Kitobni o'qish: «1221. Великий князь Георгий Всеволодович и основание Нижнего Новгорода»

800-летию Нижнего Новгорода посвящается

© Никонов В.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

В оформлении издания использована гравюра «Вид Нижнего Новгорода» из книги Адама Олеария «Описание путешествия в Московию», Шлезвиг, 1656.

Вступление

Он был правнуком Владимира Мономаха, внуком Юрия Долгорукого, сыном Всеволода Большое Гнездо, племянником Андрея Боголюбского, дядей Александра Невского.

В течение двух с лишним десятилетий Георгий Всеволодович был великим князем Владимирским. Именно на его правление пришлось одно из самых драматических событий в русской истории – нашествие монголо-татарских войск Батыя, в битве с которыми Георгий и его сыновья сложили головы.

Это – крупная фигура нашей истории. К сожалению, слабо знакомая широкому читателю. За исключением, конечно, Нижегородской земли. Потому что Георгий Всеволодович является основателем Нижнего Новгорода, которому в 2021 году исполнилось 800 лет.

Не многие древние русские города точно знают время и обстоятельства своего основания. Как правило, они отмечают свои дни рождения по дате первого летописного упоминания, которая может на десятилетия отстоять от времени основания.

Нижнему Новгороду повезло. В его случае все ясно. В древней Лаврентьевской летописи, созданной в самом городе, сохранилась запись, помещенная под 6729 (1221) годом: «Того же лета великий князь Гюрги, сын Всеволож, заложи град на усть Окы и нарече имя ему Новъград». Время, место, имя основателя (великий князь Владимирский Георгий Всеволодович), имя города – все предельно ясно.

Предельно ясно?

Ничуть не бывало. При ответе на вопрос, слегка перефразирующий начальные слова «Повести временных лет» киевского летописца Нестора о начале Русской земли, – откуда есть пошла Нижегородская земля и кто в ней первым стал править? – мы встречаемся с таким обилием мнений, научных выкладок, аналитических заключений, легенд, преданий, мифов, что голова может пойти кругом. Почему? Да потому что письменные источники о начале Нижегородской земли довольно скудны. Предания и легенды, прочно вошедшие в народное сознание, появились намного раньше серьезных научных работ с анализом летописей и результатов археологических раскопок. К тому же в историю всегда пытаются вторгнуться и вторгаются политика и идеология, авторитет и амбиции научных школ и отдельных исследователей, стремление к сенсационности и к «удревлению» прошлого.

Для начала, как же звали основателя Нижнего Новгорода? В современных исторических трудах чаще говорится о Юрии Всеволодовиче. В источниках, связанных с церковью, основателя Нижнего называют Георгием, под этим именем он был крещен и канонизирован. Три имени – Георгий, Юрий, Егор, распространенные сегодня, в ХII – ХIII веках были формами одного имени. Юрий – адаптированная форма греческого имени Георгий, которое плохо давалось нашим предкам. В летописях мы обнаружим разночтения. Например, Юрия Долгорукого в летописях называют Гюрги, Дюрги, Юрги.

А его внука, основавшего Нижний Новгород? По-разному. Но я остановлюсь на Георгии. Георгий – начертано на раке во Владимиро-Суздальском музее-заповеднике, изготовленной в 1645 году.

Георгий – на верхней доске раки, которая экспонируется в Третьяковской галерее.

Георгий – на иконе над ракой с его мощами во владимирском Успенском соборе.

Георгий – на иконе в храме села Горка Тверской области, недалеко от места гибели князя.

Георгий – читаем на росписи юго-западного столпа Архангельского собора Московского Кремля.

Георгий – вырезал Федот Иванович Шубин на мраморном медальоне, экспонируемом в кремлевской Оружейной палате.

Георгий – отлито скульптором Иваном Петровичем Витали на барельефе на южных дверях Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге.

Георгий – на изготовленной в Холуе художником Иваном Афанасьевым в 1814 году иконе «Князья Владимирские», выставленной в Государственном Русском музее в Петербурге.

Георгий – читаем на его иконе в нижегородском Александро-Невском соборе.

Георгий – на фреске нижегородского собора Михаила Архангела.

Георгий – значится на иконе, установленной в 2004 году на Дмитриевской башне Нижегородского кремля.

Основателя Нижнего Новгорода при жизни звали Георгием, как, впрочем, и его деда Юрия Долгорукого.

Если бы я писал книгу из серии «Жизнь замечательных людей», то, наверное, назвал бы его более привычно для историков и читателей – Юрием Всеволодовичем. Но, поскольку речь пойдет и о нижегородской истории, пусть он будет Георгием Всеволодовичем. Как это написано на его памятнике в кремле Нижнего Новгорода. Однако в цитатах сохранится то имя, которым его называют авторы.

Сказать о том, что Георгий Всеволодович – фигура противоречивая, это не сказать ничего. Редко какой персонаж российской истории, за исключением разве что Ивана Грозного, Петра I или Владимира Ильича Ленина, удостаивался столь противоречивых оценок со стороны историков. При этом имя Георгия Всеволодовича даже в учебниках всплывает нечасто в отличие от имен его родственников: отца – Всеволода Большое Гнездо, брата – Ярослава Всеволодовича, а уж тем более племянника (сына Ярослава) – Александра Невского.

Полемику о Георгии Всеволодовиче можно обнаружить уже в летописях. Наибольшее количество относительно первозданных сведений о нем существует в Лаврентьевской летописи, созданной в Нижнем Новгороде в 1377 году, в Новгородской первой, Ипатьевской, Симеоновской летописях, в Летописце Переяславля Суздальского, Ермолинской летописи, Рогожском летописце. Поскольку эта книга – не диссертация, будем использовать и поздние летописные своды, которых стараются избегать профессиональные медиевисты. Использую и Московский летописный свод конца XV века, и Лицевой летописный свод XVI века. Нередко буду использовать их перевод на современный русский язык. И обойдусь без сносок.

Одними из первых защитников князя Георгия Всеволодовича стали авторы Лаврентьевской и Симеоновской летописей. «…И грады многы постави, паче же Новъгородъ вторыи постави на Волзъ усть Окы, и церкы многы созда, и манастырь святыя Богородица-Новъгороде…»

Комплиментарной для великого князя была Степенная книга, составленная в 1560-е годы митрополитом Афанасием. Здесь великий князь Георгий представлен как святой князь-мученик, защитник Русской земли и православной веры от язычников-агарян.

Для церкви Георгий – святой князь и герой, который «пал за веру и отечество». В классической «Истории русской церкви» митрополита Московского и Коломенского Макария читаем, что он «отличался также высоким христианским благочестием… Вкусив смерть от татар на берегах реки Сити (1238), христолюбивый князь Георгий причтен Церковию за благочестие к лику святых».

Благодаря канонизации в 1645 году, Георгий Всеволодович стал положительным персонажем русской книжности. Это нашло отражение в обширной житийной литературе, оказавшей воздействие и на нижегородскую краеведческую среду. В ней, как отмечал биограф Георгия профессор Нижегородского государственного университета Андрей Александрович Кузнецов, имеется «мощная струя в освещении фигуры князя – светлая, исполненная благодарности. Исходит она из нижегородских пределов, центром которых является город, основанный князем. В этих, в основном, краеведческих штудиях образ князя исключительно положительный, «отлакированный». Все шероховатости его деятельности сглажены, острые углы аккуратно обходятся исследователями».

Высоко отзывался о Георгии известный историк, член-корреспондент Санкт-Петербургской академии наук Николай Иванович Костомаров, который подчеркивал, что с вокняжением во Владимире Георгия Всеволодовича «Ростовско-Суздальская земля до самого татарского нашествия избавилась от княжеских междоусобий. Достойно замечания, что в этой земле княжило сразу несколько князей, братьев и племянников Юрия, но все они действовали заодно. Все они управляли в согласии с народом, и самая власть их зависела от народа… Это был период благосостояния Восточной Руси. Земля населялась; строились церкви и монастыри; искусство поднялось до такой степени, что русские не нуждались более в иностранных мастерах; у них были свои зодчие и иконописцы. Вместе с тем распространялось там и книжное просвещение… Время Юрия было также периодом значительного расширения Руси на северо-востоке… Русские двигались по Волге, вошли в землю Мордовскую и при слиянии Оки с Волгой основали Нижний Новгород».

Однако существует и другая мощная «струя», обличавшая и обливающая грязью мощную фигуру Георгия Всеволодовича. Истоки этой традиции нетрудно отыскать в летописании Великого Новгорода и Рязани, которые состояли в очень сложных отношениях с Владимиро-Суздальской землей, а их летописцы, мягко говоря, не отличались комплиментарностью в отношении владимиро-суздальских князей. Эти настроения усилились в XV веке, когда Великий Новгород испытывал серьезное давление со стороны Москвы, где правили потомки брата Георгия – Ярослава Всеволодовича.

Критический настрой в отношении Георгия Всеволодовича проявился в трудах ряда первых профессиональных историков, таких как «История Российская» Василия Никитича Татищева. Двойственность в оценке фигуры Георгия Всеволодовича заметна была у Николая Михайловича Карамзина: «Георгий в безрассудной надменности допустил Татар до столицы, не взяв никаких мер для защиты Государства; но он имел добродетели своего времени: любил украшать церкви, питал бедных, дарил Монахов – и граждане благословили его память. Ко славе Государя, попечительного о благе народном, Великий Князь присоединил и славу счастливого воинского подвига».

По стопам Татищева и Карамзина пошли историки XVIII–XX веков, задаваясь вопросами, которые звучали как обвинения: почему Георгий Всеволодович занял великокняжеский престол во Владимире в обход старшего брата Константина, что привело к междоусобице и кровопролитной битве на Липице в 1216 году? Почему он не привел свои войска на Калку в 1223 году, чтобы дать отпор татаро-монголам? Почему он не помог рязанским князьям, когда монголы в 1237 году напали на Рязанское княжество? Почему великий князь оставил столицу княжества Владимир, когда к ней шли орды Батыя? Были и другие вопросы. Почему большая страна, Древняя Русь, пала под ударами монголов? И при ответе на этот вопрос немало авторитетных историков указывали перстом на великого князя Владимирского Георгия Всеволодовича.

В Советском Союзе критическая позиция была подхвачена видным советским академиком Борисом Дмитриевичем Грековым в совместном труде с членом-корреспондентом АН СССР Александром Юрьевичем Якубовским «Золотая Орда и ее падение», да и академиком Дмитрием Сергеевичем Лихачевым. Из их книг можно было сделать вывод, что князь чуть ли не «подвел» Русь под Батыево нашествие неумением подготовить отпор захватчикам. Его действия (или бездействие) после этого широко использовались в научных и популярных изданиях и учебниках как образцовые примеры отрицательных последствий феодальной раздробленности.

Лев Николаевич Гумилев, обладавший самым смелым воображением из всех известных российских историков, утверждал: «К несчастью, владимирский князь Юрий Всеволодович был недалеким политиком и скверным полководцем. Еще в 1210-х годах он истощил силы своего княжества в распрях с собственным дядей, поддержанным новгородцами… Юрий не сделал ничего из того, что должен был сделать полководец, ведущий войну с умелым и сильным врагом».

Многие современные исследователи столь же беспощадны к Георгию Всеволодовичу. Андрей Петрович Богданов из Института российской истории РАН полагает, что поведение Георгия во время нападения монголов «не соответствовало обстоятельствам… Ни лет, прошедших с битвы на Калке, ни месяцев с начала нашествия великому князю на подготовку не хватило».

Жестким критиком Георгия Всеволодовича выступает петербургский историк и искусствовед Денис Григорьевич Хрусталев, который утверждает: «Юрий Всеволодович попался практически на все военные хитрости Батыя. Он и отказался от вооруженной поддержки соседних княжеств, и переоценил искренность монгольских мирных инициатив, и неверно распределил свои военные ресурсы… В довершение ко всему владимирский князь провалил и дипломатическую подготовку к войне с монголами». Он избрал оборонительную тактику, которая «требовала полного отказа от помощи соседним властителям и государствам, что Юрий и сделал, бросив на произвол судьбы как новых союзников, так и старых вассалов», «предал рязанцев», «бросил верного вассала на неминуемую гибель». «Неизвестно, на что надеялся князь Юрий Всеволодович, когда оставлял во Владимире жену и всех сыновей».

Примечательно, что негативное отношение к Георгию Всеволодовичу встречается и среди нижегородских краеведов. Так, один из них, профессор Филатов, утверждал: «При нападении монголо-татар на Русь ее верховный правитель князь Юрий Всеволодович проявил полную бездарность и беспомощность». Неприязнь Филатова к Георгию Всеволодовичу так велика, что он даже отказывает князю в праве считаться основателем Нижнего Новгорода.

Знания подавляющего большинства людей об истории – из школы. Что же российские школьники узнают о Георгии Всеволодовиче? Немногое. В наиболее массовом учебнике под редакцией Анатолия Васильевича Торкунова он упоминается только в связи с событиями 1237–1238 годов: «Рязанский князь обратился за помощью к великому князю владимирскому Юрию Всеволодовичу, но тот направил лишь небольшую дружину во главе со своим младшим сыном Всеволодом на защиту важной рязанской крепости Коломны». И далее: «Великий князь Юрий после падения Рязани отправился на север собирать войско, а оборону города возглавил воевода Петр Ослядюкович… Чудом оставшиеся в живых пробирались на север, на реку Сить, в стан Юрия Всеволодовича. Решив, что у него уже достаточно сил для разгрома завоевателей, князь приготовился к сражению. Юрий был опытным полководцем, но недооценил противника. В марте 1238 г. монголы неожиданно атаковали русское войско и полностью разгромили его. В бою погиб и великий князь. Престол занял его брат Ярослав Всеволодович». Все.

Может быть, о Георгии Всеволодовиче больше знают российские студенты? Берем самый толстый учебник отечественной истории, который используют для преподавания в наиболее продвинутых вузах (не на истфаках), под редакцией члена-корреспондента РАН Андрея Николаевича Сахарова. Вся полнота информации о Георгии такова. Старевший князь Всеволод Большое Гнездо хотел передать владимирский престол старшему сыну Константину, но тот не захотел покидать Ростов, с которым тесно связал судьбу. «Поскольку это могло нарушить всю политическую ситуацию в княжестве, Всеволод при поддержке своих соратников и церкви передал престол второму по старшинству сыну, Юрию, наказав ему оставаться во Владимире и отсюда управлять всей Северо-Восточной Русью». После смерти Всеволода «Юрию не сразу удалось взять власть над старшим братом. Последовала новая междоусобица, продолжавшаяся целых шесть лет, и только в 1218 г. Юрий Всеволодович сумел овладеть престолом. Тем самым была окончательно нарушена старая официальная традиция наследования власти по старшинству, отныне воля великого князя-“единодержца” стала сильней, чем былая “старина”. Северо-Восточная Русь сделала еще один шаг к централизации власти. В борьбе за власть Юрий, однако, вынужден был пойти на компромисс со своими братьями».

Отметим, что даже в этой короткой информации содержатся – помимо неточностей – фактические ошибки. Не разбирая всего, замечу только, что усобица продолжалась четыре года, а не шесть, и Георгий овладел престолом после смерти Константина и по его воле именно как старший из братьев, не нарушая никакой традиции. Также не соответствует действительности и следующее упоминание о Георгии Всеволодовиче в учебнике: во время битвы на Калке «в помощи отказал могущественный Владимиро-Суздальский князь, сын Всеволода Большое Гнездо Юрий Всеволодович. Он, правда, пообещал прислать ростовский полк, но тот не появился».

Два последних замечания о Георгии в учебнике выглядят так. Когда татаро-монголы подошли к Владимиру, «великий князь отправился на север собирать новую рать. Во главе обороны города остался его старший сын». Затем на реке Сить татаро-монголы обрушились на русское войско. «Юрий даже не успел изготовить его к битве. Тем не менее сражение было очень упорным. Окруженные татарами русские полки сражались отчаянно, многие воины были убиты, захвачены в плен. Сложил здесь голову и великий владимирский князь». Больше о Георгии Всеволодовиче ни слова.

Заметим, ни в школьном, ни в вузовском учебниках вообще не упоминается факт основания Нижнего Новгорода.

Итак, список претензий и обвинений в адрес Георгия Всеволодовича у его критиков и обличителей весьма внушителен и серьезен. И он же образует список подвопросов, на которые тоже предстоит ответить.

Один из них носит общий стратегический характер. Действительно ли, будучи самым влиятельным, главным князем Руси, Георгий Всеволодович не способствовал ее государственной консолидации и обеспечению обороноспособности перед лицом предстоявшей монголо-татарской агрессии?

Другие вопросы менее масштабны, но не менее значимы. Правда ли, что он занял владимиро-суздальский престол вопреки старшинству, чем спровоцировал войну с родичами и способствовал феодальной раздробленности? Правда ли, что он бессмысленно положил в битве на Липице больше 9 тысяч русских воинов, которые пригодились бы в битвах с монголо-татарами? Правда ли, что Георгий Всеволодович не оказал помощи князьям юга во время первого нашествия монголов и битвы на Калке в 1223 году? Правда ли, что он проигнорировал военные приготовления монголо-татар к нападению на Русь? Не помог Рязанскому княжеству, первым подвергшемуся монгольскому нападению в конце 1237 года? Не обеспечил оборону Владимира, бросил его на произвол судьбы? Беспечно и трусливо проиграл битву на Сити? Правда ли, что Георгий Всеволодович – бездарный политик и государственный деятель, который к тому же не имел никакого отношения к освоению нижегородских земель и основанию Нижнего Новгорода? Какова была логика его политики и могла ли она быть иной?

В отношении ранней истории Нижнего Новгорода существует также много разногласий. Оспаривается дата его основания. Спорят, был ли на месте Нижнего Новгорода до 1221 года мордовский, булгарский или какой-то иной город (или крупное поселение)? Предшествовал ли Новому городу «Старый город» и где он располагался? Какую роль в основании Нижнего сыграли Георгий Всеволодович, епископ Симон и другие исторические персонажи?

Известно, что Нижний Новгород был не первым русским городом на Нижегородской земле, ему предшествовал Городец, вокруг истории которого тоже сломано немало копий. Кто его заложил и когда? Среди основных претендентов на титул основателя Городца столь заметные фигуры русской истории, как Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский. Были ли ранее на месте Городца другие поселения? Почему город так и остался, по сути, без названия, «маленьким городком»? И почему его нередко называли Городец Радилов?

Что же, давайте разбираться. Придется поспорить с некоторыми из великих историков.

Автор выражает искреннюю признательность Татьяне Борисовне Суховой и Светлане Алексеевне Трубниковой, без которых этот труд никогда бы не увидел свет. И выдающимся историкам Николаю Сергеевичу Борисову, Борису Моисеевичу Пудолову и Андрею Александровичу Кузнецову, взявшим на себя труд указать на все авторские огрехи.

Глава 1
«Бысть от Суждаля»

Вотчина Мономашичей

«Нижегородское и Городецкое княжение бысть от Суждаля». Очень точное замечание нижегородского летописца. Ранние летописные свидетельства о происходивших в районе Поволжья событиях связаны с подъемом Ростово-Суздальской Руси, с проникновением восточных славян в район междуречья Оки и Волги, ведением ими активных военно-дипломатических отношений с соседями – мордвой и волжскими булгарами.

Верхняя Волга и Нижняя Ока с их притоками рано подпали под власть Руси. Еще основоположник первой русской династии Рюрик в IX веке направил в Ростов, самый древний город будущего Владимиро-Суздальского княжества, своих воинов.

А первым киевским князем, посетившим нижегородскую землю, если верить «Повести временных лет», был внук Рюрика Святослав Игоревич, и произошло это в 964–966 годах. Направился он «на Оку-реку и на Волгу и, встретив вятичей, сказал им: “Кому дань даете?” Они же ответили: “Хазарам – по щелягу от рала даем”. Пошел Святослав на хазар. Услышав об этом, хазары вышли навстречу со своим князем Каганом, и сошлись биться, и одолел Святослав хазар и город их Белую Вежу взял. И победил ясов и касогов. Вятичей победил Святослав и дань на них возложил». Как мог князь миновать нижегородские края, пойдя на «Оку-реку и на Волгу»?

Уважаемые исследователи русских древностей академики Алексей Александрович Шахматов и Дмитрий Сергеевич Лихачев сомневались в том, что маршрут был указан правильно. Летописец помещал вятичей на Оку, кривичей – в верховье Волги, а на место впадения в нее Оки – мурому, черемисов и мордву. Поселения вятичей, и это подтверждает археология, не доходили до Волги. Академики были уверены: поход Святослава на хазар проходил по более южному маршруту – через Дон, в нижнем течении его и находился Саркел, который русские называли Белой Вежей. Может быть, и так. А может быть, и нет…

Проникновение славян в Верхнее Поволжье и Волго-Окское междуречье в заметных масштабах началось в то время, когда Киев и Новгород уже объединились и возникло обширное государство Русь. Это было северо-восточное пограничье, далекая периферия, неосвоенные лесные пространства, слабо заселенные финно-угорскими народами. «А по реке Оке, где она впадает в Волгу, мурома, говорящая на своем языке, и черемисы, говорящие на своем языке, и мордва, говорящая на своем языке», – читаем в «Повести временных лет».

Академик Сергей Федорович Платонов утверждал: «Колонизационное движение Руси по Волге – явление очень древнее: на первых же страницах летописи мы встречаемся с городами Суздалем и Ростовом, появившимися неизвестно когда. Откуда, т. е. из каких мест Руси, первоначально шла колонизация в суздальском крае, можно догадаться по тому, что Ростов политически всегда тянул к Новгороду, составлял как бы часть новгородского княжества. Это дает повод предположить, что первыми колонистами на Волге были новгородцы, шедшие на восток, как и все русские колонизаторы, по рекам… Во всяком случае нет достаточных оснований отрицать, что первыми русскими колонистами в суздальской Руси могли быть новгородцы».

Словене – новгородцы, которые расселялись, спускаясь по воде от озера Ильмень, называли все, что было по течению Волги ниже устья реки Мологи (сейчас там город Весьегонск Тверской области на Рыбинском водохранилище), Низовской землей, или «Низом», отмечал основоположник нижегородского краеведения Николай Иванович Храмцовский.

Славянское население складывалось из потоков бывших словен, кривичей, вятичей на земли, где ранее расселились финно-угорские племена: веси – на Белом и Онежском озерах, мери – на месте будущих Ростова и Ярославля, мордва – на юго-востоке, черемисы – ближе к устью Оки.

Волга, Ока и их многочисленные притоки пересекали край во всех направлениях, образуя транспортные артерии и естественные рубежи. Край был лесным, полутаежным, среди него раскинулись «озеры многие», в том числе окутанные легендами (Светлояр, Нестияр, Кузьмияр). Реки и озера изобиловали рыбой, леса – «зверьми разноличьными» и «птицы бещисленые».

Волго-Окское междуречье и Киев были разделены непроходимыми лесными массивами. Отгороженность лесом объясняет еще одно название Северо-Восточной Руси – Залесская земля. Леса отделяли Залесье и от соседей на востоке и юго-востоке, оберегая от кочевников южнорусских степей.

Вначале государственная территория Руси на северо-востоке имела размытые границы, и возникали лишь намеки на административное деление и управление, связанное в первую очередь с потребностями сбора дани. Ростов Великий, расположившийся на берегу озера Неро, становится административным центром окраинных северо-восточных земель Руси. По имени главного города вся земля называлась Ростовской. На западе ее территория доходила до левого притока верхней Волги – реки Медведицы, на юге ростовским было среднее течение реки Клязьмы.

Как замечал академик Борис Александрович Рыбаков, учивший меня ранней российской истории в МГУ, в XI веке «уже существовали города Ростов, Суздаль, Муром, Рязань, Ярославль и др. В черноземных районах Суздальщины богатело местное боярство, имевшее возможность снабжать хлебом даже Новгород».

Верховными собственниками северо-восточных земель были южнорусские князья.

