Kitobni o'qish: ««Ближние люди» первых Романовых»

Name: «Ближние люди» первых Романовых
Author: Вячеслав Николаевич Козляков
ISBN: 978-5-235-04665-8

Shrift:

Вячеслав Козляков
«Ближние люди» первых Романовых

При оформлении переплета использованы изображение герба Российского царства на наградном знаке царя Алексея Михайловича (третья четверть XVII века), а также фрагменты картин А. М. Васнецова «Красная площадь во второй половине XVII века» и С. В. Иванова «Поход москвитян. XVI век».

* * *

«Ближние люди», временщики и фавориты

Их имена помнят только историки, о них редко пишут в учебниках, чаще всего одной строкой, перечисляя основных «действующих лиц» той или иной эпохи, связанной с именем великого монарха. Хотя еще в начале XIX века сравнение «канцлера» Артамона Матвеева и кардинала Ришелье никого не коробило, сейчас оно в лучшем случае вызовет вопросы и недоумение, если не насмешки. И совершенно зря! Фаворитизм оказался универсальным свойством абсолютной власти независимо от того, как называется правитель: король, царь или император.

Но если французские образцы абсолютизма досконально изучены в мировой историографии, то с русской историей дело обстоит иначе. XVIII век скомпрометировал у нас понятие фаворитизма, придал ему сибаритские оттенки, увел историю из кабинетов министров в альков императриц. Изучать фаворитов стало равнозначно исторической «желтизне»; это дело отдано на откуп литераторам, отвечающим интересам невзыскательной публики. Поэтому, за редкими исключениями, биографии людей из монаршего окружения не пишутся, так как слишком понятны заранее расписанные роли…

При внимательном взгляде на Московское царство XVI–XVII веков хорошо видно, что истоки явления фаворитизма более глубокие, чем обычно считается. Рядом с великими князьями и царями всегда находились «ближние люди». В разное время ими могли быть бояре и родственники царя, представители самых заметных аристократических родов. Они заседали в Боярской думе и становились главными советниками царей или, в их отсутствие, правительниц, какими, например, были Елена Глинская в XVI веке и царевна Софья в конце XVII. Но сравнивать фаворитизм «московского» и «петербургского» периодов русской истории всё же не приходится. Кроме того, почти все «фавориты» XVI–XVII веков плохо кончали, а о фаворитках тогда вообще не слышали.

«Ближние люди» – термин, вынесенный в название книги; он имеет вполне определенный исторический смысл. Это немногие представители аристократической элиты, участвовавшие в управлении государством наряду с московскими царями. Они имели право совета царю, доклада и объявления царских указов. Остальные бояре хотя и носили почетный чин и вызывались на заседание Боярской думы, но не обладали привилегией отдельно от всех говорить с царем. Формула «государские очи видеть» точно отражала желание каждого служилого человека, а лишение этой возможности называлось опалой. Близость к царю – цель любого царедворца, имевшего право участвовать в совете – Боярской думе. «Ближние люди», как правило, выделялись своим происхождением и положением в Думе; они постоянно находились рядом с царем, участвовали в обсуждении главных вопросов войны и мира, дипломатии и внутреннего управления…

Постепенно в царском окружении появляются царедворцы, становящиеся выше других бояр, первыми среди равных. Старшинство таких людей, входивших в ближний круг, основывалось на царском доверии и даже дружбе. Но самым верным основанием было родство с царем, как у двоюродного брата Михаила Романова князя Ивана Борисовича Черкасского. Власть одного ближнего человека распространялась значительно дальше царских покоев в Кремле; он получал в управление важнейшие приказы – своеобразные «министерства» того времени. Через него решались многие тайные дела царства, что, впрочем, создает дополнительные трудности историкам, так как никаких записей разговоров царей с «ближними людьми», естественно, не велось.

