Kitobni o'qish: «Крепость тёмная и суровая: советский тыл в годы Второй мировой войны»

Редактор серии А. Куманьков

На обложке: Один из оборонных заводов на Урале, выпускающий снаряды для фронта. © Александр Бродский/РИА Новости

© Oxford University Press, 2021

© Т. Пирусская, перевод с английского, 2023

© И. Дик, дизайн обложки, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

***

Всем, кто боролся с фашизмом в тылу и на фронте, в лесах, лагерях и гетто, а также нашим отцам, Лоренсу Голдману и Дэвиду Фильцеру, солдатам, посвящаем мы эту книгу и многолетний исследовательский труд.

Лоренс Голдман, рядовой первого класса, получает медаль «Пурпурное сердце» после гибели его транспортного судна в Тихом океане.

Дэвид Фильцер, военный хирург, лечивший бывших узников нацистских концлагерей.

Благодарности

Мы хотим выразить признательность многим людям и организациям, благодаря которым состоялась эта книга. В те годы, когда шла работа над исследованием, мы получали общую и индивидуальную поддержку от Американского совета научных обществ, кафедры истории Университета Карнеги – Меллона, Национального фонда гуманитарных наук и фонда Wellcome Trust (грант № WT087202MA). Мы чрезвычайно обязаны архивистам и сотрудникам архивов в России, особенно Нине Ивановне Абдулаевой, заведующей читальным залом № 1 Государственного архива РФ, на протяжении многих лет помогавшей нам в работе над разными проектами. Мы благодарим сотрудников Центральной научной медицинской библиотеки Первого МГМУ им. И. М. Сеченова (Москва), а также Сью Коллинз, старшего библиотекаря, и Барри Шлеса из отдела выдачи книг на дом Библиотеки Ханта при Университете Карнеги – Меллона. Их знания и профессионализм оказались бесценным подспорьем для нашей работы. Мы признательны Эду Серотте, директору архива Centropa, и Михал Фридман, указавшей нам на это обширное собрание устных рассказов и фотографий.

С нами делились своими соображениями, знаниями, материалами и находками многие из наших уважаемых коллег, в том числе Натали Бельски, Фран Бернстейн, Крис Бёртон, Линн Виола, Наум Кац, Катриона Келли, Мартин Краг, Ребекка Мэнли, Алексис Пери, Марк Харрисон, Донна Харш, Дэн Хили, Брэндон Шехтер, Чарльз Шоу, Питер Соломон, Кармин Сторелла, Рональд Суни… Сергей Карпенко, Алексей Киличенков и Игорь Курукин посвятили немало часов обсуждению разных аспектов войны и высказали оригинальные замечания, проливающие свет на российский контекст. Майкл Дэвид и Деннис Браун всегда с готовностью консультировали нас по вопросам, связанным с медициной и здоровьем. Анонимные рецензенты из издательства Oxford University Press уделили много времени чтению более ранней версии книги, и мы благодарим их за подробные и ценные комментарии. Таня Бакингем, креативный директор Лаборатории картографии Висконсинского университета, и Остин Дж. Новак подготовили прекрасные карты военных действий. Сьюзан Фербер, редактор отдела исторической литературы Oxford University Press, внимательно проработала каждую страницу этого объемного текста, стараясь сделать книгу как можно лучше. Уже работавшая с нашими книгами Карен Андерсон, несмотря на чрезвычайно напряженные условия, выполнила, как всегда, безупречную редактуру. Мы от всей души благодарим их за работу.

Комментарии и обсуждения в ходе наших выступлений с докладами и ранними версиями книги на семинарах, круглых столах, лекциях и конференциях принесли нам огромную пользу. Вот лишь неполный перечень мероприятий и организаций, где нам удалось выступить: Ассоциация славянских, восточноевропейских и евразийских исследований; Европейская конференция по истории социальных наук; кафедра истории Аризонского университета; чтения в честь Э. П. Томпсона в Питтсбургском университете; лекции Элиу Роуза по новейшей военной истории в Центре Джордана при Нью-Йоркском университете; Японское общество по изучению истории России при Университете Аояма Гакуин (Токио); Международная культурологическая программа, Центр Востока и Запада при Гавайском университете в Маноа; Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» (Москва); Карлов университет (Прага); Дюссельдорфский университет имени Генриха Гейне; Университет Южной Алабамы; семинар по изучению России в Мичиганском университете; Центрально-Европейский университет в Будапеште; семинар «Система здравоохранения в России и Советском Союзе: сравнительный анализ» в Университетском колледже Дублина; Германский исторический институт в Лондоне; Институт истории науки Польской академии наук (Варшава); семинар по культурной и социальной истории России и Советского Союза в Оксфордском университете; коллоквиум «Медицина и здравоохранение в СССР и странах Восточного блока. 1945–1991» в Париже. Благодарим издательство Indiana University Press, любезно разрешившее нам частично перепечатать материал главы «Не хлебом единым: пища, рабочие и государство» (Not by Bread Alone: Food, Workers, and the State) из книги «Голод и война: снабжение в Советском Союзе в годы Второй мировой войны» (Goldman W. Z., Filtzer D. (eds.). Hunger and War: Food Provisioning in the Soviet Union during World War II. Bloomington: Indiana University Press, 2015. P. 44–97).

Особую благодарность мы выражаем нашим партнерам, Наташе Курашовой, оказавшей нам бесценную помощь с переводом и изо дня в день делившейся с нами ценными мыслями относительно социального и исторического контекста исследования, и Маркусу Редикеру, чьи энтузиазм и проницательный взгляд на многие политические, текстуальные и организационные аспекты работы неизменно выручали нас. Едва ли стоит говорить, что без их неослабевающего интереса, критических замечаний и горячей поддержки книга многое бы потеряла.

Перечень основных наркоматов военных лет

Главное управление трудовых резервов (ГУТР)

Народный комиссариат авиационной промышленности (Наркомавиапром)

Народный комиссариат автомобильной промышленности

Народный комиссариат боеприпасов

Народный комиссариат внутренних дел (НКВД)

Народный комиссариат водного транспорта

Народный комиссариат военно-морского флота

Народный комиссариат вооружения

Народный комиссариат государственного контроля

Народный комиссариат государственной безопасности (НКГБ)

Народный комиссариат заготовок

Народный комиссариат здравоохранения (Наркомздрав)

Народный комиссариат земледелия (Наркомзем)

Народный комиссариат зерновых и животноводческих совхозов

Народный комиссариат легкой промышленности (Наркомлегпром)

Народный комиссариат лесной промышленности (Наркомлес)

Народный комиссариат машиностроения (Наркоммаш)

Народный комиссариат минометного вооружения

Народный комиссариат морского флота

Народный комиссариат мясной и молочной промышленности

Народный комиссариат нефтяной промышленности

Народный комиссариат оборонной промышленности

Народный комиссариат обороны

Народный комиссариат пищевой промышленности

Народный комиссариат по строительству (Наркомстрой)

Народный комиссариат по строительству военных и военно-морских предприятий

Народный комиссариат по строительству предприятий тяжелой индустрии (Наркомтяжстрой)

Народный комиссариат промышленности строительных материалов

Народный комиссариат путей сообщения (НКПС)

Народный комиссариат резиновой промышленности

Народный комиссариат речного флота

Народный комиссариат рыбной промышленности

Народный комиссариат связи (Наркомсвязь)

Народный комиссариат сельскохозяйственного машиностроения (Наркомсельмаш)

Народный комиссариат среднего машиностроения (Наркомсредмаш)

Народный комиссариат станкостроения

Народный комиссариат судостроительной промышленности

Народный комиссариат танковой промышленности (Наркомтанкпром)

Народный комиссариат текстильной промышленности

Народный комиссариат торговли (Наркомторг)

Народный комиссариат транспортного машиностроения

Народный комиссариат тяжелого машиностроения (Наркомтяжмаш)

Народный комиссариат угольной промышленности (Наркомуголь)

Народный комиссариат химической промышленности

Народный комиссариат цветной металлургии (Наркомцветмет)

Народный комиссариат целлюлозной и бумажной промышленности

Народный комиссариат черной металлургии (Наркомчермет)

Народный комиссариат электропромышленности (Наркомэлектропром)

Народный комиссариат электростанций

Народный комиссариат юстиции (Наркомюст)

Переименованные города¹

Ворошиловград (Луганск)

Горький (Нижний Новгород)

Калинин (Тверь)

Куйбышев (Самара)

Ленинград (Санкт-Петербург)

Молотов (Пермь)

Молотовск (Северодвинск)

Орджоникидзе (Владикавказ)

Свердловск (Екатеринбург)

Сталинград (Волгоград)

Сталино (Донецк)

Сталинск (Новокузнецк)

Чкалов (Оренбург)

Карта 1. Советский Союз, 1941–1945. Линия фронта в июне 1941 года – ноябре 1942 года

Карта 2. Линия фронта. 22 июня – 5 декабря 1941 года

Карта 3. Линия фронта. 5 декабря 1941 года – 5 мая 1942 года

Карта 4. Линия фронта. 18 ноября 1942 года – декабрь 1944 года

Введение
Тотальная война

Под историей войны обычно понимают историю героев, сражавшихся на поле боя. Но эта книга рассказывает иную историю, не менее грандиозную: историю рабочих, крестьян, женщин, подростков и пожилых людей, составлявших советский тыл в годы Второй мировой войны. Усилия советских граждан по вооружению и снабжению Красной армии стали залогом победы союзников над нацистами².