Со времен Святослава Игоревича политической традицией становится назначение сыновей великого князя руководителями отдельных земель страны – по старшинству, в соответствии со значимостью того или иного региона – с правом самостоятельного сбора дани, в том числе для передачи в столицу. Этот тип управления закрепляется Владимиром Святославовичем (годы правления 980–1015), который сам княжил в Киеве, а власть на местах принадлежала его сыновьям. Когда умирал старший из братьев, его княжество теоретически переходило следующему за ним по старшинству, и все остальные братья перемещались на одну иерархическую ступеньку вверх, получая более престижное княжение. Такая система позволяла сохранять государственное единство, но была чревата серьезной враждой, особенно в случае смерти великого князя Киевского, за престол которого разгоралась борьба между его братьями и сыновьями.

Как указывает Владимир Андреевич Кучкин из Института российской истории РАН, ведущий специалист по ранней истории Волго-Окского междуречья, с XI века «в Ростове правит один из сыновей киевского князя. Опираясь на дружину и административный аппарат, княжич осуществлял здесь политику Киева, устанавливал дань с местного населения, привлекал его к исполнению разного рода повинностей, в частности, по строительству и укреплению городов, подчинял население общим публично-правовым нормам и обеспечивал их выполнение, совершая суды и расправы. Он также обязывал население нести военную службу. В Киев ростовский князь должен был отсылать часть собранной дани и помогать вооруженной силой в случае внешнеполитической опасности… Строительство южнорусскими князьями на Северо-Востоке городов и церквей показывает, что от этих князей исходило и наложение соответствующих повинностей на местное население… Высшая власть принадлежала отцам, княжившим в Киеве, Чернигове, Переяславле».

По политическому завещанию, оглашенному Ярославом Мудрым в 1054 году, Русская земля была поделена между его сыновьями, что стало нарушением прежде существовавшего порядка престолонаследия. Четвертый из них – Всеволод, отец Владимира Мономаха – получил в управление Переяславль-Южный (Русский), а также Ростов, Суздаль, Белоозеро и «Поволжье», то есть земли в верховьях Волги. По итогам междоусобицы, последовавшей после смерти Ярослава Мудрого, Всеволод сохранил эти владения.

В Переяславле-Южном при дворе Всеволода прошли детство и юность Владимира Мономаха, затем посаженного на ростовское княжение в 1066–1073 годах. Его резиденцией там стал Суздаль, где он возвел крепость. Рядом с Суздалем находились села, которые епископ Переяславля Южного Ефрем передал киевскому Печерскому монастырю, что свидетельствовало о распространении в конце XI века на Северо-Восток влияния южнорусских духовных властей.

Когда Всеволод Ярославич стал киевским князем (1076–1093), он первым использовал титул «князя всея Руси». Ему наследовал в Переяславле-Южном и землях Северо-Востока его сын Владимир Мономах. Когда Мономах правил Переяславским княжеством (в 1094–1113 годах), он неоднократно посещал Ростово-Суздальскую землю.

Рыбаков так рассказывал о развитии Северо-Восточной Руси: «Настоящее окняжение этих областей началось с Владимира Мономаха, который еще мальчиком должен был проехать “сквозе Вятиче”, чтобы добраться до далекого Ростова. Те долгие годы, когда Мономах, будучи переяславским князем, владел и Ростовским уделом, сказались на жизни Северо-Востока. Здесь возникли такие города, как Владимир-на-Клязьме, Переяславль, названный в отличие от южного Залесским, сюда были перенесены даже названия южных рек. Здесь Владимир строил новые города, украшал их зданиями, здесь он вел войну с Олегом “Гориславичем”, здесь, где-то на Волге, писал свое “Поучение”, “на сенях седя”. Связь Суздальщины с Переяславлем Русским… продолжалась на протяжении всего XII столетия».

Борьба за власть между сыновьями и внуками Ярослава Мудрого, в которой принимали участие и половецкие отряды, закончилась в 1097 году княжеским съездом в Любече, где окончательно восторжествовал принцип: «Каждый да держит вотчину свою». Помимо прочего, было официально подтверждено: «Суждальская земля» – вотчина Мономаха. Земля полностью попала в орбиту влияния Владимира и его потомков.

При этом «вотчина» вовсе не означала «владение». Она означала прежде всего нравственное право князя править там, где руководили его предки. Тем не менее был дан импульс дроблению единой страны на самоуправлявшиеся княжества с собственными династиями.

Когда Владимир Мономах стал великим князем Киевским (1113–1125), Ростовское княжество оставалось главной направляющей силой и основным источником русской колонизации Поволжья. Это продвижение на восток приводило к неизбежным столкновениям как с местными племенами, так и с более серьезным соперником – Волжской Булгарией.

Храмцовский писал: «К востоку ближайшими соседями были мордовские племена, управляемые в то время, как полагают некоторые, своими независимыми князьями; по другим же сведениям, мордва находилась под влиянием болгар. Мордва делилась на три племени: эрзя, мокша и каратаи и занимала все пространство от устья Оки до вершин рек Суры, Вороны и Цны. Племя эрзя было самое многочисленное и ближайшее к границам земли Низовской; оно жило селениями в пределах нынешней Нижегородской губернии, по рекам Волге, Оке, Кудьме, Пьяне, Теше, Суре и Алатырю. Главное сельбище его (столица) было Эрземас – нынешний уездный город Арзамас.

Далее, за мордвою, по рекам Волге и Каме, жили болгары. Этот народ был цивилизованнее и богаче своих соседей: при воинственности своей он занимался торговлей и искусствами…»

Волжская Булгария – мусульманское государство, занимавшее в IX–XIII веках земли на Средней Волге и Каме. Ислам проник сюда еще в начале Х века, и известно, что проповедники из Волжской Булгарии добирались до Киева, пытаясь склонить еще киевского князя Владимира к принятию своей веры. О взаимоотношениях Булгарии и Руси в X–XI столетиях известно совсем немного. Но очевидно, что с Х века начались войны между двумя государствами. «Болгарская опасность висела над Владимиро-Суздальской землей на всем протяжении ее существования, – замечал историк этой земли Юрий Александрович Лимонов. – Несмотря на довольно прочные торговые контакты, существовала постоянная военная угроза. Если Киеву угрожали на протяжении столетий половцы, то центру русской государственности на северо-востоке все время угрожала Волжская Болгария…»

Столкновения перемежались мирными периодами. Именно через Булгарию в Суздаль и Ростов – а оттуда и в другие города Руси – попадали многие дефицитные восточные товары. И русские, и булгары старались поставить под свой контроль торговые пути по Волге и доступ к пушным богатствам Севера, находившийся под контролем булгар.

Понятно, что и Булгарское государство стремилось к расширению своих пределов. Побывавший в Волжской Булгарии в 1135–1136 годах гренадский мавр Абу Хамид ал-Гарнати сообщал, что булгары взимали дань (харадж) с веси, обитавшей у Белого озера, и вели оживленную торговлю с Югрой. Булгария проявляла значительный интерес к племенам, населявшим огромное пространство от Белого озера на западе до рек Печоры и Оби на востоке. Земли Северо-Восточной Руси неоднократно подвергались нападениям булгар. Так, в 1088 году они захватили Муром, а весной 1104 года муромский князь Ярослав Святославович потерпел поражение от мордвы, союзников булгар.

В 1107 году булгары напали на Суздаль. «Пришли болгаре ратью на Суздаль и обступили град и много зла сотворили, воюя села и погосты и убивая многих христиан».

«Каким же путем булгары достигли Суздаля?» – спрашивал Кучкин. И отвечал: «Во всяком случае, не с севера, со стороны Волги, где необходимо было преодолеть сопротивление Ярославля и главного города земли – Ростова. Иной путь из Волжской Булгарии к Суздалю шел по рекам Волге, Оке, Клязьме и Нерли Клязьменской. Им, несомненно, и воспользовались булгары в 1107 г. Это была старая торговая дорога, соединявшая обитателей Волго-Окского междуречья с народами Среднего Поволжья и далее со странами Востока». Отсутствие русских укреплений и городов по рекам Нерли и Клязьме и та легкость, с которой булгары подошли тогда к Суздалю, заставляют Кучкина полагать, что «племена мордвы и мещеры, жившие по нижнему течению рек Оки и Клязьмы, находились в указанное время в вассальной зависимости от государства волжских булгар».

Владимир Мономах предпринял ряд серьезных ответных мер. Он заключил союз с половцами, чьи кочевья доходили до юга современной Нижегородской области. Затем князь сам приехал в Суздаль. «Самим фактом своего присутствия здесь Мономах должен был восстановить пошатнувшийся порядок, “устроить” землю, предотвратить возможность повторения прошлогодней трагедии», – писал его биограф (как и биограф почти всех ведущих князей Древней Руси) Алексей Юрьевич Карпов.

Важнейшим результатом визита Мономаха стало основание в 1108 году нового города на реке Клязьме, которому князь дал свое имя – Владимир. В отличие от древнего Владимира-Волынского его называли также Владимиром-Залесским. Этот новый город станет одним из главных оплотов княжеского влияния в Северо-Восточной Руси, южным форпостом Ростовской земли, прикрывавшим ее со стороны черниговского порубежья, а также мордвы и булгар.

В XII веке начался и быстрый рост населения Владимиро-Суздальской земли, связанный с миграцией не столько из Новгородской республики, сколько с юга. Матвей Кузьмич Любавский, академик и ректор Московского университета, писал, что «под влиянием княжеских усобиц и половецких набегов к концу XII века произошло новое размещение русского населения. Это население разбилось географически, отхлынув от Приднепровья, где оно прежде главным образом сосредоточивалось, и уйдя либо в Суздальскую землю, либо в Галицко-Волынскую и отчасти в Смоленскую».

Последующая колонизация Ростовской Руси, подтверждал Платонов, шла «с юга от Киева. Сообщение Киева с Суздальской землей в первые века русской жизни совершалось кругом – по Днепру и верхней Волге, потому что непроходимые леса вятичей мешали от Днепра прямо проходить на Оку, и только в XII веке являются попытки установить безопасный путь из Киева к Оке; эти попытки и трудности самого пути остались в памяти народа в рассказе былины о путешествии Ильи Муромца из родного села его Карачарова в Киев. Со второй половины XII века этот путь, сквозь вятичей, устанавливается и начинается заметное оживление Суздальского княжества, туда приливается население, строятся города, и в этой позднейшей поре колонизации замечается любопытное явление: появляются на севере географические имена юга (Переяславль, Стародуб, Галич, Трубеж, Почайна) – верный признак, что население пришло с юга и занесло сюда южную номенклатуру. Занесло оно и свой южный эпос; факт, что былины южнорусского цикла сохранились до наших дней на севере, так же ясно показывает, что на север перешли и сложившие их».

При этом археологические данные свидетельствуют и о продолжавшемся, причем в более широких масштабах, перемещении на северо-восток кривичей с запада и вятичей с юго-запада.

Взрывной рост населения сопровождался экономическим подъемом, освоением все новых пространств и ростом политического влияния Северо-Востока. Это дало многим авторитетным ученым основания для выводов о том, что чуть ли не столица Руси переместилась на север, а князья Северо-Востока обрели общерусское доминирование. Профессор из МГУ и Института российской истории РАН Антон Анатольевич Горский обращает внимание: «Если раскрыть едва ли не любой обобщающий труд по русской истории, можно встретить утверждение, что с середины – второй половины XII века место Киева в роли главного центра Руси занимает Владимир-на-Клязьме, столица Северо-Восточной Руси (так называемого Владимиро-Суздальского княжества, в реальности именовавшегося “Суздальской землей”)… Если и не говорится прямо о переходе статуса главного центра Руси от Киева к Владимиру, то уж во всяком случае рассматривается как нечто несомненное, что Суздальская земля была в XII – начале XIII столетия сильнейшей из русских земель».

Ключевский был уверен: «Суздальская область, еще в начале XII века захолустный северо-восточный угол Русской земли, в начале XIII века является княжеством, решительно господствующим над остальной Русью. Политический центр тяжести явственно передвигается с берегов среднего Днепра на берега Клязьмы. Это передвижение было следствием отлива русских сил из среднего Поднепровья в область верхней Волги».

Раз так, то Владимиро-Суздальский князь (включая Георгия Всеволодовича) должен рассматриваться едва ли не как царь, хозяин всей Древней Руси. Но подобное представление страдает явным преувеличением. Уже в XII столетии на основе «волостей» единой Руси сложилось тринадцать образований, которые начали называться «землями». Девять из них управлялись определенными ветвями рода Рюриковичей, а внутри земли столы распределялись между представителями одной ветви. Раньше других обособилось в династическом отношении Полоцкое княжество, за ним Галицкая земля. С вокняжения в Ростове сына Владимира Мономаха Юрия Долгорукого началось обособление Ростово-Суздальской земли, дальше свои династии обрели княжества Черниговское, Муромское, Рязанское, Смоленское, Волынское, Турово-Пинское.

Антон Горский утверждает: «В отличие от девяти названных княжеств, четыре земли не закрепились в XII веке за какой-то определенной княжеской ветвью. Одной из них было Киевское княжество. Номинально киевский стол продолжал считаться “старейшим”, а Киев столицей всей Руси… Другим “общерусским” столом был новгородский. Если в Х – XI веках его занимал, как правило, сын киевского князя, то в XII столетии усилившееся новгородское боярство стало оказывать решающее влияние на выбор князей и ни одной из княжеских ветвей не удалось закрепиться в Новгороде. По-видимому, аналогичная система сложилась к середине XII века в Пскове, ранее входившем в Новгородскую волость… Не стало отчиной определенной ветви и Переяславское княжество».

Юрий Долгорукий – основатель Городца?

Еще при жизни Владимира Мономаха ростовским князем становится его старший сын от второго брака Юрий Долгорукий. Свидетельствует Киево-Печерский патерик: «И был послан от Владимира Мономаха в Суздальскую землю сей Георгий». Ипатьевская летопись под 1125 годом сообщает о его присутствии вместе с братьями в Киеве на погребении отца, после чего «сыновья его разошлись каждый в свою волость». Следовательно, у Юрия была «волость».

Сажая малолетнего Юрия в Ростове, Мономах оставил при нем киевского боярина Георгия Шимоновича, который и вершил там дела. Юрий еще при жизни отца построил в Суздале церковь, и позднее именно Суздаль становится резиденцией Долгорукого (возможно, Мономах, передав Ростовскую землю сыну, посадил его в Суздале, а главный город волости – Ростов – сохранил за собой).

Безусловно, по поручению отца Юрий Долгорукий отправился в поход на Булгарию в 1120 году. Киевский летописец рассказывает (это вообще одна из очень немногих записей о событиях Северо-Восточной Руси того периода): «В лето 6628 (1120/21) Георгий Владимирович ходил на болгары по Волге, и взял полон большой, и полки их победил, и, воевав, пришел в здравии с честью и славою». С точки зрения нижегородской истории интересен маршрут похода.

«Начав поход, Юрий предпочел более короткому пути на булгар из Ростово-Суздальской земли по рекам Нерли Клязьменской, Клязьме и Оке кружной путь по р. Волге, отчасти, возможно, потому что в нижнем течении Клязьмы и Оки он мог встретить сопротивление или просто недружественный прием со стороны местных племен», – считал Кучкин.

Отметим замечание профессора ННГУ, председателя общества «Нижегородский краевед» Федора Александровича Селезнева: «Наверняка, когда русская рать плыла по Волге, Георгий Шимонович обратил внимание Юрия на то место, где, обычно низкий, левый берег реки высок, как и напротив Киева, где стоял город Городец Песочный. Через много лет на этом месте Юрий Долгорукий основал город с таким же названием – Городец Волжский». Оставим это замечание пока без комментариев.

Поход был успешным, хотя неизвестно, как далеко проник Юрий в булгарские владения. «Думается, ростовский князь едва ли решился тревожить основные центры Булгарии, хотя и опирался не только на силы своей волости, но, судя по всему, также на киевскую помощь, – считает Кучкин. – …Поход 1120 г. был единственной активной операцией воинственного Юрия против своих восточных соседей. Впоследствии он охотнее действовал на западе и на юге, чем на востоке. Очевидно, серьезное столкновение с Волжской Булгарией было еще не по силам ростово-суздальским феодалам и их князю. Характерно, что широкая строительная деятельность Юрия, если судить о ней на основании письменных источников, не охватывала территории восточнее р. Нерли Клязьменской.

Во времена самостоятельного княжения Юрия Долгорукого ростовцам и суздальцам, по-видимому, чаще приходилось отбиваться от булгар, чем вести против них активные наступательные операции».

Но столь же очевидно и другое. «Это первая победа, одержанная войсками, выступившими из Северо-Восточной Руси, – подчеркивает Алексей Карпов. – Именно после нее инициатива в борьбе за преобладание в регионе постепенно начнет переходить к суздальским, а затем владимиро-суздальским князьям. Но, конечно, далеко не сразу».

Предпочтение, отданное Юрием Долгоруким Суздалю, превратило этот город к середине XII века в столицу княжества, и вся земля начинает называться не Ростовской, а Суздальской, впрочем, в отношении Северо-Восточной Руси используется несколько наименований, некоторые из них можно встретить и в летописях: самое древнее – Ростовское княжество (земля), затем – Суздальское княжество (земля), с середины XII века – Владимирское княжество (земля), позднее – Владимиро-Суздальское княжество.

Суздальское княжество Юрия Долгорукого приобретает автономность: оно уже не зависит от Киева, не отправляет туда часть собираемой дани, не подчиняется распоряжениям киевских князей, и если посылает на юг свои войска, то в собственных целях и интересах. Государственные границы Ростово-Суздальского княжества начинают фиксироваться. Обособление княжества датируется по-разному: после смерти Владимира Мономаха в 1125 году (Кучкин), или в 1132–1135 годах (Рыбаков), или в 1130-е годы (Пашуто).

«Георгий властолюбивый, но беспечный, прозванный Долгоруким, знаменит в нашей истории гражданским образованием восточного края древней России, в коем он провел все цветущие лета своей жизни, – писал Карамзин. – Распространив там Веру Христианскую, сей князь строил церкви в Суздале, Владимире, на берегах Нерли… оживил дикие, мертвые пустыни знамениями человеческой деятельности…»

Юрий стремился наверстать упущенное в городском развитии подведомственного региона. Одна из побудительных причин – наличие одиннадцати сыновей, которые как дети одного из младших Мономашичей могли рассчитывать на княжение лишь в городах Суздальской земли, а они были наперечет. Еще при жизни Долгорукий начал раздавать «грады в Суздальской земле» своим сыновьям. Появляются такие города, как Юрьев-Польский, Переяславль-Залесский, Дмитров, Молога, Кснятин, Шоша, Дубна, Углич. Была основана Москва, впервые упоминаемая в летописи под 1147 годом. Она была порубежным городом, в нескольких десятках километров от которого находились уже рязанские, черниговские, новгородские и смоленские земли. Как фиксирует Ростовский свод 1534 года, в 1156 году Юрий Долгорукий посетил Ростово-Суздальское княжество, назначил там себе преемников и заложил «градъ Москьву», то есть приказал ее укрепить и придал статус города.

Но, заметьте, города строились на северо-западной, западной и южной окраинах Суздальщины, а вовсе не в восточной части Волго-Окского междуречья, что объясняется политическими приоритетами Юрия Долгорукого.

Он не порывал связей, то дружественных, то враждебных, с южными, западными и северо-западными областями. Опираясь на возросшую мощь своего княжества, Юрий стремился установить свой контроль над Киевом. И в конце концов это ему удалось. Был ли Юрий Долгорукий самым «главным» князем, а Суздальская земля – господствующей на Руси? Нет. Теоретически Юрий имел права на лучшие города Руси – Киев и Переяславль-Русский, поскольку там раньше правил его отец, Владимир Мономах. Но воспользоваться этим правом он мог только после ухода из жизни своих старших братьев – Мстислава, Ярополка и Вячеслава.

Поэтому Юрий вступил в борьбу за Киев только в 1147 году и боролся с переменным успехом со своим племянником Изяславом Мстиславичем. Вступив в эту борьбу, он укреплял свои позиции на юге, рассаживая и там своих сыновей. В 1149 году он посадил в Переяславле-Южном старшего сына Ростислава, в Вышгороде – Андрея, Белгороде – Бориса, Каневе – Глеба. Прочно утвердиться на киевском столе Юрию удалось только после смерти Изяслава в 1154 году, и он занимал его всего около четырех лет, уйдя из жизни в 1157 году киевским князем.

О приоритете, который Юрий отдавал Югу над Суздальской землей, говорит тот факт, что, утвердившись в Киеве, Долгорукий посадил старших сыновей вокруг себя, в Южной Руси, оставив Ростов и Суздаль на самых младших – Михаила и Всеволода (отца Георгия Всеволодовича).

Нет сомнения, что Киевское княжество для Юрия Долгорукого представляло большую ценность, чем Суздальское. Но бесспорно и то, что именно с его времен наметилось перемещение центра тяжести русской государственности на северо-восток.

В числе городов, основание которых связывается с именем и деятельностью Юрия Долгорукого, нередко называется и Городец-на-Волге.

Как правило, это событие соединяется с известным по летописям нашествием булгар на Суздальскую землю в 1152 году. Тогда булгары «пришли… по Волге к Ярославлю без вести и обступили город в ладьях», так что «нельзя пешком было выйти из города». Положение спас своевременный подход к Ярославлю ростовской рати. Личного вмешательства Юрия Долгорукого не потребовалось. Кстати, этот булгарский набег оказался последним не только в княжение Юрия Владимировича, но и вообще в истории Северо-Восточной Руси. В дальнейшем инициатива в противостоянии с Булгарией окончательно перейдет к русским князьям.

Версию об основании Городца Юрием Долгоруким в 1152 году поддерживают многие авторитетные историки. Еще Татищев приводил длинный список городов, которые якобы основал великий князь Юрий Владимирович Долгорукий. Этот список включал в себя не только Владимир, Ярославль, Кострому, Вышград, Галич, Добрянск, Дорогобуж, Звенигород, Перемышль, Ростиславль, Стародуб, Углич, Юрьевец, но и Городец.

В последующих дореволюционных исследованиях определенности в отношении основания Городца не было. Александр Евгеньевич Пресняков просто констатировал: «Первое летописное упоминание о нем относится к 1172 году, и построен он, вероятно, либо Всеволодом Юрьевичем или Андреем Боголюбским, либо еще их отцом Юрием Долгоруким. В XII и начале XIII века Городец – опорный пункт поволжских отношений и действий владимирских великих князей».

Число авторов, считающих Юрия Долгорукого основателем Городца, выросло уже в советское время. Уральский и нижегородский краевед Леонид Михайлович Каптерев (проведший полтора десятилетия в ГУЛАГе) уверял, что основание Городца «относится к 1152 году и приписывается энергичному строителю русских городов в Верхнем Поволжье – суздальско-владимирскому великому князю Юрию Владимировичу Долгорукому. Его длинная рука протянулась и туда, где, по преданию, стояло черемисское (марийское, вероятнее – мещерское) селение Малый Китеж, расположенное между Волгой и одноименным озером – в середине современного Городца. Наименование свое Волжский Городец получил в память принадлежавшего Юрию Днепровского Городца, откуда он был изгнан своим племянником Изяславом. Возможно, впрочем, что на месте Городца или же рядом находилось уже более раннее русское поселение, потом слившееся с новым городком, на что указывает двойное имя Городец-Радилов (или Радислав)». Более того, считал Каптерев, «устроив и укрепив Городец, Юрий Долгорукий «посадил» сюда своего сына Мстислава-Василия – первого городецкого удельного князя (1155–1171 гг.)». Откуда он взял такую информацию, Каптерев не сообщал.

Известный археолог и искусствовед Николай Николаевич Воронин относил к заслугам Долгорукого создание Перемышля, Звенигорода, Кидекши, Микулина и Городца-на-Волге. Не менее авторитетный археолог Александр Филиппович Медведев, производивший в Городце раскопки, считал, что он был заложен в 1152 году, опираясь на текст поздней Супрасльской летописи: «А Кидешскую церковь поставил Борис Михалкович, сын брата Андреева Всеволода, и насыпал город Кидекшу, так же Городец на Волге».