Самым доверенным людям царя передавалось право предстательства, сравнимое с «печалованием» митрополитов Русской Церкви. Именно через них реализовывались общие ожидания справедливости и надежды на достижение правды. Если же первые люди в царском окружении не оправдывали ожиданий «мира», давали основание подозревать их в корыстолюбии и нерадении в царских делах, тогда происходил бунт. Как это случилось с классическим московским мятежом, или «гилем», 1648 года, направленным против «ближнего человека» боярина Бориса Ивановича Морозова.

Негласный порядок обязательного присутствия во власти «ближних людей» установился давно, возможно, с тиунов, посадников, отдельных членов княжеской дружины в летописное время. Были такие первые советники и во времена московских великих князей и царей. Но именно с начала династии Романовых эта особенность управления стала устойчивой и заметной.

Можно ли считать это признаком ограничения царской власти боярами? Конечно нет, несмотря на слухи о выдаче ограничительной записи царем Михаилом Федоровичем при его избрании на трон в 1613 году. Царь Михаил Федорович и его сын царь Алексей Михайлович вступали на трон в шестнадцатилетнем возрасте и поэтому нуждались в наставниках. Но они самостоятельно выбирали наиболее доверенных лиц, иногда даже вопреки воле остальных бояр. Кроме того, взрослея, цари не отказывались от опоры на первых советников царства. И ни при каких обстоятельствах «ближние люди» не претендовали хоть на какую-то часть царской власти. Всё по-прежнему делалось исключительно «по царскому указу».

При упоминании «ближних людей» в истории обычно приводят какие-то яркие, характерные детали. Например, о боярине Морозове говорят прежде всего как о воспитателе царя, а о «западнике» канцлере Матвееве – как об устроителе первых театральных представлений при царском дворе. Но этими общими представлениями всё и исчерпывается. Книга должна исправить подобную избирательность восприятия людей, сыгравших выдающуюся роль в управлении Московским царством XVII века. В ней впервые сделана попытка представить полные биографии бояр князя Ивана Борисовича Черкасского, Бориса Ивановича Морозова, Артамона Сергеевича Матвеева, показать пути возвышения «ближних людей», раскрыть обстоятельства их службы, привести сведения о «домашнем быте».

Биографический рассказ о многих деятелях истории XVII века ограничен состоянием источников. Это касается и героев книги. К сожалению, неизвестны точные даты их рождения; иногда приходится пропускать целые годы или даже важные периоды в их жизни. Неравномерно сохранились в документах свидетельства об участии главных бояр в делах царства, поэтому временами в книге говорится об общих событиях, участниками и свидетелями которых становились князь Иван Борисович Черкасский в 1620—1630-е, Борис Иванович Морозов в 1640—1650-е и Артамон Сергеевич Матвеев в 1660—1670-е годы.

Сопоставляя пути на вершину власти трех «ближних людей» в окружении царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, можно познакомиться с важнейшей особенностью «самодержавия». Восприятие образа власти во многом зависело от окружения московских царей. Справедливым или несправедливым, правильным или неправильным виделось состояние дел в государстве, зависело еще и от бояр, стоявших во главе важнейших приказов, их желания и умения ограничить влияние других «сильных людей». При этом никакой аристократической фронды не существовало. Двор московских царей в XVII веке был пронизан тысячами нитей родственных связей, в нем всегда была сильна память о службах предков, и все эти службы должны были содействовать укреплению царства.

После смерти царя Алексея Михайловича в 1676 году судьба «ближних людей» стала определяться политической борьбой вокруг трона. Попытка оттеснить от власти боярина Артамона Матвеева и заменить его другими «ближними людьми» в итоге привела к вовлечению стихии в споры бояр между собой. Оказалось, что у «ближних людей» московских царей была еще одна важная, скрытая до поры роль: они могли влиять на относительно мирную смену царей на престоле. События Стрелецкого бунта 1682 года привели к потрясениям и новой Смуте не только из-за запутанных обстоятельств престолонаследия, но еще из-за невозможности присутствия какого-то одного «ближнего человека» в окружении царевичей Ивана Алексеевича и Петра Алексеевича. Тогда произошел настоящий переворот в сознании современников, приведший в итоге к завершению истории Московского царства.