Когда ранним утром 22 июня 1941 года Германия напала на Советский Союз, последний выбрал тактику тотальной войны: все ценные ресурсы, особенно труд, были мобилизованы на обеспечение фронта. Тотальная война дорого обошлась людям. Четырнадцатилетняя Раиса Смелая была эвакуирована в Казахстан, где она работала на военном заводе и одновременно училась в восьмом классе школы:

A нас они эвакуировали в Казахстан. Три сестры мамины и четверо детей… все уехали в Казахстан и все дети умерли, я одна осталась… Я работала на военном заводе, делала «шишки» для снарядов… Уже работала, причем с 7 утра до 7 вечера, или же с 7 вечера до 7 утра. В литейном цехе. Настрадались мы очень… На мусоре я раз нашла лушпайки от картошки, принесла домой. Мама говорит: «Помой, сварятся». Потом я принесла куриные кишки и говорю: «Может, ты это помоешь?», но она этого не кушала, а лушпайки – съели. Потом отруби от пшена… Ужасно!.. Мне давали килограмм хлеба в день, а мама получала 300 грамм. Хлеб был как камень, сырой, черный. Но я получала килограмм хлеба. Потом дали кушать, так мама ходила туда на завод, брала какую-то похлебку, доливала воды, потом уже вдвоем мы эту похлебку ели… Четыре года голодовки. У меня дистрофия была… Пережили очень много³.

Во время войны государство по максимуму мобилизовало все свои огромные ресурсы. Промышленные предприятия, а с ними и миллионы людей были эвакуированы с запада на восток. Для гражданского населения была введена обязательная трудовая повинность, а все трудящиеся подчинялись военной дисциплине. Централизованным стало и распределение продуктов питания, осуществлявшееся по строгим правилам карточной системы. В этой книге – первом обширном, основанном на архивных материалах исследовании советского тыла – рассмотрены отношения между государством и обществом в период от вторжения до освобождения, от эвакуации до восстановления страны⁴. Сосредоточившись на крупных и промышленных городах, мы постараемся показать, как государство мобилизовало людей из всех союзных республик для «тотальной войны» и как вели себя рядовые граждане во времена глубочайшего кризиса. Ведь между политикой государства и реакцией населения существовала неразрывная связь. Старания отдельных людей не вылились бы в коллективную силу без мобилизующего воздействия государства, а ни одна из масштабных государственных инициатив, в свою очередь, не имела бы успеха без усилий обычных людей. Рабочие разбирали заводское оборудование, в том числе на горнодобывающих и металлургических предприятиях, грузили его в товарные вагоны и вместе с заводами ехали на восток в сопровождении обширного конвоя. Люди жили и работали в тяжелейших условиях, особенно на востоке страны. Миллионы мобилизованных крестьян, студентов профтехучилищ и городских жителей трудились вдалеке от дома, жили в бараках и питались в столовых. Многие не перенесли тягот эвакуации. Меер Гольдштейн, офицер Красной армии, вспоминал, что его мать потеряла двух сестер: одна умерла в Янгиюле, другая в Свердловске:

Многие люди не смогли пережить эвакуацию на восток. Сестра моей матери Ита была вместе с ней в эвакуации в Янгиюле, и там она умерла от холода и голода… Для женщин эвакуация была чрезвычайно тяжелым испытанием. Они работали за себя, за своих братьев, за своих мужей и все отдавали солдатам. Они недоедали и недосыпали… Голда, младшая сестра моей матери, получила замечательное образование. До войны она была активной комсомолкой… В эвакуации она оказалась в Свердловске, простудилась и там умерла⁵.

Фабрики прекратили производство товаров широкого потребления и строительных материалов для гражданских нужд. Бо́льшая часть топлива шла на поддержание военной и оборонной промышленности. Люди жили и работали в нетопленых, а часто и темных помещениях. Городские водокачки периодически останавливались из‐за нехватки топлива, и тогда в бани, многоквартирные дома и другие постройки переставала поступать вода. Даже хлебозаводам – а хлеб составлял основу карточной системы – иногда приходилось закрываться, задерживая производство и выдачу хлеба, притом что ежедневная норма хлеба была главным, а порой и единственным источником пищи⁶. Военные историки часто отмечают ключевую роль работников тыла, помогших Красной армии в конце концов «сдержать натиск противника и перейти в наступление». По словам одного исследователя, «еще никогда от населения ни одной страны не требовали таких жертв». Так, несмотря на «колоссальные потери» оборудования в 1941–1942 годах, рабочим ценой невероятных усилий удалось восполнить его запасы к концу 1942 года⁷. Как гласил лозунг того времени, фронт и тыл превратились в «единый и нераздельный боевой лагерь». Это не просто громкая фраза. От немецких воздушных налетов и бомбардировок гибло множество людей даже в таких удаленных на восток городах, как Горький. Подобно солдатам, обычные люди не имели права уклоняться от мобилизации, бросать работу, опаздывать или покидать рабочее место без разрешения. Они не выбирали, куда их отправят. Изготовленное рабочими вооружение шло прямо на фронт, где часто сражались их родные. Молодая женщина писала из Молотова на фронт другу о подростке, работающем с ней на одном заводе:

В 6 часов утра поднимаются они с постели и, запахнувшись в отцовский ватник, спешат – и в трескучий мороз, и в страшную вьюгу, по колено утопая в снегу, в дождь и осеннюю грязь – на далекий завод, чтобы стать у самого сложного станка. Глядя на него, трудно поверить, что ему 14–15 лет. Он подставляет два ящика, чтобы дотянуться до шпинделя станка; всем телом налегает на рукоятку, чтобы переключить скорость. Но видели бы вы, как он работает! Всем своим существом он как бы сливается с машиной и обгоняет ее. Он устает, очень устает. Но видел ли кто-нибудь его слезы? И он не может работать тише: ведь его снарядами брат и отец громят врага. Это не героика, это будни нашего тыла⁸.

Продукцию всех отраслей: металлы, топливо, транспорт, продовольствие и товары широкого потребления – либо отправляли на фронт, либо переформатировали под нужды обороны⁹. К тотальной войне страна начала готовиться в 1930‐е годы, когда государство ограничивало потребление и постепенно ужесточало трудовое законодательство¹⁰. Советские люди, внимательно наблюдавшие, как набирает силу фашизм, осознавали вероятность войны.

На фоне стабильного ухудшения международных отношений Максим Литвинов, нарком иностранных дел, неоднократно говорил о необходимости «коллективной безопасности», предлагая Франции и Великобритании объединиться с СССР против германской агрессии. Ни Британия, ни Франция не хотели повторения ужасов Первой мировой войны и, полагая, что желания Адольфа Гитлера имеют пределы, отвергли предложения советской стороны в пользу политики умиротворения. По мере того как Гитлер продвигался на восток, Иосиф Сталин все больше боялся, что СССР «втянут в преждевременную войну без надежных союзников»¹¹. В августе 1939 года он согласился на предложение Гитлера и подписал десятилетний пакт о ненападении, известный как пакт Молотова – Риббентропа. Согласно прилагавшемуся к нему секретному протоколу, Германия должна была оккупировать Западную и Центральную Польшу, а Советскому Союзу доставались Восточная Польша и прибалтийские страны. Сталин надеялся, что пакт позволит его стране выиграть время и поможет создать буферную зону на случай, если Гитлер все же нападет на СССР. Он полагал, что отплатил западным странам, втайне рассчитывавшим, что Гитлер двинется на восток и уничтожит большевизм, той же монетой¹². Но Сталин ошибся. Когда Германия атаковала Польшу, Великобритания и Франция отказались от политики умиротворения и объявили Гитлеру войну.

Пакт оказался недолговечным. Сталин не знал, что уже в июле 1940 года Гитлер сообщил своим военачальникам, что собирается напасть на Советский Союз весной 1941 года. В декабре он подписал план операции «Барбаросса», где излагались детали предстоящего вторжения¹³. В марте 1941 года Гитлер призвал 250 офицеров в Берлин, где провел с ними беседу об особом характере грядущей войны¹⁴. Генриху Гиммлеру как рейхсфюреру СС были поручены определенные задания на завоеванных территориях, и впоследствии он использовал айнзацгруппы полиции безопасности, в конечном счете уничтожившие миллионы мирных жителей, в том числе почти два миллиона советских евреев. Согласно изданному 13 мая приказу, советских политруков, партийных работников, военнопленных и штатских евреев, цыган и партизан надлежало передавать в руки СС или айнзацгрупп. Так называемый «приказ о комиссарах» от 6 июня предписывал немедленный расстрел всех коммунистов и политработников Красной армии¹⁵.

Нацисты видели в Советском Союзе богатый источник продовольствия, сырья и трудовых ресурсов для нового рейха¹⁶. Они намеревались искоренить большевизм, уничтожить советское государство и основать на востоке германскую империю¹⁷. Опыт Первой мировой войны убедил Гитлера, что Германия не добьется успеха, если не обеспечить продовольствием как армию, так и города¹⁸. Поэтому Герберт Бакке, горячий сторонник завоевания восточных территорий, разработал «План голода», предлагавший массовое истребление славян и евреев и уничтожение «бесполезных едоков»¹⁹. В докладной записке, составленной в мае 1941 года, говорилось: «1. Продолжать войну можно лишь в том случае, если на третий ее год удастся прокормить все силы вермахта за счет России. 2. В результате Х миллионов людей, несомненно, умрут от голода». «Х» пока был неизвестен. Вскоре лидеры нацистской партии, в частности Гиммлер и Геринг, уже называли цифру «от двадцати до тридцати миллионов». Предполагалось, например, что крупные города вымрут²⁰. Вермахт, позднее пытавшийся отрицать, что стремился к массовому истреблению и геноциду, с готовностью принял этот план²¹. В «Плане голода» отмечалось, что славяне перестанут быть «экологической помехой для развития сельского хозяйства» на востоке. Четырнадцать миллионов советских крестьян нацисты собирались обратить в рабство, немногочисленную группу – интегрировать в немецкое общество, а оставшиеся семьдесят миллионов – отправить в Советскую Арктику, где они в конце концов умрут от непосильного труда²². Высшее командование вооруженных сил предоставляло офицерам право на месте принимать решение о расстреле любого мирного жителя, обвиненного в преступлении, а также снабжало их инструкциями по проведению массовых карательных операций в городах и селах. Руководство, напечатанное для 3,6 миллиона солдат на Восточном фронте, призывало принимать «беспощадные и энергичные меры против большевистских агитаторов, партизан, саботажников, евреев» и «полностью подавлять любое активное или пассивное сопротивление». По сути, речь в инструкциях шла не о войне, а о массовом убийстве²³.