От этой же записи отталкивался и Филатов, который утверждал: «В “Супрасльской” и “Никифоровской” летописях сообщается о двух одновременных событиях: о создании насыпных валов в расположенной в трех километрах от Суздаля при слиянии речки Каменки с Нерлью Кидекши и об основании Городца на Волге (Радилова). О строительстве в новонасыпной Кидекше Борисоглебского белокаменного, существующего доныне храма русские летописи сообщают под 1152 годом: “Того же лета князь Юрьи Володимеровичь Мономаховъ Долгорукой въ Суздали постановилъ церковь камену Борисъ и Глебъ на Нерли”. Таким образом, датой основания Городца на Волге следует считать 1152 год. Названный в тексте Борис Михалкович являлся сыном брата Андрея Боголюбского Михалка Юрьевича. Своему племяннику Юрий Долгорукий и поручил возведение крепости Кидекши, взявшей под контроль главный водный торговый путь по Каменке в Нерль, а далее – по Клязьме, Оке и Волге, из Суздаля».

Развернутую версию основания Городца Юрием Долгоруким приводит Селезнев: «Юрий Долгорукий решил затруднить булгарам путь к богатым пушниной местам. Для этого следовало взять под контроль устья рек Кострома и Унжа. Ниже устья Унжи начинался отрезок Волги, где было много мелей, перекатов и островков. Из-за них течение реки сильно замедлялось. В самом узком месте этого участка, на возвышенном левом берегу, Юрий Долгорукий повелел возвести город Городец…

Скорее всего, название этому городу было дано Юрием в память о Городце Остерском. Как раз в 1152 году непримиримый враг Юрия Долгорукого Изяслав Киевский сровнял этот город с землей, чтобы суздальский князь никогда не смог туда вернуться.

В 1152-м постройкой Городца на Волге руководил боярин Радил, отчего в одной из летописных статей он назван Городец Радилов. Крепость, возведенная Радилом в 1152 году, находилась в прибрежной части нынешнего Городца (там, где сейчас улицы Щорса, Кожанова и конец улицы Свердлова). Она расположилась на высокой горе, ограниченной двумя параллельно врезающимися в левый берег Волги оврагами. Старожилы до сих пор называют это место Княжьей горой. Оно было выбрано для закладки города не случайно. Внизу под горой бил родник и протекал ручей.

От нового города была проложена дорога к обжитым русским землям. Она прошла через теперешние Чкаловский район и Ивановскую область. Первым крупным населенным пунктом на ней тогда была Кидекша (Китеж).

Судя по данным раскопок археолога А. Ф. Медведева, изначальная городецкая крепость простояла лет 10–15, а потом была сожжена. Сделали это, скорее всего, булгары, которым Городец мешал свободно плавать по Волге».

Алексей Карпов оставляет вопрос о времени основания Городца открытым. В биографии Юрия Долгорукого он пишет: «По некоторым сведениям, именно в эти годы был заложен Городец Радилов, или просто Городец, на Волге… – в будущем главный форпост русского наступления на Волжскую Болгарию». А в биографии его сына Андрея Боголюбского уточняет: «По сведениям некоторых поздних летописей, Городец был построен еще во времена Юрия Долгорукого неким его племянником (или внуком?) Борисом Михалковичем: по мнению же большинства историков, город основал Андрей Боголюбский вскоре после своего победоносного похода на Волжскую Болгарию».

Так что же, время основания Городца установлено – 1152 год? Тем более что в 1952 году город уже официально отпраздновал свое 800-летие.

Не все так однозначно. Такая датировка вызывает не менее серьезные возражения ничуть не менее авторитетных историков.

Видный советский исследователь Древней Руси Арсений Николаевич Насонов приходил к выводу о том, что ростово-суздальских городов по Волге восточнее Ярославля в середине XII века вовсе не существовало. Летописи, фиксирующие все основные достижения Юрия Долгорукого, об основании Городца молчат. Запись о градостроительских успехах князя за 1152 год гласит: «И возвратился в Суздаль на свое великое княжение и, придя, многие церкви создал: на Нерли – Святых страстотерпцев Бориса и Глеба, и в свое имя город Юрьев заложил, называемый Польский, и церковь в нем каменную Святого Георгия создал, а во Владимире каменную же церковь Святого Георгия создал, и город Переяславль от Клещина (Плещеева озера. – В.Н.) перенес и создал больше старого, и церковь в нем поставил каменную Святого Спаса, а в Суздале поставил церковь каменную же Спаса Святого». Забыли про основание целого города? Могли, конечно… Но вообще подтвержденный в летописях перечень градостроительных проектов Юрия Долгорукого, если исключить связанное с ним первое упоминание Москвы под 1147 годом и упоминание о ее основании под 1156 годом, не столь внушителен: Юрьев, Дмитров, Кснятин, перенос на новое место Переяславля-Залесского.

Кучкин обращал внимание на то, что в 1152 году Юрия Долгорукого вообще не было в Суздальской земле: «То обстоятельство, что булгары были отражены не князем, а ростовскими феодалами, к которым обратились за помощью ярославцы, объясняется отсутствием Юрия Долгорукого, который в 1152 г. вместе с рязанцами и половцами воевал на юге».

Не обошел Кучкин вниманием и упоминавшееся свидетельство Супрасльской летописи. «Борис Михалкович, которого А. А. Шахматов предположительно принимал за сына Михалки Юрьевича, другим источникам неизвестен. Но даже если считать сообщение об укреплении Кидекши и Городца достоверным, нет никаких оснований приписывать это строительство Юрию Долгорукому. Супрасльская летопись совершенно определенно относит возведение обеих крепостей ко времени его внука. Откуда же появилась дата “1152 год”? Оказывается, она совершенно искусственно была выведена нижегородскими историками. Отправной точкой послужила потеря Юрием Долгоруким в 1151 г. Городца Остерского близ Киева. Вынужденный вернуться в Суздальскую землю, Юрий, по мнению этих историков, тут же заложил Городец на Волге в “воспоминание” утраченного южного Городца. Нечего и говорить, что никакой фактической основы такое заключение не имеет. На самом деле Городец был основан между 1164 и 1172 гг.».

Борис Моисеевич Пудалов, руководитель комитета по делам архивов Нижегородской области, всегда точный в использовании источников, еще более категоричен: «Мнение ряда краеведов о создании Городца в 1152 г. кн. Юрием Долгоруким не подкреплено историческими источниками и должно быть отвергнуто как ошибочное… Основанием для приписывания закладки Городца Юрию Долгорукому не может служить статья Супрасльской летописи белорусско-литовского происхождения, известия которой до 1310 г. опираются на новгородский источник… Филатов, переиздавший эту статью по более позднему варианту – Никифоровской летописи поставил впереди текста дату «1152 г.», которой нет в данном летописном известии. Недопустимость подобных произвольных подстановок дат очевидна и не требует комментариев… Вдобавок велика вероятность непонимания белорусским переписчиком XVI века древнерусского (новгородского?) протографа. В любом случае, сообщение Супрасльской летописи не позволяет рассматривать Городец как часть градостроительной деятельности Юрия Долгорукого и датировать основание города 1152 годом».

Татьяна Владимировна Гусева, ведущий нижегородский археолог, главный археолог и почетный гражданин Городца, добавила и такой немаловажный аргумент против 1152 года: для строительства и укрепления Городца «требовалось большое количество рабочих рук. Поскольку заволжский край в XII веке был заселен слабо, быстрое возведение укреплений возможно было только за счет труда пленников. Они могли появиться после успешных походов владимирских князей на Волжскую Булгарию. Таким походом можно считать поход Андрея Боголюбского в 1164 году».

Кузнецов подводил своего рода итог дискуссии: «Мнение ряда историков и краеведов (А. Ф. Медведева, Н. Ф. Филатова и других) о том, что Городец основан в 1152 г. Юрием Долгоруким, основанное на не вполне понятном сообщении Супрасльской летописи, не является достаточно аргументированным».

Стремление сделать более древней историю любого города или страны вполне объяснимо. Городец – не исключение. Логичное объяснение причине празднования его 800-летия в 1952 году предложила Гусева: пышные торжества по поводу празднования 800-летия основания Юрием Долгоруким Москвы в 1947 году. Это событие, сопровождавшееся приветствиями Сталина и других руководителей страны, обилием книг и статей, вмиг превратило Юрия Долгорукого в культовую фигуру. В такой обстановке свои юбилеи поспешили отметить все, кто мог прикоснуться к этой фигуре, в том числе Городец и Кострома. Исторические мифы, легенды и тем более официальные юбилеи нередко имеют куда большее значение, чем исторические факты.

В настоящее время факты, похоже, берут верх. В современном иллюстрированном каталоге памятников Городецкого района читаем: «Точная дата основания Городца неизвестна. Первое достоверное упоминание о нем в русских летописях относится к 1171 г. Исследования ряда современных историков (Т. В. Гусевой, А. А. Кузнецова, В. А. Кучкина, Б. М. Пудалова) позволили сделать вывод о том, что Городец (вариант названия – Городец на Волге) был основан между 1164 и 1171 гг. после успешного похода владимирского князя Андрея Боголюбского против Волжской Булгарии (именно это обеспечило необходимое количество пленников для крупных объемов земляных работ по строительству укреплений города)».

Основание Городца, как представляется, следует относить не к 1150-м, а к 1160-м годам. Поэтому историю его основания перенесем в следующую главу. При этом нет никаких сомнений, что именно Городец является самым древним русским городом Нижегородской области.

Поход 1152 года булгар на Ярославль так и остался без ответа со стороны Юрия Долгорукого. Многочисленные летописные свидетельства о его градостроительной деятельности не говорят о городах восточнее реки Нерли. Очевидно, что Юрий, воевавший то с Черниговом, то с Новгородом, то с Киевом, был просто не в состоянии вести борьбу еще и на востоке с сильной Булгарской державой. Положение изменится, когда Андрей Боголюбский вынужденно откажется в начале своего правления от широких южнорусских планов отца.

Восточная политика Андрея Боголюбского

Летом 1154 года произошло во многом уникальное событие. Княживший в Вышгороде, поблизости от Киева, Андрей Боголюбский со свитой, домочадцами, духовником и ближайшей дружиной отправился на север. Отъезду, похоже, предшествовало драматическое объяснение с отцом – Юрием Долгоруким. В обозе отъезжавшего князя находилось, по одной из версий, то, что станет национальным и духовным символом Владимиро-Суздальской и Московской Руси – написанная в Византии великолепная икона Божьей Матери, которую вскоре назовут «Владимирской». Что вдруг заставило старшего Юрьевича вопреки воле отца отправиться в суздальские пределы?

Свой ответ предлагал самый знаменитый историк XIX века (тогда более знаменитый, чем Соловьев или Ключевский), друг Пушкина Михаил Петрович Погодин: «Ему надоели, кажется, эти нескончаемые, бесплодные войны за Киев; он посчитал, что его отцу, уже семидесятилетнему, недолго оставалось жить на свете, а после этой близкой смерти Киев ему достаться никак не мог при таком множестве соискателей, из которых иные имели и права гораздо больше… Борьба с ними со всеми, вместе или поодиночке, притом без права, не предвещала верного успеха, а трудов множество; в Суздальском же княжестве ожидало его владение обширное, почти бесспорное; он родился там или, по крайней мере, провел лучшие годы жизни, привык к земле, людям и обычаям».

Как бы то ни было, Андрей Боголюбский принял решение, прецедентов которому не находим в летописях. Он покидает отца – великого князя в момент его триумфа и уходит в «Суждальскую землю», отказываясь от своей доли в «Русской земле», в Киеве…

Прибыв на север, Андрей Юрьевич не стал претендовать на главные города и занял Владимир-на-Клязьме. Неизвестно, чем завершился бы конфликт отца и сына, но Юрий Владимирович скоропостижно скончался. Соловьев так описывает случившееся: «10 мая 1157 года Юрий пировал у осменика Петрилы, в ночь занемог и через пять дней умер. В день похорон (16-го мая) наделалось много зла, говорит летописец: разграбили двор Юрьев Красный и другой его двор за Днепром, который он сам звал “раем”, также двор Василька – сына его – в городе; перебили суздальцев по городам и селам, имение их разграбили: эти действия киевлян служат ясным знаком нерасположения их к Юрию и его суздальской дружине, которую он привел с севера».

Смертью Юрия кончилось третье поколение Ярославичей.

Позднее Андрей Боголюбский обвинит киевское боярство в смерти своего отца. Но он даже не попытался в тот момент заявить свои права на киевский престол. «Изяслав Давыдович в другой раз въехал в Киев, теперь уже по согласию всех Мономаховичей: о сыне Юрия, Андрее Боголюбском, не было, по крайней мере, ничего слышно», – замечал Соловьев.

Боголюбский вовсе не отказывался от планов закрепления на юге. Как замечал Лимонов, «несмотря на смерть Юрия и появление в Киеве нового князя, расстановка сил почти не изменилась. Как и ранее, Суздаль идет на любые политические комбинации, чтобы обезопасить свои границы и подчинить себе Киев. Для Андрея и “суждальских бояр” это противоборство – величина постоянная в политике». Но у него для борьбы за Киев нет ни сил, ни возможностей, ни старшинства в династии Рюриковичей. Пока же ему нужно было укрепиться на севере.

Скоропостижная смерть Юрия Долгорукого привела к немедленной потере суздальским княжеским домом не только Киева. Посаженные Юрием на юге его сыновья быстро лишились своих владений. Лишь Глеб Юрьевич крепко держался за Переяславль Русский. Сидевший в Новгороде при Юрии его сын Мстислав был изгнан новгородцами. Но и младшие сыновья Юрия Долгорукого Михалко и Всеволод, княжившие при отце в Ростове и Суздале, тоже лишились своих столов, потесненные Андреем Боголюбским.

«В том же году ростовцы и суздальцы сжалились о своем князе Андрее Боголюбском… и надумали все посадить его на столе отца его в Ростоке и Суздале, потому что любим был всеми». То есть Андрей Боголюбский был выбран князем всей Суздальской землей во главе со «старшими» городами.

К 1161 году на севере собрались почти все Юрьевичи: Мстислав, Василько, Ярослав, Святослав, а также Михалко, Всеволод и два сына старшего Юрьевича – Ростислава: Мстислав и Ярополк. Такая концентрация родни, только что лишившейся старых княжений и/или требовавшей новых, была чревата большими проблемами. В этих условиях Андрей решился на исключительные меры, просто прогнав часть родни со двора. По свидетельству Ипатьевской летописи, он «братьев своих прогнал Мстислава и Василка и двух Ростиславичей, племянников своих… Это сотворил, желая самовластцем быть всей Суздальской земли». Были изгнаны не только Мстислав и Василько, но и Михалко со Всеволодом. С Андреем остались его братья Ярослав и Святослав и некоторые «мужи отца» (т. е. бывшие бояре отца. – В.Н.), но владельческая и политическая целостность Суздальской земли была сохранена. Ключевский замечал, что «князь Андрей делает первую попытку заменить родственное полюбовное соглашение князей обязательным подчинением младших родичей, как подручников, старшему князю, как своему государю-самовластцу».

И всему этому множеству детей и внуков Юрия Долгорукого, не получивших собственных княжений, нужно было чем-то заняться. Воевать за киевский и другие престижные южные престолы у них, в отличие от отца, не было формальных оснований. Антон Горский прав: «Сын Юрия Андрей “Боголюбский” в первые десять лет своего княжения во Владимире (куда он перенес столицу Суздальской земли из Суздаля) не принимал активного участия в южнорусских делах. Он начинает претендовать на главенство среди русских князей в конце 1160-х годов. Почему не ранее? Не потому, что его земля была сначала слаба, а потом усилилась. Причина в совсем иной сфере – династической. Только после смерти в 1167 году киевского князя Ростислава Мстиславича (родоначальника смоленской ветви Мономаховичей) Андрей остался старшим в поколении внуков Мономаха. И это давало ему основание претендовать на первенство на Руси».

Андрей Юрьевич сделал Владимир стольным городом княжества и заботился о его возвеличивании и укреплении. Его украсили Золотые ворота, Успенский собор, в который была торжественно помещена та самая икона Богоматери, которую князь привез из Южной Руси. Владимир оттеснял на второй план прежние главные города – Суздаль и Ростов.

Новая столица располагалась рядом с восточными границами княжества, и Андрей постарался обезопасить ее от нападений с востока, со стороны Волжской Булгарии. У него появилась последовательная политика натиска на восток. В нижнем течении Клязьмы строится Гороховец.

На верхней Двине, в низовьях Сухоны, осваивая территории по нижнему течению Клязьмы и Оки, князья Суздальской земли (со времен Андрея Боголюбского ее уже можно называть и Владимирской) все сильнее вторгались в зону влияния Булгарского государства. И именно с 1160-х годов начинается серия восточных походов владимирских князей, прервавшаяся незадолго до нашествия Батыя.

Поход в землю Волжской Булгарии летом 1164 года – самое крупное военное предприятие, в котором Андрей Боголюбский принял личное участие. Более того, это был его единственный поход за пределы Руси. Известие об этой операции сохранилось в Лаврентьевской летописи и в «Сказании о чудесах Владимирской иконы Божьей Матери».

Карамзин замечал: «Давно Россияне, притупляя мечи в гибельном междоусобии, не имели никакой знаменитой рати внешней: Андрей, несколько лет наслаждавшись мирным спокойствием, вспомнил наконец воинскую славу юных лет своих и выступил в поле». В походе приняли участие сразу четыре князя: сам Андрей, его сын Изяслав, брат Ярослав, а также Юрий Владимирович Муромский.

Есть свидетельство, что «Андрей выбрал тот же маршрут, что и его отец в далеком 1120 году: из Ростова к Ярославлю, а затем вниз по течению Волги. Значит, что где-то в районе нынешнего Нижнего Новгорода… он встречался с муромскими дружинами, спускавшимися по Оке. Впрочем, некоторые современные историки полагают, что в действительности Андрей избрал более короткий маршрут: по Клязьме, а потом по Оке». Возможным местом сбора войск при организации похода Кучкин считает Гороховец, основание которого относит к периоду от 1158 до 1174 года.

Каким бы ни был маршрут, миновать место слияния Оки и Волги, где сейчас стоит Нижний Новгород, войска в любом случае не могли.

У Селезнева опять своя романтизированная история, связанная с уже существовавшим, по его мнению, к тому времени Городцом: «Но сначала князь отправился в Городец (1164). С собой Андрей Боголюбский взял икону Всемилостивого Спаса и две иконы Богородицы – одну из Успенского собора во Владимире, другую из Феодоровского монастыря, расположенного около Владимира.

Этот монастырь Андрей Боголюбский основал во имя Феодора Стратилата. У князя было особое отношение к святому Феодору. Однажды, в день его памяти, Андрей в пылу битвы оторвался от своих дружинников и был окружен врагами, но чудесным образом спасся.

В Ярославле Андрей Боголюбский сел в струг и поплыл вниз по Волге. В Городце князь пристал к берегу. Прежде всего он повелел начать восстановление города. Вероятно, оно началось с постройки детинца. Так на Руси называлось изначальное внутреннее укрепление города.

Детинец, возведенный в 1164 году, расположился на том же месте, где стояла сгоревшая крепость Юрия Долгорукого – на Княжьей горе. С востока территорию древнего детинца теперь ограничивает улица Ворожейкина…

Дав указания по строительству вала и рва окольного города, Андрей Боголюбский покинул Городец. Перед отъездом князя городчане начали его молить, чтобы он оставил в городе икону Божьей Матери. Андрей даровал им Феодоровскую икону. Во имя ее здесь был основан монастырь.

От Городца князь Андрей поехал сухим путем. Он переправился через Волгу, Санохту (в современном Чкаловском районе) и через территорию нынешней Ивановской области вернулся в центр своих владений – к Кидекше (Китежу)…

Из Кидекши Андрей Боголюбский во главе войска водным путем, по Нерли, Клязьме и Оке, направился в поход против булгар».

Ареной боевых действий выступил район нижнего течения Камы. Русские высадились несколько выше устья реки, где и произошло сражение с основными силами булгар. Войска Андрея взяли верх в жестокой битве: «… и помог им Бог и Святая Богородица над болгарами: самих иссекли множество, а стяги их захватили, и едва с малой дружиной убежал князь болгарский в Великий город». «Великим городом» на Руси называли булгарскую столицу, которой тогда был, вероятно, город Биляр, на реке Малый Черемшан. После победы русские войска продолжили движение по Каме – в коренную область Волжской Булгарии.

Им удалось захватить пять булгарских городов. Какие из них были сожжены, а какие были оставлены платить дань, источник не сообщает. Самым крупным из этих городов был, очевидно, упоминаемый в летописи Бряхимов, местонахождение которого неизвестно. Надо полагать, что территория Булгарии, обложенная данью, непосредственно примыкала к владениям Андрея Боголюбского. К самому «Великому городу» он не пошел: для этого требовались гораздо большие силы. Князья отплыли обратно в русские земли.

Булгарский поход приобрел особую значимость в Северо-Восточной Руси. «Одержанная князем победа была воспринята и им самим, и окружающими его людьми прежде всего как новое свидетельство Божественного покровительства князю и всей Русской земле, как зримое торжество Православия. День, в который была одержана победа, – 1 августа – стал отмечаться во Владимиро-Суздальском княжестве как один из главных церковных праздников».

Именно после похода 1164 года можно с большой уверенностью датировать начало строительства Городца, первое достоверное упоминание которого приводит Лаврентьевская летопись в статье под 6680 (1171) годом: «Был князь Мстислав на Городце, объединившись с братьями своими, с Муромским и Рязанским, на устье Оки». В 1171 году Городец на Волге уже стоял.

Почему было выбрано то место, где и сейчас расположен этот очень живописный город? Об этом можно только строить предположения, летописи подсказок не содержат. Местные историки и краеведы дают такой ответ: «Основным градоформирующим фактором стало важное стратегическое значение города, обусловленное его местоположением на свободных землях в 53 км от устья Оки, на высоких кручах, господствующих над берегом Волги. Это определило роль Городца как пункта сбора войск и опорной базы для наступательных действий на Волжскую Булгарию… Это единственное место низинного левобережья, где край верхней надпойменной террасы вплотную приближается к реке, образуя массив Кирилловых гор. Пойма и нижняя надпойменная терраса к северу от исторического ядра Городца изначально были достаточно обширными. Ныне эти территории частично затоплены водами Горьковского моря».

Пудалов добавляет немаловажное обстоятельство: «Определяющими могли стать близость территории будущей Городецкой округи к землям, уже освоенным русскими, и “незанятость” этой территории: летописи не сообщают о существовании здесь племенных центров поволжских народов, тогда как к устью Оки примыкали земли мордвы, а в низовье Оки, близ устья Клязьмы, находились владения мещеры (в более поздних источниках упомянут их центр – Мещерск, ныне Горбатов). Все это во второй половине XII в. неизбежно осложняло оборону устья Оки от возможного нападения булгар, делая предпочтительнее место, выбранное для основания Городца».

Любопытно, что древнейший город на Нижегородской земле, по сути дела, остался без имени. Ведь «Городец» – не имя, а просто «маленький город». Впрочем, летописи XII–XIV веков упоминают около десятка «городцов» в разных частях Руси. Так нередко называли начавшие строиться города, еще не получившие официального названия. И именно поэтому в начале его истории использовалось уточняющее название – «Городец на Волге».

Почему же нижегородский Городец так и остался без имени и с уменьшительным суффиксом? Дело не в его «незначительности». Напротив, это был, как мы увидим, крупный и стратегически значимый город. Похоже, он просто не успел обрести официального имени, сохранив древнейшее.

Видный советский историк русской архитектуры и градостроительства Гали Владимировна Алферова в свое время указывала, что статус города с незапамятных времен предполагал обязательное наличие нескольких составляющих: «укрепленная территория (крепость), посад, слободы и прилегающие земли». При этом существовал ритуал закладки городов и поселений, постановки в них храмов и организации жилищного строительства. В Кормчей книге XII–XIII веков был раздел о градостроительных нормах, а значит, существовал богослужебный ритуал закладки и завершения строительства города.