Принятие Петром I титула императора и Устав 1722 года «о наследии престола» по одному личному выбору «Правительствующего государя» означали глубокие перемены в отношении царя со своим окружением. Идущая из исторической глубины традиция опоры на совет с «ближними людьми», право Земли признавать таких царских советников были отменены в ходе петровских преобразований. На место первых бояр в царском окружении, «работавших» для царя и его будущего наследника, пришли сначала «птенцы гнезда Петрова», а потом «екатерининские орлы». По сути, это были временщики и фавориты, полностью зависящие от щедрот своего царствующего покровителя. Иногда они заранее собирались в «партии» вокруг того или иного претендента на престол. Но это уже история другого, «осьмнадцатого века», когда времена прежних царей уходили в небытие.

Московское царство не стоит идеализировать, и оспаривать состоявшиеся исторические перемены не приходится. Вряд ли уместны и какие-то современные аналогии с «царем и боярами». И всё же след, оставленный «ближними людьми» в истории первых московских царей, очень глубок, и без его изучения общая картина истории России оказывается неполной.

* * *

Известные и малоизвестные «ближние люди» были практически у каждого московского великого князя, начиная с Ивана III, правившего в 1462–1505 годах и создавшего Русское государство на рубеже XV–XVI веков. Можно вспомнить зятя Ивана III тверского князя Василия Даниловича Холмского, князей Патрикеевых и Ряполовских, чьи имена открывали первые известные списки членов Боярской думы. В широком смысле ближний круг – все бояре и окольничие, входившие в Думу в конце XV века, а их насчитывалось 10–15 человек. Но в узком смысле речь должна идти действительно о самых приближенных людях, к кому великие князья чаще всего обращались за советом и кому поручали наиболее сложные дела, требовавшие безусловной преданности и «короткой» памяти – умения хранить дворцовые тайны. В ревниво следящей за местническим возвышением родов служилой среде такое выделение одних или приближение других не могло оставаться незамеченным. Устранение от рассмотрения дел остальных советников вызывало обиду на великого князя. Хорошо известны слова Никиты Ивановича Берсеня Беклемишева, жаловавшегося Максиму Греку на великого князя Василия III (1505–1533), что тот «запершыся сам третей у постели всякие дела делает»¹. В словах Берсеня Беклемишева, оправдавшего свое прозвище колючего «крыжовника», конечно, нет никакого оппозиционного значения, любой служилый человек мечтал оказаться в числе советников великого князя. Но неосторожная критика великого князя за перемену «старых обычаев» стала одним из оснований для смертного приговора Берсеню в 1520-х годах.

Великие князья были связаны неписаным общественным договором со своим окружением, но не настолько, чтобы обращаться за советом исключительно к боярам. Постепенно в Боярской думе появляется новый чин думных дворян – сначала как прецедент, необходимый для того, чтобы княжеские любимцы имели основания для постоянного присутствия в Москве и участия в заседаниях Думы. Точное определение значения думного дворянства можно видеть в упоминаниях в источниках об Иване Юрьевиче Шигоне Поджогине. Про этого «ближнего человека» великого князя Василия III говорили, что он сын боярский (действительно происходивший из старомосковского рода Зайцевых), «который у государя в думе живет»². Фаворит великого князя участвовал во всех важнейших делах, особенно заметна его роль советника в дипломатических переговорах со Священной Римской империей, Литвой и Крымом. Но был он известен и другими делами. Процитируем выдающегося историка и исследователя Боярской думы Александра Александровича Зимина: «В конце 1525 г. именно Шигона добился согласия от Соломонии Сабуровой на пострижение ее в монахини, не брезгая такими средствами, как избиение бичом. В лице Шигоны Малюта Скуратов имел своего… предшественника при дворе Василия III… Так же, как Малюта, Шигона на ратном поприще не отличался. То ли общее возмущение эпизодом с Соломонией, то ли чрезмерное властолюбие Шигоны привело к тому, что вскоре после 1525/26 г. его постигла опала, и он исчез со страниц источников»³. Впрочем, место фаворита пустовало недолго, в последние годы в окружении великого князя Василия III выдвинулся боярин Михаил Юрьевич Захарьин – один из предков Романовых.