22 июня 1941 года Германия, задействовав такие мощные силы, какие еще никогда не были сосредоточены на одном театре военных действий, без предупреждения начала операцию «Барбаросса». Атака велась в трех направлениях: северном – на Ленинград, восточном – на Смоленск и Москву и южном – на Киев. Немецкий блицкриг с присущей ему спецификой: усиленными бомбардировками, быстрым наступлением танков и пехотой – перекинулся на территорию Советского Союза. Хотя советские граждане понимали, что вражеское вторжение – часть предстоящей борьбы с фашизмом, ни они, ни руководство страны, ни военное командование не отдавали себе полный отчет в том, какие бесчеловечные цели преследуют нацисты. В следующие месяцы Красная армия в беспорядке отступала, линия фронта смещалась, миллионы солдат были убиты, окружены и взяты в плен. К концу 1941 года немцы оккупировали Белоруссию, Прибалтику, Крым и почти всю Украину; они взяли в кольцо Ленинград, начав осаду, которой предстояло стать самой долгой в современной истории; они были на подступах к Москве.

Позднее, в речи на XX съезде партии в 1956 году Никита Хрущев обвинит в поражениях первых месяцев войны Сталина. Он объявит, что в ходе чисток 1937–1939 годов Сталин уничтожил офицерский состав, слепо доверял пакту, насаждал ложное убеждение, что война будет наступательной и будет происходить не на советской территории, игнорировал данные разведки о готовящемся нападении, отверг возможность упорядоченного отступления и не смог как следует подготовить страну к войне²⁴. Историки до сих пор ведут споры относительно этих обвинений и причин произошедшей катастрофы, однако все согласны в том, что к моменту нападения Советская армия была неудачно расположена, плохо обучена и экипирована, а понесенные потери стали страшным ударом для армии, экономики и советского народа²⁵.

Однако если на фронте решения правительства поначалу привели к неудачам, в тылу ему удалось действовать решительно и в целом эффективно. Резкая критика Хрущева, заявившего о неготовности СССР к войне, таким образом, не касалась внутренней политики, что побуждает переосмыслить все свидетельства военного времени. Государство быстро организовало активную деятельность существующих комиссариатов, советов и партии, комсомола и профсоюзов, запустив масштабный мобилизационный механизм, связывающий остальные регионы с Москвой. Историки, изучающие сталинские стратегии руководства страной в годы войны, подробнее всего останавливаются на Государственном комитете обороны (ГКО) – новом чрезвычайном органе управления, обладавшем всей полнотой военной, экономической и политической власти, тогда как другим организациям военных лет, исполнявшим указания ГКО, уделяется гораздо меньше внимания. В этой книги мы стремимся вернуть государство в социальную историю советского тыла, но не как абстрактный синоним власти, а как группу конкретных, действующих организаций. Народный комиссариат торговли, например, был перепрофилирован для развития и контроля новой карточной системы. Местные советы отвечали за трудовую мобилизацию населения, а промышленные комиссариаты организовывали эвакуацию предприятий своей отрасли. Новую роль в военные годы приобрел и НКВД: сотни тысяч представителей разных национальных групп, заподозренных в нелояльности правительству или в коллаборационизме, были депортированы, заключенные были переброшены на строительство крупных военных объектов, а из депортированных были сформированы новые рабочие силы, получившие неофициальное название «трудовой армии». Наряду с существовавшими государственными органами партия и Совет народных комиссаров учредили новые крупные организации, наделенные неслыханными полномочиями. Не прошло и двух дней после нападения Германии, как был создан Совет по эвакуации, к осени 1942 года обеспечивший перевозку более чем 2400 промышленных предприятий, почти 8 миллионов животных и около 25 миллионов людей²⁶. Во многом именно благодаря его успешной работе, отчасти компенсировавшей поражения на фронте, страна смогла заново отстроить на востоке оборонную промышленность. Затем последовали аналогичные чрезвычайные распоряжения по трудовой мобилизации. Через восемь дней после начала войны государство учредило Комитет по распределению рабочей силы, в обязанности которого теперь входили оценка занятости в каждой республике и области, обеспечение промышленности трудовыми ресурсами и организация перемещения вновь мобилизованных в отдаленные регионы. Подобного трудового контроля не существовало прежде ни в Советском Союзе, ни в других странах ни в мирное, ни в военное время. Главное управление трудовых резервов и военкоматы отправили миллионы подростков и призывников, не годных к военной службе, в профтехучилища и на работу. Все работоспособное население в городе и деревне в обязательном порядке несло трудовую повинность. Поскольку вторжение германских войск привело в движение миллионы людей – эвакуированных, беженцев, новобранцев, депортированных и рабочих, – Народный комиссариат здравоохранения пытался остановить распространение тифа, дизентерии, туберкулеза, кори и других смертельных болезней, эпидемии которых вспыхивали в условиях переполненных поездов, железнодорожных станций и портов. На производстве руководители брали на себя обеспечение миллионов беженцев, эвакуированных и мобилизованных работников жильем, продуктами питания и одеждой, а также заботу об их детях и значительную часть репродуктивного труда – лежавших на женщинах домашних обязанностей. Мобилизованные и несвободные рабочие жили в наспех сколоченных бараках без кухонь, санузлов, отопления и водоснабжения. Семейная жизнь теперь была сосредоточена на рабочем месте. Когда поставки продовольствия начали сокращаться и возникла угроза голода, на смену домашнему очагу пришла общая кухня в столовой.

Осуществление многих направленных на мобилизацию инициатив серьезно замедлилось бы, если бы не поддержка и участие населения. Эвакуация полностью зависела от желания рабочих даже под бомбами разбирать, паковать и грузить в вагоны оборудование. После долгой утомительной дороги те же рабочие под открытым небом вновь собирали свои заводы. Сложнее оказалось с трудовой мобилизацией: под натиском войны многие бросали работу и старались уклониться от трудовой повинности. Но миллионы людей не покидали рабочие места даже в самых тяжелых условиях. Все больше людей страдало от голода, поэтому ученые и повара в столовых искали замены продуктам питания. Активисты из партии, комсомола, профсоюзов и местных советов создали множество добровольческих организаций, в том числе ополчение. Люди добровольно строили укрепления, высматривали вражеские самолеты и гасили на крышах зажигательные бомбы, проверяли вес и количество выдаваемых по карточкам продуктов, собирали дрова и зелень. Хотя эти коллективные усилия не могли защитить население тыла от кошмара немецких бомбардировок и острой нехватки продовольствия, они помогали людям, охваченным паникой и отчаянием, внести существенный вклад в борьбу с нацизмом.

В книге «Крепость темная и суровая» война рассматривается с точки зрения государства и рядовых граждан. Опираясь на обширные, недавно обнародованные архивные документы, мы анализируем политику государства, препятствия, на которые она наталкивалась, и ее последствия: хаос и панику на фронте, нехватку товарных вагонов для эвакуации, вспышки эпидемий в пути, голод в тылу, распространение черного рынка и других нелегальных видов товарообмена, хищения, случаи ухода с рабочего места, массовую реакцию на пропаганду, использование принудительного труда и кризис системы организации труда. В ходе многочисленных проверок раскрывались шокирующие подробности, показывающие, какие страшные лишения переносили обычные люди. Кроме того, документы позволяют нам не ограничиваться предположениями о роли принудительного труда, а проследить, как трудовое законодательство влияло на повседневную жизнь. В них, помимо свидетельств очевидцев и воспоминаний, запечатлена обширная палитра настроений общества.

Война оставила в Советском Союзе и России глубокий след, очевидный по сей день. Советский Союз потерял больше населения – как в абсолютных цифрах, так и в пересчете на долю населения, – чем любая другая из воюющих стран: по разным оценкам, 26–27 миллионов, то есть около 13,5 % довоенного населения. «Безвозвратные потери» среди солдат Красной армии насчитывали более 8,6 миллиона человек, еще почти 3,4 миллиона пропали без вести или были взяты в плен. Многих военнопленных намеренно уморили голодом или убили в немецких лагерях; только 1,8 миллиона человек вернулись. Погибло около 19 миллионов мирных жителей: 8,5 миллиона от инфекций и голода, спровоцированного фашистами, в том числе между 700 000 и 1 миллионом в блокадном Ленинграде; от 6,4 миллиона до 11,3 миллиона человек было целенаправленно уничтожено, среди них почти 2 миллиона евреев; от 2,1 до 3 миллионов было отправлено в Германию на принудительные работы²⁷. Для сравнения: Соединенные Штаты потеряли 418 500 человек, или 0,32 % населения по состоянию на 1939 год; Великобритания и ее колонии – 450 700 человек, или 0,94 %; Франция – 567 000 человек, или 1,35 %. Потери стран «оси» крупнее, но все же несопоставимы с советскими: Япония потеряла 3,1 миллиона человек (3,67 %), Германия – между 6,6 и 8 миллионами (7,9 %)²⁸. Почти для каждой советской семьи война обернулась либо гибелью кого-то из родных, либо другими страшными трагедиями.