Пудалов уверен: «Совершенно очевидно, что несоблюдение любого элемента градостроительного ритуала и отложенное на длительное время освящение вновь сооруженного города также должны были привести к тому, что город воспринимался как незавершенный и не получал имени… Летописные известия о начальном периоде истории Городца ничего не сообщают о строительстве городского собора – главного храма, в котором должен был совершаться молебен с освящением вновь сооруженного города и наречением ему имени. Без этого формального акта поселение – хотя бы и значительное по площади, количеству сооружений и населению – неизбежно считалось незавершенным, неполноценным, не достигшим статуса города».

Для быстрого развития Городца на Волге, превращения его в отвечавший всем формальным критериям того времени полноценный город было немало препятствий. Он располагался далековато от наиболее населенных центров Владимиро-Суздальского княжества с их людскими и материальными ресурсами, из-за чего сложно решались вопросы логистики. Смерть Андрея Боголюбского в 1174 году и последовавшая смута сместили приоритеты и опустошили княжескую казну. Развитие Городца замедлилось, он замер в статусе крепости, военной базы. Известий о закладке каменного собора в городе нет, а значит, он считался недостроенным. Имя Андрея Боголюбского (которое вполне мог бы носить Городец) после его смерти было столь неоднозначным, что им не назвали ни одного города. Не было на Руси «Андреева». Самого Андрея Боголюбского канонизируют только в 1703 году.

А откуда взялось название «Городец Радилов», упоминаемое и в летописях, и в серьезной краеведческой и исторической литературе? Предание связывает его с неким строителем города по имени Радил; с названием поселения, предшествовавшего Городцу; с именем человека, обитавшего на месте Городца. В летописях ответа нет.

Пудалов справедливо обращает внимание на то, что летописание собственно Владимиро-Суздальской земли никогда не использовало названия «Городец Радилов». Оно появляется в статье под 6724 (1216) годом в летописях, восходящих к первоисточникам Великого Новгорода, где рассказывается об удалении Георгия Всеволодовича, будущего основателя Нижнего Новгорода, в «Радилов городец» после поражения в Липицкой битве. Два других упоминания «Радилова городца» в летописях – поздние вставки в сводах XVI века. «Город назван Радиловом лишь в одном известии, а во всех остальных, в том числе более ранних, он именуется либо “Городец-на-Волге”, либо просто “Городец”, – подчеркивает Пудалов. – К тому же нет никаких свидетельств пребывания здесь человека с именем “Радил”, которому следовало бы атрибутировать основание или укрепление города… Топоним “Радилов” или производные от него на территории Нижегородского края не зафиксированы… Получается интересная ситуация: новгородское летописание (владычная летопись) единственный раз достоверно называет наш Городец “Радиловым” – но не называет его так ни до, ни после рассказа о событиях 1216 года».

У Пудалова, как представляется, были основания предполагать в названии «Городец-Радилов» применительно к Городцу-на-Волге следствие ошибки новгородского летописца XIII века. Ошибка эта получила продолжение в общерусских летописных сводах XV–XVI веков, восходящих к Софийской I летописи, и в историко-краеведческой литературе. Скорее всего, она была вызвана путаницей в локализации древнерусских «городцов».

Дело в том, что в новгородском известии о столкновениях 1216 года упоминались и Городец, и Радилов (населенный пункт в Тверской земле). На это обращал внимание еще Владимир Степанович Борзаковский в вышедшей в 1876 году «Истории Тверского княжества». На Тверской земле точно существовал Радилов, причем даже не один, а два. Поэтому можно сделать достаточно уверенный вывод о том, что новгородский летописец, рассказывая о событиях в далекой от него Суздальской земле и не слишком детально представляя ее географию, присоединил уточняющее название одного «городца» к другому.

Ответы на многие – не все – спорные вопросы об основании и ранней истории Городца дала археология. Разведочные археологические работы в Городце впервые начались уже после того, как он отметил 800-летие, – в 1954 году, под руководством преподавателя Горьковского государственного педагогического института, почетного гражданина Нижнего Новгорода Игоря Александровича Кирьянова. Более детальные исследования были проведены в 1960 и 1962 годах под руководством Медведева. С 1978 года эти работы возглавляла Татьяна Гусева.

Главные выводы многолетних археологических раскопок можно суммировать так.

Медведев полагал, что первоначально была поставлена небольшая деревянная крепость, которая позднее сгорела, а на ее месте через некоторое время возникли вал и ров детинца. Этой версии, как видим, придерживается и Селезнев. Гусева, основательно раскопавшая Городец, эту версию опровергла: «Следы древней крепости не были обнаружены нигде». Городец возник на пустом месте, крепостные стены стоят на материке. Следов более ранних поселений на его территории не найдено. Самые ранние находки в Городце датируются XII веком, но никакие современные методы анализа не позволяют сказать, идет ли речь о 1150-х или 1160-х годах. Древнейший культурный слой толщиной в 10–20 см датируется второй половиной XII – первой третью XIII веков. Его перекрывает 1—3-сантиметровая прослойка угля – результат пожарищ времен татаро-монгольского нашествия.

Городец сразу возводился по сложному архитектурному проекту. По своей планировке он относился к числу полукруглых крепостей, примыкавших к естественному оборонительному рубежу, в нашем случае – к обрывистому берегу Волги. Подобная планировка весьма характерна для русских крепостей XI–XII веков. В нее входили укрепленное ядро – детинец и окольный город. Городские укрепления состояли из дерево-земляных валов, которые имели форму двух концентрических дуг, концы которых обращены к Волге, а изгибы – к востоку. Каждая из дуг с внешней стороны была защищена рвом. Строились все оборонительные сооружения одновременно.

Площадь посада (окольного города) вокруг детинца уже во второй половине XII века составляла около 60–80 гектаров. Эта территория была полностью заселена. Длина окружавшего посад вала – 2100 метров. У Кучкина читаем: «Возвышение города отразилось в значительной площади укрепленной территории (около 80 га, то есть больше, чем в Рязани и Переяславле) и мощности оборонительных сооружений (абсолютная высота валов окольного города составляла от 11,5 до 13 м, что сопоставимо с мощностью валов Владимира и Рязани). Современную ей Москву крепость по размеру превосходила многократно».

Валы детинца являлись сложными инженерными сооружениями и имели мощные и разветвленные внутренние конструкции. Длина вала составляла 550 метров, ширина основания вала – 22 метра, высота – до 7 метров. Детинец находился между современными улицами Гагарина и Свердлова, на крутом берегу Волги. С севера и с юга его защищали два глубоких оврага. Установить первоначальную площадь детинца вряд ли уже удастся из-за неоднократных оползней волжского берега в последние 850 с лишним лет. В настоящее время выявленная площадь детинца – около 3,5 гектара.

При раскопках на детинце и посаде еще Медведев обнаружил древнейшие жилища людей – землянки, углубленные в материк до 1,5 м. По мнению археолога, конструкция жилищ имела южнорусский характер. По углам ставились четыре столба, на которые опирались деревянные стены и кровля. Глинобитная печь находилась за пределами землянки, куда выходило лишь устье печи. Большинство землянок, сооруженных во второй половине XII века, погибло от пожара, очевидно, в 1238 году.

Под руководством Гусевой был исследован значительный участок средневековой улицы, соединявшей южные ворота укреплений посада с детинцем в районе современной улицы Пржевальского. «Жилые и хозяйственные постройки отдельных усадеб располагались вдоль улиц, за заборами и частоколами. Жилища, типичные для лесной полосы европейской части России, представляли собой однокамерные избы размерами не более 4х4 м, рубленные в обло из сосновых бревен с глиняной обмазкой снаружи. Один из углов дома (чаще северо-западный) занимала печь, сложенная из камней и обмазанная глиной».

Гусева подчеркивает, что «находки, связанные с торговлей (гирьки, монеты, товарные пломбы, предметы импорта), следы различных ремесленных производств (гончарного, кузнечного, косторезного, ювелирного и др.), остатки ремесленных мастерских, наличие уличной планировки и усадебной застройки служат бесспорным подтверждением городского облика Городца». Материальная культура сходна с другими сложившимися городами Владимиро-Суздальской Руси. «Археологические находки позволяют утверждать, что древний Городец являлся крупным торговым и ремесленным центром региона. Находки привозных предметов свидетельствуют о торговых связях с Прибалтикой, Средней Азией, Закавказьем, – подчеркивает Кучкин. – Обнаруженные следы производственной деятельности (полуфабрикаты и бракованные изделия) доказывают существование ремесел – железоделательного, ювелирного, косторезного, камнерезного, гончарного и других».

Окрестности Городца не были заселены к моменту его основания. Средневековые поселения (свыше сорока), которые археологи нашли в округе, представлены только древнерусскими селищами, и все они датируются временем не раньше XII века. Это свидетельствует о том, что сельскохозяйственная округа стала заселяться лишь после строительства Городца.

Характер и масштабы укреплений Городца не оставляют сомнений в том, что он строился не как сторожевая крепость, а изначально как военно-административный княжеский центр. Об этом, считает Гусева, говорят и находки княжеских вислых печатей в Городце. Его стены закрепляли власть владимиро-суздальских князей над территорией, занятой в результате военных операций против Волжской Булгарии. Обустройство Городца как «княжеского центра и формирование городской округи как судебно-податной территории протекало одновременно и было взаимообусловлено»..

Первое достоверное упоминание Городца-на-Волге, напомню, приводит Лаврентьевская летопись в статье под 1171 годом. Соединение с рязанскими и муромскими дружинами «в устье Оки» и направление похода («на Болгар») доказывают, что имеется в виду нужный нам Городец. В правильности известия Лаврентьевской летописи нет оснований сомневаться, эти же сведения содержатся в Радзивилловской, Ипатьевской, Воскресенской летописях.

«Из походов, деланных в XII столетии владетелями Низовской земли на болгар, замечательнее всех, по отношениям своим к истории Нижнего Новгорода, был поход Мстислава Андреевича зимой 1171 года», – замечал Храмцовский. Правда, время похода определяется по-разному: февраль-март 1171 года или, что менее вероятно, 1172-го (Карпов), зимой 1171/72 годов (Кучкин), в 1173 году (Рыбаков).

Цели похода не вполне ясны. Может, булгары нарушили неизвестные нам договоренности, заключенные с Андреем после предыдущей кампании, может, напали на русские земли, а может, русские князья просто решили обогатиться в стране торговой, как говорил Карамзин (за добычу чаще всего и велись войны в Средние века).

Возглавить операцию было поручено сыну Андрея Боголюбского Мстиславу, воеводой к нему отец приставил Бориса Жидиславича. Из контекста Лаврентьевской летописи понятно, что Мстислав не княжил в Городце, а находился здесь в связи с организацией военного похода на булгар. Его операция – действия князя-«подручника» при великом князе. Нет ни слова о том, что Андрей Юрьевич «дал» сыну Городец или что Мстислав «сидел» на Городце. То есть Городец-на-Волге не был центром самостоятельного княжения и «своего» князя не имел, находясь под прямым управлением великого князя Владимирского.

Андрей пригласил присоединиться рязанского и муромского князей, но те ограничились тем, что направили ему на помощь своих сыновей. Местом сбора дружин был определен Городец, уже точно к тому времени построенный. Рыбаков шел еще дальше, предполагая, что под «Городцом» в летописном свидетельстве имелся в виду уже Нижний Новгород. Во всяком случае, я не могу иначе понять его утверждение: «В “Городце” на Волге в устье Оки (Нижний Новгород, современный г. Горький) был назначен сбор всем дружинам». Полагаю, академик Рыбаков в этом вопросе забегал вперед.

«В Городец… и прибыл Мстислав Андреевич с частью войска – прежде всего с собственной дружиной и воеводой Борисом, – описывает подготовку к походу Алексей Карпов. – Затем они продвинулись к устью Оки – туда, где впоследствии будет выстроен Нижний Новгород. Впрочем, мы не знаем точно, на каком берегу Оки – левом или правом – остановился князь, равно как не знаем, имело ли какие-либо укрепления место его стоянки или же он расположился в неукрепленном временном поселении. Здесь князь и соединился со своими “братьями” – младшими князьями из Мурома и Рязани… Тут-то и выяснилось, что особого желания воевать не было ни у ростовской, ни у суздальской рати, ни у рязанских и муромских полков. Летописец объясняет это тем, что поход был “не люб” людям, “зане непогодье есть зиме воевати болгар”».

Подхода основных сил ждали две недели, но так и не дождались. Рыбаков увидел в этом факте проявление уже начавшегося саботажа боярами политики Андрея Боголюбского. «Две недели князья безуспешно ожидали своих бояр: путь им был “не люб”, и они, не высказывая прямого неповиновения, нашли хитроумный способ уклониться от нежелательного похода – они “идучи не идяху”… Суздальские бояре сами освободили себя от военной службы, придумав способ идучи не идти».

Не дождавшись подхода основных войск, молодые князья решили ударить по булгарам силами «передней дружины». Ничего не подозревавшие булгары были застигнуты врасплох. Неожиданным ударом русские захватили шесть булгарских сел и неназванный город. Однако успех был локальным.

Булгары быстро пришли в себя и бросили против Мстислава 6-тысячное войско. Теперь уже русским князьям пришлось уносить ноги от погони, которая отставала всего на 20 верст. Мстислав «с малою дружиною» и пленными успел переправиться через Оку. Преследовать их дальше булгары не стали.

На основании описанных событий Кучкин делает важный вывод о масштабах проникновения и степени контроля русских над нижегородскими землями. «Территория, где находились эти шесть сел и город, была расположена недалеко от устья Оки. Земли по обоим берегам Волги выше устья Оки в рассматриваемое время были владимирскими или по крайней мере под контролем владимирского князя. Мстислав шел на соединение с союзниками от Городца… Сын Боголюбского беспрепятственно достиг места слияния Волги с Окой. Следовательно, булгарских владений севернее р. Оки не было. Не было их и выше по Оке, откуда подошли муромская и рязанская рати. Очевидно, русские князья воевали земли по р. Волге ниже впадения в нее р. Оки. Сколь далеко были расположены эти земли от слияния Оки с Волгой, сказать трудно. Существует мнение, что границы Булгарского государства проходили где-то по р. Суре, а на месте будущего Нижнего Новгорода располагался булгарский торговый центр. Однако данных, подтверждающих такое мнение, нет. Согласно известию 1171/72 г., булгары не знали о готовившемся на них походе. Из этого можно заключить, что территория, примыкавшая на довольно значительном пространстве к устью Оки, в XII в. была подвластна не им. Русские же князья зимой 1171/72 г. воевали земли, контролируемые Волжской Булгарией».

Кучкин обращал внимание еще на один момент: «Мстислав, находившийся в Городце, соединился с муромским и рязанским князьями на устье р. Оки “и ждали они дружину 2 недели и, не дождавшись, поехали с переднею дружиною”. Процитированное место приводится иногда как доказательство существования в последней трети XII в. поселения на месте будущего Нижнего Новгорода. Действительно, ждать зимой две недели подхода дружины можно было или в военном лагере, или в каком-то населенном пункте. Но при этом вполне возможно, что полки русских князей ожидали прибытия дополнительных сил не на правом берегу р. Оки, где впоследствии был основан Нижний, а на ее левом берегу».

К схожим выводам приходил, анализируя летописные свидетельства о походе Мстислава Андреевича, и Филатов: «Сообщение весьма важно для истории освоения русскими района междуречья Оки и Волги. Во-первых, назван уже существующим Городец, где собирал свою дружину к походу на Булгар Мстислав, сын Андрея Боголюбского. Во-вторых, фиксируется его ожидание на устье Оки зимой, в течение двух недель подхода муромского и рязанского полков, что было возможно лишь при условии наличия здесь надежного зимнего становища с теплым жильем (городища). В-третьих, несмотря на малочисленность дружины Мстислава и трудности зимнего похода, а также отпуск значительной части воинов с полоном в русские земли, 6000 преследовавших его булгар, узнав о достижении владимирской ратью устья Оки, даже не рискнули напасть на поредевшую дружину Мстислава и повернули вспять. Это может быть объяснено лишь наличием при слиянии Оки с Волгой достаточно мощного, подготовленного к длительной обороне, русского городища, называемого в позднейших летописях и актах “старым городком”».

Надо сказать, что аргумент о невозможности находиться две недели зимой вне населенного пункта может звучать убедительно для современного историка. Но явно не для средневекового воина. Если следовать этой логике, то территория всей Евразии до Тихого океана должна была быть плотно покрыта населенными пунктами, коль скоро по ней постоянно перемещались и останавливались войска кочевников, тех же монголо-татар. Да и русским воинам было не привыкать жить зимой в полевых лагерях. И, конечно, нет никаких свидетельств наличия уже тогда на месте Нижнего Новгорода «русского городища» или «старого городка».

Храмцовский поведал и легенду, связанную с описанным походом и имеющую отношение к преданиям об основании Нижнего Новгорода: «Полагают, что город, разоренный Борисом, находился на месте нынешнего Нижнего Новгорода. Существует также легенда, относящаяся к походу Мстислава, разорению мордовского сельбища на месте нынешнего Нижнего и построению русского городка… Эта легенда, как почти и все легенды, далеко расходится с историческими данными в подробностях, но в основании своем она не противоречит летописцам и историкам и подтверждает, что на месте нынешнего Нижнего Новгорода был город, или большое сельбище туземцев, который, по всей вероятности, подвергся опустошению в 1171 году, как лежавший на самом пути войск княжеских, ходивших до устья Камы».

Об этой легенде, возможно красивой, мы еще поговорим в главе, относящейся непосредственно к основанию Нижнего Новгорода. Но, как и предположение о том, что Нижний Новгород уже существовал при Андрее Боголюбском, эти легенды и версии действительно «далеко расходятся с историческими данными». Однако бесспорно, что уже к началу 1170-х годов место впадения Оки в Волгу плотно контролировалось Владимиро-Суздальским княжеством или уж точно находилось в его зоне влияния.

И был Городец, который имел большое стратегическое значение для всей Древней Руси как важнейший оплот на ее самых восточных рубежах. Кучкин, которого не смущало добавление «Радилов», отмечал: «Городец Радилов не только в конце XII в., но и в начале XIII в. оставался главным опорным пунктом владимирских князей в Среднем Поволжье. Одновременно он служил центром, из которого русское население осваивало местный край. Отсюда двигался поток поселенцев вниз по Волге до устья Суры, а затем вверх по Суре, что можно проследить на материалах ХІV – начала XV в. Из Городца шла поселенческая волна и в противоположном направлении: вверх по Волге и далее по р. Унже».

Проводя активную восточную политику, Андрей Боголюбский отнюдь не забывал и о южной. Обретя в 1167 году старшинство среди Рюриковичей и формальное право на киевский престол, Андрей взял титул великого князя всей Руси и организовал поход 11 князей во главе суздальских, черниговских, смоленских, полоцко-минских и других полков на Киев. Ему удалось одолеть своего соперника и двоюродного племянника – Мстислава Изяславича. В 1169 году Киев был в руках Андрея Боголюбского.

Северяне в полной мере взяли реванш за 1157 год, когда после смерти Юрия Долгорукого последовала резня суздальцев. Соловьев замечал: «В первый раз Киев был взят вооруженной рукою при всеобщем сопротивлении жителей и в первый раз мать городов русских должна была подвергнуться участи города, взятого на щит; два дня победители грабили город, не было никому и ничему помилования…»

С картиной полного разгрома Киева не соглашался Рыбаков: «Киевский летописец, бывший свидетелем трехдневного грабежа города победителями, так красочно описал это событие, что создал представление о какой-то катастрофе. На самом деле Киев продолжал жить полнокровной жизнью столицы богатого княжества и после 1169 года. Здесь строились церкви, писалась общерусская летопись, создавалось “Слово о полку…”, несовместимое с понятием об упадке».

Андрей Боголюбский вновь поступил предельно оригинально. Взяв Киев, он не стал там править, оставив на княжении своего брата Глеба, чем немало удивил современников и заставил историков писать о новой странице в русской истории. Как замечал Георгий Владимирович Вернадский, «Андрей – первый из князей, игравших первенствующую роль в Русской земле и оставивших Киев в пренебрежении».

Карамзин утверждал: «Андрей отдал Киев брату своему Глебу; но сей город навсегда утратил право называться столицею отечества, Глеб и преемники его уже зависели от Андрея, который с того времени сделался истинным Великим князем России; и таким образом город Владимир, новый и еще бедный в сравнении с древнею столицею, заступил ее место, обязанный своею знаменитостию нелюбви Андреевой к южной России». Соловьев продолжал: «Этот поступок Андрея был событием величайшей важности, событием поворотным, от которого история принимала новый ход, с которого начинался на Руси новый порядок вещей… Нашелся князь, которому не полюбилось киевское княжение, который предпочел славному и богатому Киеву бедный, едва только начинавший отстраиваться город на севере – Владимир-Клязьминский».

Более того, в первой половине 1070-х годов в Северо-Восточной Руси киевским митрополитом Георгием учреждается епископия с кафедрой в Ростове, которая будет сохранять полноту церковной власти во Владимиро-Суздальской земле до вокняжения Георгия Всеволодовича.

Однако все же Карамзин и Соловьев сильно забегали вперед, столичный статус Киева если и был поколеблен, то очень ненадолго. Вскоре после смерти Глеба Юрьевича в 1171 году из повиновения Андрею Боголюбскому вышли сыновья Ростислава Смоленского. Старший из них – Роман – и занял киевский стол.

Андрей Боголюбский, уверенный в том, что Глеб умер не своей смертью, потребовал выдать тех, кто его «уморил». Он также настаивал, чтобы Ростиславичи покинули не только Киев, но и ближайшие к нему княжеские столы. Сам Киев Андрей полагал отдать своему следующему по старшинству брату Михалку, княжившему в Торческе.

Роман Ростиславич счел за благо подчиниться воле Андрея и уйти в Смоленск. Но его младшие братья – Давид, Рюрик и Мстислав – покидать свои города на юге не стали. А Михалко не решился занять киевский стол и, вопреки воле Андрея Боголюбского, остался в Торческе, отправив в Киев вместо себя восемнадцатилетнего брата Всеволода. Так отец основателя Нижнего Новгорода между 19 и 25 февраля 1173 года стал киевским князем. Но правление Всеволода Юрьевича в «матери городов русских» продлилось неполных пять недель. Младшие Ростиславичи подчиниться отказались: они признавали крестное целование самому Андрею Боголюбскому, но не права его младших братьев. Рюрик, Давид и Мстислав со своими отрядами неожиданно ночью ворвались в Киев и арестовали Всеволода (его выкупит Михалко). Киев в тот же день был отдан Рюрику Ростиславичу.

Андрей Боголюбский начал подготовку к войне, чтобы привести южнорусских князей к повиновению, и отправил к братьям послом мечника Михну. Последовало неслыханное оскорбление Андрея: Михне обрили голову и бороду и в таком совершенно непотребном по тогдашним понятиям виде отослали обратно. По сути, это означало объявление войны. Было собрано 50-тысячное войско Северо-Востока, которое в августе 1173 года выступило в поход.

Киевляне безропотно открыли ворота перед воинством Боголюбского, которое вел его малолетний сын Юрий, не желая еще одного погрома. Но князья Ростиславичи со своими воинами заняли соседние с Киевом хорошо укрепленные и готовые к осаде крепости. Все кончилось двухмесячной безрезультатной осадой Вышгорода. На девятой неделе осады к Киеву подступил тоже претендовавший на него князь Ярослав Изяславич Луцкий «со всей Волынской землею», и собранное Боголюбским войско позорно бежало. «Не успев причинить городу ущерба, возвратились восвояси».

Свое влияние на юге Андрей растерял навсегда. Карпов подмечал: «Примечательно, что его младшие братья и племянники – и Михалко со Всеволодом, и Мстислав с Ярополком Ростиславичи – при описании последующих событий окажутся в Чернигове, у князя Святослава Всеволодовича, а не в своих городах на Юге, которых они, по-видимому, лишились». В Киеве сел на престол Ярослав Изяславич.