Единственным в своем роде случаем фавора у правительницы Елены Глинской была история боярина и конюшего князя Ивана Федоровича Овчины Оболенского. Во времена Василия III он не был особенно заметен на службе и получил свой боярский чин только после начала правления Ивана IV (1533–1584) и «регентства» его матери великой княгини Елены Глинской в 1533–1538 годах. Всё встанет на свои места, если вспомнить, что родная сестра фаворита, вдова дворецкого Василия III Аграфена Челяднина, была мамкой Ивана IV. Давая предсмертные распоряжения, великий князь Василий III завещал ей «ни пяди» не отступать от своего наследника. И вполне естественно, что родственники верховых боярынь из женского двора великой княгини Елены Глинской остались ее первыми советницами и способствовали движению в чинах своих близких. Тем более что их было совсем немного и все они принадлежали к аристократической и служебной элите московских великих князей. Так быстро произошло возвышение князя Ивана Овчины Оболенского, с июля 1534 года упоминавшегося с чином боярина и конюшего. Важнейший в дворцовом управлении чин, изначально связанный со взиманием налога с клеймения лошадей, с этого времени является главным признаком власти первого человека и его особенного влияния в окружении монарха.

Конечно, уже современники обсуждали столь неожиданный союз молодой вдовы великого князя с одним из своих бояр, получившим широкие права в управлении. Князя Ивана Федоровича Овчину Оболенского назначали воеводой в войска, он принимал послов, судил спорные дела в комиссии Боярской думы. Правда, историки заметили, что правительница Елена Глинская считалась с местническим положением дел, роль князя Ивана Овчины Оболенского была уравновешена возвышением другого аристократа, князя-Рюриковича, родственника московских великих князей Василия Васильевича Шуйского, чье имя как раз находилось в самом верху списка членов Боярской думы. Поэтому в документах военной или дипломатической службы его имя стояло выше имени князя Ивана Овчины Оболенского. Исследователь истории «вдовствующего царства» 30—40-х годов XVI века Михаил Маркович Кром разыскал документы, где о князьях Василии Шуйском и Иване Овчине Оболенском сказано как о «ближних людях» великого князя Ивана IV. Казус случился в 1538 году, когда из Крыма, где уже знали о появлении в окружении правительницы новых главных советников, попросили прислать именно их в качестве великих послов к крымскому хану («царю»). И получили ответ, вписанный в посольский наказ: «И ты б царю говорил: царь, господине, князь Василей Васильевич Шуйской и князь Иван Федорович у государя нашего люди великие и ближние: государю их пригоже пъри собя держати, занеже государь великой, а леты еще млад…»⁴

Совсем иначе говорили о взаимоотношениях князя Ивана Овчины Оболенского и правительницы Елены Глинской в Литве, не стесняясь намекать на их куртуазный характер. По словам секретаря Сигизмунда I Николая Нипшица, «этот Овчина является опекуном днем и ночью». Слухи о «чрезмерной» опеке получили новое подтверждение в 1535 году, когда в литовский плен попал двоюродный брат фаворита князь Федор Васильевич Оболенский, носивший точно такое же прозвище – Овчина. Тогда разговоры распространились еще дальше, и о более чем близких отношениях «вдовы-княгини Московской» со своим фаворитом уверенно заговорили уже при дворе императора Священной Римской империи Карла V.