Однако на Западе эта часть истории известна меньше, отчасти из‐за последовавшей вскоре после победы холодной войны²⁹. Из речей политиков и из массмедиа постепенно ушли упоминания о вкладе СССР в победу над фашизмом. Многие так и не узнали или забыли, что подавляющее большинство гитлеровских войск было сосредоточено на Восточном фронте. США и Великобритания открыли второй фронт в Европе только 6 июня 1944 года, когда Советский Союз уже понес огромные потери и его победа над нацистами почти не вызывала сомнений. Даже когда союзники высадились в Нормандии, две трети германской армии оставались на востоке. Как справедливо заметил историк Родрик Брейтвейт, «правда в том, что если бы [немцы] не сражались в России, то они были бы во Франции, и тогда не было бы и „Дня Д“»³⁰. Между тем в Советском Союзе, а затем в России поощряемый государством нарратив о войне приобретал все более героические черты и воспринимался как неоспоримый³¹. Если первоначально акцент был сделан на роли Сталина как Верховного главнокомандующего, то позднее в рассказах о Великой Отечественной войне на первый план вышли организаторские таланты коммунистической партии, а в постсоциалистическую эпоху – победа России и русского народа. Из популярных версий этого нарратива изглаживались все темы, способные бросить тень на героический миф о единстве нации, разом вставшей на защиту своей страны.

Если говорить о войне как проверке на лояльность советской власти, исследования оккупированных территорий показали, что многие крестьяне поначалу приветствовали приход немцев или, по крайней мере, старались приспособиться к ним, националистические группы активно участвовали в этническом геноциде, а некоторые члены партии, оставшиеся на оккупированных территориях, выразили готовность служить новому начальству. Сторонники так называемой школы сопротивления усматривают в пораженческих или прогерманских настроениях реакцию на жестокость сталинского режима, апеллируя к давнему тезису о моральной и политической равнозначности двух тоталитарных систем – нацизма и сталинизма³². Однако, занимаясь изучением советского тыла, мы обнаружили мало свидетельств прогерманских настроений или деятельности. На собраниях и в разговорах обыкновенные люди могли порой скептически относиться к поступающей от государства информации, но они проявляли неизменный интерес к происходящему на фронте и стремились внести свой вклад в общую борьбу. Те, кто больше всего выиграл от революции и политики советской власти в вопросах гендерного равноправия, труда, образования и развития промышленности, ощущали глубокую причастность к социалистическому проекту. Родственница Лазаря Кордунера, главного инженера Харьковского тракторного завода, позднее описывала его состояние после того, как Кордунер по приказу руководства вынужден был взорвать завод в связи с приближением немцев:

Он работал на строительстве завода с первого дня и испытывал горькие чувства, когда завод должен был быть взорван. Катя, его мать, всегда ждала его возвращения с завода и никогда не ложилась спать, пока он не возвращался домой. Когда немцы подошли совсем близко к Харькову, Лазарь получил приказ взорвать завод. Он пришел домой и буквально упал на Катю, заливаясь слезами. «Почему ты плачешь?», – спросила она его. Он ответил: «Мамка, я три часа назад сделал то, что равносильно было б тому, что я убил бы Ленку [его дочь]»³³.

Некоторые историки утверждают, что для мобилизации советского населения государство широко применяло принудительный труд и репрессии, а солдатами и мирными жителями двигал в первую очередь страх. Другие возражают, что принуждением невозможно объяснить способность государства мобилизовать людей в таких тяжелых условиях и победу в войне. Конечно, заключенных заставляли трудиться на строительстве важных военных объектов и на производстве, а рабочие в суровых условиях военного времени были прикованы к своим местам строгим трудовым законодательством. Но, как увидят читатели из этой книги, государство обладало ограниченной способностью удерживать контроль посредством принуждения, а подавляющее большинство людей сами стремились содействовать победе. Некоторые рабочие сначала отказались разбирать и эвакуировать «свои» заводы, но гораздо больше тех, кто с риском для жизни обеспечивал эвакуацию. Некоторые уклонялись от обязательной мобилизации, но большинство не покидало рабочих мест, несмотря на отсутствие у прокуроров, заводской администрации или председателей колхозов возможности или желания применять к ним трудовое законодательство. Люди, участвовавшие в незаконном перераспределении и в хищениях, искажали установленную государством строгую иерархию продовольственных норм, но рядовые граждане протестовали против привилегий чиновников, а не против самой системы. Действия, вызванные паникой, эгоизмом или желанием выжить, не были обусловлены антисоветскими или профашистскими установками. Большинство историков согласны в том, что настроения общества, менявшиеся с течением времени и в значительной мере зависевшие от принадлежности к определенной социальной группе и национальности, от личного опыта и политических убеждений, не сводятся к простой оппозиции «за или против» советской власти, при этом свидетельства антисоветского сопротивления в тылу крайне немногочисленны³⁴.

Тыл развивался вместе с фронтом, и ведущую роль в этом развитии играли катастрофические территориальные потери Советского Союза, а затем освобождение оккупированных земель. В книге мы прослеживаем сокращение и расширение советского тыла от первых деморализующих отступлений Красной армии до победы под Сталинградом и ожесточенных боев за оккупированные территории. В работе мы придерживаемся как хронологического, так и тематического принципа, начиная с попыток в срочном порядке эвакуировать и организовать на новом месте людей и промышленность и заканчивая первыми усилиями, направленными на реинтеграцию вновь освобожденных территорий. Отдельные главы посвящены ключевым мерам военного времени: эвакуации, переселению, нормированию продовольствия, трудовой повинности, здравоохранению и пропаганде – и реакции населения, поддерживавшего, ограничивавшего или переосмыслявшего эти меры. По словам одного из ведущих историков экономики, в советском тылу произошло «производственное чудо военного времени»³⁵. Как государство и население добились этого чуда? Какие стратегии позволили стране выиграть войну и какие условия сложились благодаря этим стратегиям? Как реагировали люди и почему? Вот те вопросы, на которые мы пытались ответить в своей книге.

Глава 1
Паника, выжженная земля, эвакуация

Напряженнейшая работа в Совете по эвакуации длилась с июля 1941 г. до начала 1942 г. Работники аппарата буквально потеряли счет дням. Каждый советский человек, слушая сводку Информбюро, тяжело переживал сообщения об отступлении Красной Армии, о занятии врагом новых советских городов и сел. Эти были горькие и трудные дни. Мы должны были не оставлять врагу ничего.

Л. И. Погребной, уполномоченный Совета по эвакуации³⁶

В конце лета 1941 года, когда немецкие танковые части двигались к промышленному центру Днепропетровску, а Украину захлестнула волна ожесточенных сражений, Совет по эвакуации отправил туда своего представителя, чтобы помочь вывезти людей и оборудование. Когда 10 августа он прибыл на место, эвакуация шла полным ходом. Чиновники из разных промышленных комиссариатов, директора заводов и рабочие занимались разборкой и погрузкой оборудования и сырья металлургических и оборонных предприятий города. Рабочие и их семьи, входившие в организованный конвой, теснились в пассажирских и товарных вагонах. Сердце промышленности следовало на время остановить, чтобы оно снова забилось на востоке, за тысячи километров от города.

Все шло не так, как планировали. В Наркомате путей сообщения не смогли предоставить достаточное количество товарных вагонов для такой масштабной операции. Например, заводу имени Ворошилова (заводу № 79), выпускавшему снаряжение для армии, требовалось около двухсот вагонов в день, а получил он вдвое меньше. Погрузка происходила неравномерно. Вагоны, предназначенные для одного завода, стояли пустые, пока рабочие в спешке разбирали и паковали оборудование, а тем временем рабочие другого завода с нетерпением ждали возможности погрузить в вагоны уже привезенные на станцию ящики. 15 августа рабочие отчаянно разыскивали достаточно мощный для подъема 50-тонных прессов кран. На платформе сгрудились толпы людей, ожидающих эвакуации. На следующий день немцы разбомбили станцию. Люди с криком бросились врассыпную. Совет по эвакуации совместно с партийными работниками и членами местного совета наскоро разбили новую станцию на восточном берегу Днепра и переправили тысячи людей на другой конец города. Отказываясь поддаваться панике, рабочие стойко продолжали погрузку. Через девять дней немцы заняли Днепропетровск – теперь они контролировали как восточный, так и западный берег реки. Но дело было сделано: в период с 8 по 22 августа, за три дня до сдачи Днепропетровска, рабочие, трудившиеся сутки напролет, отправили 10 000 товарных вагонов, и более 200 000 людей покинуло город на поезде³⁷. После многих недель и тысяч километров пути рабочим предстояло сойти с поезда в мороз – в незнакомом городе и в чистом поле. Разгружая вагоны, они будут заново монтировать свои заводы там, где им не угрожают немецкие бомбы. Эвакуация Днепропетровска со всеми ее чертами: централизованным планированием, участием множества людей, надвигающейся опасностью и непредвиденными препятствиями – повторилась в бесчисленном множестве городов, оказавшихся в прифронтовой зоне.