Глава 2
Отец

Всеволод Могучий

Андрей Юрьевич был убит в Боголюбове в результате заговора своих приближенных в ночь на 29 июня 1174 года. Есть версия, что одной из причин недовольства князем стала его политика экспансии на восток. Во всяком случае, Ростовский свод XVI века утверждал, что Андрей был убит по наущению своей супруги, «потому что болгарка родом», а князь «много зла учинил болгарам». Впрочем, тайна преступления до сих пор не разгадана. «Предположения о “булгарском следе”, соучастии жены князя и пр. не имеют убедительного обоснования, – считает Кузнецов. – Достоверные сведения летописей донесли до нас лишь имена убийц и детали самого преступления».

Боголюбский не оставил бесспорного наследника. Хотя, казалось бы, его семейная жизнь складывалась счастливо, у него было три или четыре сына. Но Изяслав умер после первого похода на булгар, а Мстислав – вскоре после последнего. Юрий (Георгий) был еще совсем ребенком, «дитя», как назвал его летописец. Юрию Андреевичу придется скитаться по дальним краям, на время сделавшись даже грузинским царем, мужем знаменитой царицы Тамары. Правда, ему оказались не по силам грузинские застолья, местные летописи вменяли Юрию в вину пьянство и распутство. Младший – Глеб – фигура загадочная, ранним летописям он неизвестен, его имя появляется в источниках XV века, и в событиях 1170-х годов он не упоминается.

«А куда делась Андреева сила? – восклицал Погодин. – Андреева сила рассеялась вместе с его смертью, как рассеивается грозная туча, настигнутая вихрем. Ее как будто и не бывало, и все труды его пропали вместе с ним. Как наследовать из его рода было некому, так и наследовать было нечего, разве наследник или преемник, сам своей особой, сумеет сделаться тем же, чем был Андрей».

В Северо-Восточной Руси вспыхнула смута. Карамзин писал: «Неустройство, смятение господствовали в областях Суздальских. Народ, как бы обрадованный убиением Государя, везде грабил домы Посадников и Тиунов, Отроков и Мечников Княжеских; умертвил множество чиновников, предавался всякого рода неистовству, так, что Духовенство, желая восстановить тишину, прибегнуло наконец к священным обрядам: Игумены, Иереи, облаченные в ризы, ходили с образами по улицам, моля Всевышнего, чтобы он укротил мятеж. Владимирцы оплакивали Андрея, но не думали о наказании злодейства, и гнусные убийцы торжествовали». И началась междоусобная война между младшими братьями Андрея – Михалкой и Всеволодом и их племянниками – Мстиславом и Ярополком Ростиславичами.

В момент гибели Боголюбского Всеволод вместе с Михалкой находился в Чернигове у князя Святослава Всеволодовича. Они рассчитывали вновь княжить во Владимиро-Суздальской земле, но не были приняты местными боярами. Сыновья Ростислава, старшего сына Юрия Долгорукого, перехватили инициативу. Осенью 1174 года Мстислав Ростиславич сел в Ростове, а Ярополк – во Владимире. Однако княжили они недолго.

Потерпев 15 июня 1175 года поражение под Владимиром от дядей, поддержанных князем Святославом Черниговским, они бежали. Мстислав обосновался в Новгороде, а Ярополк – в Рязани. Владимирский же стол занял Михалко Юрьевич, вскоре его власть признали Суздаль и Ростов. В Переяславле-Залесском он посадил брата Всеволода. Владельческая целостность Владимиро-Суздальской земли осталась нарушенной, впрочем ненадолго.

Утвердив свою власть в Северо-Восточной Руси, братья предприняли поход против рязанского князя Глеба – союзника Ростиславичей. На реке Нерской (приток Москвы-реки) Михалка и Всеволода встретили рязанские послы, которые сообщили им о признании правителями Рязани своей вины и готовности вернуть имущество, ранее вывезенное ими в 1175 году из Владимира, в том числе Владимирскую икону Божией Матери из Успенского собора.

В начале 1176 года, по свидетельству Тверского сборника, Михалко Юрьевич направился в Городец. «Поездка владимирского князя в напряженный момент междоусобной борьбы в свой дальний восточный город, очевидно, была вызвана вескими причинами, – полагал Кучкин. – Она должна быть связана, скорее всего, с какими-то мероприятиями против булгар». И именно там, в Городце, великий князь якобы скончался. «Преставился благоверный князь великий Михалко Юрьевич в субботу, на заходе солнца, июня 20; положили его в святой Богородице».

Филатов замечал: «Известие о смерти великого князя Владимиро-Суздальской Руси Михалка Юрьевича, брата Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо, в Городце (20 июня) свидетельствует о возросшем значении поволжского города в системе земель Древней Руси, глухо указывает на какие-то важные, происходившие тогда здесь события. Прах великого князя был перенесен во Владимир, где и погребен в кафедральном Успенском соборе».

Однако Пудалов сомневается, что Михалко посещал Городец. Дело в том, что «древнейшие летописные источники, где описаны передвижения Михалка, не упоминают Городец». Есть основания считать известие Тверского сборника позднейшей вставкой. «Версию о том, что Михалко действительно умер в Городце, приходится признать не вполне достоверной, – считает Пудалов. – Маловероятно, чтобы князь Михаил Юрьевич, чье положение во Владимиро-Суздальской Руси оставалось весьма шатким, рискнул за столь короткий срок великого княжения (менее двух лет, с перерывом), да еще после тяжелого ранения в схватке с половцами отправиться в более или менее продолжительную поездку в удаленную от стольного Владимира волжскую твердыню. Разумеется, нельзя окончательно исключить возможность скоропостижной смерти Михалка во время поездки по территории великого княжества, с последующим переносом тела во Владимир… И все же древнерусские летописные источники не позволяют считать поездку князя в Городец состоявшейся»..

После смерти Михалка во Владимире сел Всеволод Юрьевич, который войдет в историю как Всеволод Большое Гнездо. И как отец основателя Нижнего Новгорода Георгия Всеволодовича. И не только его. Лишь потомство Всеволода обеспечило преемственность власти от древнерусских князей к московским царям.

Всеволод Юрьевич родился 19 октября 1154 года на реке Яхроме, где был заложен его отцом Юрием Долгоруким город Дмитров. Он был младшим сыном Юрия от второго брака – с Анной Комнин, византийской царевной. «Поскольку у Всеволода имелось десять старших братьев, самое большое, на что он мог рассчитывать, – быть одним из нежелательных князей, которому до конца жизни не пришлось бы даже мечтать о великом княжении».

Как справедливо замечал Погодин, «тот, кому предназначено было судьбой продолжить дело Андрея, возвеличить Владимирское княжество, утвердить средоточие будущего государства на севере, быть главой всех действующих лиц своего времени, наконец, стать прародителем славнейшей ветви Рюрикова дома, князей северных, – владимирских, суздальских, ростовских, нижегородских, тверских, московских, а через этих последних и всех царей русских, до Феодора Иоанновича включительно, – Всеволод начал свое долгое и многозначительное поприще очень несчастливо, тихо и бедно».

После обретения Юрием Долгоруким киевского стола и ухода старших братьев на княжение в южнорусские города Всеволод еще ребенком получил Ростов. Отец умер, когда ему было два с половиной года. Во Владимиро-Суздальской земле, как мы помним, вокняжился старший брат Андрей Боголюбский – вопреки воле отца, предназначавшего этот удел своим младшим сыновьям.

Чтобы консолидировать свою власть, Андрей в 1161-м или 1162 году изгнал из своих владений вторую семью отца.

В возрасте 8 лет Всеволод – вместе с матерью и старшими братьями Мстиславом и Васильком – вынужденно отправился в Византию. «В Грецию, отчизну печальной вдовы, удалилось осиротелое и обездоленное семейство», – писал Погодин. Император Мануил I передал во владение Васильку четыре города на Дунае, а Мстиславу «волость Отскалана» (современный Ашкелон в Палестине). Всеволод, похоже, по малолетству не получил ничего. В 1168 году между Византией и Иерусалимским королевством был заключен союз для захвата Египта, и отправной точкой военного похода стал именно «Отскалан». Кампания была неудачной, и не исключено, что именно в ходе нее погибли Мстислав и Василько, известия о них прерываются.

Всеволод, получив хорошее образование и помирившись с Андреем, в пятнадцатилетнем возрасте вернулся на Русь и в 1169 году участвовал в походе Андрея Боголюбского и других русских князей на Киев, а в конце 1170 года – в разгроме половцев на Южном Буге.

В 1173 году, как мы знаем, Всеволод несколько недель княжил в Киеве, после чего поселился у князя Михалка в городе Торческе, затем в Черниговской земле. После боев с Ростиславичами, княжения в Переяславле-Залесском и смерти Михалка Всеволод Юрьевич сел на великий владимирский престол. Однако несколько лет у него ушло, чтобы консолидировать свою власть и восстанавливать позиции Владимиро-Суздальского княжества в борьбе с новгородцами и рязанцами.

Всеволоду сразу же пришлось выдержать серию столкновений с Ростиславичами и их союзниками. После похорон Михалка Юрьевича владимирцы торжественно целовали крест на верность новому князю Всеволоду Юрьевичу и детям его. Целовали крест и суздальцы, но Ростов Великий обратился к князю Мстиславу в Новгород: «приди, князь, к нам: Михалка Бог взял на Волге, в Городце, – а мы хотим тебя, а иного не хотим». Вновь началась усобица.

Всеволод Юрьевич собрал владимирцев, суздальцев и часть верных ему ростовцев и вышел к Переяславлю навстречу дружине Мстислава. Была попытка решить вопрос миром, однако послы – богатырь Добрыня Долгой и Матиаш Бутович – мир отвергли. Накануне битвы воины Всеволода, выступившие в поход, уже за Суздалем узрели Святую Богородицу, что обещало победу.

Войска сошлись 27 июня 1176 года на Юрьевском поле у речки Липицы, и «была сеча злая». Всеволод и князь Ярослав Мстиславич, пришедший на помощь из Переяславля-Залесского, разбили и ростовскую рать, и дружину Мстислава.

В отместку князь Мстислав и Глеб Рязанский напали на Москву и сожгли ее. Собрав большое войско, Всеволод Юрьевич развернул ответные действия. 7 марта 1177 года при поддержке из Чернигова и Переяславля-Русского он нанес решающее поражение войскам Мстислава и Глеба, союзниками которых выступали половцы. Глеб и братья Мстислав и Ярополк попали в плен. Взятых в плен половцев перебили, рязанцев посадили в «поруб».

Всеволод прочно и единолично утвердился на Северо-Востоке. Он жестко расправился со своими политическими противниками. Глеб Рязанский скоро умер во владимирской тюрьме, а Ростиславичи были ослеплены (распространенная византийская практика) и отпущены. Мстислав вскоре умер, а с Ярополком Всеволоду еще придется побороться. Смутьянов бояр Кучковичей, виновных в убийстве брата, Всеволод, по преданию, в озере «истопить повелел».

Но к внешней экспансии и претензиям на общерусское влияние он приступил нескоро. В 1178 году Всеволод лишь заложил город Гледен (позже Великий Устюг) при слиянии рек Сухоны и Юги, чтобы контролировать торговые пути в Поволжье, новгородские и двинские земли и обеспечить оборону от булгар.

Военные действия против Волжской Булгарии Всеволод Юрьевич начал только в 1183 году.

По версии Татищева, в 1182 году «болгары волские… пришли в лодиях по Волге и берегом в области белоруские, которые около Городца, Мурома и до Резани великое разорение учинили». Поэтому состоявшийся в следующем году поход носил ответный характер.

Всеволоду было сложно самостоятельно справиться с Волжской Булгарией, пусть она и переживала тогда внутренние междоусобицы. И он организовал самый масштабный в истории поход русских князей на булгар. Помимо самого Всеволода, в нем приняли участие его племянник Изяслав Глебович; князь Мстислав Давидович, сын смоленского князя Давида Ростиславича; четыре сына рязанского князя Глеба Ростиславича (Роман, Игорь, Всеволод и Владимир), а также муромский князь Владимир Юрьевич. Вместе со Всеволодом на булгар ходил и Владимир Святославич, сын князя киевского Святослава Всеволодовича, к которому Всеволод специально посылал за помощью.

Поход начался по весне «водою и полем». «Войска, суда изготовя, пошли по Оке к устью Клязьмы. И в шестый день мая 20-го сам Всеволод со всеми князи поехал в Городец, где его войска были готовы, другие пошли по Клязьме, и все сойдясь в устье Оки… пошли вниз по Волге». В устье Оки готовили суда-насады. Русские полки выдвигались, похоже, двумя путями: от Ярославля по Волге (белозерский полк Всеволода) и по Клязьме и Оке, а далее вниз по Волге (как минимум владимирские, рязанские и муромские полки). Затем продолжили наступление к Великому городу посуху. В это время белозерский полк, оставленный при ладьях, подвергся нападению булгар.

Под Великим городом к русским присоединился половецкий хан Емак. В двух сражениях булгарские рати были разгромлены (по сообщению Ипатьевской летописи, они потеряли 3,5 тысячи человек убитыми). Всеволод осадил Великий город, но трехдневный штурм ни к чему не привел, взять его не удалось.

В одной из атак был смертельно ранен племянник Всеволода князь Изяслав Глебович. Осажденные булгары предложили мир, который, кажется, и был принят. По тексту летописи можно предполагать, что именно из-за ранения Изяслава Глебовича поход не принес желаемых результатов: «Всеволод же простоял около города 10 дней, видя брата изнемогающего, а болгары прислали к нему послов с челобитьем. Князь же Владимирский Всеволод Юрьевич с болгарами заключил мир и возвратился во Владимир по воде на ладьях, а коней отослали на мордву; а князя Изяслава Глебовича привезли и положили в церкви Пречистой Богородицы во Владимире».

Возвращаясь, русское войско отошло к Исадам, а оттуда – во Владимир. Одновременно Всеволод пустил конные полки на мордовские племена, которые в то время, по всей очевидности, по-прежнему ориентировались на Булгарию.

О походе 1183 года сохранились подробные рассказы в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях, о нем знали в Новгороде Великом и в Южной Руси. «Так Всеволод Большое Гнездо начал упорную борьбу за Волжский водный путь», – писал известный нижегородский историк Валерий Павлович Макарихин.

Через два года, в 1185-м, Всеволод эту борьбу продолжил – на сей раз без союзников. О нем в Лаврентьевской летописи сообщается: «В том же году послал великий князь Всеволод Гюргевич на болгар своих воевод с городчанами, и взяли села многие и возвратились с полоном». Этот поход не имел большого размаха. Было взято несколько сел, булгарские города в летописях не упоминались.

Причем следует подчеркнуть, что центром подготовки военной операции, местом сбора и отправной точкой похода выступал Городец. В военной кампании участвовал в качестве самостоятельной единицы полк из этого города. Более того, Селезнев утверждает (он датирует поход 1186 годом), что «на этот раз войско состояло из одних городчан. Они тоже вернулись с победой. То, что Городец мог выставить собственную рать для похода, свидетельствует о многолюдности города».

В связи с походами 1183 и 1185 годов Пудалов обращает внимание на несколько обстоятельств. «Во-первых, совершенно очевидно военное значение Городца-на-Волге: это важнейший стратегический пункт на восточной границе русских земель, место сбора полков перед походом и, скорее всего, база с запасами оружия, снаряжения и продовольствия. Во-вторых, Городец находился под непосредственным управлением великого князя (через бояр-наместников и воевод): никакие местные князья-“подручники”, владельцы уделов, в данных летописных сообщениях не упоминаются. Сохранение изначального статуса Городца как великокняжеского города (а не центра самостоятельного княжения) со всей очевидностью диктовалось его стратегическим значением; к тому же содержание опорной базы для наступательных действий в Среднем Поволжье вряд ли было под силу младшему князю-“подручнику”. В-третьих, судя по тексту статьи под 6694 г., население Городца к этому времени представляло собой самостоятельную военную единицу: великий князь Всеволод отправляет “на Болгары” своих воевод с “Городьчаны”, не посылая полков из других земель Владимиро-Суздальской Руси. Впрочем, военная сила городчан в этот период была, по-видимому, невелика, так как самостоятельно они способны были решать только ограниченные военные задачи… Отсутствие имен воевод в летописном сообщении и скромные результаты военных действий позволяют считать события 1185 г. скорее набегом, чем широкомасштабным походом».

Всеволод Юрьевич быстро набирал силу. Он вошел в историю как продолжатель строительной и культурно-просветительской деятельности своих родственников: деда, отца и брата Андрея. Под покровительством великого князя во Владимиро-Суздальской земле было составлено несколько летописных сводов, которые станут основой последующего летописания Северо-Восточной Руси, в частности Лаврентьевской и Радзивилловской летописей. Разворачивалось широкое строительство храмов и крепостных сооружений. Во Владимире с участием немецких мастеров было начато строительство собора в честь Дмитрия Солунского; перестроили и расширили построенный Андреем Боголюбским Успенский собор, пострадавший от пожара 1185 года; воздвигли новые храмы: Рождества Пресвятой Богородицы и надвратную церковь во имя Богоотцов Иакима и Анны. В Суздале русские мастера заново отстроили церковь Успения Пресвятой Богородицы. Строились Владимирский мужской монастырь, Владимирский женский Княгинин монастырь, Ярославский мужской монастырь и другие. Над образами и фресками работали византийские и русские иконописцы. Строились и обновлялись укрепления в Суздале, Владимире, Переяславле-Залесском, Москве, Дмитрове, Городце и других городах Северо-Восточной Руси.

Авторитет Всеволода вырос настолько, что его могущество было воспето в «Слове о полку Игореве», где автор, вероятно, в 1185 году посвятил выразительные строки возможностям князя: «Могучий князь Всеволод! У тебя и в мыслях нет прилететь издалека защитить отцовский золотой престол! Ведь ты можешь Волгу веслами раскропить, а Дон шеломами вычерпать».

Не исключено, что именно под влиянием этих строк «Слова» Ключевский утверждал: «Подобно старшему брату, Всеволод заставил признать себя великим князем всей Русской земли и, подобно ему же, не поехал в Киев сесть на стол отца и деда. Он правил южной Русью с берегов далекой Клязьмы; в Киеве великие князья садились с его руки. Великий князь киевский чувствовал себя непрочно на этом столе, если не ходил по воле Всеволода, не был его подручником. Явилось два великих князя, старший и старейший, номинальный и действительный… В княжение Всеволода эта область приобретает решительное преобладание над всей русской землей…

Вместе с тем вскрывается другое любопытное явление: в суздальском обществе и в местных князьях обнаруживается равнодушие к Киеву, заветной мечте прежних князей, устанавливается отношение к Киевской Руси, проникнутое сострадательным пренебрежением. Это заметно было уже во Всеволоде, стало еще заметнее в его детях».

Если согласиться с мнением великого историка, то действительно можно прийти к выводу, что Всеволод был уже первым лицом на Руси и передал этот статус своим сыновьям.

Но так ли было на самом деле? Мнение Ключевского было явным преувеличением. Однако ясно и то, что могущество Владимиро-Суздальской земли последовательно росло, и не последнюю роль играла в этом совсем не типичная для Древней Руси относительная политическая стабильность, опиравшаяся на высокий авторитет княжеской власти.

На это обращал внимание еще Погодин: «Северная Русь со стольным городом Владимиром находилась теперь точно в том положении, в каком была Южная – Киев, при первых князьях, следовавших один за другим поодиночке, до Ярослава включительно, и потому имевших время и возможность основать, распространить и усилить свое княжество-государство. Всеволод, подобно, им заступил теперь, после кратковременной усобицы, один, место Юрия и Андрея, – и на сорок лет оставался один же на севере, между тем как на юге было уже до ста князей, которые все хотели есть и искали себе хлеба вместе с половцами, вырывая куски друг у друга.

Вот в чем состояла простая тайна северной силы, вот в чем состояла простая тайна владимирского преимущества перед Киевской Русью, дробившейся все мельче и мельче. Здесь случилось быть одному князю, а там число беспрестанно множилось… Казалось, что удельное расстройство прекращается, княжество его вполне готово стать государством, и он сам становится самодержцем…»

Долголетие правителей всегда было фактором, серьезно влияющим на политическую жизнь страны. В Средние века оно позволяло избежать войн и междоусобиц, которыми сопровождалась борьба за власть между наследниками усопшего князя. За исключением короткого периода смуты 1174–1176 годов, за сто с лишним лет существования Суздальского, а затем Владимиро-Суздальского княжества (с 1108 по 1212 год), в нем находились у власти лишь три правителя: Юрий Долгорукий и двое его сыновей – Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо. Но если Юрий рассматривал Суздальскую землю как базу для борьбы за киевский стол, то Андрей и Всеволод связали с нею свою жизнь. Почти тридцать шесть лет княжения Всеволода не зря называют золотым веком Владимиро-Суздальской Руси.

Однако при всем этом, как совершенно справедливо подчеркивал Горский, «Всеволод Юрьевич до середины 1190-х годов не претендовал на доминирующую роль на Руси: в лучшем случае его можно считать в это время одним из трех сильнейших русских князей – наряду с киевскими князьями-соправителями Святославом Всеволодовичем (из черниговских «Ольговичей») и Рюриком Ростиславичем (из смоленской ветви). В период после смерти Святослава (1194 год) Всеволода действительно можно считать самым авторитетным из русских князей; он признавался «старейшим в Володимере племени», т. е. среди потомков Мономаха (поскольку оставался тогда единственным живущим из его внуков).

Но решающего влияния на развернувшуюся в XIII веке борьбу за Киев Всеволод не оказывал. При этом в первые годы этого столетия по крайней мере не слабее его был волынский князь Роман Мстиславич (в 1199 году овладевший Галичем). Всеволод Большое Гнездо стал, правда, первым из русских князей, кого последовательно титуловали “великим князем”. Но эпитет “великий” в его отношении подразумевал верховенство не на всей Руси, а в пределах Суздальской земли. Главным на Руси продолжал считаться князь киевский, имевший право именоваться “князем всея Руси” (хотя официальным титулом это определение в то время не было)».

У нас не так много объективных критериев для оценки силы, могущества и влиятельности отдельных княжеств и их руководителей. Но некоторые есть. Например, количество городских центров и крепостей, подтвержденных данными археологии. Так вот, в середине XII – начале XIII века по количеству крупных (с площадью более 1 га) укрепленных поселений Владимиро-Суздальская земля всего лишь на третьем месте – после Черниговской и Волынской земель, а по их общему числу – на седьмом, пропуская вперед еще земли Смоленскую, Киевскую, Галицкую и Переяславскую.

Украинский и российский академик Петр Петрович Толочко утверждает, что «никакого принципиально нового политического строя на Руси в XII – начале XIII в. не образовалось. Функционировала все та же система родового владения и управления страной во главе с великими киевскими князьями и Киевом, как столицей и символом единства Русской земли. Киевское старейшинство хотя и потеряло прежнюю притягательность, все же не было окончательно устранено из политической жизни Руси, а вотчинное право не обрело четкой и нерушимой определенности. С каждой новой генерацией князей престолонаследные и владельческие принципы осложнялись и запутывались настолько, что разобраться в них не было никакой возможности». Если уж академик не до конца все понимает, то пусть вас не смущает неспособность досконально разобраться в дядях и племянниках.

Откуда же возник стереотип о доминировании Владимиро-Суздальской земли над другими княжествами? Дело в том, что большинство сохранившихся до нашего времени летописей создано в Московском государстве в XV–XVI веках, и основаны они на более раннем летописании Северо-Восточной Руси. Естественно, местные летописцы уделили наибольшее внимание делам своей земли и прославлению своих князей. «Высокомерный тон владимирских летописцев иногда вводил в заблуждение историков, и они считали порою, что Киев в это время совершенно заглох», – замечал Рыбаков, находивший подобные представления неправильными.