Известный дипломат барон Сигизмунд фон Герберштейн, бывший в России при дворе Василия III и оставивший записки о России, также не мог пройти мимо этой занимательной истории (впрочем, подходящей более перу драматурга, а не мемуариста). Труд Герберштейна, впервые опубликованный в 1549 году, появился во многих переводах и на целый век стал в Европе главным источником сведений о дворе московских великих князей. И, конечно, многие читатели этих записок запомнили рассказ о том, как дядя великой княгини Елены Глинской, князь Михаил Львович Глинский, пытался поучать свою племянницу, чтобы она не «позорила царское ложе», и был заточен ею в темницу. В назидание Сигизмунд Герберштейн сообщал об ужасной судьбе, постигшей отравленную ядом великую княгиню Елену Глинскую и самого фаворита Овчину, «рассеченного на куски». Весь пассаж с изложением истории заключения князя Михаила Глинского далек от исторических реалий, но, несмотря на явные преувеличения, рассказ Герберштейна о немедленном падении фаворита после смерти правительницы все-таки соответствовал действительности. Более того, подтверждаются и подозрения о связи судьбы князя Михаила Глинского и князя Ивана Федоровича Овчины Оболенского. Падение фаворита было очевидной местью за прежнее устранение князей Глинских из окружения великой княгини, подчеркнутой тем, что самого Овчину заковали «в железа» и посадили в ту же палату, где до этого был заключен князь Михаил Глинский.

У Овчины хватало и других врагов. Решение о его устранении от власти принимал еще один ближний советник Елены Глинской, боярин князь Василий Шуйский, не захотевший больше терпеть рядом с собой конкурента. Для летописцев не было секрета в том, что князья Шуйские действовали «самовольством», а князя Ивана Овчину Оболенского арестовали потому, «что его государь князь великий в приближенье держал». Напомним, что власть в стране оставалась у великого князя Ивана IV, будущего Грозного. Но когда 3 апреля 1538 года умерла его мать, Ивану было всего семь лет, поэтому вскоре наступили времена так называемого «боярского правления». Оставшийся без поддержки великой княгини опальный боярин и конюший Овчина «преставися» в заточении. Пострадала и его сестра Аграфена Челяднина, сосланная в Каргополь на «постриг»⁵. Так завершилась совсем короткая по историческим меркам история четырехлетнего возвышения и падения «ближнего человека» московской великой княгини Елены Глинской.

Юношеские времена Ивана IV, ставшего первым московским царем в 1547 году, полны свидетельств о расцвете нового, еще не виданного ранее при дворе московских правителей фаворитизма. Уже не один-два человека составляли ближний круг царя, а целое правительство «Избранной рады». Конечно, сейчас представления о ней в историографии скорректированы, и никто уже не будет говорить о существовании особого института в системе управления Русского государства XVI века. Пришедшее из публицистики название Рады, а не Думы, показательно само по себе. Его появление стало следствием тесных взаимоотношений с Литвой и Польшей, где понятием «паны-рада» обозначали сенаторов и главных советников польских королей. По аналогии с Сенатом русских бояр стали называть «радными» людьми и сенаторами. Но высшим органом управления оставалась Боярская дума, состоявшая из представителей аристократических родов, как это всегда и было у великих князей и царей.

Другое дело, что кроме общей Думы, где заседали все ее члены – бояре и окольничие, стала складываться Ближняя дума. «Избранная рада» может считаться переводом названия Ближней думы – этого пока еще не утвердившегося в языке обозначения круга выбранных первых советников. В состав приближенных царя попали «новые люди» – благовещенский протопоп Сильвестр и «избранный» человек царя Ивана IV в «Избранной раде» Алексей Федорович Адашев, чьи «советы» были более других угодны царю. Влияние этих новых лиц в окружении царя основывалось исключительно на расположении самого Ивана IV, за ними не было ни аристократического происхождения, ни какого-либо заметного положения на чиновной лестнице. Во времена кризиса, связанного с царской болезнью и присягой царевичу Дмитрию в 1553 году (не тому известному, а несчастному младенцу, вскоре погибшему из-за нелепой трагической случайности), думные дворяне первыми поддержали царя. Тогда «в боярех» проявились «смута и мятеж», одни готовы были присягнуть князю Владимиру Андреевичу Старицкому, другие хотели гарантий, связанных с присягой в присутствии царя, третьи боялись узурпации власти при «пеленичнике». Даже в такой момент Иван Грозный был вынужден считаться с амбициями княжеской и боярской аристократии, чтобы не нарушать баланса сил в Боярской думе между князьями Шуйскими, Мстиславскими, Воротынскими и боярами Захарьиными – родственниками своей жены Анастасии Романовны. Но Грозный есть Грозный: однажды перестав терпеть диктат своих советников, он заменил его своей диктатурой. И талантливо рассказал, как тяжело ему приходилось подчиняться и принимать во внимание слова других людей, не щадя уже никого из своих прежних советников, входивших в так называемую «Избранную раду»!