Сама идея подобной эвакуации – беспрецедентное явление в истории войн и катастроф. На территории, оккупированной немцами в период с июня 1941 года по осень 1942-го, проживало 40 % довоенного населения Советского Союза и располагалось почти 32 000 предприятий, включая металлургические, машиностроительные, химические, деревообрабатывающие заводы, производство сельскохозяйственной техники, текстильные и бумажные фабрики, пищевые комбинаты, а также другие важные предприятия, шахты, нефтяные скважины, крупные электростанции³⁸. В совокупности на них приходилось 33 % промышленного производства СССР по состоянию на 1940 год³⁹. От этой промышленности впоследствии мало что осталось бы. К концу 1941 года государство утвердило план перемещения ключевых предприятий промышленного производства на восток. За вторую половину 1941 года было эвакуировано около 12 миллионов людей (к концу 1942 года – уже по меньшей мере 17 миллионов) и вывезено на восток 2593 предприятия⁴⁰. По подсчетам одного историка, удалось спасти 37 % производительных мощностей, располагавшихся на оккупированных территориях⁴¹.

У Совета по эвакуации, созданного через два дня после начала войны, почти не оставалось времени на решение проблем, с которыми он сталкивался. Эвакуации подлежали не только наиболее ценные объекты, но и самые уязвимые группы населения: дети, больные, старики. Эвакуировать необходимо было и огромное количество скота, зерна и сырья. Некоторые регионы эвакуировали задолго до прихода немцев, но у других времени на приготовления уже не было. Фронт приближался стремительно, и приходилось спешить. Рабочие Донецкого угольного бассейна (Донбасса) планировали разобрать генератор крупнейшей в регионе электростанции за семь суток, но осуществили демонтаж за десять часов⁴². Спешная эвакуация происходила зачастую под градом бомбардировок и смертоносного огня, среди оглушительных взрывов. Более того, государственные чиновники, в том числе ведавшие народным хозяйством, понимали, что эвакуация означает резкую остановку в производстве вооружения, которого так ждет армия. Машины, погруженные в вагоны, ничего производить не могли.

Отступление Красной армии сеяло панику среди администрации городов и сел, попавших в прифронтовую полосу. Что им делать с людьми, сельскохозяйственными животными, продовольствием и предприятиями при приближении врага? Среди беспорядка и сумятицы солдаты теряли связь со своими подразделениями, тысячи были убиты, ранены или попали в плен. Сталин и Генеральный штаб не могли получить актуальную, достоверную информацию. Местные ответственные работники толком не знали, что делать и даже к кому обращаться. Где сейчас фронт и где он окажется через несколько недель, дней, часов? В сельской местности и маленьких городах вдали от железных дорог у людей не было возможности уехать. Всех, кто останется, особенно евреев и цыган, немцы умертвят в первые же дни или недели оккупации.

В страшные летние и осенние месяцы 1941 года Совет по эвакуации при поддержке десятков тысяч рабочих, железнодорожных войск, членов местного совета, партийных работников и заводской администрации пытался спасти как можно больше промышленных и сельскохозяйственных предприятий⁴³. Эвакуация продолжалась более восемнадцати месяцев и происходила в два этапа. Первый начался сразу после начала войны, а закончился в декабре 1941 года, пик его пришелся на период с июля по ноябрь. Второй, более короткий этап относится к лету и осени 1942 года⁴⁴. В странах Прибалтики, оккупированных в числе первых, удалось спасти лишь небольшое количество людей и предприятий. В Белоруссии приближение немцев замедлили яростные бои, и эвакуация велась с июня и до конца августа, завершившись только в сентябре, когда вся республика была захвачена врагом. Из Ленинграда и его окрестностей Совет по эвакуации начал высылать людей и машины в июле, но в сентябре немцы взяли город в кольцо, преградив путь. В конце осени, как только лед Ладожского озера достаточно окреп, чтобы выдержать вес грузовиков и запряженных лошадьми повозок, Совет по эвакуации возобновил попытки эвакуировать голодающее население⁴⁵. В Украине эвакуация началась в июле и велась бешеными темпами до середины октября: правый (западный) берег Днепра эвакуировали в июле и августе, левый – с августа по октябрь. В Западной, Центральной и Южной России Совет по эвакуации осуществил частичную плановую эвакуацию в июле и августе, а позднее, когда линия фронта приблизилась, предпринял более масштабные попытки, длившиеся с сентября по ноябрь. В Москве массовая эвакуация началась в середине октября, когда немцы оказались на подступах к столице, и до середины декабря рабочие продолжали демонтаж заводов. Менее масштабная эвакуация, проходившая с середины мая по октябрь 1942 года, была обусловлена потерей новых территорий, захваченных приближающимися к Сталинграду немцами⁴⁶. Хотя в конечном счете эвакуация во многом способствовала победе Советского Союза, когда она только началась, многое зависело от непредвиденных обстоятельств и вызывало вопросы⁴⁷. Далеко ли удастся продвинуться немцам? Сколько людей, сколько промышленных и сельскохозяйственных предприятий потребуется спасать? Масштаб задачи был неясен.

План эвакуации

Во многих республиках и областях накануне войны существовали приблизительные планы эвакуации, но они безнадежно устарели. Наркоматы промышленности сформировали планы эвакуации своих отраслей в 1928 году. В 1934 году администрации областей и республик было поручено доработать имеющиеся планы, а пять лет спустя правительственная Военно-промышленная комиссия начала подготовку дополнительных планов⁴⁸. В апреле 1941 года руководство страны учредило специальную Комиссию по эвакуации для жителей Москвы. Комиссия, возглавляемая В. П. Прониным, председателем Моссовета, представила проект плана 3 июня, менее чем за три недели до начала войны. Однако власти его не утвердили. Реакция Сталина на предложение Пронина была, как утверждается, следующей:

Т-щу Пронину.

Ваше предложение о «частичной» эвакуации населения Москвы в «военное время» считаю несвоевременным. Комиссию по эвакуации прошу ликвидировать, а разговоры об эвакуации прекратить. Когда нужно будет и если нужно будет подготовить эвакуацию – ЦК и СНК уведомят Вас⁴⁹.

Пронин советовался со многими ответственными и партийными работниками, равно как и с представителями заводской администрации, вызвав много «разговоров» о вероятности немецкого вторжения и сдачи Москвы, но Сталин, стремившийся не допустить ни провокации немцев, ни распространения паники, явно счел, что от этой инициативы больше вреда, чем пользы. В день начала войны общенациональный проект плана, предусматривавшего эвакуацию заводов, учреждений, людей и имущества, по-прежнему ожидал санкции правительства⁵⁰. Позднее один российский историк заметил об эвакуации: «Все это пришлось решать уже в ходе начавшейся войны, зачастую в спешке, а порой и без учета конкретной обстановки, что не могло не иметь отрицательных последствий»⁵¹.

Однако еще важнее ошибочных расчетов Сталина оказалось то обстоятельство, что в условиях тыла планы, составленные в мирное время, не работали. Эвакуировать территории, находившиеся вне опасности, не имело смысла, и главной задачей Совета по эвакуации с началом войны стала координация множества потоков эвакуации вдоль тысячекилометровой, стремительно отодвигающейся линии фронта в сжатые сроки и при ограниченном количестве транспорта. Довоенные планы, предполагавшие эвакуацию конкретной области, города или отрасли, уже все равно не имели практической ценности. Как объяснил один ответственный работник Совету по эвакуации в августе, когда к эвакуации уже активно готовились, довоенные планы не отвечали обстоятельствам и требованиям военного времени⁵². Дубровин признавал, что никто не ожидал потери таких огромных территорий в столь короткие сроки: «Конкретными, заблаговременно разработанными эвакуационными планами на случай неблагоприятного хода военных действий мы не располагали»⁵³. Но если бы даже руководство страны предвидело военную катастрофу, вопрос заключался не в том, как эвакуировать отдельно взятое предприятие или регион – с этой задачей Совет по эвакуации разобрался быстро, – а в том, как организовать и скоординировать эвакуацию вдоль обширной, стремительно смещающейся прифронтовой полосы. Из переписки между членами Совета по эвакуации и Наркоматом путей сообщения видно, что их внимание было сосредоточено на доступных маршрутах, пассажирских и товарных поездах, пунктах назначения и ограничениях транспортного потока на конкретных станциях и путях, то есть проблемах, решение которых нельзя было предусмотреть.

Первые усилия по эвакуации стали ответом на чрезвычайные обстоятельства – вторжение врага. П. К. Пономаренко, секретарь ЦК Коммунистической партии Белоруссии, позвонил Сталину на следующий день после начала войны, чтобы попросить разрешения на эвакуацию республики. Позднее Пономаренко вспоминал: «Он [Сталин] удивился и спросил: „Вы думаете это надо делать? Не рано ли?“»⁵⁴ У Сталина все еще оставались сомнения относительно наступления немцев, но Пономаренко понимал, что западные области Белоруссии уже потеряны и надо срочно предпринимать шаги по эвакуации Минска и восточных областей. На севере немцы планировали занять латвийский город Лиепаю в ходе первой же атаки, но встретили яростное сопротивление. ЦК КП Латвии и правительство безотлагательно составили план спасения уже не промышленности, а только людей и начали эвакуировать жителей Лиепаи, Риги, Даугавпилса и Елгавы. Их первой заботой было обезопасить от воздушных налетов детей и стариков: за сутки 115 000 человек по железной дороге и шоссе вывезли на северо-восток, в сельскую местность. Затем следовало отправить в Россию членов местных советов, военных и работников НКВД. Позднее в прифронтовых зонах использовали многие элементы латвийского опыта, включая организацию эшелонов, рабочей охраны, а также медпунктов и полевых кухонь на железнодорожных путях⁵⁵. Администрации удалось отправить многочисленные вагоны, набитые рабочими, металлом, оборудованием и продовольствием, прежде чем 29 июня пала Лиепая, тремя днями позже – Рига, а 10 июля – вся республика⁵⁶. К тому времени латвийские власти уже действовали не в одиночку и уже успели отправить недавно сформированному Совету по эвакуации множество отчетов.

Создание совета по эвакуации

24 июня 1941 года ЦК ВКП(б) и Совнарком очень кратким постановлением под грифом «строго секретно» учредили Совет по эвакуации «для руководства эвакуацией населения, учреждений, военных и иных грузов, оборудования предприятий и других ценностей»⁵⁷. Советское руководство надеялось, что врага удастся быстро отбить, и еще не думало о перемещении промышленности на восток. Только 16 августа, когда эвакуация была уже в полном разгаре, партия и правительство все же приняли смелое решение перестроить экономику и создать новую производственную базу в Поволжье, на Урале, в Западной Сибири, Казахстане и Центральной Азии⁵⁸. Был утвержден соответствующий план, охватывающий последний квартал 1941‐го и весь 1942 год, потому что, как позднее уклончиво заметил Н. А. Вознесенский, председатель Госплана, прежнего плана все же было недостаточно, чтобы противостоять растущей военной угрозе⁵⁹. Иными словами, при составлении прежнего плана никто не мог подумать, что к июлю страна потеряет такие огромные территории.

В Совет по эвакуации назначили восемь членов правительства и видных партийных деятелей, в том числе Л. М. Кагановича, наркома путей сообщения, А. Н. Косыгина, заместителя председателя Совета народных комиссаров, Н. М. Шверника, председателя Совета национальностей Верховного Совета СССР, и Б. М. Шапошникова, начальника Генерального штаба Красной армии и заместителя наркома обороны. На следующей неделе к ним присоединились А. И. Микоян, нарком внешней торговли, Л. П. Берия, глава НКВД и член Государственного комитета обороны (ГКО), высшего органа военного времени, и М. Г. Первухин, заместитель председателя Совнаркома и нарком химической промышленности. С течением времени структура Совета по эвакуации слегка изменилась – его возглавил Шверник, – но он сохранил связь с железными дорогами, ГКО, СНК, профсоюзами, наркоматами и НКВД⁶⁰. Члены совета собирались часто – по меньшей мере еженедельно, а порой и ежедневно. Они распределяли между собой задачи, связанные с крупными операциями, а затем, в свою очередь, готовили планы и проекты постановлений, чтобы в намеченный срок утвердить их совместно или в соответствующем правительственном органе⁶¹.

Совет по эвакуации, небольшой, динамичный орган, наделенный значительными полномочиями, опирался на местные советы, учреждения и хозяйственные наркоматы, помогавшие претворять в жизнь принятые им решения⁶². Заместители наркомов угольной промышленности, черной металлургии и тяжелого машиностроения выступали уполномоченными Совета по эвакуации, назначали в своих наркоматов до пяти человек для разработки планов эвакуации и отправляли собственных уполномоченных контролировать демонтаж и перемещение предприятий. Председатели местных парткомов отвечали за жилье, строительство, участки и питание в пунктах назначения⁶³. В критические моменты Совет по эвакуации отправлял на крупные железнодорожные станции и в порты собственных посредников и представителей. Они были наделены исключительными временными полномочиями, дававшими им преимущество перед местными властями, и решали проблемы по собственному усмотрению. В республиках, областях и других регионах были учреждены местные ведомства, контролирующие эвакуацию, а на крупных железнодорожных узлах и в пунктах назначения созданы эвакопункты, чтобы облегчить продвижение эшелонов. В портах для транспортировки грузов с поездов на суда были сформированы эвакобазы, снабженные грузоподъемными кранами, баржами и паромами⁶⁴. Таким образом, Совет по эвакуации представлял собой парадоксальный орган: крайне централизованный, но вместе с тем зависящий от множества местных советов и парткомов, исполнявших его решения. Созданный во время войны, он опирался на довоенную государственную и промышленную инфраструктуру. Совет состоял из членов правительства, но наделял своих уполномоченных почти неограниченной властью в случае критических ситуаций на местах. Успешная деятельность этого органа во многом объяснялась именно его парадоксами.

Так как руководство страны распорядилось, чтобы Совет по эвакуации «немедленно приступил к работе», Каганович собрал его членов прямо в день создания Совета⁶⁵. Дубровин, заместитель наркома путей сообщения, позднее вспоминал, как после первого собрания они поспешно «разыскивали в архивах и библиотеках Москвы, в том числе в Государственной публичной библиотеке им. В. И. Ленина, хотя бы отрывочные сведения об эвакуации во время Первой мировой войны, но найти почти ничего не удалось». «Опыт приобретался в ходе военных действий», – добавил он⁶⁶. В первые дни своего существования Совет по эвакуации не уделял особого внимания вывозу промышленных предприятий, сосредоточившись на ценном имуществе в отдельных городах и районах прифронтовой полосы⁶⁷. Учитывая, какой ужас и потери в скором времени ожидали страну, первые собрания Совета показывают, что его члены не отдавали себе отчета в том, какую масштабную задачу им предстоит решить.

Эвакуация и выжженная земля

Поскольку Совет по эвакуации только начал функционировать, местная администрация в прифронтовых зонах отчаянно добивалась инструкций из Москвы. 27 и 29 июня ЦК и Совнарком выпустили два постановления, которыми теперь надлежало руководствоваться. Первое из них, помеченное «строго секретно», было разослано партийным работникам и членам местных советов в прифронтовых зонах. В нем, в отличие от газет, не дававших конкретных сведений о сокрушительных поражениях на фронте, признавалось, что страна стремительно теряет территории, а вместе с ними – ценные промышленные и сельскохозяйственные ресурсы. В постановлении, призывавшем следовать тактике «выжженной земли», говорилось: «Все ценное имущество, сырьевые и продовольственные запасы, хлеба на корню, которые, при невозможности вывоза и оставлении на месте, могут быть использованы противником, в целях предотвращения этого использования, – распоряжением Военных Советов фронтов должны быть немедленно приведены в полную негодность, т. е. должны быть разрушены, уничтожены и сожжены»⁶⁸. Учитывая «сложную» ситуацию на фронте, советское руководство понимало, что Совет по эвакуации может не успеть принять меры. Оно выделило четыре категории, подлежавшие эвакуации в первую очередь: промышленное оборудование, сырье, продовольствие и государственные ценности; квалифицированные рабочие, инженеры и служащие вместе с предприятиями; молодежь призывного возраста; ответственные советские и партийные работники.

Второе постановление содержало инструкции для населения в целом:

При вынужденном отходе частей Красной Армии угонять подвижной железнодорожный состав, не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывозки его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которое не может быть вывезено, должно, безусловно, уничтожаться.

Постановление предписывало местным партийным работникам «драться до последней капли крови за наши города и села, проявлять смелость, инициативу и сметку, свойственные нашему народу»⁶⁹. Кроме того, оно наделяло их огромными полномочиями, предоставляя действовать по собственному усмотрению.

Два постановления лаконично перечисляли приоритетные группы для эвакуации и обозначали иерархию полномочий. Если условия не позволяют Совету по эвакуации принимать решения, эту обязанность должны взять на себя военные советы на фронте. Если военные советы уже отступили, местные партийные и ответственные работники должны были эвакуировать то, что еще можно было, уничтожить остальное и сражаться до последнего. Красная армия отступала быстро и неорганизованно, военные советы не располагали достоверной информацией, а Совету по эвакуации не удавалось поддерживать контакт с прифронтовой полосой. В таких условиях местная администрация оказывалась перед мучительной дилеммой. Тактика «выжженной земли» – поджигать поля, угонять скот, взрывать заводы – неизбежно сказывалась на положении остающихся. Как будут выживать люди, не уехавшие в эвакуацию, без сельскохозяйственной продукции, скота и промышленности? Хотя правительство призывало всех уезжать, крестьяне из отдаленных деревень не могли добраться до станции, а у некоторых были старые или больные родственники, слишком слабые, чтобы отправиться в путь.

Выбор – уехать или остаться – влек за собой роковые последствия, особенно для еврейского населения. Уже доходили слухи о жестокости фашистов, но некоторые считали их преувеличенными. Другие же, пережившие Первую мировую войну, вспоминали «культурных» и «вежливых» немцев⁷⁰. Елизавета Дубинская, молодая еврейская женщина из Киева, вспоминала, что, когда пришло время эвакуации, ее семья разделилась:

Моя тетя попала в Бабий Яр, папина сестра, и дети ее, и сыновья, и все. Тетя Меня ее звали. Папина родная сестра, он очень, очень переживал, после войны он плакал и молился над ее фотографией. Они не понимали. Им ихний сын Нойка был, так он сказал, что надо взять пару белья и уехать, пока ты можешь. Она не верила ему. Он уехал, остался живой. А она осталась, ушла в Бабий Яр⁷¹.

Историк Ицхак Арад отмечает, что советские эвакуационные органы спасли от гибели около 1,63 миллиона евреев, предоставив им убежище на востоке⁷². Но когда немцы стремительно приближались, ни члены местных советов, ни обычные люди не располагали ни временем, ни достаточными сведениями, чтобы принять решение, которому вскоре предстояло определить их участь.

Перед лицом опасности

Изначально Совет по эвакуации собирался вывозить людей и промышленность с территорий, находившихся под непосредственной угрозой бомбардировок или оккупации. В первые пять дней войны он распорядился об эвакуации детей, а также ключевых оборонных предприятий вместе с рабочими из Москвы, Ленинграда и других крупных городов, подвергавшихся воздушным налетам⁷³. Из Москвы и Ленинграда отправились эшелоны с оборудованием и рабочими, а вслед за ними – составы, увозившие более 200 000 детей. Детей, разлученных с родителями, посылали в близлежащие села, считавшиеся защищенными от бомб⁷⁴. Совет по эвакуации, работая в чрезвычайно напряженной обстановке, вывозил людей, продовольствие и оборудование в срочном порядке – иначе говоря, в условиях острой необходимости спасти и отправить как можно больше, пусть даже в неопределенном направлении. Люди, садившиеся в вагоны, понятия не имели, куда они едут. Как позднее отмечал уполномоченный Совета по эвакуации Погребной, предварительное направление зачастую приходилось определять на месте, в зависимости от положения на фронте⁷⁵. Погрузка происходила в спешке, поэтому Совет по эвакуации не всегда мог проконтролировать, что именно увозили местные работники. Дубровин впоследствии вспоминал:

Конечно, в первые месяцы эвакуации наряду с объективными трудностями у нас было много ошибок и недостатков. Значительное число вагонов с эвакуируемым имуществом не имело адресов назначения, вагоны часто отправлялись на чрезмерно большие расстояния, грузилось много малоценного имущества. Желание эвакуируемых увезти все, ничего не оставить врагу приводило к тому, что вагоны порой загружались домашней мебелью, канцелярскими шкафами и столами, личными вещами, нередко металлом в ущерб более важному и ценному оборудованию заводов и фабрик⁷⁶.

Ил. 1. Эвакуация людей из прифронтовой зоны. Публикуется с разрешения РГАКФД.

Ситуацию усугубляла загруженность дорог. Навстречу поездам, отправленным в тыл, тянулись бесконечные эшелоны на фронт, в результате чего возникали заторы и огромные очереди.

В первые десять дней телефоны Совета по эвакуации надрывались от звонков – из наркоматов спрашивали об отправке. В. П. Зотов, нарком пищевой промышленности, сознавая, что под угрозой оказались ключевые пищевые комбинаты, просил Совет по эвакуации вывезти наиболее ценное оборудование из самых опасных регионов⁷⁷. Но обращение Зотова конкурировало с отчаянными просьбами других предприятий⁷⁸. Телефонная связь часто прерывалась, и Совет по эвакуации не мог дозвониться до ответственных работников в прифронтовых зонах. Уполномоченному Наркомата судостроительной промышленности пришлось лично ехать на север, в Кандалакшу, город, расположенный вдоль железной дороги, соединяющей Москву и Мурманск, поскольку из‐за сломанной телефонной линии дозвониться до Москвы было невозможно, а с момента, когда были получены распоряжения об эвакуации, из Кандалакши не поступало никаких сведений. В Кандалакше располагался крупный алюминиевый завод, а также «Североникель», комбинат по производству никеля, находившиеся в ведении НКВД и использовавшие труд заключенных. Сотрудникам НКВД удалось коротко известить Совет по эвакуации, что заводы сейчас в процессе погрузки и вскоре последует подробный письменный отчет⁷⁹.

Четкого общегосударственного плана эвакуации и возобновления работы предприятий по-прежнему не существовало. Красная армия отчаянно нуждалась в танках, боеприпасах, огнестрельном оружии и снаряжении, поэтому правительство неохотно шло на демонтаж оборонных предприятий, если им не грозила непосредственная опасность. Например, с ленинградского завода «Красный выборжец», выпускавшего боеприпасы, только половину рабочих и оборудования эвакуировали на Урал, а оставшиеся цеха продолжали работать на нужды фронта⁸⁰. Дубровин позднее вспоминал, что в 1941 году Красной армии так не хватало боеприпасов и оружия, что заводам приходилось работать до последнего момента: «Наряду с этим нужно было своевременно подготовить оборудование промышленных объектов к демонтажу и эвакуации, которую приходилось часто осуществлять под артиллерийским обстрелом и вражескими бомбардировками»⁸¹.

Когда речь не шла об оборонной промышленности, правительству лучше удавалось заблаговременно принять меры. Уже в первые недели войны оно приняло решение вывезти из Москвы большинство наркоматов и других государственных учреждений⁸². Такой шаг, отчасти обусловленный риском бомбардировок, гарантировал, что руководство страны и экономика продолжат функционировать, даже если бы столица пострадала от разрушений или была оккупирована. Однако упреждающие меры лишь задним числом казались дальновидными. Порой местная администрация противилась заблаговременной эвакуации, видя в ней признак паникерства. Так, Совет по эвакуации распорядился о демонтаже электростанций 3 июля, но Ленгорсовет проигнорировал распоряжение и не позволил Наркомату электростанций отключать электричество без прямого указания Совнаркома⁸³.

Паника и смятение

Летом 1941 года немцы быстро занимали один город за другим. Шквал отчаянных телеграмм, сообщений и сводок от военачальников, партработников и рядовых граждан хлынул в адрес Сталина, Георгия Маленкова и других партийных руководителей. Директива от 29 июня предписывала местным советам и партийным организациям проявлять «смелость, инициативу и сметку». Однако Большой террор 1935–1939 годов приучил к иным правилам выживания: не принимать решений без письменных распоряжений начальства, прерывать общение со всеми, кто находится под подозрением, и заблаговременно доносить на других, чтобы обезопасить себя⁸⁴. Подобные стратегии не способствовали развитию инициативы и солидарности, необходимых для формирования единого, сильного сопротивления. Политическое управление Красной армии (ПУ РККА) регулярно сообщало ЦК последние новости о политической и военной обстановке на фронте, а рядовые граждане и партийные активисты тоже считали своим долгом «сообщать»⁸⁵. Наблюдая панику и смятение, они просили Сталина и ЦК наказать виновных и восстановить порядок. Иных, впрочем, в условиях отсутствия военного и административного руководства заботило не столько наказание, сколько желание получить хоть какие-то инструкции.

Так, житель Мозыря, города в Полесской области (Белоруссия) с населением около 17 500 человек, расположенного на берегах Припяти, отправил Сталину гневную телеграмму с обвинениями в адрес местного совета, партии и сотрудников НКВД. Он писал, что Мозырь кишит бегущими солдатами и беженцами. Издав распоряжение жителям Мозыря оставаться на месте, многие крупные чиновники, включая главу НКВД, отправили свои семьи из города и сами бежали под покровом ночи. Их действия вызвали панику и ярость среди оставшихся⁸⁶. Около трети населения города составляли евреи, большинство которых вскоре было убито нацистами. Схожие примеры паники и бегства можно было наблюдать в городах и селах вдоль всей линии фронта. Член ПУ РККА на Северо-Западном фронте извещал ЦК, что в деревне Глубокое Опочецкого района местные партработники, директор водочного завода, судья и единственный милиционер в панике бежали 6 июля, когда фронт был еще в ста километрах. По словам автора письма, вследствие этого преступного поведения жители начали грабить магазины, молочный и водочный заводы⁸⁷.

1 июля члены штаба обороны города Ельни Смоленской области и работники районных партийных организаций написали в Политбюро, что в результате временного успеха немцев в разных областях Западного фронта, особенно на минском направлении, паника охватила военное командование разных территорий, а местные партийные и ответственные работники пребывают в паническом бездействии. По словам авторов письма, члены областного военного командования в Смоленске, завидев первые самолеты люфтваффе, отправили своих жен на восток, в Ельню. На следующий день глава областного военного командования поручил дежурному офицеру в Ельне передать привет его жене, но это личное сообщение содержало полноценные инструкции, передававшиеся по цепочке дальше. Авиационная часть в Ельне не получила никаких инструкций, и ее командир, как отмечали партработники, был совершенно сбит с толку. Всю ночь над головой летали вражеские самолеты, и люди боялись, что германские войска прорвут линию фронта. В ночь на 26 июня начался яростный обстрел, продолжавшийся до утра. Восходящее солнце осветило двух убитых красноармейцев, павших жертвой дружеского обмена выстрелами, вызванного паникой. Партийные работники и члены горсовета Ельни не получали инструкций от начальства в Смоленске, переставшего отвечать на звонки. Члены местного райкома язвительно добавляли: «Почти единственная директива, которую получили 27 июня 1941 года датированная 23 числом этого месяца, где Облисполком требует сведения о состоянии церквей и молитвенных зданий в районе. Читаешь эту директиву и невольно думаешь, неужели сейчас больше нечем заняться. Получилось так, что каждый район предоставлен сам себе»⁸⁸.

Между тем перед ответственными работниками в Ельне стояли вопросы, требующие безотлагательного решения. Прибыло множество эвакуированных, нуждавшихся в пище и убежище, в том числе семьи военного командования. Новобранцы возвращались в город, потому что не могли найти свои части. Ежедневно приходили добровольцы, стремившиеся на фронт. Местная администрация, не имея никаких инструкций, попросту не знала, что отвечать людям. По словам авторов письма, они записали в армию около 2000 человек из района, провели с ними курс военной подготовки и даже сформировали полк, но остро нуждались в вооружении и были лишены даже самых элементарных сведений о ближайшем фронте. В Ельню хлынула волна перепуганных беженцев, кричавших, что Минск уже взят и что немцы занимают Смоленскую область. Как отличить правду от провокации?⁸⁹ Командиры и партийные работники просили Политбюро создать орган, планомерно занимающийся эвакуацией жен и детей с учетом достоверных сведений о положении на фронте, и отправить на фронт всех членов партии, оставив в регионе лишь небольшую группу. Они твердо заявили: «Мы не имеем права эвакуироваться. Наша задача бить врага до полного уничтожения». Они призывали к порядку и согласованным коллективным действиям: «Если каждый командир или руководящий советский партийный работник начнут заниматься эвакуацией своей семьи, то защищать родину будет некому». Наконец, они просили Политбюро и лично Сталина «ударить по паникерам и всем, кто способствует рождению паники»⁹⁰.

