговорить конюхов, чтобы нам позволили измерить лошадей.

Флойда не было с четверть часа, а когда он вышел, то сказал, что конюхи боятся подпускать к лошадям незнакомых людей, да ещё что-там с ними делать, и уговорить их невозможно. Однако, в конюшне как раз оказались два владельца трёх призовых коней с известной биопсией, и они в принципе не возражают, но хотят узнать у меня детали опыта. Затем Флойд провёл меня внутрь и познакомил с двумя джентльменами. Я им рассказал, как работает детектор и как будут проходить измерения. Услышав, что через электроды пойдёт электрический ток, они сначала заволновались, но я их успокоил, сказав, что ток очень слабый, и я могу это доказать на личном примере. Затем я закатал рукав, прижал датчик к руке и включил детектор. На дисплее появились цифры, а со мной ничего не случилось. После этого мне позволили подойти к лошадям.

За какие-то полчаса я промерил все мышцы на ногах и крупах трёх красавцев-скакунов и записал цифры в свою лабораторную книгу. Владельцы, Флойд и конюхи на всё это смотрели с интересом и даже изредка помогали – придерживали строптивых лошадок, чтобы те не суетились. Когда всё было закончено, я дал номер своего факса лошадиным хозяевам и попросил, чтобы они мне прислали копии отчётов по биопсии. После этого мы с Флойдом разъехались по домам.

Тем же вечером я получил два факса со всеми данными и занялся обработкой эксперимента. После того, как всё было готово, стало ясно, что мой прибор даёт верные показания где-то в 70 % случаев, что для начала совсем неплохо. Но главное – я понял, как надо его улучшить. Я сделал изменения в схеме, позвонил Флойду и попросил для проверки улучшенного детектора организовать ещё один раунд испытаний на тех же самых лошадках. Он обещал всё сделать в самое ближайшее время. Вскоре он мне позвонил и сказал, что будет ждать меня в субботу на ипподроме у тех же конюшен, что и в прошлый раз.

Когда в субботу часов в десять утра я открыл гараж и сел в машину чтобы поехать на Лонг-Айлэнд, увидел что на улице стоит чёрный кадиллак, загораживая мне выезд. Я посигналил, но кадиллак не сдвинулся с места. Тогда я вышел из гаража и подошёл к его водителю, чтобы попросить отъехать. Тут дверь машины открылась и вышел коротенький смуглый человек, в синем костюме, с зубочисткой в пухлых губах и солнечных очках, что меня слегка удивило – день был совсем пасмурный и даже смуглый, как и этот мускулистый коротышка. Ещё больше я удивился, когда он назвал меня по имени, потом открыл заднюю дверь и вежливо предложил мне сесть внутрь. Я ответил, что у меня для шуток нет времени, я тороплюсь, а в кадиллаке мне кататься не интересно, и попросил его отъехать от гаража. Но он замотал головой, вынул зубочистку и сказал с заметным итальянским акцентом: