Kitobni o'qish: «Анти-Дарвин: неудобная антропология»

© Бутаков Я. А., текст, 2020

© Издательство «Директмедиа Паблишинг», оформление, 2020

Введение
Мифы современного мира

Следует сразу поставить читателя в известность, что предлагаемая ему книга, с позиций статусной науки, относится к разряду маргинальных. Это в «лучшем» случае. В «худшем», если она привлечёт внимание публики, её автору присвоят «почётный» ярлык фрика. Автор к этому готов. Сегодня фриками в науке называют примерно тех, кого четыре-пять веков назад учёные авторитеты называли еретиками. Всё это необходимо оговорить в самом начале, чтобы больше к данному вопросу не возвращаться. И чтобы тот читатель, который признаёт только книги, написанные в узкой сфере дипломированными специалистами той же узкой сферы, мог сразу положить эту книгу на полку и не тратить на неё своё драгоценное время.

Тайна происхождения человека… Да, это всегда останется волнующей тайной, сколько бы наука ни приоткрывала над ней завесу. Хотя бы потому, что всегда будут вопросы, не выясненные наукой. Любое научное познание, решая старые вопросы, порождает ещё больше новых.

Но важно ещё и то, что наука, независимо от своих методов, занимает в общественном сознании то же место, которое всегда занимал миф. «Наука сама по себе не мифологична, – учил великий русский культуролог Алексей Фёдорович Лосев (1893–1988). – Но это отвлечённая, никуда не применяемая наука. Как только же мы заговорим о реальной науке, т. е. о такой, которая характерна для той или другой исторической эпохи, то мы имеем дело уже с применением чистой, отвлечённой науки… И управляет нами здесь исключительно мифология… Когда “наука” разрушает “миф”, то это значит только то, что одна мифология борется с другой мифологией»¹.

И достижения науки преломляются массами так же, как если бы им рассказали новый миф. Особенно в тех темах, которые являются ключевыми в мифах – разные «начала всех начал», то есть возникновение мира, жизни, человека, общества и государства. Поскольку научные теории говорят об этих началах, постольку они вынуждены подстраиваться под мифологическое изложение, чтобы быть понятными своим многочисленным адептам.

Массы ждут от новых жрецов – жрецов науки – незыблемой истины и исполняющихся прорицаний. И, как всегда бывает, неисполнившееся прорицание не колеблет веры адептов в сам метод предсказания. Ошибся только конкретный прорицатель. Магия не ошибается.

Разве мы на протяжении жизни одного поколения не стали свидетелями провала некоторых прогнозов и «закрытия» отдельных истин, которые ещё недавно преподносились нам как неоспоримые научные открытия? Сколько лет кричали про вред сливочного масла и пользу растительного, пока не оказалось, что это просто группа медиков исполняла конкретный заказ производителей растительного масла! А почему параллельно снижению количества курящих не снижается заболеваемость раком лёгких? Где растущая «озоновая дыра», которая, как ещё недавно нам грозили, откроет всю Землю убийственным ультрафиолетовым лучам? И, похоже, такой же конфуз ждёт уже в скором времени и предсказателей глобального потепления.

Однако это не подрывает веры в магическое всесилие естественных наук, о которых массы судят по текстам. Миллионы людей читают научно-популярные книги и, будучи не в состоянии проверить то, о чём там говорится, принимают изложенное на веру. Среди излагаемых научных концепций есть и такие, которые не оказывают прямого влияния на нашу повседневную жизнь, их практическая ценность равна или близка нулю. Их «достижения» не используются ни в производстве, ни в коммуникационной сфере, ни в целительстве. Зато они составляют важный компонент так называемой «научной картины мира», входят неотъемлемой частью в вероисповедный символ «научного мировоззрения». Видное место среди таковых занимает теория эволюционного происхождения человека.

Говоря об этом, мы сталкиваемся с сопротивлением сразу нескольких мифологических предрассудков. Нам скажут, что только эта теория позволяет испытывать на ближайших родственниках человека – обезьянах – методы лечения человека от тех или иных болезней. На это просто ответить, что анатомическая близость обезьян к человеку и опыты в целях медицины с другими млекопитающими известны, самое позднее, с XVIII века, когда ещё никто не думал об эволюции. Нам возразят, что генетика доказала (именно так!) происхождение человека от обезьяны. Но достаточно вспомнить, что открытие гена – неизменяемого носителя наследственной информации – почти полвека считалось несовместимым с идеей об эволюции. Вера во всесилие генетики, в её способность познать абсолютно все тайны происхождения жизни и человека – ещё одна лженаучная квази-религия современного мира.

Люди верят текстам. И это следствие не снижения уровня образования, а, напротив, специализации и дифференциации научных знаний. Для человека, обладающего глубокими познаниями в какой-то одной науке, книга о достижениях другой науки есть всего лишь «ещё один текст» из миллионов подобных. И предлагается верить ей только на том основании, что она написана «специалистом». Но почему тогда меньше оснований верить другим текстам? Например, библейским, чья достоверность может быть подтверждена тысячелетним преданием? И почему больше оснований верить специалисту в лабораторном халате, чем «специалисту» в рясе, если и там, и там, в конечном итоге, всё одно – вера?

Иногда приходится наблюдать, как некоторые из тех, кто берут на себя отстаивание «научного мировоззрения», сплошь и рядом ведут себя как «мракобесы», то есть требуют запретить публичные высказывания взглядов оппонентов. И тем самым сеют ещё больше сомнений в достоверности и точности того, что излагают. Особенно если они согласны с высказыванием либерального идеолога Фрэнсиса Фукуямы (ещё один севший в лужу, но не потерявший авторитета жрец-прорицатель, напророчивший «конец истории») о том, что отрицание эволюционного учения Дарвина следует рассматривать «как часть реакционной идеологии, которая представляет настоящую опасность для целостности и качества государственного воспитания»².

Эти слова повторяют люди в тех странах, которые в ХX веке послужили всему миру ужасающим примером политических репрессий против учёных, не соглашавшихся с трактовкой власть предержащими эволюционного учения Дарвина. Репрессий, оправдывавшихся именно борьбой с «реакционными идеологиями» в целях вот этих самых «целостности и качества государственного воспитания»!!!

Учитывая растущую специализацию знания, было бы разумно верифицировать данные одной науки специалистами другой. Здесь, правда, представители точных и естественных наук уже давно оседлали гуманитарную сферу. Постоянно приходится видеть, как люди, не обладающие специальными познаниями в истории, берутся трактовать исторические факты и процессы и учить историков истории. Чуть ли не в правило публичных дискуссий возведено, что человек с любым уровнем знаний и образования может рассуждать об истории, и его мнение должно считаться равноправным мнению специалиста в этой области.

Пора сделать выстрел в другую сторону.

Я не собираюсь проверять точность замеров ископаемых черепов первобытных людей, их датировок или расшифровки их генома. Мне достаточно знаний истории, чтобы рассматривать достижения эволюционной биологии и антропологии в их непрерывном историческом изменении. Вообще, считаю, что истории принадлежит право верифицировать и синтезировать сведения большинства наук о человеке, но обоснование данного тезиса увело бы здесь и сейчас слишком далеко от темы книги.

Чтобы заметить, что компьютер плохо работает, необязательно разбираться в его устройстве, уметь его чинить и быть программистом. Чтобы быть атеистом, считается не обязательным знать назубок Библию и уметь с ходу опровергнуть все пять доказательств бытия Божьего Фомы Аквинского. Чтобы замечать нелогичности, неубедительные аргументы и внутренние нестыковки в эволюционной теории антропогенеза, совсем не обязательно досконально знать всю специальную краниологическую терминологию, уметь применять её на практике и участвовать в полевых и лабораторных исследованиях.

Информация для проверки такого рода имеется в открытом доступе. Подобное расследование может провести каждый, не выходя из дома, благодаря тому что живём в век высоких информационных технологий. Каковые ничем не обязаны эволюционному учению.

Я везде использую и ссылаюсь на работы статусных учёных, кроме немногочисленных, специально оговорённых случаев.

Я не намерен опровергать конкретно ту или иную книгу, тот или иной популярный «текст», излагающий современный научный «миф об эволюции человека». Пусть не удивляется читатель, если некоторых из этих популярных текстов он не найдёт ни в сносках, ни в списке литературы. Значит, эти конкретные изложения ничего не добавляли к той фундаментальной научной информации, которую я использовал, по возможности, в первоисточниках. И были не нужны для формулирования моих выводов.

Прежде чем пуститься в путь по извилистым тропам антропологии, сформулирую три важнейших понятия, которые желательно не забывать, следя за историческими зигзагами научной мысли.

Первое. Происхождение человека было, есть и будет не только научным, но и мировоззренческим вопросом. Естествознание не способно дать на него окончательный ответ, сколько бы ни старалось. Если это упрёк, то он обращён не столько к естествознанию, сколько к человеческому сознанию.

Второе. Любая истина, добываемая наукой, не окончательна, адекватно отражает только часть окружающего мира и имеет ограниченное применение. Даже если оставить в стороне многочисленные казусы из истории науки, свидетельствующие о том, как за истину долгое время принималось то, что сейчас считается ложным, открытие подлинного закона природы не позволяет экстраполировать его на все случаи жизни. Так было с законами гравитации, открытыми Ньютоном, которые оказались лишь частным следствием из законов гравитации как искривления пространства-времени в ОТО, сформулированной Эйнштейном; и так же происходит сейчас, похоже, с самой ОТО. Открытие законов биологической эволюции не позволяет считать, что в процессе происхождения человека обязательно действовали только они, и не проявлялись силы какого-то более высокого порядка, и что мы не смогли бы обнаружить эти силы.

Третье. Открытие биологических форм, предковых для человека (в чём естествознание, без сомнения, весьма преуспело за последнюю сотню с лишним лет), ещё не заключает в себе ответа на вопрос, КАК человек возник из этих предковых форм.

Надеюсь, предлагаемая книга, не претендующая на раскрытие неких тайн бытия, станет хотя бы кому-нибудь хорошей прививкой против назойливой потребительской рекламы или политической кампанейщины, часто использующей клише «учёные доказали» и корыстно эксплуатирующей наивную веру людских масс в науку, которая-де «не может ошибаться».

Это также книга о людях науки, а учёным, как и всем людям, свойственно ошибаться, но иногда и угадывать истину. Это относится и к автору настоящей книги.

1. Зачем люди разъобезьянились?

«– Внимание! – заорал он вдруг. – Сегодня в клубе лекция кандидата наук Вялобуева-Франкенштейна “Дарвинизм против религии” с наглядной демонстрацией процесса очеловечивания обезьяны!

Акт первый: “Обезьяна”. Фёдор сидит у лектора под столом и талантливо ищется под мышками, бегая по сторонам ностальгическими глазами.

Акт второй: “Человекообезьяна”. Фёдор, держа в руках палку от метлы, бродит по эстраде, ища, что бы забить.

Акт третий: “Обезьяночеловек”. Фёдор под наблюдением и руководством пожарника разводит на железном противне небольшой костёр, разыгрывая при этом ужас и восторг одновременно.

Акт четвёртый: “Человека создал труд”. Фёдор с испорченным отбойным молотком изображает первобытного кузнеца.

Акт пятый: “Апофеоз”. Фёдор садится за пианино и наигрывает “Турецкий марш”…».

Так в «Сказке о тройке» Аркадия и Бориса Стругацких Клоп Говорун поиронизировал над амплуа Снежного Человека Феди в качестве популярного пособия по дарвинизму. А авторы поиздевались над вульгаризацией теории Дарвина для массовой аудитории. Хотя в самой теории эти великие писатели-фантасты, конечно, не сомневались.

Сами слова «очеловечивание обезьяны», «процесс очеловечивания» невольно могут восприниматься так, будто обезьяна является каким-то несовершенным продуктом, сырым материалом, из которого природе обязательно предстояло выковать и отшлифовать совершенное творение – человека. Идеалистическое убеждение в том, что человек – некий венец эволюции, пронизывало творчество многих как бы материалистов. Например, другого советского писателя-фантаста – Ивана Ефремова. У него разумные существа на других планетах обязательно человекоподобны, потому что человек, якобы, самая подходящая оболочка для вместилища разума.

Однако любое живое существо приспособлено к среде обитания и к тому образу жизни, который ведёт. Обезьяна, кашалот, воробей, кобра, пчела, дождевой червь – все по-своему совершенны, хотя наше эстетическое чувство может не признавать за кем-нибудь из них это достоинство. Но какое дело природе до эстетического чувства людей? Теория эволюции вынуждает признать, что предки человека подвергались исключительно жёсткому естественному отбору, который привёл, например, к увеличению мозга в три с лишним раза по сравнению с обезьяньим. Следовательно, человек на всех стадиях своей эволюции был очень несовершенен и плохо приспособлен к природе.

Не являются ли большой мозг и разум эффектами нашего несовершенства? Возьмём для сравнения наших ближайших родственников – шимпанзе. Размер их мозга не претерпел изменений за несколько миллионов лет эволюции. Раз так, то шимпанзе – явно более совершенное существо, чем мы. Ведь мы же не можем знать, какие ещё эволюционные изменения предстоят роду человеческому! Поэтому есть все основания назвать процесс «очеловечивания» от противного – «разъобезьяниванием», учитывая, что в ходу сейчас термин «расчеловечивание» для обозначения утраты людьми некоторых присущих человеку качеств.

Итак, зачем наши предки утратили важнейшие свойства обезьян – умение жить на деревьях и бегать на всех четырёх лапах, шерстяной покров, мощные челюсти, недюжинную силу рук? Короче говоря, зачем предки людей разъобезьянились? Какие преимущества они от этого приобретали? В научно-популярной литературе есть немало размышлений на эту тему. Автор настоящей книги не намерен делать обзор всех точек зрения и заниматься критическим анализом каждой из них. В современном научном мировоззрении утвердился общий взгляд на антропогенез не как на онтологическое саморазвитие материи к высшей форме, способной познать саму себя, а как на случайное стечение стихийных обстоятельств. Как то, собственно, и следует из постулата естественной эволюции.

Поскольку эволюционная теория тут постоянно выступает как некий субъект апелляции, критерий истины в последней инстанции, то не лишне задаться вопросом, причём начать именно с него: а что, собственно, сакрального для науки придумал Дарвин?

1.1. Что на самом деле открыл Чарльз Дарвин?

В 2009 году научный мир праздновал знаковый юбилей – 150 лет выхода в свет эпохальной книги английского биолога-самоучки Чарльза Дарвина «Происхождение видов». С неё отсчитывают начало современной теории эволюции органического мира. При этом мало кто вспомнил, что в том же году исполнилось ровно 200 лет первого обоснования эволюционной теории французским учёным Жан-Батистом Ламарком. И ещё меньше было тех, кто заострял внимание на том, что же, собственно, нового привнёс в науку Дарвин, и почему именно его, а не Ламарка, считают основателем господствующей ныне парадигмы биологии.

Невозможно понять причины успехов и неудач любой научной теории без учёта конкретных исторических условий её появления на свет. Главное творение Ламарка – «Философия зоологии» – было опубликовано в 1809 году. В это время Французская империя Наполеона Бонапарта находилась в зените своего могущества. Спустя всего пять лет она с грохотом пала. Франция навсегда утратила положение европейского культурного гегемона, которое она занимала с конца XVII века. На её место взобралась её торжествующая победительница – Англия. Теперь идеи, высказывавшиеся французскими учёными, имели мало шансов быть принятыми учёными всего мира.

Речь идёт не об открытиях, сразу проверяющихся практикой – в химии и физике, например. Здесь французские учёные продолжали играть выдающуюся роль. Речь идёт именно о фундаментальных естественнонаучных идеях, о своего рода философии науки. Теория эволюции живой природы есть мировоззренческая идея. Она объясняет возникновение одного из царств материального мира (включающего самого человека), выдвигая альтернативу религиозной концепции творения.

Условия, сложившиеся после падения Наполеона в самой Франции, тоже не благоприятствовали утверждению там концепции эволюции. Ламарк прожил ещё пятнадцать лет после крушения Первой империи Бонапартов, но все эти годы были во Франции временем идеологической реакции, вызванной Реставрацией династии Бурбонов. Никакие сомнения в библейской концепции творения были недопустимы для статусного учёного.

В наше время в теории Ламарка можно найти немало наивных и не подтвердившихся положений. Он, например, считал, что жизнь на Земле зарождалась многократно, и чуть ли не каждый тип и даже класс животных имеет свою особую родословную от первопредка. Например, птицы и млекопитающие произошли не от рептилий, а возникли независимо от каких-то неизвестных примитивных животных. Свидетельства в пользу единого древа эволюции животного мира подбирались постепенно в течение XIX века. А окончательно было доказано, что все животные Земли имеют общее происхождение, только в последние десятилетия, с развитием молекулярно-генетических исследований. При этом не исключается, что в далёком геологическом прошлом могли быть и параллельные линии происхождения царства животных от одноклеточных, подобно тому, что наблюдается в царствах растений и грибов³. Но сохранилась только одна.

Точно также не могла быть ещё опровергнута в ту пору другая идея Ламарка – о том, что виды не вымирают, а целиком трансформируются в новые. Это тоже стало ясно только с развитием палеонтологических исследований. Для времён Ламарка суждение о том, что не было, например, полного вымирания многих животных в результате библейского Всемирного потопа (в факте которого были тогда уверены все учёные), было весьма прогрессивным и плодотворным.

И уж совсем не к месту упрёки Ламарку в его убеждении о наследовании приобретённых признаков. Ламарк наивно полагал, что полезные свойства организма, полученные им при жизни (например, натренированное умение быстро бегать, спасаясь от хищников или преследуя жертву), передаются потомству. Но ведь и Дарвин был уверен в том, что приобретённые признаки наследуются! В то время вообще никто не мыслил эволюцию иначе. До формулирования законов наследственности, названных в память впервые их обнаружившего монаха-августинца Грегора Менделя, оставалось ещё почти полвека!

Забавно, что важнейшие вехи развития биологии были разделены промежутками ровно в 50 лет. 1809 год – формулировка теории эволюции Ламарком, 1859 – вторичное открытие эволюции Дарвином, 1909 год – введение в науку понятия «ген». Каковое, кстати, было поначалу воспринято как начисто перечёркивающее возможность эволюции по Дарвину! Понадобились ещё десятилетия, чтобы совместить учение о наследственной детерминированности с учением об эволюции.

Итак, что нового, по сравнению с Ламарком, предложил Дарвин? Помимо того, что это было английское ноу-хау, а Англия в середине XIX столетия была всемирной законодательницей мод, в том числе научных?

Дарвин подтверждал свои обобщения богатым фактическим материалом. Как теперь ясно, он, этот материал, показывал всего лишь, как в условиях географической изоляции развиваются признаки, становящиеся общими для всей изолированной популяции и с течением времени приводящие к формированию нового вида, отличного от прародительского. В сущности, эти наблюдения никак не доказывали, что образуется именно новый вид, не скрещивающийся со старым. Механизмы возникновения барьера репродуктивности, исключающего смешивание популяций одного происхождения, после чего только и можно говорить о новом виде, в то время совершенно не были известны.

Чисто умозрительно книга Дарвина объясняла происхождение таксонов более высокого ранга – родов, семейств и т. д. вплоть до типов и целых царств природы. Собственно, и по сей день объяснение их появления теорией эволюции является лишь экстраполяцией механизмов возникновения видов на более крупные таксоны. Подразумевается, что те же самые факторы, которые приводят к формированию видовых различий, в течение долгих промежутков времени могут порождать различия более высокого уровня. Но эти промежутки времени таковы, что никак не могут быть проверены непосредственными наблюдениями в природе.

Почему-то многим не кажется странным, что истинность теории эволюции может быть окончательно подтверждена только, когда мы сможем зафиксировать, что какие-то новые виды возникнут из ныне живущих. Сколько на это потребуется времени? Десятки тысяч, сотни тысяч лет? Есть в этом общее с «теорией» конца света и второго пришествия Христа…

Хотя теория Дарвина предлагала альтернативу концепции творения, она не была первой в этом отношении. И одной идеей эволюции не объяснить, почему имя Дарвина сразу было поднято на щит, в том числе далёкими от науки людьми (например, русскими нигилистами), почему его теория стала такой популярной. Дарвин занял в культурном коде современной цивилизации то же место, которое в древних мифах занимают так называемые «культурные герои» – полубожественные существа, давшие людям основополагающие знания и навыки.

Идея Дарвина сразу попала, что называется, «в струю». Она уловила некий общественный запрос, или мейнстрим. Как бы кто-то не относился скептически к «основоположникам научного коммунизма», но им не откажешь в известной проницательности и способности логично мыслить. А присущая им изрядная доля цинизма позволяла им разоблачать ту подоплёку, которая была бы неприятна многим творцам и участникам происходивших событий. «Удивительно, что Дарвин узнал в мире животных и растений своё английское общество с его разделением труда, конкуренцией, завоеванием новых рынков, “изобретениями” и мальтусовской “борьбой за существование”»⁴, – иронично написал Маркс Энгельсу 18 июня 1862 года.

Вот это открытие – естественный отбор в борьбе за существование – и стало тем ноу-хау, что вписало имя Дарвина золотыми буквами в современную мифологию науки.

Но Дарвин не сам придумал термин «борьба за существование». За шесть десятилетий до опубликования «Происхождения видов», в 1798 году, соотечественник Дарвина Томас Мальтус выпустил свою знаменитую книгу «Очерк о законе народонаселения». В ней он и показал, что в человеческом сообществе действует такой всемогущий фактор, как борьба за жизненные ресурсы. Дарвин всего лишь перенёс этот теоретический закон на мир животных и растений и придал ему вид всеобщего закона природы.

Но и это ещё не раскрывает глубинного смысла первоначальной идеи Дарвина и не объясняет успеха его учения. Его книга называлась “On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life”. В дословном переводе на русский язык заглавие должно звучать так: «О происхождении видов посредством естественного отбора, или Предохранение избранных рас в борьбе за жизнь».

Чтобы понять суть идей Дарвина, желательно следовать точному смыслу его выражений, а не тому смыслу, который хотели бы вложить в них переводчики и интерпретаторы его учения. Ключевое значение имеют слова из второго заголовка, которые неизменно искажённо переводятся на русский язык, обычно – как «Сохранение благоприятствуемых пород» или «Сохранение наиболее приспособленных пород». Варианты перевода на русский язык, равно как и употребление соответствующих терминов в английском языке, допускают такое прочтение. Однако лучше исходить из дословного перевода, если он получается весьма осмысленным. Ведь характерно, например, что Дарвин написал не «Conservation», а «Preservation», то есть всё-таки не «сохранение», а именно «предохранение». И уж совсем не «преуспеяние», как тоже иногда переводят у нас это слово в контексте данного названия.

Давайте обратимся к обстоятельствам написания и выхода в свет книги Дарвина. 50-е годы XIX века. Великобритания развёртывает могучую колониальную экспансию по всему миру. Редьярд Киплинг ещё не провозгласил «бремя белого человека», но уже столетие звучит над морями: “Rule, Britannia, rule the waves!” Англия утверждается в сердце сказочного Востока, повергая Индию к ногам британского льва.

Но вот случился 1857 год. В Индии вспыхнуло восстание сипаев. Беспощадная резня в Бибигаре английских заложников – женщин и детей – не оставила равнодушными все европейские нации. Даже в России, где Англию считали заклятым врагом, печать выражала сочувствие несчастным англичанам! Как «белая раса», избранная, по всеобщему убеждению англосаксов и многих континентальных европейцев, к тому, чтобы повелевать «низшими расами», могла предохранить себя от подобных казусов? Это был один из самых важных политических вопросов, занимавших благочестивое викторианское общество. Книга, говорящая о способах «предохранения избранной расы», должна была привлечь широкое внимание и стать хорошо продаваемой.

Следует обратить особое внимание на это понятие – the Favoured Race, «избранная» или «излюбленная раса». Оно имеет корни в протестантской религиозной доктрине и напрямую связано с ветхозаветной идеологией избранного Богом народа. Favoured Race это именно не преуспевшая, не победившая, а возлюбленная Богом и заранее предназначенная Им к спасению раса. Дарвин явно намекал, что речь идёт не просто о победителях в конкуренции, а о расе, которой исходно, какими-то высшими силами, предопределено преуспевать. Это была прямая отсылка к вопросам общественной идеологии, для которой материал из биологии служил лишь иллюстративным рядом.

Использование Дарвином библейской аллюзии становится особенно понятным в свете того, что по своей научной специальности, приобретённой во время учёбы в Кембридже, Дарвин был богословом. А занятия естественной наукой – медициной – которую он ранее изучал в Эдинбурге, ему не дались.

Дарвина, как любого джентльмена, волновали общественно-политические вопросы. Англия того времени смотрела в будущее не только с оптимизмом, благодаря колониальной экспансии, но и с тревогой. Да что там – тревога охватывала весь добропорядочный буржуазный мир. Дарвин вряд ли знал, что ещё в 1847 году два молодых, мало кому известных немца выпустили «Манифест коммунистической партии», в котором грозили скорой гибелью всему этому старому миру – его королям, сословиям, богатствам и даже институту семьи. Но он видел, как растёт численность рабочего класса, как тот переходит к активным политическим выступлениям, требует всеобщего избирательного права.

То был самый животрепещущий вопрос политической жизни Англии в середине XIX века. Как раз в 1848 году Англию сотрясло первое выступление чартистов, требовавших всеобщего и равного голосования на выборах в Палату общин. «А что, если всем дать избирательное право? Ведь тогда депутаты рабочих, составив большинство в парламенте, примут законы, отменяющие собственность и семью! Нет, не бывать этому!» – так думало образованное общество, к которому принадлежал и Дарвин. Но как предотвратить такое развитие событий, не посягая при этом на священные права свободы слова и неприкосновенности личности, одинаковые для всех?

Джентльмены уже избраны самим своим происхождением для того, чтобы управлять Англией, ко благу всей нации. Но им необходимо знать, как на будущее удержать это своё положение. Борьба за жизнь пронизывает всё вокруг, и много есть охотников занять место высшего класса, используя политические методы. Проблему надо было сформулировать, как она есть, но не обязательно проговаривая всё до конца, чтобы не возбудить излишней неприязни в демократических кругах. Более того, идею можно было подать этим кругам как прогрессивную, революционную, сокрушающую гнёт религии в таком важнейшем мировоззренческом вопросе, как происхождение жизни. Это была удачная находка! А те, к кому идея обращена через явные намёки в самом названии, поймут.

Они действительно поняли. Последняя треть XIX века в передовых странах стала временем принятия эффективных мер «избранной расой», то есть правящими классами, для предохранения своего господствующего положения. Развитие капитализма стало направляться так, чтобы заинтересовать в нём возможно большие массы населения «белых» стран. Причём это население само стало занимать положение сплочённой «избранной расы» по отношению к населению колоний в Азии и Африке. А главное – правила общественной конкуренции стали умело составлять так, чтобы они всегда содействовали отбору правящей элиты с нужными качествами, обеспечивающими эффективность и приспособляемость буржуазной системы к любым изменениям.

Часто говорят, что величайшая заслуга Дарвина – в том, что он показал действие естественного отбора как главного движущего фактора эволюции. Это утверждение вообще несообразно. Сказать, что в природе выживают и преуспевают существа, наилучше приспособленные к условиям среды, – чистейшей воды банальность. А в этом и заключается естественный отбор. Предположить же, что естественный отбор действует в человеческом обществе и показать элите, что она должна отвечать условиям такого отбора, дабы предохранить своё первенствующее положение, – уже доктрина. Термин «социал-дарвинизм» – тавтология. Теория Дарвина исходно была социальной доктриной.

Учение Дарвина, заставившее господствующие классы задуматься о стратегии сохранения своего доминирования в «борьбе за жизнь» путём создания соответствующих условий «естественного» отбора, явилось достойным и своевременным ответом капитализма на возникновение учения о пролетарской революции. Этим объясняется то колоссальное значение, которое придано Дарвину в современном мире. Многие восторженно повторяют его имя, даже не понимая, в чём, собственно, заключался вклад этого поистине выдающегося человека в развитие и качество цивилизации, а не только в историю науки. Этот вклад легко можно оценить отрицательно, но это уже выходит за рамки настоящей книги.

Более того, его вклад в науку, конкретно – в биологию, явился лишь побочным эффектом его идей, следствием выбора конкретного материала, которым он эти идеи проиллюстрировал. Бывает.

1.2. Магический «естественный отбор»: как он объясняет всё, не объясняя ничего

Из изложенного в предыдущем параграфе отнюдь не следует, конечно, что теория Дарвина вовсе не имеет никакого отношения к процессам в живой природе. Она удачно объяснила некоторые вещи, стала отправной точкой для формирования новых продуктивных гипотез, но, как и любая теория, имеет некие пределы применения.

Более того, открытие в ХX веке явления мутаций, спонтанных изменений генетического кода, делает, по-видимому, эволюцию просто-таки неизбежным следствием данного явления. Биологические виды не могут не изменяться с течением времени.

Однако законно сразу задаться сомнением: почему учёные так уверены, что эволюционная теория должна объяснять все аспекты происхождения человека в его современном виде? Почему заранее исключается, что в него могли вмешаться какие-то неизвестные пока факторы внешнего порядка? Так ли уж убедительно объяснение возникновения человека природными причинами? Нам говорят о естественном отборе, а что, если где-то и когда-то в отношении наших предков имел место отбор искусственный, как то делал сам человек с предками различных пород собак, лошадей, коров и т. д.?

На это следует логичное возражение: а вы сначала докажите, что такие факты имели место. Вот, мы объясняем теорией эволюции происхождение человека. Опровергните, что то-то и то-то не могло возникнуть в человеке естественным путём.

Поэтому надо начать с подтверждений и опровержений теории эволюции.

Настоящая научная теория позволяет делать предсказания. Если она верна, то предсказания сбываются. Истинность всеобщего закона тяготения, выведенного Ньютоном в конце XVII века, была подтверждена следующим открытием. Когда точность инструментальных наблюдений стала обнаруживать заметные расхождения между прогнозируемым и фактическим положением планеты Уран, была выдвинута версия, что движение Урана искажается притяжением другой планеты. В 1846 году эту возмущающую планету (Нептун) обнаружили в той области неба, которая была предсказана для неё теорией всемирного тяготения.

Когда в 1869 году Менделеев предложил свой Периодический закон химических элементов, то некоторые клетки его таблицы оставались пустыми. Однако в течение 1870–1880-х гг. было открыто несколько новых элементов со свойствами, предсказанными на основании Периодического закона, – галлий, скандий и германий. Что и доказало: Периодический закон не кабинетная мнемоническая конструкция, а подлинный закон природы.

Мы не можем проверить теорию Дарвина непосредственно, так как на это ушли бы десятки тысяч лет. Но она, эта теория, позволяет делать прогнозы, вроде бы проверяемые палеонтологией. Были найдены ископаемые формы, сочетавшие признаки рыб и амфибий, амфибий и рептилий, рептилий и птиц, рептилий и млекопитающих и т. д. Точно также были найдены и ископаемые формы существ, занимающих разные промежуточные градации между обезьяной и человеком.

Но для научной теории мало только сбывшихся предсказаний. Для кого-то и астрология имеет предсказательную силу. Многие верят в гороскопы и в то, что они сбываются. Попробуйте рационально опровергнуть хоть один профессионально составленный гороскоп! В том-то и дело, что они пишутся таким манером, который начисто исключает возможность его опровержения. Они всегда таковы, что в них можно найти предсказанные события либо факторы, помешавшие этим событиям совершиться. Так что точность астрологических прогнозов – вопрос веры.

Научная теория тем и отличается от ненаучной (паранаучной, лженаучной), что может быть опровергнута. Она оставляет возможность критической экспериментальной проверки, в результате которой становится ясно: права теория или нет. Она позволяет предсказывать некие события, наличие или отсутствие которых можно зафиксировать объективно (инструментально). Если предсказание не сбывается, теория считается фальсифицированной. Этот критерий фальсифицируемости теории, для признания её научной, был предложен австрийским философом Карлом Поппером в 1930-е гг.

Например, теория относительности Эйнштейна предсказала, в частности, что лучи света должны искривляться в гравитационном поле. 29 мая 1919 года во время полного солнечного затмения было обнаружено смещение видимого положения далёкой звезды у края диска Солнца, покрытого Луной, на предсказанную Эйнштейном величину. Отсутствие такого смещения или фальсификация результатов наблюдений означали бы опровержение теории Эйнштейна. При этом на её научность это никак бы не повлияло. Её бы просто списали тогда в архив науки как ещё одну опровергнутую теорию (вроде теорий флогистона и эфира).

В описанном примере с таблицей Менделеева наличие каких-то химических элементов, не соответствующих условиям, предсказанным Периодическим законом, – элементов, для которых не нашлось бы пустых клеток в таблице, – означало бы, что данная теория фальсифицирована.

Оставляет ли теория эволюции Дарвина возможность для подобной проверки? Мы ведь не можем предсказать, какой именно биологический вид произойдёт от какого-то ныне существующего, даже если бы имели возможность проверить такое предсказание спустя десятки тысяч лет. Остаётся только проверка по палеонтологическим находкам.

Так вот, нам говорят, что если в древних геологических слоях обнаружится какой-то ныне существующий вид (отряд, тип) живого существа, возникающий как бы из ниоткуда, без предков, то это и может стать опровержением теории Дарвина. А пока мы видим только, как жизнь постепенно развивалась за миллионы лет – от простых форм к более сложным.

На самом деле, такое прочтение палеонтологической летописи сильно упрощено. Например, почти все ныне существующие типы многоклеточных животных возникли как бы сразу в самом начале кембрийского периода (542 млн лет назад, по современным данным). Про их предков нам ничего неизвестно. Нам говорят, что следы этих предков и не могли сохраниться по причине своей структуры, зато потом, внутри этих типов, принципы эволюции наблюдаются и соблюдаются неукоснительно. Хорошо, но всё-таки непонятно, почему за последовавшие 500 с лишним миллионов лет не возникло больше ни одного нового типа животных, а вся эволюция шла только в рамках этих типов, раз и навсегда возникших непонятно откуда. Эта загадка палеонтологии и эволюционной биологии (Кембрийский взрыв) была сформулирована ещё самим Дарвином и до сих пор остаётся неразгаданной.

Ладно, речь не о древнейших позвоночных, а о теории эволюции человека. Она уже давно должна быть признана фальсифицированной, если применять к ней такой же критерий! Потому что кости людей современного вида, Homo sapiens, частенько принадлежат к одному и тому же времени, что и кости неандертальцев и других более примитивных видов человека. Например, на острове Флорес нашли останки карликовых существ, больше всего похожих на самых первых людей, «ранних Homo». В Африке они обитали около полутора-двух миллионов лет назад, а флорезианские хоббиты (как их окрестили по аналогии со знаменитыми литературными персонажами) жили всего 12 тысяч лет назад! Представители более древних видов людей обитали во многих местах Земли, когда в других местах уже появился Человек Разумный.

Правда, и здесь нам резонно возразят, что мы сами используем термин «более древние», следовательно – признаём, что Человек Разумный появился всё-таки позже, чем жили некоторые другие человекоподобные существа. А значит, теорию эволюции это вовсе не опровергает. В главе 3 будет рассмотрено немало таких примеров, как более прогрессивные виды гоминид (то есть семейства людей) предшествуют в палеонтологической летописи более примитивным, и как эволюционная теория виртуозно выходит из этих затруднений. Но важно заметить: для того, чтобы объяснить такие затруднения, теория эволюции вынуждена придумывать дополнительные сущности. Одной из таких сущностей является допущение, что новые виды человека неопределённо долго сосуществовали на планете со старыми.

Автор не собирается подвергать сомнению такие допущения. Одновременное обитание разных видов древних людей – факт. Важно понять: откуда оно бралось. И другое важно: рамки фальсифицируемости теории эволюции всё-таки довольно расплывчаты, коль скоро под эту теорию можно подогнать любую палеонтологическую проблему, объяснив её с помощью другого неизвестного. Например – естественной неполнотой палеонтологических данных, не сохранивших до нас некие «переходные звенья», предсказываемые этой теорией. Это уже довольно сильно напоминает «прогноз» гадалки, который, как известно, всегда сбывается, если уметь его «правильно истолковать».

Ссылки на проверку теории эволюции по данным палеонтологии некорректны, и вот почему. Этот способ ставит проверку в зависимость от такой случайности, как палеонтологическая находка. Эксперимент обязан подразумевать, что мы сами в состоянии создать для него условия. Например, мы можем смешать известное количество кислоты и щёлочи, чтобы получить воду и некую соль, как то следует из теории. Либо мы в состоянии дождаться наступления таких условий, которые позволяют проверить теорию, как в описанном случае с покрытием звезды Солнцем во время затмения. Подобные события происходят со статистической закономерностью и предсказуемы.

Ситуация же с палеонтологическими находками принципиально иная. Их делают совершенно случайно, даже во время целенаправленных раскопок. Нельзя намеренно поставить эксперимент для проверки теории эволюции на промежутках геологического времени – в сотни тысяч и миллионы лет. Возможность для такого эксперимента даёт лишь палеонтология, однако мы не можем целенаправленно воздействовать на встречаемость палеонтологического материала.

Палеонтологическая проверка теории эволюции исключает главное условие научного эксперимента: его моделирование. Эксперимент на то и эксперимент, что он может быть повторен сколько угодно раз любым исследователем. В данном случае экспериментом является не палеонтологическое изыскание вообще, а конкретная палеонтологическая находка. Последняя не существует в категории «вообще». Любой палеонтологический образец уникален сам по себе и по обстоятельствам его обнаружения.

Итак. Теория эволюционного происхождения видов (родов и т. д. до типов включительно) может быть опровергнута только средствами палеонтологии. Палеонтологический эксперимент с заранее на 100 % заданными свойствами невозможен. Следовательно, теория эволюции не является в полной мере научной.

Очень забавная получается ситуация! Теория эволюции предсказывает множество «переходных звеньев» между различными группами организмов. То, что какие-то из них пока неизвестны по ископаемым останкам, теория эволюции объясняет тем, что они пока не найдены! Но при этом она признаётся верной потому, что не найдены свидетельства, её наглядно опровергающие! Если это не двойной стандарт, тогда что это такое?

Теория эволюции утверждалась не без помощи фальсификаций. Один из первых пропагандистов учения Дарвина – немецкий биолог Эрнст Генрих Геккель – сформулировал «биогенетический закон», согласно которому любое живое существо в своём развитии от эмбриона до жизнеспособного организма повторяет основные стадии эволюции: «Онтогенез есть воспроизведение филогенеза». Свои «биогенетические ряды» эмбрионов (рыбы, саламандры, черепахи, курицы, собаки, коровы, кролика и человека) Геккель продемонстрировал в работах «Естественная история творения» (1866) и «Антропогения» (1874). Историки науки признали, что «Геккель счел возможным ограничиться схематическими изображениями, а не результатами прямых наблюдений… Едва ли у него была возможность получить достаточное количество эмбрионов человека для исследования»⁵. То есть, попросту говоря, Геккель сознательно фальсифицировал результаты своих исследований ради победы теории Дарвина над оппонентами.

Эти «биогенетические ряды» долго считались доказательством теории эволюции. Преднамеренный характер фальсификации Геккеля был окончательно разоблачён в наше время⁶, а факты, противоречащие закону «биогенетических рядов», были известны ещё во времена её создания. Тем не менее, дело сделано – дарвинизм давно стал не просто мейнстримом, а «единственно верным» научным мировоззрением, и в немалой степени благодаря подлогу Геккеля. В главе 2 будет приведено немало примеров фальсификаций палеонтологических материалов, сопровождавших утверждение идеи эволюции применительно к происхождению человека. Когда некая теория укоренилась, то на разоблачение её самых ранних «доказательств» обычно уже обращают мало внимания.

Из сказанного ещё не следует, что теория эволюции неверна. Теории психоанализа тоже неопровержимы, а значит, ненаучны. Однако ими продолжают пользоваться, и в ряде случаев, говорят, они дают прекрасные результаты. Критерий истины – практическая польза. Пусть. Теория эволюции помогает увязать воедино и разнообразие современной живой природы, и многочисленный палеонтологический материал. Факт изменчивости обитателей нашей планеты на долгих промежутках времени несомненен.

Важнейшая деталь, которую часто упускают из вида: палеонтологические свидетельства эволюции говорят не только и не столько в пользу теории Дарвина. Они равным образом подтверждают и теорию Ламарка, и любую вообще теорию эволюции, коих было немало!

На самом деле, главную проблему представляют механизмы эволюции, предлагаемые теорией Дарвина. Ключевой из них – естественный отбор. А что это такое? И как можно поставить эксперимент, проверяющий действие этого фактора в ходе эволюции человека?

Здесь с особенной силой проявляется то историческое обстоятельство, что теория Дарвина есть социальная теория, механически перенесённая на природу. Следовательно, в применении к явлениям биологического происхождения и эволюции человека она едва ли может считаться научной. Конечно, критерии научности весьма разнообразны – есть из чего выбирать. Коль скоро тут есть возможность и право субъективного выбора, автор сошлётся на критерии, предложенные американским, в бытность ещё советским, математиком и психологом Владимиром Лефевром:

«Естественнонаучная традиция, окончательно сложившаяся в первой половине нашего [XX – Я. Б.] столетия, содержит в своей основе два скрытых постулата. Первый постулат, если его попытаться выразить “апокрифически”, гласит: “Теория об объекте, имеющаяся у исследователя, не является продуктом деятельности самого объекта”. Второй постулат: объект не зависит от факта существования теории, отражающей этот объект»⁷.

В данном случае объектом выступает человечество в процессе своего развития. Теория, описывающая этот процесс, может рассматриваться как теория, созданная самим объектом, причём объектом, достигшим известного уровня развития, позволяющего осознать, описать и объяснить своё предшествующее развитие. Поведение нашего объекта – человеческого социума – также явно зависит от того, насколько в нём распространена вера в естественный отбор как в объективно действующую на социум силу. За примерами далеко ходить, полагаю, не надо: ссылки на якобы естественную конкуренцию людей, на закономерное выживание сильнейших и гнобление слабых служат для многих излюбленным оправданием любой общественной несправедливости в наше время.

Правда, можно возразить, что именно ранний человеческий социум, который и является объектом эволюционной теории, лежит всё-таки вне воздействия на него наших теорий и не причастен к их созданию. Следовательно, теория естественного отбора в примитивном человеческом сообществе отвечает как первому, так и второму постулатам Лефевра. Это верно, хотя очевидно, что грань между примитивным и современным человечеством, как объектами изучения, зыбка и податлива перед исследователем. И, самое главное, как поставить эксперимент с действием естественного отбора на эволюцию предков людей?

Внутривидовые изменения, происходящие на наших глазах, ничего не доказывают. Эксперименты такого рода (на насекомых, например) ставились неоднократно. Да, целенаправленно воздействуя на среду, мы можем добиться изменения некоторых свойств вида. Но ниоткуда не следует, что мы вправе экстраполировать эти внутривидовые изменения на изменения, приводящие к возникновению нового вида (тем более рода, семейства и т. д.). Ведь в наших экспериментах не возникает репродуктивного барьера между видами. А главное – из этих экспериментов всё равно никак не следует, что все эти изменения происходят благодаря только «естественному отбору» и ничему иному!

Если же нам где-то говорят, что в результате того или иного эксперимента возникли две популяции животных, которые перестали скрещиваться в природе между собой, то это может свидетельствовать о чём угодно, но выдавать такой итог за возникновение новых видов – заведомое шарлатанство! Люди тоже не скрещиваются между собой с кем попало – значит ли это, что они представляют разные виды?! Прекращение обмена генами между искусственно выведенными породами может означать, например, включение признаков полового отбора (§ 1.7), тоже излюбленного дарвинистами. Если можно принудительно скрестить получившиеся популяции и получить от этого потомство – ясно, что никаких новых видов в таком опыте не возникло.

Говорить же, что когда-нибудь такие популяции обособятся в разные виды – напоминает один анекдот. Его, правда, автору сих строк рассказывали как быль – про некую учительницу сельской школы на национальной окраине СССР в 1940-х гг. Тогда, кстати, не было школьного предмета «Биология» – вместо него были «Основы дарвинизма». Так вот, эта реальная или мнимая учительница так, говорят, доказывала происхождение человека от обезьяны. Мол, в московском зоопарке учёные наблюдают за одной умной обезьянкой и ожидают, что очень скоро она превратится в человека… Кажется, что интерпретаторы опытов, доказывающие, что в них мы воочию наблюдаем возникновение новых видов, недалеко ушли от этой легендарной учительницы (или мнимых учёных).

Искусственный отбор, которому можно подвергнуть организмы в наших опытах – антипод естественного отбора. При искусственном отборе мы ставим организмы в те условия, которые никогда не существуют в природной среде. И свойства, появившиеся на свет в результате искусственного отбора, не сохранятся на протяжении многих поколений. Их носители вымрут как неприспособленные либо эти свойства растворятся в более многочисленном природном виде. Выведение пород посредством искусственного отбора никак не доказывает возможность возникновения видов посредством отбора естественного.

Ещё раз подчеркну, что научная теория позволяет поставить такой эксперимент, который, чисто логически, мог бы иметь двоякий исход: подтверждение либо опровержение теории. Причём за ограниченный промежуток времени: учёный, который поставил эксперимент, сам, а не будущие поколения, имеет возможность лицезреть его результат. Теорию можно иллюстрировать множеством фактов, убеждающих в её правдивости. Но сколь угодно большое количество таких фактов не является доказательством теории. Научная теория оставляет принципиальную возможность опровержения. Если опровергнуть в опыте не удалось, значит, теория доказана – до критической проверки на другом практическом следствии из теории. «Теория Бога», например, такой возможности не оставляет. Во Вселенной всегда будет достаточно того, что нам непонятно, и это непонятное можно совершенно неопровержимо приписывать вмешательству божественных сил.

Можно как угодно красиво, убедительно, «наукообразно» назвать неизвестное явление. Но назвать – ещё не значит раскрыть его сущность! Естественный отбор – это такая удобная универсальная категория, с помощью которой можно объяснить всё, что угодно!

Сам естественный отбор не нуждается в доказательствах или опровержениях. Утверждение про наличие естественного отбора – банальность, как уже было замечено. Важно лишь, является ли он единственным фактором образования новых биологических таксонов? Именно в этом заключается теория Дарвина. Проверкой этой теории на фальсифицируемость мог бы стать только такой эксперимент, в котором фактор естественного отбора удалось бы полностью устранить. Тогда, по идее, должна исчезнуть и эволюция. Но такой эксперимент невозможно поставить в принципе. Теория естественного отбора в эволюции принципиально неопровержима, следовательно, ненаучна, при всей своей убедительности и при множестве фактов, её подтверждающих.

При желании, любую смену палеонтологических видов, любое исчезновение старого и возникновение нового можно списать на действие естественного отбора. Всякое описание механизма действия естественного отбора, например, при вымирании динозавров или при трансформации обезьяны в человека, будет спекулятивным, недоступным проверке в опыте.

В этом качестве естественный отбор ничем не лучше Господа Бога или инопланетян как «факторов эволюции». Опровергнуть его действие не представляется возможным в силу тех свойств, которыми исследователь наделяет данный объект. Сверхъестественный разум, как считается, противоречит первому постулату Лефевра, который означает также:

«Не существует объектов, принципиально превосходящих исследователя по совершенству, которые способны проникать в замыслы исследователя и либо мешать ему, либо помогать познавать себя»⁸.

Правда, это ещё зависит от того, какими свойствами мы наделяем потусторонний разум. Если это разум гипотетических инопланетных биологических существ, то его мощь проникновения в наши замыслы заведомо где-то ограничена. Да и боги древних религий не обладали полным всемогуществом, согласно взглядам их адептов. Они могли, например, сотворить человека, а дальше предоставить всё его собственной воле…

Естественный отбор в виде универсальной причины, объясняющей ход эволюции в тех случаях, когда нам неизвестно, как и почему этот отбор осуществлялся, уподобляется, скорее, абсолютно всемогущему божеству. Естественный отбор, каким он был в ходе «разъобезьянивания» человека, не доступен ни нашему опытному воздействию, ни непосредственному наблюдению. Кроме того, он подразумевается, как фактор, сформировавший мыслительный аппарат исследователя; значит, он неизбежно должен «превосходить исследователя по совершенству». А утверждать, будто мы непосредственно наблюдаем действие этого отбора в росте размеров мозга гоминид по мере приближения от древних обезьянолюдей к современному человеку, всё равно, на взгляд автора, что утверждать, будто в этом же росте проявляются воля и замысел Создателя. Столь же доказательно и неопровержимо!

Позиция, занимаемая приверженцами дарвинистского мейнстрима, удобна, но лжива: «Попробуйте опровергнуть фактами теорию эволюции!» Они прекрасно знают, что это невозможно, ибо их теория содержит в себе основные свойства «теории Бога». Дарвинизм – это мировоззрение, в него можно только верить либо нет, хотя аргументы, привлекающие к нему или отвращающие от него, могут быть рациональными, как в пропаганде в пользу или против любой другой религии.

Итак, ещё раз. Экспериментом, подтверждающим значение естественного отбора для эволюции, мог бы быть только такой, в котором фактор естественного отбора удалось бы полностью устранить. Такой эксперимент невозможен. И в первую очередь потому, что наука не знает всего того, воздействие чего для такого эксперимента следовало бы исключить. Понятие естественного отбора оказывается, к тому же, ещё и крайне расплывчатым, сродни Богу пантеистов.

Теория происхождения новых родов, семейств, отрядов, классов и типов живых существ путём естественного отбора принципиально не фальсифицируема. Следовательно, она не является научной, несмотря на обилие фактов, убедительно свидетельствующих в её пользу (верифицирующих её). При этом следует иметь в виду, что «ненаучная» не значит непременно «ошибочная». Истинной случайно может оказаться и лженаучная теория.

А многие ли биологи согласились бы с тем, что если бы естественного отбора не существовало, то прекратилась бы эволюция? Если они с этим не согласны, то они, строго говоря, сами не до конца уверены в правоте Дарвина, только не сознаются в этом.

Если же автор ошибается, и теория эволюции путём естественного отбора является строго научной, тогда, как всякая научная теория, она должна иметь границы своего применения. И, не исключено, что эти границы лежат как раз в вопросах происхождения человека.

Здесь необходимо заметить, что не кто иной, как современник и знакомый Дарвина – Альфред Уоллес, которого (а не Дарвина!) и следует считать подлинным основоположником теории естественного отбора в мире животных⁹ – решительно отказывался признавать значение естественного отбора в эволюции человека. Многие антропологи, которым эволюционная теория антропогенеза обязана важнейшими открытиями, были убеждены в том, что развитие наших предков направлялось некой высшей волей. Пьер Тейяр де Шарден, первооткрыватель синантропов, Роберт Брум, доказавший близость австралопитеков к человеку, Луис Лики, открывший Человека Умелого, – все они, по мере своих исследований, укреплялись в вере в провиденциальный характер эволюции, приведшей к современному человеку.

Упомянутые только что учёные отвергали единственный акт творения, в результате которого Homo sapiens появился на свет в готовом виде, без долгой цепи предков-животных. Но они рассматривали процесс антропогенеза в виде неопределённого множества мелких актов творения, в ходе которых Создатель постепенно формировал облик Человека Разумного через серию промежуточных форм. Получается, что они придавали решающее значение искусственной селекции в происхождении человека.

Вероятно, у названных учёных были основания подозревать неспособность слепой игры стихий сформировать разумное существо. Они, эти основания, есть и у автора настоящей книги. Совершенно недостаточно назвать естественным отбором тот комплекс механизмов, который привёл к появлению Человека Разумного. Ибо при этом в качестве объясняющей причины принимается то, что само нуждается в объяснении. Это же в равной степени относится и к любой «поправке» в теорию естественного отбора – «трудовой теории», теории «полового отбора», теории «ледникового периода» и т. д. Ведь требуется, прежде всего, доказать, почему естественный отбор или ещё какой-то дополнительный фактор действовал именно так, а не иначе, что произвёл на свет наш вид.

1.3. Зачем людям большие мозги?

Этот вопрос поставил ещё Альфред Уоллес в своём труде «О теории естественного отбора» (1870), доказывая, что естественный отбор не мог создать большого мозга людей. Мол, когда человек ещё целиком принадлежит природе, на уровне дикарей каменного века, вроде бушменов или андаманцев, крупный мозг просто не нужен. Преимущества сложно устроенного мыслительного аппарата выявились только с развитием человеческой культуры, а не в процессе природной эволюции предков человека. Следовательно, остаётся заключить, что большой человеческий мозг – некое свойство, заранее созданное высшей силой для того, чтобы оно проявило свою полезность для человека в дальнейшем.

Статусная наука в наше время отвергает такой телеологизм:

«Придумать и некогда изготовить каменный топор было, видимо, не легче, чем в наши дни изобрести лазер… Первобытный человек, вооружённый лишь копьём, убивал мамонтов тысячами… Уоллес ошибался: убить саблезубого тигра тобой же изготовленным копьём, пожалуй, труднее, чем в наши дни решить дифференциальное уравнение»¹⁰.

Никаких подтверждений этим умозаключениям, в которых умственный и физический труд ставятся на одну доску (что характерно для советского и постсоветского общества), нет. Вдобавок не существует твёрдых и несомненных доказательств охоты предков Homo sapiens на крупных животных. Такая способность приписывается им некоторыми археологами по аналогии с современными дикими племенами, но эта экстраполяция не имеет однозначного подтверждения на конкретном материале.

Кое-кто из нынешних известных эволюционистов нет-нет да и приходит с другой стороны практически к тем же самым выводам, что и Уоллес.

«Приходится признать, что “интеллект” (в человеческом понимании), по-видимому, не является критичным для выживания большинства животных, что он – некий эпифеномен, побочный эффект более важных для их жизни поведенческих механизмов»¹¹.

Чтобы не отказаться от дарвинизма, современная биология вынуждена исходить из презумпции, что у людей в процессе эволюции было иначе, и что крупные размеры мозга обусловили некие важные конкурентные преимущества нашим предкам. Эти преимущества должны были компенсировать (в «жёсткой борьбе за существование», напомню) огромные неудобства, которые большой мозг причиняет своим обладателям. Достаточно назвать два из них. Первое – человеческий мозг расходует на свою работу 20–25 % энергии, идущей на питание человеческого организма (для сравнения: шимпанзе – 8 %). Второе – большая голова человеческого детёныша является причиной многих осложнений при родах. Она же, по-видимому, выработала у наших предков широкий женский таз, который функционально неудобен для бега (то есть всё для той же борьбы за выживание).

Выдающийся американский палеонтолог Джордж Симпсон, крупный специалист по кайнозойским млекопитающим, считал, что «человека следует рассматривать как млекопитающее, у которого скорость эволюции выше средней»¹². Получается, выше, чем в среднем у мартышек, свиней, кроликов, землероек… Но ведь скорость эволюции должна быть прямо пропорциональна скорости смены поколений, а почти все млекопитающие достигают репродуктивного возраста быстрее, чем человек! Антропоидные обезьяны, из которых вышли предки людей, также относятся к млекопитающим с наиболее долго наступающим сроком размножения. Кроме того, и детёнышей они производят в своей жизни, сравнительно с большинством других видов зверей, очень мало. Не парадокс ли?

У обыкновенного шимпанзе самцы становятся половозрелыми к 8 годам, самки – к 6. У шимпанзе-бонобо самки начинают рождать детёнышей только в 13 лет. У горилл самцы созревают в 11 лет, самки – в 10. Орангутанги-самцы начинают размножаться с 14 лет, самки – с 8. Таким образом, все высшие приматы, включая, естественно, человека, относятся к млекопитающим с наиболее длительным циклом обновления поколений. При этом логично полагать, что у предков человека, кои были стадными животными, не могло не быть подавления начала размножения у самцов-подростков доминантными особями. Поэтому в реальности мужчины, даже древних видов людей, всегда в первый раз зачинали потомство существенно позже, чем могли бы это сделать исходя из физиологии.

Возникает оправданное недоумение: если при столь позднем начале размножения естественный отбор так быстро действовал на человека в сторону увеличения объёма мозга и развития умственных способностей, то, наверное, этот отбор был весьма жёстким, если не сказать жестоким?

Итак, получается, что наши далёкие предки были поставлены в некие весьма неблагоприятные условия среды, которые стимулировали быстрый естественный отбор в сторону увеличения интеллектуальных способностей.

Хорошо. А какими конкретно были эти условия?

На этот вопрос эволюционисты не могут ответить ничего определённого. Любое предположение по нему не проверяемо в опыте.

Между тем, есть способ проверить предположение о критическом значении уровня интеллекта для преуспевания человеческих популяций.

Из гипотезы об адаптивном характере интеллекта следует, что популяции с более высоким средним размером мозга (более высоким средним уровнем интеллекта) должны добиваться большего успеха в борьбе за существование, чем популяции со сравнительно меньшими параметрами умственной сферы.

В наше время по соображениям «политической корректности» не приветствуются исследования, демонстрирующие неравенство человеческих рас по когнитивным способностям. Априори предполагается, что все люди равны, хотя это есть самое большое противоречие дарвинизму, исходящему из прямого жизненного наблюдения о неравенстве особей любого вида по своим способностям (в этом, кстати, убедительная сила дарвинизма). Однако практические исследования показывают неодинаковость больших групп человечества, традиционно именуемых расами, по многим свойствам.

В частности, большой экспериментальный материал собран в работах англо-канадского психолога Джона Филиппа Раштона и англо-ирландского психолога Ричарда Линна¹³. Он подвергнут жесточайшей критике с позиций «политкорректности», но в фактическом плане никогда не был опровергнут. Из этих исследований явствует, что наивысшими когнитивными способностями в человечестве обладают популяции монголоидной расы на Дальнем Востоке Азии. Таковые способности европеоидной расы ниже, ещё несколько ниже способности негроидной расы, а замыкают «таблицу» австралийские аборигены и южноафриканские бушмены. Причём различия в среднем уровне интеллекта прямо пропорциональны различиям в средних значениях объёма головного мозга.

Исходя из гипотезы решающей роли интеллекта для преуспеяния людей в борьбе за жизнь, следовало ожидать, что и по своему вкладу в современную цивилизацию популяции выстроятся в указанном порядке.

Для аборигенов Австралии и бушменов Южной Африки гипотеза как будто оправдывается. Эти популяции действительно являлись культурно отсталыми и до знакомства с другими расами не смогли самостоятельно перерасти рамки каменного века. Но в отношении больших человеческих рас гипотеза не действует. Из неё следовало бы, что нации Восточной Азии должны были достичь культурного и политического доминирования на нашей планете раньше всех других. Этого, однако, не произошло, и современная глобальная цивилизация есть наследие, главным образом, всемирной колониальной экспансии европеоидной расы – всего лишь второй по интеллекту на Земле. Очевидно также, что и негроидной расе некоторое отставание в среднем IQ отнюдь не препятствует успеху в борьбе за жизненное преуспеяние в современном мире.

Таким образом, на материале современного человечества полностью опровергается гипотеза о том, что более интеллектуально развитые популяции всегда вытесняют менее интеллектуально развитые, и что, следовательно, больший размер головного мозга всегда должен был давать какие-то конкурентные преимущества.

Тут даже и без глубоких научных исследований каждый может воочию, в повседневном опыте, наблюдать такую тенденцию, что интеллектуалы, как правило, менее плодовиты, да и не всегда более преуспевающи по сравнению с прочими людьми. То есть высокий уровень умственного развития не всегда обеспечивает успех в размножении или в социальной конкуренции, а стало быть, и в борьбе за существование.

Другой пример связан с полным замещением неандертальцев (Homo neanderthalensis) кроманьонцами (Homo sapiens) 45–25 тысяч лет назад. Из теории естественного отбора следовало бы, что кроманьонцы победили неандертальцев в борьбе за существование прежде всего потому, что интеллектуально их превосходили. Вообще, исчезновение неандертальцев – одна из зловещих тайн человеческой доистории. И не в последнюю очередь потому, что никаких признаков более высоких умственных способностей сапиенсов по сравнению с неандертальцами в тот период, когда первые вытеснили вторых, не наблюдается.

Средний размер мозга неандертальцев был больше, чем в среднем у современного человека и такой же, как у древнейших представителей нашего вида. По сумме многочисленных измерений, «объём эндокрана у современных людей в среднем, как минимум, на 100 куб. см меньше, чем у неандертальцев»¹⁴. У кроманьонцев – первых сапиенсов, заселивших Европу, – он был настолько же выше, чем у нас и наших современников, и равен «средне-неандертальскому» (см. график 3).

Что неандертальцы были «головастее» нашего брата, известно давно и всегда вызывает раздражение у тех, кто считает нас некоей «вершиной эволюции». Нарушение негласного постулата «чем крупнее мозг, тем вид умнее, значит прогрессивнее» традиционно объясняется тем, что мозг неандертальца был-де менее совершенен, чем мозг сапиенса. Однако «сопоставление эндокранных слепков неандертальцев и гомо сапиенс не позволяет выявить сколько-нибудь существенные различия, которые определённо указывали бы на интеллектуальное превосходство одного вида над другим»¹⁵, – утверждает антрополог Леонид Вишняцкий.

Часто повторяющиеся указания на то, что у неандертальцев якобы были слабее, чем у нашего вида, развиты лобные доли мозга, наиболее ответственные за интеллект, по мнению этого исследователя, несостоятельны:

«Что касается неандертальцев, то, судя опять-таки по их эндокранам, с лобными долями у них всё было в порядке – ни по размеру, ни по форме они не отличались сколько-нибудь существенно от наших. Более того, как показывают специальные измерения, они, вероятно, даже несколько превосходили наши лобные доли по ширине – и относительной, и абсолютной. Во всяком случае, отношение ширины переднего (лобного) отдела мозговой полости к её максимальной ширине у неандертальцев в среднем чуть больше, чем у современных людей.

Конечно, убегающий назад лоб ископаемых гоминид вполне может ввести кого-то в заблуждение при оценке их интеллектуальных способностей, но антропологи уже давно поняли, что такую форму лобная кость гомо неандерталенсис, а также и гомо гейдельбергенсис¹⁶, имеет только снаружи и только потому, что она у них сильно утолщена в нижней части, в районе надбровья, за счёт “раздутых” лобных пазух. Что же касается внутреннего контура передней части мозговой полости, то он стал вертикальным, как минимум, полмиллиона лет назад и с тех пор почти не менялся, так что в этом отношении гомо сапиенс, в общем-то, совсем недалеко ушёл от предшествовавших ему видов»¹⁷.

Правда, есть учёные, которые оспаривают выводы и заключения тех исследователей, на работы которых в данном случае опирается Вишняцкий. Но наличие разногласий означает по меньшей мере одно: наука не располагает свидетельствами интеллектуального превосходства кроманьонцев над неандертальцами. Уж точно не разница, коей не было, в размерах мозга помогла Homo sapiens победить Homo neanderthalensis в борьбе за жизнь.

Археологических признаков того, что кроманьонцы создавали какие-то более продвинутые технологии, имели более совершенные орудия труда и более эффективное оружие, чем современные им последние неандертальцы, также до сих пор не обнаружено. Таким образом, и материальная культура не свидетельствует в пользу умственного превосходства тех, первых, кроманьонцев над неандертальцами.

Третий пример касается изменения размеров мозга у самих Homo sapiens на протяжении последних 30 тысяч лет. Мозг, как уже сказано, в среднем немного уменьшился. Таким образом, эволюция Homo sapiens показывает, что рост объёма черепной коробки не всегда сопутствует прогрессу вида. Аргументов для утверждений, что у других видов человека было по-другому, нет. Теория Дарвина, как было показано, переносит механизмы внутривидовой эволюции на превращение одних видов в другие. Однако в данном примере такой перенос означал бы то, что в эволюции рода человеческого не должен был происходить рост размеров мозга.

Итак, в тех редких случаях, когда гипотеза о позитивной роли интеллекта для естественного отбора в человечестве может быть подвергнута критическому опыту, она не оправдывается. Для утверждения же, будто в отношении предков Homo sapiens фактор естественного отбора действовал как-то иначе, нужны конкретные аргументы. А их нет.

Следовательно, естественный отбор в популяциях древних людей не обязательно должен был работать на увеличение средних размеров мозга.

Между тем, увеличение этих размеров на длинном (последние два миллиона лет) отрезке времени – наблюдаемый палеонтологический факт. Приходится предполагать, подобно создателю теории естественного отбора Уоллесу, что большой человеческий мозг обусловлен каким-то иным, неизвестным фактором, помимо естественного отбора.

Одна из наиболее известных альтернативных теорий движущих сил эволюции была сформулирована выдающимся русским биологом и биогеографом Львом Бергом в 1922 году. В работе «Номогенез, или Эволюция на основе закономерностей» он показал невозможность образования новых форм в живой природе только путём естественного отбора.

«Всё известное по этому вопросу говорит за то, что естественный отбор, вопреки мнению Дарвина, вовсе не отбирает счастливые уклонения, обрекая на гибель остальные, а напротив – сохраняет норму. Он является деятелем не прогрессивным, а консервативным. Естественный отбор отсекает все уклонения от нормы как в сторону плюса, так и минуса, как счастливые, так и несчастные, закрепляя средний, нормальный образец…

Но, скажут нам, неужели можно отрицать положение, что естественный отбор будет благоприятствовать той особи, у которой случайно окажется полезный признак? А если он ей будет благоприятствовать, то других должен уничтожить.

На это мы ответим следующее. Таких единичных счастливых наследственных уклонений в природе вовсе не бывает или, точнее, они если и бывают, то столь редко, что практически вероятность их возникновения равна нулю. Случайное счастливое наследственное уклонение у одной особи может приключиться в истории Земли один раз, и для эволюции органического мира подобный случай не будет иметь никакого значения…

Новообразования в органических формах происходят вовсе не случайно, а закономерно. Они сразу захватывают громадные массы особей…

Как известно, при развитии особи наблюдается как бы повторение тех стадий, через которые предположительно прошла эволюция данной группы… Однако закон этот выражает собою только некоторую частицу действительности, которая на самом деле много сложней… Развитие признаков идет разным темпом: одни признаки повторяют собою то, что уже известно в других группах, стоящих на той же ступени организации или ниже, напротив, другие признаки предваряют то состояние, какое наблюдается у более высоко организованных групп или еще осуществится со временем в более молодых геологических отложениях…

Индивидуальное развитие может не только повторять филогению, но и предварять её… Предварение же признаков говорит о том, что в данном случае развитие предопределено, что здесь трансформизм есть в буквальном смысле слова “эволюция”, т. е. развёртывание уже существующих задатков… Очевидно, все те признаки, относительно которых можно говорить о “повторении” и “предварении”, все они развиваются закономерно и не подчинены действию естественного отбора… Предполагать, чтобы наследственных вариаций было бесконечное множество, немыслимо…

Сравнительная анатомия и палеонтология с очевидностью показывают нам, что бесконечного числа вариаций нет, что признаки образуются в нужном месте и в нужном числе, что есть определённое направление в ходе эволюционного процесса. Насколько мало развитие подчинено случайностям, можно видеть хотя бы по широко распространённому явлению конвергенции: в группах, иногда очень далеко отстоящих одна от другой, появляются сходные признаки…

Явления предварения признаков, затем – повторение онтогенией филогении, наконец, конвергенции и влияния географического ландшафта – всё это указывает, что естественный отбор бессилен не только в создании, но и выделении чего-либо нового.

Образование новых признаков идёт не случайно, а на основе закономерностей: новые признаки появляются в определённом, ограниченном количестве, в определённых местах органа или организма, с определённой амплитудой изменчивости. К этому процессу можно было бы применить слова Ньютона: “Природа ничего не делает напрасно и не достигает с помощью многого того, что может быть достигнуто с помощью немногого”…

Итак, развитие организмов есть закономерный, стало быть – идущий в определённом направлении процесс, или номогенез»¹⁸.

Не стану вдаваться в разбор дискуссии, уже почти столетие идущей вокруг идеи направленной эволюции, равно как и в правомерность трактовки Бергом своих наблюдений, предъявленных в качестве доводов теории номогенеза. При всей очевидной справедливости претензий к теории естественного отбора и явной неспособности такой теории объяснить все наблюдаемые явления эволюции, сам принцип предопределённости эволюционных изменений, выдвинутый Бергом, вряд ли может быть подвергнут критической проверке.

Кроме того, невозможно согласиться с тем, чтобы изменение условий окружающей среды совсем не оказывало влияния на естественную селекцию. Значит, естественный отбор служит сохранению не вообще неизменной нормы, образца, а только целесообразной нормы при данных условиях окружающей среды, которые сами непрерывно изменяются.

В теорию номогенеза легко вписать любые изменения живой природы, в том числе и происходившие с гоминидами в течение их геологической истории. Естественный отбор как закрепление нормы способствовал сохранению признаков тех или иных видов гоминид и препятствовал их значительным изменениям, особенно росту объёмов головного мозга, на протяжении сотен тысяч лет. В рамках видов происходили колебания вокруг каких-то средних величин. Но изредка происходили трансформации этих видов один в другой по не вполне понятным причинам. Почему не постулировать, что эти филогенетические изменения были «предварены» ещё на стадии онтогенеза?

Для критической проверки теории номогенеза потребовалось бы предсказать, на основании онтогенетических (зародышевых) особенностей какого-нибудь вида живых существ, какие изменения могут произойти с этим видом в будущем, во что он проэволюционирует. Но как долго пришлось бы ждать такой проверки? Впрочем, этой неопределённостью и несоответствием критерию фальсифицируемости теория номогенеза не отличается от уоллесовско-дарвиновской теории эволюции путём естественного отбора.

Теория номогенеза утверждает, что вид в ходе эволюции не расщепляется, как это следует из дарвиновской теории, а меняется весь сразу, целиком. Старинная схема эволюции человека, присутствовавшая в учебниках до конца прошлого века (и сохраняющаяся в настоящее время в хронологическом делении на археоантропов, палеоантропов и неоантропов), намеренно или нет, полностью следовала номогенетическим представлениям. Сначала была стадия археоантропов¹⁹, представленная видом Homo erectus (или Pithecanthropus erectus), которую в один прекрасный момент по всей ойкумене сменила стадия палеоантропов²⁰ (вид Homo neanderthalensis). Затем подошло время, и опять же почти моментально и везде появился неоантроп, сиречь наш вид Homo sapiens. Рассуждали и о том, что расы современного человека параллельно и независимо возникли от рас предшествовавшего вида.

Развитие палеонтологических исследований показало несостоятельность этого представления. Выяснилось, что разные виды ископаемых людей нередко длительное время проживали на одной территории.

Теория номогенеза ничего не даёт для объяснения самого возникновения человека, кроме постулата: человеку было предопределено явиться на свет в силу непознанных пока причин. В сущности, это ничем не отличается от концепции Высшего замысла, от концепции Творения, только растянутого во времени. Возможно, правда, что в итоге не останется ничего другого, как эту концепцию принять. Но для начала стоит рассмотреть разные другие «поправки» к дарвиновской теории происхождения человека, а заодно попытаться понять суть эволюционных изменений, если таковые были, на пути к его появлению.

1.4. «Труд превратил обезьяну в человека, а человека в ломовую лошадь»

Вероятно, немногие сейчас помнят эту поговорку, которой советские студенты, изучавшие «марксистско-ленинскую философию», троллили догматическую формулировку Энгельса «труд создал человека». Точнее, догматической её сделали работники КПСС в идеологической сфере. Во времена, когда Фридрих Энгельс писал «Диалектику природы» (1882), учёные ещё не имели никакого представления ни о биологических стадиях антропогенеза, ни об орудийной (трудовой) деятельности предшественников Человека Разумного. Так что неведомо, что написал бы сам Энгельс об антропогенезе, доживи он до середины XX века, не говоря уже про наше время.

То, что стало известно впоследствии о древних гоминидах, об их культуре, а также и о наших ближайших биологических родственниках – высших обезьянах, не позволяет считать использование орудий труда чем-то исключительно человеческим. Правда, потом выдвинули уточнение: обезьяны используют в качестве орудий то, что уже находят в природе в готовом виде. Но только человеку стало присуще изготовление орудий труда с помощью других орудий. Во всяком случае, ни одна современная обезьяна не делает этого в природе (хотя, говорят, в неволе её можно этому научить). Ну и самое главное: для человека орудийная деятельность стала систематической, о чём свидетельствуют определённые традиции «индустрии каменного века», зафиксированные археологией.

Однако ещё в 70-х гг. прошлого века, когда не имелось достаточно наблюдательных данных об орудийной деятельности обезьян, известный отечественный историк и психолог Борис Поршнев проницательно заметил:

«Свойств человека не выведешь из свойств животного путём возведения в степень. Что из того, если какое-то животное не только “изготовляет орудия”, но и “изготовляет орудия для изготовления орудий”? Мы не перешагнём на самом деле никакой грани, если будем возводить то же самое в какую угодно степень»²¹.

Вероятно, передача навыков изготовления и применения каменных (а также, наверное, деревянных и костяных, только они долго не сохраняются) орудий стала играть существенную роль в выживании индивидов и сообществ древнейших людей. Однако было ли для этого критически важно значительное увеличение размеров мозга? Первые каменные орудия делали ещё некоторые австралопитеки, или «люди умелые» (§ 2.11), чей объём мозга оставался в пределах всего 500–600 куб. см.

Можно предположить, что те индивиды, у которых мозги по каким-то причинам оказывались крупнее от рождения, получали преимущества в выживании и размножении благодаря тому, что изобретали новые технологии «каменного века», облегчавшие им условия жизни. Однако факты археологии говорят против такого предположения. На протяжении двух миллионов лет, до появления Человека Разумного, каменные индустрии претерпели единичные изменения. Один раз в несколько сот тысяч лет! Это на фоне роста объёма мозга почти в три раза (от Человека Умелого к неандертальцу). И нет оснований приписывать такие смены культур сознательным изобретениям.

Широко распространён миф, будто современный человек постоянно использует лишь 10 % своего мозга. На нём основана время от времени повторяемая жёлтыми СМИ байка про некоего гражданина, который обратился в больницу по поводу головных болей. Томограмма выявила, что 90 % мозга этого гражданина поражены не то водянкой, не то опухолью (в зависимости от фантазии журналиста). Между тем, сей гражданин был нормальным членом общества, и никто не замечал, что у него только 10 % мозга здоровы.

В каждой шутке есть доля шутки, остальное правда. Для пользования навыками, уже полученными и закреплёнными в известных действиях, в силу условных рефлексов, похоже, человек крайне редко нуждается в сознательных умственных усилиях. Это хорошо известно, например, алкоголикам и членам их семей, когда человек порой добирается домой «на автопилоте», при многих отключившихся функциях мозга (особенно памяти). Однако для усвоения таких навыков требуется явно больше пресловутых 10 %. Ещё больше умственного напряжения нужно при изобретении чего-либо, усовершенствовании какого-то привычного трудового процесса. Но, возвращаясь к археологии каменного века, возникает недоумение: как же мало наши предшественники (предки?) из рода Homo изобрели за два миллиона лет!

Археологическая фактура во многом и побудила Бориса Поршнева выдвинуть в своём последнем труде «О начале человеческой истории» гипотезу, что орудийная деятельность всех предшественников Человека Разумного была бессознательной, инстинктивной. Почти все биологи и антропологи не принимают эту идею. Александр Марков пишет:

«В свете того, что мы знаем сегодня о поведении приматов, эту гипотезу можно смело отвергнуть. Даже умение колоть орехи камнями у шимпанзе не может стать инстинктивным – оно сохраняется в ряду поколений как культурная традиция, и каждой обезьяне приходится долго учиться этому искусству, подражая старшим. Несомненно, мастерство изготовления каменных орудий – и олдувайских, и ашёльских – тоже было культурной традицией, знанием, передававшимся путём обучения и подражания»²².

На взгляд автора настоящей книги, в данном случае имеет место терминологическое недоразумение, а также крайняя расплывчатость категорий «инстинкт» и «разум». Разум – понятие вообще крайне субъективное и спекулятивное. Его рамки сильно меняются в зависимости от научного мейнстрима. Ещё во времена Дарвина один из первых рьяных приверженцев его учения Томас Хаксли считал, что человека нужно выделить в особое царство природы. Владимир Вернадский провозглашал наступление новой геологической эры и возникновение «ноосферы» с появлением разума, преобразующего природу…

В наше время происходит тренд в обратном направлении – натурализация человеческих проявлений. Учёные стремятся подчеркнуть отсутствие резких качественных граней между человеком и животным. Это пытается всячески показать и цитированный здесь Александр Марков. Но, как заметил тот же Поршнев, наблюдая такой тренд уже в своё время:

«Это усилия закидать пропасть между человеком и животным до краёв: человеческую сторону – сравнениями с животными, но в гораздо большей степени животную сторону – антропоморфизмами. Такой эволюционизм не столько ставит проблему перехода от животного к человеку, сколько тщится показать, что никакой особенной проблемы-то и нет; не показывает задачу, а снимает задачу; успокаивает совесть науки, словесно освобождая её от долга»²³.

Нет сомнения, что обучение и подражание играют очень большую роль в передаче навыков, необходимых для выживания, не только у близких родственников человека, но и у многих других животных, например – у хищников. Похоже, что в этом отношении разные питекантропы и неандертальцы, действительно, недалеко ушли от обезьян. Трудно усмотреть сложную интеллектуальную деятельность в бесконечном, из одного стотысячелетия в другое, повторении одних и тех же операций при изготовлении каменных ручных рубил, например. Без сомнения, обучение и подражание играли в этом процессе важную роль. Но похожую рассудочную деятельность проявляют даже котята, играя и учась у матери приёмам охоты. Более того, следование традиции обычно исключает новации. Мозг нацелен только на запоминание и повторение, нет смысла придумывать что-то новое, нет причин для естественного отбора более интеллектуальных особей.

По-своему, в данном случае, правы оба исследователя – Поршнев и Марков. Можно пойти ещё дальше и отметить, что и Человек Разумный кое в чём отнюдь не превосходит своих предшественников. Ведь и в нашем обществе часто наблюдаются следования бесполезным традициям, в том числе и тогда, когда они причиняют явные неудобства. Марков, похоже, излишне льстит нашему биологическому виду, когда пишет:

«Орудийная деятельность животных отличается от человеческой очень быстрым формированием устойчивых ассоциаций и ритуализацией, что проявляется в упорном воспроизведении найденной однажды последовательности действий, даже если они в изменившихся обстоятельствах потеряли смысл»²⁴.

Наглядным опровержением этих слов, исключающих человека из сонма животных, служат, например, каргокульты у народов Океании. Впрочем, не только там. Магическое мышление, при котором упорно воспроизводится раз возникший ритуал для повторного получения, имевшего место когда-то случайного (по совпадению) эффекта – обычное явление для всех Homo sapiens, независимо от страны и времени.

Когда Поршнев писал свою главную книгу, наука ещё искала предков Человека Разумного среди неандертальцев и считала, что наш вид появился всего около 40 тысяч лет тому назад. Однако теперь сроки появления Homo sapiens значительно удревнены – до 160–200 тысяч лет назад. Между тем, археология пока не нашла никаких признаков «технологического» превосходства первых сапиенсов над другими гоминидами вплоть до того самого рубежа – 30–25 тысяч лет назад – когда наш вид стал доминировать в природе. Как уже отмечалось, кроманьонцы не обладали более развитой материальной культурой, чем неандертальцы. «Индустрия» ранних сапиенсов не отличалась от таковой их предшественников. Получается, что примерно три четвёртых или даже четыре пятых времени своего существования Homo sapiens тоже бессознательно колупал каменные орудия.

То есть сначала Человек Разумный каким-то образом вытеснил в борьбе за существование неандертальцев и прочих своих родственников по семейству гоминид, а уже потом обнаружил своё интеллектуальное превосходство над ними во всё ускоряющемся прогрессе своей трудовой деятельности! Тогда как мейнстримные теории утверждают, что должна иметь место обратная последовательность. Отсутствие последней уже может служить их наглядным опровержением. Меж тем, наблюдаемая археологическая последовательность – сначала победа Homo sapiens в борьбе за жизнь и уже затем его интеллектуальный и материальный прогресс – представляет собой величайшую загадку начала истории.

Итак, хотя систематическое изготовление орудий посредством других орудий является характерным для человека с древнейших времён, нет никаких данных, что эта деятельность способствовала формированию специфических признаков вида Человек Разумный. За тот период, когда мозг человека вырос с 500–600 до 1500–1600 куб. см, орудийная деятельность человека, его материальная культура и технологическая вооружённость претерпели ничтожные качественные изменения. Их легко счесть результатом спонтанных событий, не прибегая к гипотезе о возрастании интеллекта и его применении к труду. Труд, похоже, повлиял на развитие интеллекта в столь же ограниченной степени. Если увеличение размеров мозга в процессе эволюции давало людям какие-то преимущества в борьбе за существование, то они, эти преимущества, выражались явно не в изобретении более совершенных орудий труда.

1.5. Миф о ледниковом периоде

Нередко можно встретить ходячее выражение, что «человек – дитя ледникового периода». Автор настоящей книги не нашёл его первоисточника, но всюду на него ссылаются как на всеобщую идиому. Вот и один из авторов книги про ледниковые периоды в истории Земли, британский гляциолог Брайан С. Джон, написал о нём как о расхожем мнении, заменив лишь слово «дитя» словом «продукт»²⁵. То есть, как обычно бывает, у «общеизвестного изречения» нет ни конкретного авторитетного источника, ни обоснования. Ну да ладно.

Примером современного глупейшего «научного» мифа может служить рисунок 1.1, множество вариантов которого сплошь и рядом используется в учебном процессе. Авторы и потребители таких картинок как будто не способны понять и оценить простейшие истины. Подавляющее большинство человечества во все времена, даже сейчас, а тем более в глубокой древности, на стадии предшественников Человека Разумного, жило в тропическом климате! Там не было надобности в тёплых жилищах. Показанный на рисунке опыт мог затрагивать только отдельные локальные, маргинальные группы древнего человечества. И выдавать их отклонения за магистральный путь развития – абсурдно. А строить жилища человека явно побудила не нужда в тепле. Птицы и многие насекомые тоже строят гнёзда, а звери – норы. Их к этому сподобил «ледниковый период»?

Непонятно откуда, но многими учёными как будто тоже подсознательно движет желание объяснить возникновение человека некими экстремальными условиями Великого Оледенения, их непохожестью на предшествующие много миллионов лет геологической истории (как минимум 60 миллионов лет кайнозойской эры). Вот, наступило Великое Оледенение, и предки людей были вынуждены приспосабливаться к изменившимся условиям, были поставлены самой природой в исключительно жёсткие рамки естественного отбора. Сумели выжить самые головастые, они и дали начало людям.

Совсем недавно, шесть десятилетий назад, в научно-популярной литературе наступление Великого Оледенения и его влияние на эволюцию человека описывались такими драматическими мазками:

«Климат становился всё более и более прохладным. И вот около 200 тыс. лет назад в горах Европы, Азии, Америки заблестели ледники, которые стали сползать на равнины… Наступающие льды покрывали всё новые и новые территории, оттесняя обитавших там животных и растения к югу. Ледяная пустыня возникла на громадных пространствах Европы, Азии и Северной Америки. Местами толщина ледяного покрова достигала 2 км. Наступила эпоха великого оледенения Земли. Огромный ледник то несколько сокращался, то снова продвигался на юг…

Одни виды животных вымирали, другие приспосабливались к новым условиям, либо образовывали новые виды и разновидности, или уходили в другие места. Изменение среды сказалось и на развитии человека, только человек вёл себя иначе. Он не вымер в эпоху наибольшего оледенения Земли, когда огромные территории оказались погребёнными под толстым слоем льда. Человек вступил в борьбу с силами природы. Он начал выделывать из камня разнообразные орудия труда и охоты, орудия для обработки шкур и шитья меховой одежды; он не только использовал для жилья природные пещеры и навесы, но и сооружал специальные жилища…

К тому времени, когда великое оледенение Земли достигло наибольших размеров, первобытный человек сумел приспособиться к новым условиям жизни, научился добывать огонь, изготовлять меховую одежду, выделывать разнообразные костяные, деревянные и каменные орудия. Сам он уже стал совершенно похож на современного человека»²⁶.

По сей день можно встретить описания, прямо как под копирку сделанные с этого текста. Единственные отличия – начало Великого Оледенения отнесено к более раннему времени, да иногда уточняется, что ледник на равнинах умеренных широт несколько раз стаивал полностью, как сейчас.

Великое Оледенение – один из стойких научных мифов, ставших культурным кодом всего современного человечества, в том числе очень далёкого от науки. Но разбор оснований данного мифа увёл бы слишком в сторону от темы настоящей книги. Интерес по ней в мифе о Великом Оледенении представляет совсем другое. А именно: как учёные натягивают сову на глобус, объясняя возникновение и развитие человека в тропических широтах Земли похолоданием климата в полярных и субполярных широтах?!

Ещё в конце прошлого века, когда родину Человека Разумного искали где-то в ареале обитания неандертальцев, можно было как-то привлекать гипотезу оледенения. Мол, похолодало в Европе, или в Передней Азии, или в Китае. Люди были вынуждены резко усовершенствовать орудия труда, методы добывания пищи, поддержания огня, изготовления одежды и т. д. Причём всё это могло касаться возникновения не рода Homo вообще, а только его нынешнего вида Homo sapiens. Но сейчас-то научным мейнстримом является происхождение не только всего рода людей, но и собственно Человека Разумного из тропической Африки! Что, там тоже было оледенение?!

«Ледниковый период» настолько укоренился в науке, что им не задумываясь объясняют всё непонятное в эволюции человечества, нисколько не затрудняясь тем, что этот фактор мог иметь только локальное значение и, следовательно, им нельзя объяснить нечто свойственное всему человечеству.

Например, популярный антрополог Марина Бутовская, объясняя происхождение некоторых общечеловеческих социальных практик, охотно ссылается на «ледниковый период», когда пишет:

«В обществах верхнего палеолита, обитающих в условиях холодного климата, где большую часть года выживание группы зависело от удачной охоты, роль мужчины могла резко возрасти… Тактики контроля над доминантными индивидами, выработанные группой в ледниковый период, оставались привлекательными для человека и в межледниковье в силу того обстоятельства, что подчинённые члены группы почувствовали “вкус” к политической независимости»²⁷.

Но ведь далеко не всё древнее человечество и даже не самая большая его часть жила в условиях холодного климата! Далее, для статусных антропологов (среди которых и автор приведённой цитаты) в последнее время является признаком хорошего тона приверженность версии о том, что всё современное человечество является потомством популяции, выселившейся из Африки примерно 70 тысяч лет назад. И как же, в таком случае, социальные практики вымерших видов человека, сложившиеся под воздействием Великого Оледенения, могли оказаться общими для человека современного вида?! А если даже такие практики и успели сложиться у него кое-где вновь либо версия «исхода из Африки» ошибочна, значительная-то часть человечества всегда продолжала жить в тропиках, никогда не приближаясь к зонам холодного климата.