Смоленская область была не единственной прифронтовой зоной, где военное командование и гражданская администрация действовали, не располагая никакими сведениями и инструкциями. Но даже при наличии таковых местные ответственные работники оказывались перед страшным выбором. В Речице, городе в Гомельской области на юго-востоке Белоруссии, районная администрация получила распоряжение из области об эвакуации населения 28 июня. На следующий же день районный прокурор написал гневный донос прокурору СССР, сообщая об истеричной реакции местных властей. Они уничтожили часть секретных документов, остальные выбросили во двор, а некоторые покинули свои кабинеты, оставив бумаги нетронутыми, а двери широко распахнутыми. Утром они вывезли свои семьи, в полдень сказали всем эвакуироваться и сразу же пустились в бегство. Женщин и детей отправили даже без еды. Уже в первой половине дня рабочие ушли с заводов. На Днепре к причалу выстроилась огромная очередь в надежде сесть на пароход, иные же добирались до другого берега вплавь и пешком шли на восток. Но когда стемнело, а суда так и не пришли, изнуренные люди, попытавшиеся было эвакуироваться, под дождем поплелись домой. Они не знали, куда еще податься⁹¹.

Сначала прокурор хотел, чтобы районную администрацию судили за измену родине: «Я думаю, что эта выдумка с эвакуацией ввела большую панику и это, очевидно, было сделано враждебными элементами с целью». Но в следующей же фразе выразился менее резко: «Если даже и это исключить, то за такую неорганизованность и созданную панику при эвакуации нужно привлечь к уголовной ответственности». Все еще придерживаясь прежних требований, он попросил провести расследование: «Я прошу Вас тов. Бочков командировать на место представителя прокуратуры СССР для расследования этого факта, так как мое обращение в Гомельскую областную прокуратуру не нашло поддержки, а где находится сейчас Прокуратура БССР я не знаю, сам же заняться этим делом я не в состоянии, во-первых потому, что тут связано с областными руководящими работниками, а во-вторых, что я сам нахожусь с оружием в руках в отряде обороны, хотя фронту в Речице не бывать, в этом я уверен»⁹². Прокурор не понимал, насколько изменилась обстановка. Расследование едва ли отвело бы неотвратимую угрозу оккупации. 10 июля местные ответработники вернулись в Речицу, но через шесть недель в город вошли немцы. Такая же паника и неорганизованные попытки эвакуации происходили в других небольших городах и селах. Когда немцы уже шли по Белоруссии, председатель Насвинского сельсовета получил из района распоряжение о немедленной эвакуации. Однако ему не дали никаких указаний относительно того, куда ехать и как перевозить людей, продовольствие и животных⁹³. В деревне Медведь на Северо-Западном фронте местные чиновники бежали вместе с семьями, оставив детей и стариков из колхозов блуждать в лесах. Один пожилой колхозник прямо заявил, что руководство бросило их на произвол судьбы⁹⁴.

Местная администрация не знала, как быть с хлебом, скотом и колхозной техникой. Директивы о тактике «выжженной земли» не сулили ничего хорошего остающимся. На севере, в окрестностях Тихвина и Волхова, районное начальство распорядилось, чтобы крестьяне прекратили сеять, а председатели колхозов раздали крестьянам запасы зерна. Комиссар батальона, стоявшего в этом регионе, не испытывал особого сочувствия к крестьянам и написал в ЦК, критикуя такое решение и заявив, что как коммунист считает своим долгом сообщить о создавшемся беспорядке. По его мнению, разумнее было бы передать эти запасы армии. Он с негодованием отмечал, что колхозники всё съедят⁹⁵. К юго-западу от Москвы, в Курской области, местный судья и член партии возмущался, что сельская администрация не собрала урожай и не сдала зерно государству. Хотя НКВД и районная милиция предупредили местных ответработников, чтобы они не забирали грузовики и тракторы, а эвакуировали машинно-тракторные станции, те использовали самоходные машины для эвакуации своих семей. Однако проверить эти утверждения оказалось невозможно: в начале ноября Курск заняли немцы, и все обвинения заслонила куда более серьезная угроза⁹⁶.

Бегство местной администрации нередко сопровождалось грабежами. В страхе перед надвигающейся оккупацией местные жители разоряли магазины и склады. Но следовало ли винить людей, присваивавших имущество, если территорию вот-вот должен был занять враг? Следуя инструкциям, обозначенным в постановлении от 29 июня, председатель совхоза в Волотовском районе угнал стада скота и свиней общей численностью около тысячи голов. Некоторые жители увидели в его действиях сигнал к разграблению всего продовольствия и ценностей, еще остававшихся в совхозе. Многих работников совхоза их поведение ошеломило⁹⁷. Член ПУ РККА на Северном фронте отмечал, что речь идет не об отдельных случаях – то же самое происходит в других районах и деревнях⁹⁸. Зачастую ценная сельскохозяйственная техника оставалась стоять на машинно-тракторных станциях или в полях, поскольку военные и бегущие члены администрации уже забрали весь бензин и машинное масло⁹⁹.

В сельсоветах не знали, как понимать постановления о тактике «выжженной земли» от 26 и 29 июня и как им следовать. Некоторые без необходимости уничтожали ценное имущество, другие колебались и позволили немцам захватить технику. В начале августа член ПУ РККА написал длинное письмо, резко критикуя ответственных работников по всей Украине за бездействие. Он возмущался, что они не уничтожают ценности, которые в итоге достаются врагу. Они сидят на чемоданах и усаживаются в машины в ожидании отъезда. Эвакуация Шполянского района Черкасской области (Украина) вылилась в стихийный массовый исход. Директор мельницы и начальник пожарной бригады сбежали, а председатели колхозов и совхозов прихватили с собой столько имущества, сколько смогли унести. Крестьяне быстро распродали оставшихся лошадей, телеги и боеприпасы. Кое-где местные бюрократы, забиравшие у крестьян имущество и скот, приводили их в ярость. В Сумской области на северо-востоке Украины администрация забрала лучших лошадей и товары из магазинов, ничего не оставив колхозникам. Крестьяне восприняли ее действия как попросту воровство, но представителя ПУ РККА беспокоило то, что осталось. Удостоверившись, что в области еще достаточно домашнего скота и солидные запасы зерна, он заметил, что враг получит полноценную продовольственную базу. Он высказал опасение, что в отсутствие администрации, способной организовать сопротивление, у крестьян не останется выбора, кроме как приспосабливаться к немцам¹⁰⁰. Некоторые крестьяне с надеждой ждали прихода немцев и открыто предрекали конец советской власти и ликвидацию колхозов. Один крестьянин из группы, посланной копать противотанковые рвы, призывал своих товарищей бросить работу, заявив, что Гитлер освободит их, а сам он скоро получит свои тридцать гектаров земли с собственными лошадьми и коровами¹⁰¹. В середине августа немцы достигли портовых городов – Николаева на реке Буг и Херсона на Днепре. Переправить через Днепр и Буг крупные поголовья скота оказалось трудно, и многие животные остались на территориях, вскоре занятых врагом; суда, вывозившие из Херсона зерно, несколько раз бомбили. Когда администрация покинула города, местные жители разграбили склады¹⁰². 6 августа глава ПУ РККА на Южном фронте, наблюдая переполох в местных советах, предложил ЦК передать всю власть в радиусе 70–100 километров от линии фронта в руки военного командования. Такое предложение было равносильно открытому признанию, что местные партийные организации и советы утратили контроль над ситуацией¹⁰³.

Такой же беспорядок царил в прифронтовой зоне на севере Украины. В конце июля Н. И. Якшаров, член партии из Калинина, в яростном отчаянии писал Сталину: «Дисциплины в тылу нет, каждый делает все, что ему хочется. Так ли должно быть?» Он настойчиво просил: «Сейчас нужны методы гражданской войны в части восстановления дисциплины в тылу. Надо прекратить безобразия, которые имеются около фронта, и положить конец всем провокациям. <…> Тов. Сталин, примите меры, чтобы навести порядок, укрепить тыл, этим можем только ускорить победу над врагами»¹⁰⁴. По словам Якшарова, он, проезжая по Калининской области, повсюду видел бегущих солдат и охваченное паникой районное начальство. Отступающие солдаты крали машины и запасы горючего, принадлежащие местным советам. Группы солдат угрожали председателям колхозов оружием, требуя еды. Когда их просили предъявить документы, они отвечали крестьянам: «Власть перешла в руки военных». «Все возмущаются, но молчат», – писал Якшаров. Скот, угоняемый в соответствии с более ранними распоряжениями правительства, в полях пускался в паническое бегство и топтал зерно. Бродили дикие слухи – утверждали, например, что генерал С. К. Тимошенко бежал за границу после того, как его сместили с поста. Якшаров сетовал: «Мне обидно, что у нас такая отвратительная организованность и дисциплина»¹⁰⁵.

В утрате контроля виновата была не только местная администрация. Грань между своевременной эвакуацией и поспешным бегством, между раздачей товаров населению и грабежом оказалась весьма зыбкой. Когда уничтожать зерно и угонять скот? Как жить тем, кто не уехал?¹⁰⁶ И. В. Ковалев, бывший нарком путей сообщения и советский историк, позднее косвенно упоминал об этих дилеммах:

В одних случаях местные органы, трезво оценив обстановку, принимали решительные меры для эвакуации гражданского населения и материальных ценностей, в других проявляли колебания, и в результате многие советские люди не по своей воле оставались на оккупированной врагом территории, а материальные ценности либо в последний момент приходилось уничтожать, либо, что еще хуже, они доставались немецко-фашистским захватчикам¹⁰⁷.

Ковалев лишь не сказал, что своевременные меры полностью зависели от местонахождения врага, продвигавшегося с такой скоростью, что никто не знал, где сейчас фронт.