А затем для прославления владимиро-суздальских князей появилось еще больше оснований, поскольку именно они стали родоначальниками династии московских царей. Горский обращает внимание на то, что еще «в московской литературе XVI века был прямо сформулирован тезис о переходе столицы Руси из Киева во Владимир. В “Cтепенной книге царского родословия” (1560-е годы), памятнике, проводившем идею исконности самодержавной власти на Руси, прямо утверждалось, что при Андрее Боголюбском “самодержавство” перешло из Киева во Владимир, после чего киевские князья стали “подручниками” владимирских». И содержался панегирик Всеволоду, который назван «родочисленый царствия Руського наследник, истинный кореноплодитель первоначальствующим русским самодержьцем». Его правление определялось как «начало Владимерского самодерьжства».

Мнение о том, что князья Владимирские уже стояли выше всех в иерархии русских правителей XII – начала XIII века, необоснованно. Да, они авторитетны, но их слово вовсе не имеет решающего значения для князей других русских земель. Они не княжат в Киеве не потому, что не хотят, а потому, что у них нет достаточных сил и/или потому, что старшинство в династии не у них.

Большое гнездо

Свое прозвище – Большое Гнездо – Всеволод заслужил по праву и справедливости.

У него была большая, многодетная семья, что рассматривалось на Руси как большое конкурентное преимущество. «Наличие ясной перспективы престолонаследия укрепляло верность придворных, вселяло оптимизм в подданных, – замечает заведующий кафедрой истории России истфака МГУ Николай Сергеевич Борисов. – Многодетность считалась признаком Божьего благоволения, а отсутствие детей – карой за грехи».

Столь большое гнездо состоялось главным образом благодаря первой супруге Всеволода, матери Георгия Всеволодовича – Марии Шварновне, женщине воистину примечательной. На владимирский престол Всеволод Юрьевич вступил уже женатым человеком.

Константин Александрович Аверьянов из Института российской истории РАН, автор биографии Марии Шварновны, считал, что «датой ее рождения мог быть 1157 год». В источниках ее называют по-разному: Всеволожая – по имени мужа, Шварновна – по имени отца, Ясыня – по происхождению. Ясами в Древней Руси называли аланов – предков осетин. Имя Мария появляется только при пострижении, незадолго до смерти (в схиме – Марфа).

Шварн – фигура реальная. Ипатьевская летопись под 1152 годом сообщает, что отец Марии охранял брод на Днепре у Витичева. Но кто он?

Споры о происхождении Марии начались одновременно с зарождением на Руси исторической науки. Отправной точкой стало известие Ипатьевской летописи под 1182 годом о том, что свояченица великого князя Всеволода была выдана замуж за Мстислава, младшего сына киевского князя Святослава Всеволодовича. Сестра жены Всеволода происходила из ясов, поэтому Татищев сделал вполне логичный вывод, что и сама Мария принадлежала к этому народу, и в «Истории Российской» прямо назвал ее «ясыней».

Карамзин тоже считал ее осетинкой: «Первою его супругою была Мария, родом Ясыня, славная благочестием и мудростию». Правда, в примечаниях добавил: «По другому же известию, первая супруга Всеволодова Мария, была дочь князя чешского или богемского Шварна… Тело ее лежит во Владимире, в Успенском девичьем монастыре, в приделе Благовещения, в олтаре, и в надписи сия княгиня именована Марфою Шварновною. Имя Марфы ей дано в монашестве».

Михаил Васильевич Ломоносов тоже называл ее «княжной чешской». Это мнение основано на кратком Владимирском летописце начала XVI века, где написано: «Ясыня Мария Шварновна дочь Чешского князя». О чешском происхождении Марии можно прочесть в статье «А се князи Русьстии» в Новгородской первой летописи, Супрасльской и Никифоровской летописях, в Тверском сборнике.

Известный советский историк и палеограф Марфа Вячеславовна Щепкина, работавшая в Государственном историческом музее, утверждала, что Мария Шварновна происходила из какого-то небольшого княжества или поместья, расположенного в Моравской области. Имя ее отца «Шварн» – восточнославянская форма имени «Северин», распространенного у католиков, – подтверждает чешское происхождение княгини, а «ясыня» происходит от моравского топонима или гидронима с корнем jasin-, Jasen-.

Аверьянов категорически против такой трактовки. Его возражение строится на том, что «предлагаемая чешская генетика имени Шварн не подкрепляется историческими источниками Чехии: ни в одном из них не отмечено имени Шварн… В то же время материалы антропонимики среди аланских имен фиксируют имя Сварн. В соответствии с законами фонетики при появлении на Руси его имя было переделано в Шварн».

Запись Ипатьевской летописи о том, что сестра Марии, выданная за князя Мстислава Святославича, являлась «ясыней», а значит и Мария также происходила из ясов, была сделана если не очевидцем, то современником этих событий и, следовательно, может быть признана достоверной. А вот первые записи о чешском происхождении Марии относятся лишь к середине XV века, а затем повторяются в различных источниках.

Точку в споре о происхождении Марии Аверьянов ставит с помощью активно используемых в последнее время методов геногеографии, применив их к останкам Марии. После проведенной в США генетической экспертизы в результате «исследования митохондриальной ДНК останков индивида № 1 (Марии), было выяснено, что она принадлежит к достаточно редкой гаплогруппе U4b1a4, которая полностью соответствует одному образцу из популяции тубаларов Алтайского региона в России… Одним из регионов раннего этногенеза аланов являлся именно Алтай… Данный факт неопровержимо свидетельствует о принадлежности Марии к аланскому этносу. У чешского народа была совершенно иная этническая история».

Кузнецов делает уверенный вывод: «Приведенные факты позволяют представить следующую картину. Всеволод еще до 1174 года в Южной Руси женился на ясыне. Сам он был на положении князя-изгоя (Андрей Боголюбский не ждал его во Владимире; летописи в это время называли Всеволода уменьшительной формой его крестильного имени – Дмитрок и помещали в конец перечня князей Южной Руси). Поэтому и супруга была ровней ему. Какой уж тут чешский правитель отправит в неблизкую Русь свою дочь в жены безвластному князьку! А с ней еще и двух сестер, чтобы скромный зять распоряжался их судьбами!

Итак, супругой Всеволода-Дмитрия Большое Гнездо была ясыня».

Следует заметить, что еще задолго до появления генетических методов анализа в Осетии-Алании пришли к официальному мнению о том, что Мария Шварновна была осетинкой.

Бесспорно и то, что она была матерью-героиней, которая усердно занималась воспитанием своих детей, служа им примером. Ее отличали сердечная доброта, ум и христианское благочестие. Летописцы называли великую княгиню Еленою, Феодорою, второй Ольгой. Четверо из сыновей Марии стали великими владимирскими князьями, а двое из них (Константин и Георгий) были канонизированы. Она, как и ее супруг, стала родоначальницей многочисленных княжеских династий, включая царей-Рюриковичей.

Из детей великого князя Всеволода Юрьевича нам точно известны двенадцать. Первые четыре ребенка были девочками (полагаю, к разочарованию отца: средневековым князьям нужны были в первую очередь сыновья): Всеслава, в крещении София, с 1187 года супруга Ростислава Ярославича, князя черниговского; Елена (скончалась в 1203 году); Сбыслава (родилась приблизительно в 1180 году); Верхуслава – с 1189 года супруга Ростислава Рюриковича, князя смоленского, киевского (скончалась в 1218 году). К сожалению, отсутствуют данные, когда они родились.

В 1186 году у князя Всеволода и Марии Шварновны родился старший сын Константин. Он сыграет большую роль в истории Владимиро-Суздальской Руси.

Через год появился на свет сын Борис, но он вскоре умер. Еще один сын – Глеб – тоже скончался в младенчестве. «И плакали по нем отец и мать его», – записал владимирский летописец. Произошло это за три месяца до рождения Георгия – события, вокруг которого тоже немало споров. Разночтения начинаются в летописях.

Среди известий статьи Лаврентьевской летописи под 6697 годом о рождении Георгия сообщается в самом конце, после записи о погребении 11 ноября епископа Луки: «Родися у Всеволода сын и нарекли его в святом крещении Георгий». Точную дату – 26 ноября – приводит Ипатьевская летопись (под 6695 годом), причем в ней добавляется известие о крещении новорожденного младенца тем же самым епископом Лукой: «Той же осенью родился сын у великого князя Всеволода в Суздале, в Филипово говение, месяца ноября в 26 день, на освящение церкви мученика Георгия, и велел отец его Всеволод епископу Луке наречь имя ему Юрий, дедово имя, и была радость велика в Суздальской земле во всей».

Почему младенец появился на свет в Суздале, а не во Владимире? Неизвестно. Остается лишь гадать.

Итак, Георгий Всеволодович родился 26 ноября, в осенний Юрьев день. Но какого года? В Лаврентьевской летописи его рождение отнесено к 1189 году, в Ипатьевской летописи – к 1187-му.

Историки, соответственно, тоже не были уверены в отношении года рождения Георгия Всеволодовича. В статье «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона» Андрей Васильевич Экземплярский вышел из положения, написав, что князь родился или в 1187 году, или в 1189-м. Те же два возможных года указаны в «Большой советской энциклопедии». Николай Георгиевич Бережков, ведущий исследователь хронологии русского летописания (родившийся, кстати, в Нижнем Новгороде), усомнился в датировке Ипатьевской летописи, ибо, согласно Лаврентьевской летописи, в 1187 году у Марии родился третий сын Борис. Поэтому он предпочел говорить о 26 ноября 1188 года. С ним согласился Кучкин, автор статьи о Георгии Всеволодовиче в «Советской исторической энциклопедии». Эта дата вошла во все последующие справочники и считается общепринятой. Аверьянов считает датировку Бережкова неверной и называет 1189 год. Кстати, масштабное празднование 700-летнего юбилея князя Георгия Всеволодовича было организовано губернской ученой архивной комиссией в Нижнем Новгороде в 1889 году.

Кто прав? Обычно датировки Бережкова считаются надежными, хотя полной уверенности при переводе летописных сообщений на современное летоисчисление быть не может. Византийский календарь отсчитывал год с 1 сентября, а на Руси и после принятия христианства долго сохранялось начало года с марта. Какого календаря придерживался конкретный летописец, не всегда ясно. При переводе дат на другой календарный стиль возможны два варианта: начинающийся в марте год по отношению к тому же году, начинающемуся в сентябре, может стартовать или на полгода раньше, или на полгода позже. Поэтому еще в XIX веке предложили год, начинающийся на полгода позже сентябрьского, называть мартовским, а тот, который начинался на полгода раньше сентябрьского, ультрамартовским. Тем самым удовлетворительно объясняется небольшая – в один-два года – разница во времени описания одних и тех же событий в разных летописях.

С днями тоже не все так просто. Ведь в Древней Руси в соответствии с ветхозаветными правилами с заходом солнца отсчитывался уже новый день. Такой порядок был отменен решением Синода только в 1722 году, когда началом суток сделалась полночь. Отголоском прежнего отсчета времени служит то, что и сейчас суточный богослужебный круг начинается с вечерни.

Полагаю, установленный Бережковым год рождения Георгия Всеволодовича – 1188-й – кажется более достоверным.

«Дедово имя» – это имя Юрия Долгорукого. Всеволод, несомненно, увидел добрый знак в том, что новорожденный появился на свет в день, посвященный святому покровителю своего отца. Святой Георгий на коне и с копьем, поражающим змия, – излюбленный образ в иконописи Древней Руси. Конечно, образ небесного покровителя, а затем и его «Житие» оказали серьезное влияние на мировосприятие Георгия Всеволодовича. Наречение «дедним» именем, да еще, возможно, совершенное ростовским владыкой Лукой, должно было снять печать проклятия, нависшего над княжеской четой.

И действительно: 8 февраля 1190 года в Переяславле-Залесском у Марии родился здоровый и сильный пятый сын, названный Ярославом (в крещении Федором). Это – отец Александра Невского. Здоровыми и жизнеспособными окажутся и следующие сыновья Всеволода.

Об очередном этапе жизни Георгия повествует летопись: о его «постригах» 28 июля 1191 года. Обрезание пряди волос, которую потом хранили в княжеской семье как оберег, означало наступление отрочества. После этого мальчика забирали от мамок и кормилиц и направляли на воспитание «дядьке», начинавшему учить его княжеской премудрости. В тот же день Георгия впервые посадили на коня – это тоже был древний обычай, означавший превращение младенца в княжича. Его уже учили ездить на коне, стрелять из лука, владеть всеми видами оружия, быть сильным и смелым. Развитию воинской доблести в княжеских семьях помогала охота на диких зверей, в изобилии водившихся в окрестных лесах.

Позднее начиналась и интеллектуальная подготовка будущего князя. «С семи лет отрока учили грамоте, – пишет Николай Борисов. – Обычно этим занимался священник. Главным учебником служила одна из ветхозаветных книг – Псалтирь. Пение и чтение псалмов составляло значительную часть церковных служб. Отсюда, из Псалтири, которую знали почти наизусть, воспринимали не только формы для обращения к Богу, но и самый дух пламенного благочестия, ощущение личной богоизбранности».

Церемонии 1191 года, в которых приняли участие и Всеволод с Марией, и епископ Иоанн, прошли в Суздале, где «была радость великая». Княжеская семья приехала туда в связи с началом строительства новой деревянной крепости. «Того же года заложен был град (крепость. – В.Н.) Суздаль, и срублен был того же года».

А через месяц семейство Всеволода находилось уже во Владимире по не менее серьезному поводу. «В то же лето заложил благоверный великий князь Всеволод Юрьевич церковь Рождества Святой Богородицы в граде Владимире. Начата же была строением месяца августа в 22-й день… при блаженном епископе Иоанне». Закладывался и Богородице-Рождественский монастырь, который станет главенствующим и во Владимиро-Суздальской, и в Московской Руси – до времен Ивана Грозного.

Одним из первых его настоятелей стал постриженник киевского Печерского монастыря Симон – духовник княгини Марии Шварновны (а может, и самого Всеволода), первый епископ Владимиро-Суздальский. На памятнике в Нижегородском кремле скульптурная фигура Симона, который почитается как сооснователь Нижнего, стоит рядом с фигурой Георгия Всеволодовича.

Ну и заложенный Всеволодом летом 1191 года собор будет славен тем, что в нем похоронят его внука – великого князя Александра Невского. Мощи одного из самых почитаемых русских святых оставались там до перенесения в Санкт-Петербург в 1724 году. Этот памятник русской архитектуры – в перестроенном виде – простоял до 1930 года, когда был взорван большевиками. Возведенный уже в наши дни на его месте храм – копия того, что закладывал Всеволод Большое Гнездо со своими детьми.

26 апреля 1193 года Всеволод устроил во Владимире «постриги» сыну Ярославу, а на следующий день «и на конь его посадили», – и вновь «была радость великая в граде Владимире». В том же 1193 году, 25 октября, «до заутрени» у княгини Марии родился шестой сын. Для отца это был двойной праздник, ибо на следующий день праздновалась память святого Димитрия Солунского – его, Всеволода (в крещении – Дмитрия), именины. «Всеволод же велел учинить сыну свое имя – Дмитрий в святом крещении, а княжее имя учинил ему – Владимир, деда своего имя, Владимира Мономаха».

Седьмой сын Всеволода родился полтора года спустя, 27 марта 1195 года. Он был назван Святославом, а в крещении Гавриилом, в соответствии с церковным календарем: накануне праздновался Собор Архангела Гавриила.

Двенадцатым ребенком и восьмым сыном в семье был Иоанн, появившийся на свет в апреле 1198 года, родоначальник князей стародубских (одним из потомков которых станет князь Дмитрий Пожарский). В летописях еще упоминается имя дочери Всеволода Василисы, о которой мы не знаем ничего.

Совершеннолетия достигнут шесть сыновей Всеволода: Константин, Юрий, Ярослав, Владимир, Святослав и Иван. Таким образом, Георгий был вторым по старшинству братом после Константина. Вот только для матери, женщины уже немолодой, роды давались все тяжелее. Не исключено, что именно результатом последних родов стали серьезные медицинские осложнения. Семь лет, начиная с 1199 года, Мария «лежала в немощи».

Но даже прикованная к постели, она сохранила свой громадный авторитет в княжеском семействе, осталась помощницей для мужа, наставницей для сыновей, а потом и для их юных жен. На собственные средства Мария выкупила землю во Владимире для создания монастыря и церкви, в которой желала быть похороненной. По ее воле Всеволод в 1199 году основал монастырь, который так и станут называть – Княгинин. А в 1200 году великий князь воздвиг в Княгинином монастыре храм в честь Успения Пресвятой Богородицы.

Лаврентьевская летопись отметила: «Того же лета, месяца июля в 15 на память святого мученика Кюрика и Улиты заложил благоверный князь великий Всеволод Юрьевич церковь каменную во имя святое Богородицы Успения в монастыри Княгинине при блаженном епископе Иоанне». Естественно, что в 1200 году все большое семейство великого князя присутствовало на торжественной закладке Успенского собора.

Еще одним храмом, построенным в юные годы Георгия во Владимире, стал Дмитриевский собор. В 1992 году он был включен в список памятников Всемирного наследия ЮНЕСКО. Снаружи стены здания украшает белокаменная резьба, уникальная для Руси, сюжетных композиций там более пятисот. «Искусствоведы обратили внимание на скульптурное изображение в восточной закомаре на северном фасаде собора: в центре – безбородый и безусый муж, сидящий на престоле с юным отроком на коленях, слева и справа – склонившиеся перед ним отроки постарше, по двое с каждой стороны, – пишет Аверьянов. – Было высказано предположение, что на этом рельефе изображен основатель храма князь Всеволод Юрьевич с пятью сыновьями – с младшим на руках, в почтительном окружении других, более взрослых, своих сыновей… Это позволяет датировать постройку собора летним строительным сезоном 1196 года, что хорошо согласуется с летописным известием о принесении 10 января 1197 года во Владимир из Солуня (современные Салоники в Северной Греции) византийской иконы с изображением Дмитрия Солунского».

Непонятно, правда, почему отец семейства без бороды и усов. Кузнецов соглашается: «Считается, что сыновья Всеволода, кроме Ивана, изображены с отцом на северном фасаде Дмитриевского собора во Владимире, построенного в 1196 году. Там можно наблюдать рельеф князя Всеволода и пяти его сыновей. В этом групповом портрете мужской части “гнезда” Всеволода Юрьевича присутствует и юный Георгий. К сожалению, идентифицировать его нельзя».

Между тем юные Всеволодовичи уже начинали свой путь на большую политическую сцену. В 1199-м Всеволод Юрьевич вместе с сыном Константином и дружиною отправился в поход на половцев. Пройдясь вдоль Дона, они вернулись с большой добычей. Сын Георгий в это время находился за старшего во Владимире.

Существует краткое известие о Георгии Всеволодовиче в летописной записи от 1202 года: на освящении Успенского собора во Владимире, «который создала любовью правоверная княгиня великая в своем монастыре», присутствовали великий князь и дети его – Константин, «Гургий» и Владимир.

Георгию самостоятельных заданий или княжений пока не выпадало. «Причины такого, видимо, родительского оберегания от «вызовов истории» и обзаведения семьей непонятны: физическое нездоровье ли Георгия, избирательная любовь родителей ли, их замыслы именно на этого сына или просто стечение обстоятельств?» – замечает Кузнецов.

Геополитика 1200-х

В 1204 году весь православный мир испытал сильнейший шок. Крестоносцы захватили ведущий центр европейской и мировой цивилизации того времени – Константинополь, столицу Византийской империи.

Как подчеркивает ведущий специалист по истории Средневековья академик РАН Сергей Павлович Карпов, «Византия, несомненно, в культурном, экономическом и политическом отношениях превосходила любую страну тогдашней Западной Европы. Константинополь был признанной “мастерской мира”, самым населенным, богатым и привлекательным городом Европы, литургия, совершаемая в храме св. Софии, захватывала воображение, восхищала всех, явившихся в храм, своей гармоничной красотой и сиянием всех искусств в благолепии иеротопии. Императорская власть, власть над всей ойкуменой, не знала соперников до Карла Великого, но и после него власть императора Запада оставалась в глазах византийцев и окружавших их народов властью пусть могущественного государя, но лишь “василевса франков”, в отличие от правившего в Константинополе “василевса ромеев”, т. е. всей ойкумены». Византия была привлекательна как носительница традиций и Римской империи, и истиной соборной апостольской церкви.

Главным фактором византийского влияния на Русь стало христианство. Характерна официальная история принятия христианства Русью, инициатором которого выступил князь Владимир (официальная дата крещения Руси – 988 год). Оно было выбрано после знакомства с другими религиями соседних народов – иудаизмом и исламом – не в последнюю очередь в силу такого убедительного аргумента, как могущество Византийской империи. Русь получила от Византии основы вероучения, Священное Писание и Предание, литургическую практику, а затем хронографию, богословские и философские трактаты. Из Византии на Русь пришли градостроительная техника, архитектура, мозаика, фреска, икона, декоративно-прикладное искусство. В результате литургической и литературной деятельности греков Кирилла и Мефодия и их болгарских последователей в Киевской Руси в Х – начале XI века славянский язык стал – наряду с латинским и греческим – одним из трех письменных и богослужебных языков средневекового христианства. Церковнославянский язык, при всех его изменениях, оставался основным литературным языком России до конца XVII века.

После принятия христианства Киевская Русь становится частью своего рода «Византийского содружества наций». Она была одним из последних государств, принявших византийское христианство, но при этом самым крупным. Ни традиции, ни возможности политического контроля над Русью у Константинополя не было, и политически Киев ему не подчинялся. Вместе с тем Русь выступала как источник военных ресурсов и оказывала материальную помощь Византии в случае нашествий и стихийных бедствий.

Русь заимствовала в византийской традиции – в противоречие с западноевропейской – верховенство царской власти над церковной. Русская церковь изначально была митрополией константинопольского патриаршества, но на практике управлялась собором епископов и подчинялась непосредственно киевскому князю.

Русь – в отличие от множества других народов – имела возможность воспринять христианство на родном языке. Подлинный переворот в деле христианского просвещения и образования произошел при Ярославе Мудром, первая библиотека на Руси возникла его усилиями, и размещалась она при Софийском соборе в Киеве. До нас дошло до одного процента всех рукописей, существовавших в Киевской Руси: климат губителен для пергаментов, свою роль сыграли пожары, междоусобицы, войны, стихийные бедствия.

Одна из книг этой библиотеки сохранилась во французском Реймсе. Это то самое Евангелие на глаголице, которое привезла с собой дочь Ярослава Анна и на котором клялись поколения королей Франции. Стоит ли говорить, что Анна была куда более образованна, чем ее супруг король Генрих I, умела, в отличие от него и его свиты, не только читать, но и писать, в том числе и на латыни. Людьми высокой книжной культуры были и сыновья Ярослава Мудрого. Князь Всеволод Ярославич, отец Владимира Мономаха, знал пять языков.

В городах Киевской Руси распространялась грамотность. Об этом говорят берестяные грамоты, надписи на новгородских цилиндрах-бирках, надписи-граффити на стенах древних соборов. Огромную роль в духовной жизни играли монастыри, ставшие главными центрами книгописания, переводов, распространения грамотности.

Уникальным явлением не только русской, но и мировой культуры стали летописи, которые из года в год велись в монастырях при епископских кафедрах, в княжеских канцеляриях различных земель Руси с X или XI века до XVII века включительно. Каждый следующий летописец опирался на труды своих предшественников. Джеймс Биллингтон, который много лет возглавлял Библиотеку конгресса США, восхищался: «Летописи на церковнославянском языке были написаны в Киевской Руси задолго до хроник, созданных на итальянском или французском, и с не меньшей художественностью, чем сочинения на латыни или немецком… Русские летописи – гораздо более ценный источник для изучения как светской, так и церковной истории, чем большинство монастырских хроник средневекового Запада».

Русь имела отличное от Западной Европы культурно-цивилизационное наследие. Она не вошла в ареал франкских завоеваний и католической церкви, которые уже к XI веку прочертили восточные границы Запада.

Эти завоевания, осуществлявшиеся с благословения Рима и во многом с целью насаждения христианства, изменили характер деятельности церкви. К силе проповеди для обращения в христианство добавлялась сила меча, посланцы Ватикана должны были обучать и исправлять население, блюсти его неукоснительную верность учению.