То, что в периоды максимального разрастания ледниковых покровов на суше не происходило похолодания в экваториальных областях Земли, является настолько общим местом во всех книгах о климатах прошлого, что позволю себе ограничиться всего одной цитатой на этот счёт:

«В колонках глубоководных морских осадков уровень, отвечающий времени 18 000 лет назад, определяется методом изотопно-кислородной стратиграфии, а температура поверхностных морских вод вычисляется из уравнений, связывающих современные сообщества фораминифер с присущей им океанической обстановкой… Результаты этих исследований показывают, что во время максимума последнего оледенения температуры поверхностных вод в субтропических и тропических районах океанов были примерно такими же, как в настоящее время»²⁸. [Выделено мною – Я. Б.]

Если температура в океанических экваториальных областях была такой же, как сейчас, то и на материках в этих же широтах она не претерпевала изменений. Обратное утверждение нуждалось бы в доказательствах, коих нет.

Некоторые поясняют, что глобальное изменение климата около трёх или двух миллионов лет назад не оставило в стороне и тропические области. Да, средняя температура у экватора почти не менялась, но конкретно в Восточной Африке, где происходило выделение человека из мира животных, климат становился суше. Менялись природные условия, тропические леса замещались саваннами. Это-де стимулировало приспособления предков людей к двуногому прямохождению и бегу по саванне. Проще говоря, обезьяны слезли с деревьев потому, что деревья внезапно закончились.

Однако изменения границ природных зон совершаются в течение тысячелетий. Животные отвечают на такие изменения миграциями, смещением границ ареала. Ведь тропические леса как таковые не исчезли в Восточной Африке полностью, они только сдвинулись, стали меньше, протянулись галереями вдоль рек. В Центральной Африке всегда вплоть до наших времён сохранялась зона сплошной гилеи (влажного экваториального леса). Большие обезьяны не находились в безвыходном географическом положении, что доказывается сохранением в той же Африке древолазающих шимпанзе и горилл. А самое главное – из приспособления к двуногости совершенно не следует, что двуногая обезьяна должна была с течением времени стать ещё и разумной.

Наконец, если глобальные климатические изменения способствуют появлению разумных существ, тогда почему возник лишь один-единственный вид таких существ?

Не «прокатывает» и объяснение усилением естественного отбора в условиях сокращения кормовой базы, миграций животных из умеренных широт в тропические и ожесточением борьбы за сократившиеся жизненные ресурсы. Есть одно любопытное следствие оледенения, на которое почему-то не обращают внимания. Оледенение не сокращало, а увеличивало объёмы жизненных ресурсов на суше!

Последнее Валдайское (в Европе его называют Вюрмским, а в Америке Висконсинским) оледенение, достигавшее максимума 25–18 тысяч лет назад, изъяло из океана, как обычно считается, количество воды, равное по меньшей мере трём современным Антарктическим ледниковым щитам!²⁹ Уровень Мирового океана был в среднем ниже, чем теперь, на 130–150 метров. Обнажались обширные пространства континентального шельфа. Это, например, дно Персидского залива, морей Юго-Восточной Азии – всё в тропических широтах. Свободной ото льда была и Берингия – обширная область шельфа, связывавшая сухопутным мостом Северную Азию и Северную Америку, – где водились мамонты, овцебыки, верблюды, шерстистые носороги и прочая живность… Площадь открывшейся людям (а также прочим зверям и птицам) для свободной экспансии суши измерялась миллионами квадратных километров! Территория, равная ещё одному небольшому материку!

Причём это были не только приполярные пустыни да горные тундры, которые поглощались растущим ледником. Оледенение должно было открывать теплолюбивым видам десятки миллионов гектаров богатых тропических саванн, кое-где медленно покрывавшихся лесом. Парадоксально, но для видов, переживавших оледенение, оно оказывалось величайшим благом! Несчастьем могло стать другое – резкое разрушение ледников, затапливавшее освоенные территории. Хотя и оно происходило постепенно.

А нас продолжают уверять, будто оледенение несло бедствия нарождавшемуся человечеству! Нет, совершенно искусственно приплетено драматическое описание Великого Оледенения к возникновению человечества. Это типичная технология создания наукообразного мифа. К кочующей из одной книжки в другую картинке (рисунок 1.2), изображающей голозадых охотников, гоняющихся со смешными копьями по обледенелым скалам за мамонтом, одного взмаха хобота которого хватило бы, чтобы сбросить в пропасть всех своих не по погоде одетых настырных преследователей, следует относиться как к картинке из любой детской сказки. Нет, охотники были, и мамонты тоже. Но там, где обитали те и другие, близко не было ледника. Ведь тем же мамонтам надо было кушать сочную травку, причём очень много, причём круглый год.

Так что, если выбирать между сказочными картинками о прошлом Земли, автор настоящей книги предпочтёт эльфов, гномов и хоббитов Толкиена дрожащим среди ледников неандертальцам со шматками шкур на причинных местах. Первая сказка имеет хотя бы несомненные литературные достоинства, а «научное обоснование» у обеих – одинаковой степени достоверности.

1.6. Альтруизм против естественного отбора

Ещё одно внутреннее противоречие теории эволюции человека: как совместить её тезис о жёстком естественном отборе в популяциях первобытных людей с явными фактами заботы о ближнем у наших предков?

С 1950-х гг. известен пример мужчины-неандертальца из пещеры Шанидар в Иракском Курдистане, который, судя по особенностям его скелета, последние несколько лет своей жизни провёл полным инвалидом. Это значит, что его кормило племя. Более того, он был даже похоронен в могиле, усыпанной цветами (судя по данным спорово-пыльцевого анализа)! Это известно многим любителям палеоантропологии. А если точнее, то там было обнаружено несколько таких индивидов:

«Особого внимания заслуживают патологические изменения костей шанидарцев. По ним эта группа древних людей занимает едва ли не первое место. Особенно выделяется в этом отношении скелет мужчины 30–45 лет Шанидар 1… Суммарно, у Шанидар 1 не было левого глаза, правой руки, и не функционировала правая нога… У мужчины 30–45 лет Шанидар 4 обнаружена преждевременная изношенность большинства суставных поверхностей позвонков, рук и ног… Самый старый индивид – мужчина 35–50 лет Шанидар 5 – имел на левой части лба след скользящего удара, а также страдал от остеоартрита… Без тщательного ухода люди с такими повреждениями, как, например, у Шанидар 1, явно не смогли бы выжить самостоятельно»³⁰.

По пышности захоронения выделяется не самый больной, но тоже нездоровый экземпляр № 4 с данного местонахождения:

«В этом случае прослеживается чёткая неглубокая могильная яма, расположенная внутри круга из крупных камней. В этой же яме, но в другое время были подзахоронены индивиды Шанидар 6, Шанидар 8 и Шанидар 9. Самым нашумевшим аспектом этого захоронения является наличие в нём чрезвычайно большой концентрации пыльцы от восьми видов цветов, цветущих в конце мая – начале июня… По всей видимости, могила была буквально засыпана цветами, а их набор практически исключает случайное попадание, например, с ветром»³¹.

Правда, неандертальцы – существа уже весьма развитые, их объём мозга превышал средний у современных людей. У Шанидар 1 он был около 1610 куб. см. Обитали на данном поселении где-то в пределах 46 900–50 600 лет тому назад.

Не столь давно стал известен другой пример, с людьми значительно более древними. Среди найденных в конце прошлого – начале нынешнего века останков архаических людей в Дманиси (Грузия) были череп и челюсть явно пожилых особей с полностью выпавшими зубами. Причём эти особи прожили довольно значительное время после постигшей их утраты. Полное отсутствие зубов у одного из черепов и ещё на одной нижней челюсти, можно трактовать, считает антрополог Станислав Дробышевский, «как древнейшее свидетельство заботы о старых и больных соплеменниках»³².

Популяция людей в Дманиси жила, по данным разных измерений, в пределах 1,07–1,81 млн лет назад. Их объёмы мозга крайне малы – от 546 до 730 куб. см. И вот, у этих древнейших и очень примитивных людей уже имелось альтруистическое поведение, выражавшееся в заботе о больном и увечном собрате.

Так если человеку уже на столь ранней стадии эволюции была свойственна забота о поддержании жизни ближнего своего, как же тогда естественный отбор мог столь быстро отбраковывать слабых и больных членов сообщества, носителей не самых лучших генов и не самых умных мозгов? А ведь мозг у человека достиг в среднем современного объёма, самое позднее, 300 тысяч лет назад.

Правда, можно трактовать имеющиеся факты и по-другому. А именно: что развитие мозга способствовало развитию альтруистических форм поведения, а следовательно, такие популяции получали преимущество в выживании перед остальными. И что, таким образом, естественный отбор, создавший большой головной мозг и интеллект человека, действовал не между особями, а между популяциями.

Но это допущение упирается, как и многие другие, в неразрешимый парадокс типа: «Что было раньше: курица или яйцо?» Ведь прежде, чем альтруистическое поведение по отношению к своим собратьям могло стать общим для всей популяции, должна была появиться первая особь с такими выраженными свойствами! Стало быть, внутривидовой отбор должен был сначала действовать в конкуренции между ней и остальными членами той же популяции. Проще говоря, такого человеколюбца, «белую ворону» в стае, более брутальные соплеменники быстренько сжили бы со свету, а то и просто съели. Это в том случае, если альтруистическое поведение не входило в комплекс врождённых инстинктов человека. Ну, а если оно входило, тогда непонятно, как между людьми мог возникнуть суровый отбор на выживание. Неразрешимое противоречие.

Следовательно, предположение о преимущественном межпопуляционном отборе не снимает вопроса о причинах изначального появления и закрепления альтруистических форм поведения в проточеловеческом сообществе. С позиции представления о жёсткой конкуренции как важнейшем факторе антропогенеза это появление необъяснимо.

В данном случае имеется несомненный серийный (не единичный, что важно) палеонтологический факт, который опровергает гипотезу ожесточённой внутривидовой «борьбы за жизнь», якобы способствовавшей ускоренному естественному отбору человека.

1.7. Фикция «полового отбора»

Когда теория Дарвина только утверждалась в научной среде, она старалась подчеркнуть не столько сходства человека с другими животными, сколько принципиальные различия. Сам Томас Х. Хаксли, которого за ревностную пропаганду эволюционного учения прозвали «бульдогом Дарвина», в своей систематике отводил человеку место не более не менее как отдельного Царства Природы, наравне с животными и растениями! Постепенно возобладал более натуралистический подход. В последнее время всё чаще можно встретить утверждения, что генетических отличий человека не хватает даже на то, чтобы выделить его в отдельное семейство (как по традиции ещё обычно делается). Некоторые идут ещё дальше и предлагают объединить человека и шимпанзе вообще в один род, так как генетические различия между ними обоими меньше-де, чем между любым из них и гориллой!

Понятно, что тут мы имеем дело с качанием из крайности в крайность. Наши общие со всеми млекопитающими признаки очевидны. Но наряду с этим имеются и довольно странные отличия от наших ближайших родственников – обезьян.

Тут даже сложно выбрать то главное, с чего начать… Автору настоящей книги всегда казалось самым бросающимся в глаза внешним признаком, выделяющим человека из мира животных, его умение, вызванное необходимостью, создавать себе искусственный покров в виде одежды. Ни у какого животного этого не наблюдается. Хотя есть и племена, до знакомства с «цивилизацией» не нуждавшиеся в одежде благодаря климату, но и у них есть это принципиальное свойство человеческой природы – практически полная безволосость тела. Человек почти начисто лишён шерсти на всём теле, кроме головы, а то, что к началу взрослой жизни кое-где вырастает, считается третичным волосяным покровом, связанным с половым созреванием. И то он достаточно густ лишь в отдельных местах, а для туловища в целом он не обеспечивает достаточной теплоизоляции вне отдельных районов экваториального климата с почти полным отсутствием перепадов температур (не только годовых, но и суточных).

Заметим: человеческий ребёнок рождается голым, детёныш любой человекообразной обезьяны – уже покрытым волосами. Возможно, где-то здесь пролегла эволюционная «точка невозврата» для человека. Понятно, что такая мутация могла возникнуть только в тропическом климате, иначе её носители просто умирали бы сразу, не успев изобрести одежду.

Однако безволосость не является приспособительной мутацией! Ведь ни у одной человекообразной обезьяны её нет! Все эти виды миллионы лет прекрасно живут с шерстью по всему телу! То, что она отсутствует, например, у слонов, нельзя приводить в пример. Слоны – принципиально иной отряд млекопитающих, сравнивать нас с ними некорректно.

Итак, возникает закономерный вопрос: каким образом эта мутация, не являвшаяся приспособительной, распространилась по всему человечеству, да ещё в тех климатах, которые явно не способствовали комфортному обитанию её носителей? Теория естественного отбора учит, что преимущество получают носители признаков, помогающих лучше приспособиться к условиям среды. Тут мы имеем явное противоречие с этой теорией.

Впрочем, в 1871 году, в своей книге о происхождении человека, Дарвин обосновал ещё теорию полового отбора. Согласно ей, носители определённых признаков, не имеющих адаптивного свойства, получают преимущество в размножении вследствие не совсем объяснимых (точнее, вовсе необъяснимых) предпочтений того или иного пола. Правда, в теорию полового отбора пытаются внести некоторую научную закономерность. Так, часто утверждается, что тот или иной признак маркирует для противоположного пола лучшие генетические качества его носителя и определяет выбор для спаривания. Но ясно, что и тут ничего не ясно.

Во всяком случае, хорошо известно, что в значительной части человечества именно бóльшая волосатость тела мужчины часто служит для женщины позитивным критерием выбора партнёра. И даже понятно почему: развитый волосяной покров на теле мужчины как правило свидетельствует о хорошей развитости всех мужских гормонов и всего, что с этим связано. И на этом фоне совершенно непонятно, каким образом первоначальная мутация, вызвавшая утрату большей части шерсти на теле, распространилась и закрепилась во всём человечестве.

С точки зрения теории полового отбора нередко пытаются объяснить и характер волосяного покрова на головах людей. В естественных условиях свободно отрастающие волосы должны были служить источником неудобства. Попробуй с длинными, падающими на глаза, волосами или с пышной курчавой шевелюрой продираться сквозь заросли, охотясь на зверя, а ещё лучше – спасаясь от хищника, да с ребёнком на спине! Предки людей должны были научиться их укорачивать (сбривать?) либо подвязывать.

Скорее всего, длинные волосы на головах людей стали отрастать лишь после того, как «обезьяночеловек» освоил изготовление режущих каменных орудий либо шнурков или научился добывать в природе и использовать клеющие вещества. И тут, весьма возможно, мы имеем дело с эффектом «павлиньего хвоста». Он, этот хвост, крайне неудобен для выживания – демаскирует и мешает бегству от хищников. Но именно данное обстоятельство, как считают, подчёркивает выживаемость носителя такого хвоста, служащую главнейшим критерием привлекательности для самок данного вида.