Конечно, это была великая драма русской истории, замеченная еще «историографом» Николаем Михайловичем Карамзиным! Эпоха первых реформ и военных побед Ивана Грозного, особенно взятия Казани в 1552 году, постепенно сменилась разделением страны, репрессиями опричнины и воцарением общего страха. Важен и личный фон событий, смена «ближних людей» при дворе Ивана Грозного. Сравнение двух десятилетий, когда ближе всех к царю оказывались Алексей Адашев с его советами в 1550-х или опричный слуга и палач Малюта Скуратов в 1560-х годах, становилось особенно показательным, обозначая вехи и направление состоявшихся перемен.

Можно, конечно, связать отказ царя от какой-либо «рады» с Сильвестром, Адашевым и другими царскими советниками в начале 1560 года с поворотом во внешней политике к войне c Ливонией. Хотя другие историки говорят, что если расхождения и были, то они касались способов достижения общей цели, но не пересмотра главных задач⁶. У охлаждения царя по отношению к главным советникам явно были глубокие личные основания, ставшие причиной трагического излома в судьбах людей, принесших славу начала царствования Ивана Грозного. Кстати, один из членов «Избранной рады» князь Андрей Курбский парировал обвинения царя в том, что требования советников продолжать войну с Ордой помешали ему воевать «в германских градех». В «Истории о великом князе московском» Курбский писал, что царь «не послушался» призывов послать большое войско в Крым, «и помогли ему в этом товарищи добрые и верные по трапезам и кубкам, друзья по разнообразным удовольствиям»⁷. Показательное противопоставление, чтобы оценить настоящее значение «ближних людей» Адашева и Сильвестра в окружении царя, смененных, как считал убежавший в Литву Курбский, на царских сотрапезников.

Другие члены «Избранной рады» после опалы, к сожалению, оправдаться уже не могли. Поэтому приходится опираться на оценки и свидетельства самого Грозного или его оппонента Андрея Курбского. Царь Иван Васильевич описал в гневных посланиях перебежчику прежний порядок вещей, ставший для царя помехой. Советники были отвергнуты с бранью: «Своим злолукавым самохотным изложением, яко же с своими началники, с попом и Алексеем, изложили есте, собацки осуждающе…», – отвечал царь Иван Курбскому. Возмущению Грозного нет предела: ведь ему кто-то позволил «встречу говорить», обсуждать и осуждать решения его, самого царя! Разница между достоинством и раболепством ему не видна, «честность» и «простота» подданных, как в кривом зеркале, становятся одной «хитростью». И во всех словах присутствует глубочайшая обида Ивана Грозного в том, что кто-то посмел действовать вопреки его решениям!

Именно такое впечатление производят слова первого царского послания Курбскому. «Собака» Алексей Адашев, по словам Ивана Грозного, появился в его окружении «в юности нашей, не вем, каким обычаем из батожников водворившася». Царь как будто уже забыл времена «боярского правительства» 1540-х годов, когда юношей он был предоставлен сам себе. И проводил время в окружении телохранителей и слуг, расчищавших дорогу для молодого великого князя и при этом хорошо управлявшихся с батогами… На самом деле, конечно, царь Иван всё помнил, но стал иначе воспринимать возвышение Адашева, взятого «от гноища», из желания противопоставить его «велможам». От них, составлявших тогда правительство, царь ожидал только «измены», а от Адашева – «прямой службы». Ну а дальше случилась обычная для таких «временных» людей, каким был Алексей Федорович Адашев, история. Он просто не устоял перед искушениями власти. И об этом тоже пишет Иван Грозный, не думая, что сам стал причиной перемен, «испортивших» его советника: «Каких же честей и богатств не исполних его, и не токмо его, но и род его!»