Подъем Западной Европы и папства не мог не вызвать конфликта с Константинополем, который не без оснований считал себя столицей христианского мира, тем более что Византия по всем параметрам находилась на гораздо более высокой ступени развития, чем франкские королевства. Сначала конфликт носил характер противоречий между Западной и Восточной церквями по догматическим, обрядовым и каноническим вопросам. Папы, получив поддержку королей, начинали свысока смотреть на восточных христиан и претендовать на верховенство над всем христианским миром, на роль руководителей и судей всей Вселенской церкви.

В середине XI столетия конфликт достиг такой остроты, что в 1054 году Константинопольский патриарх провел собор, на котором папские легаты были преданы проклятию, а во всех восточных церквях перестали поминать папу при богослужении. Окончательное разделение церквей состоялось. Это событие, закрепившее разделение Европы на православие и католицизм, на Восток и Запад, сыграло исключительно большую роль в судьбах Старого Света и нашей страны.

Началось острое соперничество двух церквей за души европейцев. В XI–XIII веках были обращены в западное христианство Венгрия, Польша, Скандинавия и Балтийское побережье, а восточная граница западной цивилизации стабилизировалась там, где ей суждено было остаться без значительных изменений надолго. Этот мир, в сущности, стал творением католической церкви. Церковная юрисдикция римского папы постепенно распространилась на всю Европу: от Испании и Великобритании до Скандинавии и Польши. В XI веке «папский диктат» Григория VII провозглашал главенство церкви как в религиозных, так и в светских вопросах.

Крестовые походы в Святую землю для спасения ее от неверных начались в 1095 году и продолжались почти два столетия. Хотя главной целью объявлялось избавление Гроба Господня в Иерусалиме из исламского плена, удар часто приходился именно по Византии. Франко-норманнские рыцари изгнали византийцев из их последних западноевропейских оплотов в южной Италии.

Обострение отношений достигло пика в 1204 году, когда крестоносцы вмешались во внутридинастический конфликт в Византии и захватили Константинополь.

Несколько дней длился повальный грабеж, пожары уничтожили две трети Константинополя. Рыцари не щадили даже христианских святынь. В церковь Святой Софии они ввели мулов, чтобы нагрузить их сокровищами, драгоценные украшения храма, золотые и серебряные подсвечники и сосуды рубили мечами, чтобы легче было продать торговцам. «А прочие церкви в городе и вне города все разграбили, и не можем ни их перечесть, ни рассказать о красоте их». На улицах лилась кровь, женщин крестоносцы насиловали чуть ли не на мостовых. Их не интересовали книги, бесценные сокровища человеческой мысли гибли в огне или уличной грязи. Бесчинства остановило лишь лунное затмение, которое суеверные рыцари сочли знаком свыше. «И велика была радость из-за чести и победы, которую дал им Бог, ибо те, кто находился в бедности, теперь пребывали в богатстве и роскоши». Античные статуи пошли на переплавку в монету, высокочтимые христианские реликвии, включая терновый венец Христа, отправились на Запад, оставшиеся святыни латинские императоры позднее продадут туда же.

После долгих споров между крестоносцами 16 мая 1204 года на трон империи вступил Балдуин (Бодуэн), граф Эно и Фландрии.

Разгром Константинополя, по сути, навсегда прекратил существование Византии как мировой империи. Невозможно без содрогания читать «О событиях по взятии Константинополя» Никиты Хониата, где историк описывал мучения греческого населения павшей великой державы. Чиновники без постов, военные без армий, динаты без земель, крестьяне, священники, ремесленники – все, кто мог, бежали из мест, захваченных крестоносцами. Держава ромеев раскололась на множество мелких частей. Эпир захватила династия Ангелов, Фракию – латиняне. В центральной Греции бесчинствовал архонт Лев Сгур, Мореей завладели французы. Северо-запад Фракии разоряли полчища болгарского царя Калояна, который уже в 1205 году захватил в плен императора Балдуина. В Константинополе, ставшем столицей Латинской империи, воцарился его брат Генрих, граф Геннегау.

«Колоссальная прочность Восточной Римской империи была, наконец, подорвана не степными кочевниками из Центральной Азии, не пылкими мусульманами, ведущими джихад, но своими же собратьями по вере, христианами, соперничавшими с ними в правах на одну и ту же римскую традицию, – подчеркивает известный американский историк и политолог Эдвард Люттвак. – …Прежде империя была на волосок от уничтожения, но всякий раз восстанавливалась; однако за падением в 1204 г. восстановления не последовало. Раскол между двумя церквями закрепился окончательно».

На Руси в случившемся винили враждовавших византийских правителей, князя немецкого, папу римского. И росло ощущение, что у Руси появлялись все новые и крайне опасные враги на Западе. К традиционным прежним неприятелям – венграм и полякам – добавились литовцы, немцы и шведы, с которыми начались столкновения в Прибалтике.

Соловьев отмечал, что «древние русские владения в прибалтийских областях делились на две части: северную, зависевшую более или менее от Новгорода, и южную, зависевшую от Полоцка». Полоцк – древний русский город, основанный еще в 862 году на Западной Двине (ныне в Витебской области Белоруссии), тогда был центром влиятельного Полоцкого княжества. «К берегам этой-то южной части русских владений, к устью Двины, в 1158 году прибит был бурею корабль бременских купцов… Выпросили они себе у туземцев позволения основать здесь постоянную контору: место было выбрано подле Двины на горе, где построили большой дом и острожек, который получил название Укскуль… Известие о поселениях, заведенных немцами при устье Двины среди языческого народонаселения, обратило на себя внимание бременского архиепископа, который не мог пропустить благоприятного случая для распространения пределов церкви. Он объявил об этом папе Александру III, и тот велел ему отправить в Ливонию искусного миссионера; архиепископ отправил туда Мейнгарда – монаха Августинского ордена», – писал Соловьев.

Немцы, объявившиеся в устье Западной Двины в середине XII века, первоначально действительно были торговцами и миссионерами. Поскольку обращение в католицизм исконного населения – ливов и латышей – продвигалось плохо, на помощь миссионерам отправили солдат.

Историк дипломатии Киевской Руси, членкор АН СССР Владимир Терентьевич Пашуто, подчеркивал: «Действия крестоносцев… направляла папская курия… Крестоносцы, вторгшиеся в Прибалтику, сумели обеспечить себе достаточно широкий приток людских подкреплений и средств из других стран в немалой степени потому, что этот крестовый поход был сразу же официально приравнен курией к походу на арабов.

Германская империя хотя и враждовала с курией, но в прибалтийском вопросе их интересы совпадали. Политические цели и германских императоров, и папской курии требовали создания здесь постоянных феодальных колоний для контроля над балтийской торговлей и политического давления на Швецию, Норвегию, Данию и Польшу, а главное – для наступления на Русь, чтобы обеспечить алчное немецкое дворянство новыми землями, а католическую церковь – источниками богатых доходов.

Момент для вторжения был выбран подходящий, ибо земли Верхней Руси не имели единой политики в балтийском вопросе. Эстония и Латвия находились в даннической зависимости от Новгорода, Пскова и Полоцка, борьба за влияние на эти сильные боярские центры шла между владимиро-суздальскими и смоленскими князьями».

Папа Целестин III (1191–1198) провозгласил крестовый поход, дав отпущение грехов «всем тем, кто, приняв крест, пойдет для восстановления первой церкви в Ливонии».

После нескольких неудачных операций удалось осуществить настоящий прорыв. Бременский каноник Альберт Буксгевден при поддержке папы Иннокентия III, германского короля Филиппа и датского короля Вальдемара II привел крестоносцев на 23 судах в устье Двины, где была захвачена Земгальская гавань и построена в 1201 году крепость Рига. Чтобы иметь постоянную военную силу, рассказывал Соловьев, «Альберт сперва начал было вызывать рыцарей из Германии и давать им замки в ленное владение, но это средство могло вести к цели только очень медленно, и потому он скоро придумал другое, более верное, именно основание ордена воинствующих братий по образцу военных орденов в Палестине; папа Иннокентий III одобрил мысль Альберта, и в 1202 году был основан орден рыцарей Меча, получивший устав Храмового ордена; новые рыцари носили белый плащ с красным мечом и крестом, вместо которого после стали нашивать звезду: первым магистром их был Винно фон Рорбах. Таким образом, немцы стали твердою ногой при устьях Двины». Меченосцы начали стремительную экспансию из Риги, которая шла в направлении Пскова и Полоцка.

Как же смотрели на эти посягательства князья полоцкие? «Они привыкли ходить войною на чудь и брать с нее дань силою, если она не хотела платить ее добровольно. Точно так же хотели они теперь действовать против немцев: в 1203 году полоцкий князь внезапно явился перед Укскулем и осадил его; неприготовленные к осаде жители предложили ему дань, он взял ее и пошел осаждать другой замок – Гольм, но сюда епископ уже прислал гарнизон, и русские, потеряв много лошадей от стрельбы осажденных, отступили от замка», – отмечал Соловьев.

После этого, беспощадно подавляя латышское население и привлекая на свою сторону часть ливской знати, крестоносцы, несмотря на сопротивление латышских и русских воинов, овладели главными опорными пунктами полоцкой власти в Нижнем Подвинье – крепостями Кокнесе (1207), Селпилс (1208), Ерсике (1209), закрепившись на землях ливов, селов и южных латгалов.

Полоцкий князь Владимир в 1210 году был вынужден подписать с епископом и орденом «вечный мир», по которому признавал сделанные ими приобретения, а те признали его сюзереном и обязались ежегодно выплачивать издавна шедшую Полоцку ливскую дань.

Всеволоду Юрьевичу и его сыновьям приходилось теперь иметь в виду новые геополитические вызовы с северо-запада. Угроза с запада – то, что должно обязательно рассматриваться в череде факторов, определявших логику князей Владимиро-Суздальского княжества, которые часто являлись и новгородскими князьями.

Но тогда еще никто не подозревал, что главная угроза зрела на востоке.

Свою империю начал создавать Чингисхан. Она окажется самой большой в истории человечества.

Глава 3
Георгий Всеволодович. Восхождение

Отец на вершине

Юные сыновья Всеволода рано были вовлечены в большую древнерусскую политику, которая никогда не обещала князьям и их детям спокойной жизни. За отчины и дедины столы шла непрекращавшаяся борьба.

Особенно острое соперничество шло за княжения в землях, не закрепившихся прочно за какой-то одной княжеской ветвью – Киевской, Новгородской, Галицкой, Переяславской. Владимиро-суздальским Юрьевичам (потомкам Юрия Долгорукого) противостояли три другие сильнейшие династии – черниговские Ольговичи, волынские Изяславичи и смоленские Ростиславичи.

У Всеволода Большое Гнездо к рубежу веков (не в тогдашней хронологии, естественно) были осязаемые преимущества – старшинства в династии, авторитета и военной силы. Он пользовался все большим влиянием на Руси, но это не означало гегемонии. «Не имея опасных совместников внутри России, Всеволод старался утвердить безопасность границ своих, – писал Карамзин. – Половцы за деньги служили ему, но в то же время, кочуя от нынешней Слободской Украинской до Саратовской Губернии, беспокоили его южные владения, особенно же пределы Рязанские: он сильным ополчением устрашил варваров, ходил с юным сыном, Константином, во глубину степей, везде жег зимовья Половецкие, и Ханы, сняв свои многочисленные вежи, от берегов Дона с ужасом бежали к морю».

В Переяславле-Южном князь Владимир Глебович в 1187 году, возвращаясь из похода, предпринятого киевским князем Святославом Всеволодовичем против половцев, внезапно заболел и вскоре скончался. После этого смены князей в Киеве влекли за собой частые перемены и на переяславском столе, где временами престол и вовсе пустовал. Переяславская земля оставалась в ведении Святослава Всеволодовича, а после 1194 года, при его преемнике Рюрике Ростиславиче, активную борьбу за влияние в Южной Руси повели Всеволод Большое Гнездо и черниговские Ольговичи.

Всеволод взял верх в переяславской земле. Вероятно, в целях укрепления за собой Переяславля-Южного он в 1198 году осуществил поход на половцев. Переяславская земля перешла в руки к Всеволоду, и он поочередно держал там сначала своего старшего сына Константина, затем племянника – Ярослава Мстиславича, а после его смерти – другого сына, Ярослава.

Всеволод вполне успешно смог решить проблему контроля над Великим Новгородом, который разрывался между двумя противоборствующими силами. Часть бояр стояла за князей из Южной Руси; не имевшие возможности опереться на собственные силы и интересовавшиеся по большей части южнорусскими делами, они не слишком вмешивались во внутренние дела Новгорода. Однако постоянно растущая угроза со стороны Запада и воинственной языческой Литвы заставляла новгородцев искать союз с сильными князьями Северо-Восточной Руси, пусть они и стремились проводить жесткую политику, ущемлявшую политические и торговые интересы города.

Всеволод смог добиться контроля над Новгородом, причем не ведя туда свои войска, а используя почти исключительно методы мягкой силы. Когда там утвердился черниговский князь, Всеволод Юрьевич просто перекрыл каналы для новгородской торговли. Купцов из непокорного Новгорода отлавливали и приводили во Владимир. Через полгода новгородские посланники сами явились во дворец Всеволода с извинениями и мольбами вернуть на княжение его свояка и протеже – Ярослава.

Но потом Всеволод отозвал его из Новгорода и дождался во Владимире новой делегации. «В ту же осень пришли лучшие из новгородских люди, дружина Мирошки, к великому князю Всеволоду с челобитьем и мольбою, со многими дарами от всех новгородцев, говоря:

– Отчина твоя и дедина Новгород Великий просит у тебя сына на княжение в Новгород».

Всеволод после демонстративной паузы снизошел и «скрепил договор на своих условиях с новгородцами крестным целованием, дал им сына своего Святослава, бывшего тогда еще совсем малышом (“мала суща”)».

Пятилетнего Святослава благословил епископ Иоанн, и 12 декабря он отправился в путь. Конечно, Святослава сопровождали «дядьки»-наставники и Всеволодовы «мужи». Братья провожали его до Нового Торга. Суздальский летописец констатировал: «Братья же проводили его с честью». И перечислил княжичей – четырнадцатилетний Константин, одиннадцатилетний Георгий, девятилетний Ярослав, шестилетний Владимир. Святослав прибыл на место назначения 1 января 1200 года. «И посадили его на столе в Святой Софии, и обрадовался весь Новгород». Великий Новгород признал себя «отчиной» и «дединой» владимирского «самодержца», пребывающей «во всей его воле». Как выяснится, ненадолго.

В том же году Георгий участвовал в первом походе: вместе с отцом и старшим братом Константином он сопровождал младшего брата Ярослава, поставленного князем в Переяславль-Русский.

«Князь великий Всеволод, сын Юрия Долгорукого, послал княжить своего сына Ярослава в Переяславль Русский, проводили его братья: Константин, Юрий, Владимир», – зафиксировала летопись.

В 1199 году после смерти последнего представителя галицких Ростиславичей – Владимира Ярославича, – открылся период острой борьбы за стол в Галиче. Сейчас это городок в Ивано-Франковской области Украины, а тогда он был столицей богатейшего и мощнейшего княжества на западе Руси. «Знаменитый род Володаря Галицкого пресекся: сын Ярославов, Владимир, освободив наследственную область свою от ига Венгров, чрез несколько лет умер и не оставил детей, – замечал Карамзин. – Вся южная Россия пришла в движение: каждый Князь хотел овладеть землею богатою, торговою, многолюдною». На Галич считали себя вправе претендовать князья всех четырех основных ветвей – волынские Изяславичи, черниговские Ольговичи, смоленские Ростиславичи, суздальские Юрьевичи.

Ценный трофей достался волынскому князю Роману Мстиславичу, который был одной из самых заметных и мощных политических фигур того времени. Воспитанный при дворе Казимира Справедливого, связанный ближним родством с его сыновьями и вдовой, он демонстрировал редкую жестокость, если верить польским историкам. Российские историки к нему более благосклонны. Так, Соловьев отмечал, что Роман Мстиславич отличался «предприимчивостью, отвагой будучи похож на отца и деда… Оставив по себе кровавую память в Галиче, в остальной Руси Роман слыл грозным бичом окрестных варваров – половцев, литвы, ятвягов, добрым подвижником за Русскую землю, достойным наследником прадеда своего, Мономаха: “он стремился на поганых, как лев, – говорит народное поэтическое предание, – сердит был, как рысь, губил их, как крокодил, перелетал земли их, как орел, и храбр он был, как тур, ревновал деду своему Мономаху”».

Как бы то ни было, но с помощью поляков Роман вступил на галицкий престол и, чтобы утвердить свою власть, «умертвил лучших Бояр Галицких, зарывал их живыми в землю, четверил, расстреливал, изобретал неслыханные муки, говоря в пословицу: “чтобы спокойно есть медовый сот, надобно задавить пчел”».

В Южной Руси зрели серьезные предпосылки для большого конфликта, в который окажутся в полной мере втянуты Всеволод Большое Гнездо и его сыновья.

Эти события позволят Всеволоду подняться на высшую точку своего влияния на Руси, причем для этого ему не придется двинуть ни единого солдата. На него работал не только его авторитет и старшинство в княжеском роде, но и распри конкурентов.

«В том же году великий князь Киевский Рюрик Ростиславич восстал против великого князя Романа Мстиславича Галичского и привел к себе на помощь Ольговичей в Киев, и так начал собирать войско». Так в летописи начинался рассказ о возобновлении в 1201–1202 годах войны между двумя сильнейшими князьями Южной Руси – Рюриком Ростиславичем Киевским и его бывшим зятем Романом Мстиславичем, объединившим под своей властью Волынское и Галицкое княжества.

Чрезмерное усиление Романа не устраивало киевского князя. Рюрик привлек на свою сторону черниговских Ольговичей, главой которых к тому времени стал Всеволод Чермный, сын бывшего князя киевского Святослава Всеволодовича, «подобный отцу в кознях, гордый, властолюбивый». «Рюрик, Ольговичи, быв дотоле в дружбе с Романом, хотели отнять у него державу Галицкую, снисканную им помощию иноплеменников, и соединились в Киеве, чтобы идти к Днестру», – писал Карамзин.

Киевский и черниговский князья операцию против Галича с Всеволодом Большое Гнездо не согласовали. Это дало ему возможность наблюдать за происходящим со стороны, оставаясь над схваткой. И принять сторону того, чья победа казалась ему более выгодной.

Однако пока Рюрик готовился к походу на Днестр, «знамена Романовы уже развевались на берегах Днепра». Роман Мстиславич опередил противников. Собрав галицкие и волынские полки, он совершил стремительный марш на Киев. Рюрик и его союзники Ольговичи даже не успели бежать из Киева, ворота которого горожане распахнули перед войском Романа. Рюрику оставалось лишь целовать крест, принимая условия капитуляции. Ему был оставлен лишь Овруч – город, давно ставший его резиденцией (сейчас в Житомирской области Украины). Черниговские князья были отпущены на родину.

Занимать стол в Киеве Роман Мстиславич не стал, а отправил туда своего младшего двоюродного брата Ингваря Ярославича, князя Луцкого и Дорогобужского. Его отец – Ярослав Изяславич – княжил в Киеве, а потому права на «отчину» у Ингваря были. Но кандидатуру нового князя, если верить Лаврентьевской летописи, согласовал с Всеволодом Юрьевичем: «…и посадил великий князь Всеволод и Роман Ингваря Ярославича в Киеве».

Сам же Роман поспешил «ко славе нашего древнего оружия, защитить Греческую Империю. Половцы опустошали Фракию… Мужественный Роман вступил в землю Половецкую, завоевал многие вежи, освободил там пленных Россиян, отвлек варваров от Константинополя и, принудив оставить Фракию, с торжеством возвратился в Галич».

Меж тем Рюрик, нарушив крестное целование Роману, вновь объединился с Ольговичами, которые в свою очередь наняли половцев, и вся эта огромная рать пошла на Киев. Во главе половецких орд стояли Кончак, тесть новгород-северского князя Владимира Игоревича, и Данила Кобякович, сын давнего врага Руси – Кобяка. Как видим, половцы уже привычно использовали русские имена. 1 или 2 января 1203 года бесчисленные полчища ворвались в Киев. Судьба города была ужасной. Летописец не жалел красок, погром города был хуже, чем устроенный Андреем Боголюбским в 1169 году. Уцелели лишь купцы-иноземцы «всякого языка», которые сумели выкупить жизни ценой половины своих товаров. То, что осталось от Киева после погрома, было сожжено. Рюрик Ростиславович сполна отомстил киевлянам, открывшим ворота Роману. Уцелевшие жители возвращались на пепелище, оставшееся без князя.

Лишь спустя полтора месяца, 16 февраля, Роман Мстиславич с войском пришел мстить Рюрику к Овручу. Но тот успел к тому времени заручиться поддержкой Всеволода Большое Гнездо. Для великого князя Владимирского было важно не наказать Рюрика, а отвадить его от союза с Ольговичами и половцами. Рюрик был не в том положении, чтобы отказать Всеволоду Юрьевичу, и целовал в том крест не только ему, как «отцу и господину», но и его сыновьям. Прежде всего Константину, что отмечено в летописи особо. Роману этот акт крестоцелования показался достаточно убедительным аргументом, чтобы не вступать в новую войну. Это наглядно подчеркнуло роль Всеволода Юрьевича как верховного арбитра в спорах южнорусских князей. В тот момент судьба Киева зависела от него, он мог принять любое решение. И он его принял: «Боголюбивый и милосердный великий князь Всеволод не помянул зла Рюрикова, что есть сотворил в Русской земле, но дал ему опять Киев». Весной или летом того же года Всеволод заключил мир и с Ольговичами.

«Князь великий Владимирский Всеволод, сын Юрия Долгорукого, и великий князь Галичский Роман Мстиславич вместе с черниговскими князьями Ольговичами договорились и заключили между собой мирный договор, и на кресте принесли клятву пребывать в единстве», – с удовлетворением замечал летописец.

Это всеобщее замирение, организованное Всеволодом Большое Гнездо, позволило даже организовать зимой 1204 года совместный поход на половцев, в котором приняли участие Рюрик Ростиславич, Роман Мстиславич и сын Всеволода Ярослав вместе с другими князьями. Поход был весьма успешным. Но мир между князьями Южной Руси оказался хрупким. В городе Треполе на Стругне, где собрались Рюрик Киевский, его сын Ростислав и Роман Галицко-Волынский, вместо ожидавшегося «мироположения» вспыхнула ссора между Рюриком и Романом. Вся злоба галицко-волынского князя на его бывшего тестя, его супругу Анну (бывшую тещу) и дочь Предславу (бывшую жену), выплеснулась наружу.

Роман арестовал Рюрика и вместе со всем семейством отправил в Киев, где насильно «постриг там его в чернецы, и жену его, и дочь его – свою жену». В представлениях того времени это было равносильно физической смерти для мира. Сыновей Рюрика – Ростислава (причем с женой и детьми) и Владимира – отправили в Галич, где их могла ждать участь родителей и сестры.

Здесь Роман Мстиславич сильно играл с огнем. Ростислав Рюрикович вообще-то был женат на любимой дочери Всеволода Большое Гнездо. То есть в Галич были насильно увезены зять, дочь и внуки Всеволода! А в монахи постригли его свата! На такую авантюру мог пойти только Роман. У Всеволода были все основания начать против него войну.

Но он решил, похоже, не рисковать жизнями своих близких, оказавшихся фактически в заложниках. «Всеволод Юрьевич был очень огорчен судьбой своего свата и его детей и захотел отомстить, но отложил свою месть ради христиан, – заключал книжник. – И послал к великому князю Галичскому Роману Мстиславичу, чтобы отпустил его зятя Ростислава с его братом Владимиром Рюриковичем».

Видимо, аргументы послов были более чем весомыми. Итог переговоров: «Роман же, послушав великого князя Всеволода, отпустил его зятя Ростислава и брата его Владимира». Более того, по условиям заключенного мира Ростислав Рюрикович, зять Всеволода, становился новым киевским князем. «Князь же великий Всеволод посадил зятя своего Ростислава на престоле в Киеве».