Вот так, возможно, и у дальнего предка человека пышная грива на голове маркировала, помимо явного физического здоровья, также умение выживать. Редкая шевелюра даже сейчас нередко служит признаком плохого здоровья, и раннее облысение мужчин, хотя и вызванное обилием тестостерона, тоже подсознательно воспринимается плохо (в античной Европе, например, считалось ущербностью). Здоровье волос расценивается одинаково представителями обоих полов. Оно важно для успеха размножения не только женщинам. Из истории нам хорошо известно, что этот признак почти во всех цивилизациях был важен и для мужчин. Так, в Европе вплоть до конца XVII века мужчины щеголяли длинными шевелюрами, а потом ещё целое столетие скрывали лысины под пышными париками.

Ещё более непонятная ситуация – с белками глаз человека. Человек – единственное млекопитающее, у которого склера глаза видна при обычном, не скошенном взгляде. Да не просто видна, а сравнима по площади с радужиной глаза. Ничего подобного нет даже у наиболее близкородственных человеку из ныне живущих обезьян. Каков приспособительный смысл этого признака? Есть ли вообще этот смысл? Какую роль он мог играть при половом отборе? Совершенно необъяснимо в этих рамках. Навскидку, что называется, можно предположить, что это результат побочного действия какого-то гена, ответственного за действительно важную человеку функцию. Так ли это – может прояснить только полная и детальная расшифровка всего человеческого генома, если она когда-нибудь состоится.

Но нетрудно заметить, что всё это – чистой воды спекуляции, которые не могут быть экспериментально проверены. С фикцией «полового отбора» складывается ещё более конфузная ситуация, чем с «естественным отбором». Если мы видим у животного какой-то признак, которому не находим объяснения в качестве адаптации, то мы сразу можем сказать: «Ну, значит, этот признак помогает привлекать противоположный пол при размножении». И всё. Надобность в дальнейших разъяснениях отпадает, все довольны, научный мейнстрим торжествует.

Можно ли теорию «полового отбора» подвергнуть критической проверке? Пожалуй, да. Ведь, согласно ей, непривлекательные особи должны проигрывать в размножении, не оставлять потомства, выбраковываться. Однако эмпирически это не подтверждается. Наблюдения такого рода над разными видами животных показывают, что особи с невыраженными признаками генетического здоровья получают шанс на размножение и передают свои гены дальше³³. Про человека в этой связи, кажется, и добавить нечего, настолько это очевидно без любого статистического эксперимента.

Казалось бы, такие наблюдения должны были полностью опровергнуть теорию «полового отбора». Но, скорее всего, она имеет ограниченное применение, просто мы не знаем, какое в точности. Понятие «полового отбора» – такая же банальность, как и понятие «естественного отбора». Он существует, но не обязательно должен оказывать значительное (и при этом одинаковое у всех) влияние на формирование особенностей популяции и вида. И главное, что это влияние нельзя заранее предсказать, как невозможно предсказать, какой внешний признак будет благоприятствовать размножению, а какой нет.

В современном человечестве, как упомянуто в § 1.3, различия в интеллекте часто не оказывают влияния на успех размножения либо даже иногда степень плодовистости и доступа к жизненным ресурсам находится в обратной зависимости от степени интеллектуального развития. Никакой однозначной корреляции тут не просматривается. И это наблюдается в конкуренции не только между индивидами, но и между популяциями.

Между тем, современные биологи доказывают, что подобная ситуация – равенство возможностей для размножения у лучших и худших особей – имела место ещё на самых ранних этапах эволюции гоминид. Так, Александр Марков пишет:

«Новые данные по ардипитеку³⁴ укрепили доводы в пользу ведущей роли изменений социального и полового поведений в ранней [выделено мною – Я. Б.] эволюции гоминид… Самцы ардипитека… не имели крупных клыков, которые могли бы, как у других обезьян, постоянно затачиваться о коренные зубы нижней челюсти и использоваться в качестве оружия и средства устрашения самцов-конкурентов … Крупные клыки у самцов-приматов – надёжный индикатор внутривидовой агрессии. Поэтому их уменьшение у ранних гоминид, скорее всего, свидетельствует о том, что отношения между самцами стали более терпимыми. Они стали меньше враждовать друг с другом из-за самок, территории, доминирования в группе… В результате описанных событий у наших предков сформировался социум с пониженным уровнем внутригрупповой агрессии. Возможно, уменьшилась и межгрупповая агрессия… Снижение внутригрупповой агрессии создало предпосылки для развития кооперации, взаимопомощи»³⁵.

Ему вторит Марина Бутовская:

«Любое проявление антисоциального агрессивного поведения на внутригрупповом уровне становилось социально наказуемым и потому неадаптивным для индивида. Раз изобретённая и отработанная на групповом уровне практика эгалитаризма не могла остаться незамеченной соседними популяциями. В условиях, когда ограничения на неравное распределение пищи являлись залогом выживания группы, эгалитарные стратегии постепенно вытесняли деспотические отношения»³⁶.

Если это верно, значит, внутривидовая конкуренция у предков людей никак не могла ужесточать естественный отбор и стимулировать эволюцию. Гипотеза снижения внутривидовой агрессии, появившаяся для трактовки одного наблюдаемого факта, явно противоречит объяснению, согласно теории естественного отбора, другого наблюдаемого факта – феноменально быстрых темпов эволюции гоминид. Таким образом, чисто логически какая-то одна из теорий в данном случае неверна, а возможно, что и обе.

Приверженцы вышеуказанных гипотез о «толерантных» межсамцовых отношениях, присущих уже ранним этапам эволюции гоминид, любят сравнивать наших предков с шимпанзе-бонобо, в стаях которых царят, если верить таким биологам, мир да сплошная любовь всех со всеми. Что же, может быть, и вправду царят. Да только эти бонобо ничуть не изменились за два миллиона лет. Мозг у них нисколько не подрос, а у гоминид – вырос почти в три раза. Хорошо бы ответить, почему у предков людей «половой отбор» действовал совсем иначе, чем у бонобо? Почему он стимулировал рост мозгов? Но такого ответа нет.

Оба цитированных автора, как и ряд других, основываясь на зарубежных исследованиях, также довольно убедительно отстаивают версию весьма раннего – несколько миллионов лет назад – появления моногамной семьи у предков человека. Однако моногамия значительно увеличивает шансы передачи самых различных генов в потомство и также резко снижает жёсткость внутривидовой селекции. То есть, фикция «полового отбора» не может объяснить, почему австралопитеки (как нас уверяют) дало начало людям, а не остались, подобно бонобо с их «свободной любовью» или орангутангам с их моногамией, такими, какими были два миллиона лет назад – с мозгом порядка 500 кубических сантиметров.

1.8. Гипотеза земноводного предка

Из затруднений, связанных с объяснением происхождения человека от обезьяны, отдельные учёные издавна пытались выйти путём альтернативной концепции эволюции. Не отвергая саму идею эволюции в принципе, они предлагали иную схему развития органического мира, точнее – той его ветви, что ведёт к человеку. Одну из самых известных гипотез на этот счёт предложил германо-чилийский учёный Макс Вестенгёфер, сопредседатель «Германского общества расовой гигиены» в 1922–1929 гг. Среди его научных заслуг выделяются доказательства существования сифилиса в Америке до прихода европейцев и обоснование прямого влияния бедности на заболеваемость и смертность – концепция, сыгравшая большую политическую роль в странах Латинской Америки.

В 1926 году в статье «Свидетельства против дарвиновской концепции происхождения видов» он выдвинул положение о том, что человек не принадлежит к отряду приматов, а представляет собой совершенно особый отряд, отделившийся ещё в мезозое от ранних млекопитающих и развивавшийся параллельно. В 1942 году в книге «Особый путь людей», вышедшей в Берлине, он суммировал свои взгляды на эволюцию человека. Вестенгёфер стал основоположником так называемой теории акватического предка человека или просто акватической теории.

По мнению Вестенгёфера, целый ряд анатомических особенностей строения человека служит доказательством того, что предки человека были водными существами. Это, например, слой подкожного жира, редкость волос на теле и направление их роста, плоская ступня, редукция обоняния и многое другое. Все эти признаки могли сформироваться только как адаптация к водному образу жизни, помогали при плавании. Человек, в отличие от высших антропоидных обезьян, не испытывает панического страха перед водой. Наоборот, новорождённый младенец обладает врождённым плавательным инстинктом. Это ли не яркое доказательство того, что наши предки вышли из воды?

Почти в то же самое время аналогичную гипотезу начал разрабатывать английский биолог, исследователь морских биоценозов, будущий основатель «Центра религиозных опытных исследований» сэр Алистер Клэйверинг Харди³⁷. Он отверг предположение, что для возникновения отличий человека от приматов потребовалась сотня миллионов лет эволюции. По его мнению, хватило бы и десятка. Биология человека не даёт оснований исключать его из отряда приматов. Свои первые идеи о связи происхождения человека с водой Харди высказывал ещё в 1930-х гг. По совету коллег, он решил повременить с их популяризацией.

Повторно он предложил их на суд научной общественности уже после того, как стал всемирно знаменитым учёным. 5 марта 1960 года на заседании «Британского подводного клуба» в Брайтоне Харди произнёс речь «Был ли человек в прошлом сильнее связан с водой?» 17 марта она была опубликована в “New Scientist”. Как и следовало ожидать, профессиональные антропологи на неё отреагировали вяло, так как она исходила от «непрофессионала», пусть и выдающегося биолога.

По мнению Харди, прямохождение и другие особенности предков человека сформировались в условиях жизни на мелководье, на морской литорали, куда они были вытеснены из саванны своими конкурентами. Это произошло около 10 миллионов лет назад. Около 5 миллионов лет назад наши предки, уже прямоходящие, вернулись в саванну и начали осваивать новое жизненное пространство. То есть, древнейшие обезьянолюди были не водоплавающими животными, подобными выдрам, но всё-таки тесно связанными с водой в своём образе жизни.

В 1972 году гипотеза «акватического предка» получила неожиданную поддержку со стороны писательницы-феминистки Элен Морган. Она увидела в ней оружие против «сексистской» гипотезы о том, что обезьяна превратилась в человека благодаря охоте в саванне. Морган провозгласила, что решающая роль в первобытных коллективах принадлежала не мужчине-охотнику, а женщине-собирательнице съедобных моллюсков. Благодаря своему кричащему «прогрессивному» пиару, её творение привлекло внимание учёных-биологов.

Среди последующих разработок акватической теории можно упомянуть статью советского философа Л. Ибраева (1989). В ней такими штрихами, заимствованными в целом у предшественников, нарисована альтернативная картина антропогенеза:

«Многие противоречия и неясности в современной теории антропогенеза устраняются, если допустить, что непосредственными предками людей были не волосатые, маломозглые и неуклюжие выходцы из леса, а голые, большеголовые и двуногие прибрежные обезьяны (назовём их по имени древнегреческих речных нимф – наяпитеками). Они обитали в неогене, несколько миллионов лет назад, по берегам рек, ручьёв, озёр и других пресных водоёмов в полусаванной предгорной местности, бродили по мелководью, кормились ловлей моллюсков, раков, лягушек, черепах, грызунов, собиранием птичьих яиц, кореньев, ягод, фруктов и использовали для вскрытия раковин и панцирей расколотую гальку, палки и кости.

Вода и занятость передних лап собиранием помешали наяпитекам опуститься на четвереньки и обусловили развитие прямохождения, а дно мелководий, часто мягкое, требовало больших плоских ступней… Выпячивание носа и поворот ноздрей вниз стали защитой от встречного тока воды при нырянии и действия солнечных лучей при прямохождении»³⁸.

Новшеством в данной статье была критика концепции «приморской обезьяны». По мнению Ибраева, «на взморье обезьяны не смогли бы выжить». Во-первых, «в тропиках морские побережья и лиманы всюду, где есть влага, зарастают непроходимыми мангровыми лесами». Ошибочность этого утверждения отметил в комментарии к данной статье биолог А. В. Яблоков. Во-вторых, «море слишком сурово, чтобы терпеть половинчатость». С научной «точностью» такого определения излишне полемизировать.

Ибраев предположил, что такие полуводные, приречно-приозёрные обезьяны давно известны науке, и это не кто иные, как австралопитеки. В § 4.2 будет рассматриваться возможность совмещения имеющегося палеоантропологического материала с гипотезой околоводной обезьяны. Здесь же следует отметить, что эта гипотеза и этот материал не противоречат друг другу. Множество костей и орудий древнейших гоминид находят именно около водоёмов, и вряд ли это объясняется только условиями захоронения ископаемых останков, помимо экологии наших далёких предков.

Далее, в наше время некоторые учёные поддерживают гипотезу об исключительно важной роли поедания морских моллюсков для «белковой диеты» обезьяночеловека и развития его мозга³⁹. Наконец, антрополог Станислав Дробышевский отмечает:

«Эволюция предков человека, начиная с австралопитеков, шла рядом с водой, у человека в самом деле полно адаптаций к жизни рядом с водой, но не в воде. Лично я считаю, что у этой концепции есть большое будущее, её зря часто недооценивают и отвергают с ходу. Человек водолюбив, это факт, но человек – не водоплавающее животное, он никогда не был специализированным водным животным»⁴⁰.

У австралопитеков (§ 2.9) отдельные признаки двуногого передвижения сочетались со столь же явной приспособленностью к хождению на четырёх лапах. На одни лишь задние ноги австралопитеки ещё не встали твёрдо. Весьма возможно, что выпрямленное положение тела австралопитеков облегчалось пребыванием его нижней части в воде, благодаря чему уменьшался его вес, и лучше поддерживалось его равновесие на двух конечностях.

Согласно гипотезе Б. Ф. Поршнева (см. следующий параграф), способ добывания пищи у археоантропов (вылавливание плывущих туш павших животных) приводил к концентрации их стоянок у воды, что чётко засвидетельствовано археологическим материалом. Однако можно предполагать, что само тяготение археоантропов к воде и выбор таких пищевых предпочтений были обусловлены приспособлениями к околоводному образу жизни, возникшими у их предков.

Итак, те существа, которых антропологи издавна знают под именами австралопитеков, питекантропов и т. д., и считают предками людей по прямой линии, вполне могли быть и, скорее всего, были околоводными животными. Особый род или семейство «земноводных обезьян», кажется, незачем искать.

Однако теория акватического предка не объясняет главного: как такая полуводная обезьяна превратилась в разумное существо, способное, к тому же, жить почти в любой природной зоне земного шара? Какая разница, где происходил пресловутый естественный отбор – на суше или в воде – если мы не знаем, как конкретно он происходил? Поэтому подобная замена сухопутной обезьяны на земноводную это всего лишь замена одного неизвестного на другое столь же неизвестное и так же ничего не проясняющее.