Действительно, вспомним историю составления Государева родословца 1550-х годов, куда костромские по происхождению дети боярские Адашевы попали явно не по чину, вписав себя в книгу первых княжеских и боярских родов (пусть и в самом конце их списка). Однако возвышение Ольговых-Адашевых началось еще с отца фаворита – Федора Григорьевича Адашева, исполнявшего поручения великого князя на посольской службе и также названного в посольских книгах не только гонцом, но и «ближним человеком» Василия III. Отец Алексея Адашева в итоге стал боярином Ивана IV, а сын, несмотря на роль, отводившуюся ему в окружении царя, выслужил только чин окольничего⁸. Начинал службу Алексей Федорович Адашев с невысокого чина стряпчего, однако близость его к царю проявилась во время свадьбы Ивана IV с Анастасией Романовной в 1547 году. Судя по свадебному разряду, Алексей Адашев находился в кругу самых доверенных лиц жениха, «стелил постель» и участвовал в обряде «мытья в бане». Свою славу он завоевал во время взятия Казани в 1552 году. Ну а дальше быстро последовали роковые события царской болезни начала 1553 года, когда бояре отказывались присягать первенцу и наследнику власти царевичу Дмитрию. Именно события вокруг вынужденной присяги и обсуждения перспектив престолонаследия надорвали связи царя со своим окружением. Многие тогда, в том числе отец Алексея Адашева, опасавшийся возвышения Захарьиных и возвращения к временам боярского правления, повели себя совсем не так, как ожидал царь Иван Грозный⁹.

Другая история связана с выходцем из Новгорода протопопом Благовещенского собора в Кремле Сильвестром. Про него царь Иван Грозный писал Курбскому, также мало сдерживаясь от гнева: взятый «совета ради духовнаго и спасения ради души своея», протопоп Сильвестр «восхитився властью». Вопреки распространенному заблуждению, протопоп Сильвестр формально не был царским духовником, но сначала царю, как видим, был необходим такой доверительный совет людей, обладавших авторитетом в духовных делах. Царь Иван IV стремился основать свое царство в соответствии с правильными, очищенными от искажений церковными порядками и нормами, признавая первенство духовных лиц в делах церкви (что ярко проявилось, например, в деятельности церковного собора, принявшего Стоглав в 1551 году). Важны были и обычные наставления христианской жизни, чем и прославился протопоп Сильвестр, которому приписывается составление или редактирование «Домостроя». Однако как только царь заметил союз Сильвестра и Адашева, он стал подозревать их в попытке повлиять на его власть. На языке Грозного это и называлось изменой: «Такоже поп Селивестр со Алексеем здружилися и начаша советовати отаи нас, мневше нас неразсудных суще, и тако вместо духовных мирская нача советовати, и тако помалу всех вас бояр в самоволство нача приводити, нашу же власть с вас снимающе, и в супротивословие вас приводяще, и честию вас мало не с нами равняюще, молотчих же детей боярских с вами честию уподобляюще». Из всей этой фразы, наполненной обвинениями в «тайном совете», подозрениями в том, что власть царя пытались подменить собственным «самовольством», комментарий историка нужен только к последнему замечанию о детях боярских – еще один выпад в сторону Алексея Адашева.