В новых условиях пришлось подтверждать и договор с Ольговичами. 6 февраля 1205 года черниговские князья вновь целовали крест великому князю Всеволоду и его сыновьям, а также Роману Мстиславичу. Но, заметим, не киевскому князю Ростиславу Рюриковичу.

Своих посланников к Всеволоду в марте направил и другой его сват – Мстислав Романович Смоленский, племянник Рюрика. После пострижения дяди в монахи и примирения Всеволода с Ольговичами смоленскому князю оставалось только признать свои «вины» и искать покровительства у великого князя Владимирского.

Зимой 1205 года Всеволод Юрьевич решил заменить в Новгороде малолетнего Святослава на своего старшего сына – Константина.

«Князь великий Всеволод… забрал своего сына Святослава из Новгорода, так как новгородцы хотели изгнать его из Новгорода, был князь Святослав еще молод годами, – читаем в летописи. – И помирился с ними великий князь Всеволод Юрьевич понемногу, и когда просили у него новгородцы его сына князя Константина, он отпустил его».

Вот как описывал Карамзин логику этого решения: «Надобно думать, что Бояре Владимирские, пестуны юного Святослава, не могли обуздывать народного своевольства и что Великий Князь хотел сею переменою еще более утвердить власть свою над Новым городом. Двадцатилетний Константин уже славился мудростию, Великодушием, Христианскими добродетелями».

Заранее извещая новгородцев о своем решении, Всеволод ссылался на опасность предстоявших войн:

– В земле нашей рать ходит, а князь ваш, сын мой Святослав, мал; а даю вам сына своего старейшего Константина…

Проводы двадцатилетнего Константина в Новгород вылились в торжества государственного масштаба. Всеволод Юрьевич вручил Константину крест и меч – символы власти, выглядевшие более чем актуально в свете экспансии крестоносцев. При этом Всеволод, по сути, заявил о превращении Новгорода в главный стол Руси и свои претензии на этот город как на наследственное владение владимиро-суздальских князей.

– А Новгород Великий старейшинство имеет княжению во всей Русской земле… Не только Бог положил на тебе старейшинство в братии твоей, но и во всей Русской земле. И я тебе даю старейшинство – пойди в свой город!

Речь программная: Всеволод не только называет Новгород «своим» городом, но по его воле Новгород становится «своим» и для его старшего сына.

Братья провожали Константина, толпы людей громогласно осыпали его благословениями. «Константин же Всеволодович, взяв благословение и наставление у своей матери Марии, пошел в Новгород, проводили его братья, Юрий и Владимир, и все бояре его отца до реки Кидекша с почестями, и пришел он в Новгород месяца марта в 20 день».

В Великий Новгород Константин прибыл 20 марта 1205 года, там его тоже встречали ликованием. «Новгородцы также встретили сего Князя с изъявлением усердия: Архиепископ, чиновники вели в церковь Софийскую, и народ присягнул ему в верности. Угостив Бояр в доме своем, Константин ревностно начал заниматься правосудием… Мирные граждане засыпали спокойно: властолюбивые и мятежные могли быть недовольны».

В связи с этим рассказом о вокняжении Константина в Новгороде интересно замечание Преснякова, имеющее отношение к последующему соперничеству между Константином и Георгием Всеволодовичами. «Весьма вероятно, что книжник – сторонник Константина – использовал простой рассказ об отъезде Константина в Новгород и его проводах и внес в него ряд многозначительных черт, чтобы создать сцену, которая могла бы соперничать в политической значительности с обстановкой, в какой Всеволод передавал старейшинство Юрию… Перед нами нечто новое, чуждое Киевской Руси, чуждое и новгородскому летописанию: попытка связать право Константина на великое княжение (на старейшинство не только во всей братье-князьях, но и во всей Русской земле) с его княжением в Великом Новгороде, с тем, что “Новгород Великий старейшинство имать княженью во всей русской земле”. Зарождается новая историческая концепция великокняжеской власти, которая, с одной стороны, будет жить в наименовании северорусским летописанием великого княжения “Владимирским и Великого Новгорода”, а с другой – придает особую многозначительность новгородскому преданию о Рюрике, первом князе русском».

Однако понятно, что тогда приезд Константина по решению собственного отца как в свою отчину не соответствовал политической традиции свободолюбивого города Новгорода.

В тот момент вся Русь, за исключением черниговских владений Ольговичей и некоторых других территорий, по сути, оказалась поделенной на сферы влияния между великим князем Романом, которого в Галицко-Волынской летописи называли «приснопамяным самодержцем всея Руси» и даже «царем», и Всеволодом Большое Гнездо.

Это время стало пиком его политического влияния. Погодин подчеркивал: «В это время Всеволод находился наверху своего могущества и значения: Новгород находился почти в его власти, Рязань была покорена, киевский князь обязан ему своим столом, на который и был его мужами посажен, черниговские обратились перед тем с повинной головой, Галич признавал его покровительство. Всеволод везде на Руси делал, что хотел. Противников не было. Ослушаться, казалось, не мог никто».

Это был и пик влияния Владимиро-Суздальского княжества в Древней Руси. Никогда после ни Всеволоду Юрьевичу, ни его сыновьям уже было не суждено вернуться на ту же вершину.

Дальше путь лежал вниз.

Уход матери

В 1205 году у Георгия Всеволодовича не стало матери. 2 марта, в среду второй недели Великого поста, Мария Шварновна во Владимире приняла пострижение в схиму с именем Марфа.

«В том же году скончалась в иночестве великая княгиня Мария, супруга князя Всеволода, и положили ее в церкви Пречистой Богородицы в монастыре, который она сама создала, подражая великому Аврааму, купила себе землю для строительства церкви и монастыря, в котором и была погребена. Была она больна и пролежала в немощи семь лет, но никогда плохого слова не сказала, но всегда с благодарностью терпела скорбь и великую нужду, поминая праведного Иова: “Если благо принимает от руки Господней, то как не стерпим зло”. И так страдала она семь лет от сильной болезни, постриглась в иноческий чин, пробыла в монастыре 18 дней и скончалась в мире месяца марта в 19 день», – скорбел летописец.

Всеволод и его дети простились с княгиней, когда провожали ее в монастырь. «И проводил ее великий князь Всеволод сам со слезами многими до монастыря Святой Богородицы и сын его Георгий, и дочь его Всеслава Ростиславовна».

Сохранилось поучение Марии Шварновны сыновьям. Причем сохранилось, похоже, в ростовской редакции, поскольку слишком явно ставило князя Константина, который вскоре станет хозяином и любимцем Ростова, над остальными братьями. «Прежде своей смерти наставляла она своих сыновей, говоря им:

– Возлюбленные мои дети! Ухожу я от временного света к отцам своим, вы же, пока пребудете в кратковременной этой жизни, имейте веру и любовь к Богу и Пречистой Его Матери и всеми силами стяжайте в себе страх Божий и перед епископами, пресвитерами и всем священническим чином не стыдитесь, не гордитесь преклонить свою голову, потому что они – служители и пастыри словесных овец самого Бога и Пречистой Богородицы… Имейте всегда в себе тихость и кротость, смирение, любовь и милость; алчных и голодных кормите и поите, нагих одевайте, больных посещайте, в чистоте себя соблюдайте, милостыню всегда творите: это поставит вас перед Богом; не пройдите мимо любого человека, не приветив его; между собою имейте любовь, и Бог будет среди вас и сохранит вас от всего злого, и покорит врагов ваших под ноги ваши; если в ненависти и в распрях между собой будете жить, то погибнете сами и погубите землю ваших отцов и дедов, которую они приобретали многим своим трудом и потом. Живите мирно и в любви между собой, слушайтесь брат брата своего, чтите старшего брата вашего Константина, как отца и главу. Ты же, старший мой сын Константин, относись к братьям своим, как к сыновьям, милуй их, как порождение свое».

Летописец добавляет: «Старший же ее сын князь Константин сладостно слушал ее наставление, как губы, воду пьющие, внимая словам, исходящим из уст ее, и в сердце вбирал все эти слова; ибо от корня благого возрастает благой плод».

Умерла княгиня в возрасте 47‑49 лет, в субботу четвертой недели Великого поста, в день, именуемый в народе Родительской субботой. Смерть ее стала сильным потрясением для Всеволода Юрьевича и его детей. Летописец говорит о рыданиях и слезах, сопровождавших чин погребения «княгини Всеволожей». Георгий Всеволодович, кто-то из его братьев и сестра Вышеслава присутствовали на похоронах матери. Константин был уже в Новгороде.

Похоронена Мария была в построенном на ее земле монастыре. «Каменная гробница схимонахини Марфы находится в нише алтарной стены Благовещенского придела Успенского собора, – рассказывает иеромонах Соколов. – Монастырь со временем стали называть Княгининым, в память о великой княгине Марии, в схиме Марфы. Он стал родовой усыпальницей княгинь владимирского великокняжеского дома. Здесь были похоронены сестра Марии Анна, супруга св. Александра Невского и его дочь Евдокия Александровна».

За многие века Успенский монастырь не раз разрушался и восстанавливался. В 1920-е годы обитель была закрыта, сестры выселены, а игуменья Олимпиада подверглась аресту и ссылке. На территории монастыря образовалось жилищно-арендное кооперативное товарищество (ЖАКТ) имени Воровского. Главный соборный храм – Успенский – был закреплен за Владимирским музеем, но использовался и как военкомат, и как зернохранилище. После войны там разместилась Владимирская реставрационная мастерская, что спасло здание. Второй храм – во имя Казанской иконы Божией Матери – был отдан под хранилище документов государственного архива Владимирской области. Монастырь запустел на семь десятилетий.

И только в 1993 году Успенский собор был передан в пользование Владимирской епархии, и определением Священного синода обитель была возрождена.

В 2015 году в ходе работ могила Марии со всеми предосторожностями была вскрыта исследователями. К их удивлению, там оказались останки не одного, а четырех человек. “Индивид № 1” был атрибутирован как женщина 40–50 лет с наличием множественных артрозов суставов конечностей, прежде всего артрозов и коксартрозов тазобедренных и коленных суставов, – свидетельствовал вовлеченный в эту работу Аверьянов. – Есть серьезные основания полагать, что признаки имевшегося хронического заболевания – артроза – стали последствием многочисленных родов».

Аверьянов и эксперты пришли к заключению, что эти останки действительно принадлежали Марии, жене Всеволода Большое Гнездо, его второй супруге Анне, дочери Александра Невского Евдокии и святому мученику Авраамию, о котором мы еще поговорим.

В 1205 году войска Всеволода Большое Гнездо вновь пересекли Нижегородскую землю. Великий князь организует еще один поход на Булгарию: «Того же года послал великий князь Всеволод на Волгу в насадах на болгар, и ходили по Волге до Хомол и множество полона взяли, а других иссекли, и учаны многи разбили и товара много взяли, и потом ушли восвояси». Подробностей крайне мало. Кучкин разводит руками: «К сожалению, отождествить Хомолы с известным в настоящее время топонимом или гидронимом не удается. Но во всяком случае борьба шла по берегам р. Волги». Пудалов считает операцию 1205 года скорее набегом, как в 1185 году, чем масштабным походом.

В любом случае противостояние с Волжской Булгарией оставалось высоко в системе приоритетов Всеволода Юрьевича. По его приказу было возведено несколько крепостей на водных путях, которыми пользовались булгары для нападений на Владимиро-Суздальское княжество. Продолжалось освоение восточной части Волго-Окского междуречья. Была построена Кострома, а ниже по течению Волги при слиянии с Унжей – Унжа. На берегах Клязьмы возник Стародуб-Ряполовский. Ко времени правления Всеволода относится основание и таких городов, как Нерехта, Соль Великая, Зубцов на Волге, впервые упоминаемых в летописях уже после его смерти.

Кто знает, как пошла бы дальше наша история, не случись внезапной гибели 19 июня 1205 года князя Романа Мстиславича в сражении над Вислой у города Завихост в Польше, где он воевал с князьями Лешко Белым и Конрадом Мазовецким. «И встал над рекой Вислой, и, простояв там, оплошал, отъехал от своего полка с небольшой дружиной, а поляки тут же напали на него и убили».

У Романа осталось двое сыновей – четырехлетний Даниил, которого галичане «посадили на престоле отца», и двухлетний Василько.

Гибель Романа, пишет историк Западной Руси Михаил Константинович Юрасов, «разрушила созданное им мощное территориально-политическое объединение, включавшее в себя всю юго-западную и часть южной Руси. Малолетство его сыновей от второй жены (гречанки Анны, или Марии, Каматерос)… стало поводом для начала многолетней борьбы за Галицкую и Волынскую земли, в которых принимали участие не только представители различных ветвей рода Рюриковичей, но и западные соседи – правители Польши и Венгрии. Не имевшая близких родственников на Руси вдова Романа Мстиславича пыталась найти помощь у Арпадов и Пястов».

С этого времени начинается череда конфликтов, которая втянула в себя и Владимиро-Суздальское княжество. Первоначальным триггером стала именно схватка за Галицкую землю.

Известие о смерти Романа настолько воодушевило Рюрика Ростиславича, что он решился на шаг, беспрецедентный в истории домонгольской Руси. Монах, которому было уже под семьдесят, объявил свое насильственное пострижение недействительным. После чего избавился от иноческого одеяния, покинул монастырь и поспешил в Киев. Хотел расстричь и жену, но та предпочла от греха немедленно принять схиму.

В Киеве Рюрик подвинул с престола своего сына Ростислава и заключил новый союз с Ольговичами, коль скоро смерть Романа освободила от прежнего крестоцелования. После чего с сыновьями Ростиславом и Владимиром, Ольговичами и приведенными ими половцами Рюрик поспешили к Галичу, считая его своей законной добычей. Как писал Карамзин, «в надежде, что младенец Даниил не в состоянии ему противиться и что тамошние Бояре не захотят лить крови своей за сына, терпев много от жестокости отца».

Однако этот приступ оказался неудачным. Галичане, на стороне которых стоял и венгерский король Андрей, выдержали натиск. Рюрик с Ольговичами «так долго простояв, города не взяли, только волости и села сожгли, и, пленив много людей, возвратились восвояси».

Рюрик осел в Киеве, а старшего сына Ростислава отправил в Вышгород, выгнав оттуда князя Ярослава Владимировича, бывшего свояка Всеволода Большое Гнездо.

А война за Галич разгорелась с новой силой, демонстрируя все худшее из войн того времени – и бесчинства иностранцев, и жестокие репрессии в отношении местных бояр и мирного населения со стороны русских князей. Была и единственная в истории Древней Руси попытка боярина – не Рюриковича! – вступить на княжеский стол.

В состав коалиции, которую возглавлял Рюрик Киевский, помимо Ольговичей с половцами, входили теперь и Михаил Смоленский, и поляки. Король венгерский Андрей вновь был готов защитить юных сыновей Романа. Однако вдовствующая княгиня сама предпочла бежать из Галича с детьми – в их удельный город Владимир Волынский (сейчас – райцентр в Волынской области Украины).

После этого местное боярство решило, что власть в Галицкой земле должна принадлежать родичам последнего «законного» князя – Владимира Ярославича, на котором пресеклась династия галицких князей. Наиболее близкими родственниками были либо Ольгович – Новгород-Северский князь Владимир Игоревич, а также его братья – племянники Владимира Ярославича по матери (сыновья знаменитой своим плачем из «Слова о полку Игореве» Ярославны, сестры последнего галицкого князя); либо сыновья Всеволода Большое Гнездо, которые приходились Владимиру Ярославичу двоюродными братьями (его матерью была Ольга Юрьевна – сестра Всеволода Большое Гнездо).

По соглашению с венгерским королем из Галича послали делегацию в Переяславль-Южный, чтобы пригласить на княжение шестнадцатилетнего Ярослава, сына Всеволода Юрьевича и брата Георгия. «А король велел им взять себе князя Ярослава Всеволодовича из Переяславля, ждали его две недели и не дождались, потому что медлил Ярослав Всеволодович, собираясь со своими», – зафиксировано в летописи. Ясно, что Ярослав, прежде чем согласиться, должен был посоветоваться с отцом. Это заняло немало времени. Путь из южного Переяславля в Галич занимал обычно не больше четырех-пяти дней. Галичане ждали Ярослава Всеволодовича две недели, и за это время ситуация кардинально изменилась.

Черниговские князья тоже имели в Галиче своих сторонников, которые убеждали сограждан в том, что Ярослав слишком молод, а его отец слишком далек от их земли, чтобы ее защитить. Что Ольговичи не оставят Галицкую землю в покое и уж лучше посадить на престол одного из них.

Когда венгерское войско скрылось за Карпатами, галичане, «убоявшись полков русских – а то возвратятся на них опять, а князя у них нету», решили тайно послать за старшим из северских князей Игоревичей – Владимиром, благо черниговское войско стояло недалеко от Галича. «И решили тайно послать в полк Олеговичам к князю Владимиру Игоревичу; князь же Владимир Игоревич принял вестника галичан и ночью скрылся со своим полком от братьев, поскакал в Галич, так как полки стояли в двух путях от Галича». Обрадованный Владимир ночью – втайне от родных, друзей и союзников, не сказав никому ни слова, объявился в Галиче, где был принят как князь.

Ярослав Всеволодович прибыл на три дня позже. Оставшись ни с чем, «сильно оскорбился и вернулся обратно в Переяславль». Это был серьезнейший удар по авторитету Всеволода Большое Гнездо. Не последний. И триумф черниговских Ольговичей. Тоже не последний.

Глава Черниговского дома Всеволод Чермный почувствовал, что у него развязаны руки. На обратном пути из Галича участники его похода двинулись в Киев, где он, «надеясь на большую свою силу», занял великокняжеский стол и «стал сажать своих наместников по всем киевским городам». Рюрику Ростиславичу в очередной раз пришлось удалиться к себе в Овруч. Сын Рюрика Ростислав сел в Вышгороде, а племянник Мстислав Романович Смоленский – в Белгороде.

В этой новой политической конфигурации, когда Ольговичи контролировали Галицкую, Киевскую и Черниговскую земли, сфера влияния владимиро-суздальских князей на Юге Руси оказалась под большим вопросом. Всеволод Большое Гнездо на этом этапе в борьбу южнорусских князей вмешиваться не стал. Почему? Может, просто не успел или не захотел. Возможно, был удручен смертью любимой супруги и ему было не до этого.

Но, как бы то ни было, подобная его позиция привела к дальнейшим политическим потерям. В качестве следующей жертвы Всеволод Чермный избрал юного Ярослава Всеволодовича, князя Переяславля-Южного. Поводом стали его недавние претензии на Галич.

«Для Ольговичей, ведших борьбу с Рюриком Ростиславичем за контроль над югом Руси от Чернигова до границ Галича, Переяславль был важным пунктом, – объясняет Кузнецов. – Обладание им позволяло свести на нет влияние владимирского князя, полностью контролировать Степь и чувствовать себя в безопасности в Киеве, прикрытым с запада Галицко-Волынским княжеством. Ведь там сидели его родственники – Игоревичи… Поэтому Переяславль в 1206 г. начал играть важную роль и стал часто упоминаться на страницах летописей вместе с Киевом, когда оттуда выбивали либо Ольговичей, либо Ростиславичей. Именно стремлением избавиться от опеки Всеволода Юрьевича объясняет причину, по которой в 1206 году черниговский князь Всеволод Чермный согнал со стола в Переяславле-Южном (Русском) Ярослава Всеволодовича и отправил к отцу во Владимир».

Чермный дерзнул оскорбить Всеволода Большое Гнездо:

– Иди из Переяславля к своему отцу в Суздаль, – передал он юному Ярославу Всеволодовичу, – а Галич у моей братьи не ищи, если же захочешь его искать, то и себя погубишь. Если еще промедлишь, не выходя из Переяславля, то я пойду на тебя ратью, и тогда меня не обвиняй, так как я оказываю тебе милость.

Ультиматум был подкреплен угрозой военной интервенции.

Ярослав Всеволодович уже был не мальчик, зимой 1205–1206 года Всеволод Большое Гнездо его женил. Суженая была половецкой княжной, внучкой хана Кончака. Брак с внучкой «того самого» Кончака (из «Князя Игоря») призван был обезопасить южный Переяславль от половецких нападений и обеспечить союз с той ордой донских половцев, которую после Кончака возглавил его сын Юрий. Брак этот, однако, окажется неудачным. Он не принес наследника, продлился недолго. И поддержки от половецкого тестя Ярослав в трудную минуту не дождался: Юрий Кончакович имел с черниговскими князьями давние союзнические отношения.

Не помог и отец. То ли напуганный ультиматумом Ярослав не успел обратиться к нему за помощью, то ли Всеволод Юрьевич не успел или не смог защитить сына.

Ярослав вынужден был «просить путь» у Всеволода Чермного, то есть разрешение на выход с дружиной из Переяславля-Южного. Чермный «целовал крест и дал ему путь. Ярослав же вышел из Переяславля, пошел к отцу своему». 22 сентября 1206 года вместе с женой-половчанкой Ярослав вернулся во владимирские земли.

«И так Ярослав Всеволодович вышел из Переяславля и пришел к своему отцу Всеволоду Юрьевичу в землю Ростовскую, Суздальскую и Владимирскую месяца сентября в 29 день, встретили его братья и целовали его». Братья, включая Георгия Всеволодовича, ждали Ярослава на самой границе между черниговскими и владимирскими землями – «у Ясенья». По всей вероятности, речь шла о селе Ясиновском близ Москвы – нынешнем московском районе Ясенево. Всеволод вошел в положение Ярослава и, похоже, вместо Переяславля-Южного вручил ему Переяславль-Залесский. Во всяком случае, вскоре Ярослав появляется в летописи во главе переяславль-залесской дружины.

Что же касается южного Переяславля, то новый хозяин Киева – Всеволод Чермный – посадил там на княжение своего сына. Имя нового переяславского князя в Лаврентьевской летописи не сообщается. Но Никоновская летопись его называет – Михаил Всеволодович. Так начал свой путь в большую политику и историю почитаемый русский святой и мученик за веру Михаил Черниговский.

Но уже в том же 1206 году и Чермный, и его сын потеряли свои столы. Неугомонный Рюрик, «сожалея о великом княжении Киевском, объединился с Мстиславом Романовичем и пошел вместе с ним с войском, со своими детьми, племянниками и с половцами». Рюрик изгнал Всеволода Чермного из Киева, а Михаила – из Переяславля, опять заняв киевский стол. В Переяславле он посадил собственного сына – Владимира. Войска Чермного предприняли попытку вернуть Киев, три недели его осаждали и «возвратились, не успев ничего плохого городу, а волости и села завоевали».

Всеволод Чермный, естественно, на этом не успокоился. Летом 1207 года он вновь нанял половцев, заручился поддержкой Владимира Игоревича Галицкого и призвал младших князей Ольговичей, союзников из Турова и Пинска, которые помогли ему вновь утвердиться в Киеве. А Рюрик вновь бежал в Овруч. Его племянник Мстислав Романович, осажденный в Белгороде, просил только о возможности вернуться в родной Смоленск. Покинуть свой город был вынужден и Мстислав Мстиславич, княживший в Торческе. «Оттуда они пошли к Торцскому. Мстислав же Мстиславович затворился в нем, и они осадили его… Мстислав же не вытерпел осады в городе и целовал к нему крест по его воле». Этот князь, который еще очень громко заявит о себе как Мстислав Удатный (удачливый, удалой), перебрался в Торопец, «отчину» этой ветви смоленских Ростиславичей. «Всеволод же Чермный, придя, сел в Киеве, много зла сотворив земле Русской».

Такой поворот событий наконец-то заставил Всеволода Большое Гнездо действовать. Его решение выступить против Всеволода Чермного в летописи объясняется тем, что Ольговичи разоряли Русскую землю вместе с «погаными», а Русская земля является отчиной и для владимирских князей. «Половцы торжествовали счастливый успех союзника своего грабежом и злодействами в окрестностях Днепра, бедный народ, стеная, простирал руки к Великому Князю, – писал Карамзин. – Всеволод Георгиевич наконец вооружился. “Южная Россия есть также мое отечество”, – сказал он».