Кстати, стоит запомнить это настоящее отношение Грозного к рядовым детям боярским и не повторять ошибочных рассуждений о противостоянии боярства и дворянства. Если оно и было, то Грозный поддерживал привычный порядок, опираясь в своей власти именно на бояр. Но чего он не мог терпеть, и об этом ясно сказано в послании Андрею Курбскому, так это боярского «самоволства» и «супротивословия»: все должны были беспрекословно подчиняться царю и не «снимать» с себя его власти – это и называлось самодержавие. Царь Иван Грозный радуется в послании Курбскому тому, что «Алексеева и ваша собацкая власть преста», и даже похваляется тем, что, «сыскав измены собаки Алексея Адашова со всеми его советниками», поступил с ним «милостиво» и не осудил на смертную казнь, а протопоп Сильвестр и вовсе «своею волею отоиде», ушел в монастырь¹⁰. В новейшей исторической литературе можно встретить утверждения о том, что поп Сильвестр – фигура «откровенно дутая»¹¹. Конечно, это риторическое преувеличение. Но не правы и те исследователи, которые в одном только присутствии благовещенского священника в близком окружении царя видят чуть ли не ограничение монархии.

Алексей Адашев, удаленный с царских глаз из Москвы в «германские города» в начале 1560 года, успел там повоевать, но не пережил обрушившихся на него потрясений и вскоре умер. Гордый протопоп Сильвестр ушел от светских дел, став монахом Кирилло-Белозерского монастыря, после того как между ним и царем проскочило какое-то «непотребное слово». Царь Иван Грозный, лишившийся в роковом для судеб династии Рюриковичей 1560 году жены царицы Анастасии Романовны, остался один. Дружеского сочувствия царю больше никто не мог выразить, оставалось общее чувство родственной потери. Родные братья царицы Данила и Никита Романовичи, а также ее племянник Василий Михайлович Захарьины-Юрьевы попытались убедить царя, что его прежние «ближние люди» виновны еще и в смерти царицы Анастасии, но царь Иван Грозный этому не поверил. Хотя показательно, кто пришел на смену Сильвестру и Адашеву. Не случайно шурья царя названы Андреем Курбским «злыми советниками». Не всё так однозначно и с общим родственным трауром. Предполагают, что именно боярин Василий Михайлович ЗахарьинЮрьев первым пришел на помощь царю после смерти царицы Анастасии… в организации нового брака. И произошло это всего лишь неделю спустя после траурных событий в царствующем доме. Вскрываются и генеалогические основания таких действий: боярин Василий Михайлович Захарьин-Юрьев выдал замуж свою дочь за родного брата будущей царицы Марии Темрюковны. Мотивы действий «любимого боярина царя Ивана», как о нем писал выдающийся историк опричнины Степан Борисович Веселовский, понятны. Родство с царем всегда было одним из главных оснований феномена «ближних людей» в России¹².

Следующих «советников» из числа царских приближенных уже невозможно представить его собеседниками: они всего лишь слуги, готовые внимать каждому слову своего государя. Хорошо известна история с разделением страны, выделением царского «вдовьего» удела, созданием новой столицы в дворцовой Александровой слободе. Отказавшись от привычного порядка управления, «отдав власть» на большой части страны «земским» боярам, которые должны были управлять «по старине», царь Иван Грозный как удельный князь остался в окружении своего опричного двора. На службу в «опричнине» он мог отбирать любых бояр и дворян, кого хотел. И распоряжаться всеми своими подданными – «жаловать и казнить», по словам Грозного, «волен» был, как хотел. Характер власти в Московском царстве изменился существенно, бояре в Думе больше не могли влиять на царя. Иван Грозный их просто не слышал. Царь находился в Александровой слободе или на своем опричном дворе в Москве в окружении беспрекословно подчинявшихся ему «холопов».

В классической «Истории России с древнейших времен» Сергея Михайловича Соловьева, созданной в середине XIX века, приведено свидетельство Хронографа, где заведение опричнины царем Иваном Грозным объяснялось «злым советом» Василия Михайловича Захарьина-Юрьева, Алексея Даниловича Басманова «и иных таких же»: «…учиниша опричнину, разделение земли и градов, а сам царь живяше на Петровке, и хождаше и ездяше в черном платье, и все с ним, и бысть туга и ненависть на царя в миру, и кровопролитие и казни учинились многие»¹³. В записи Хронографа – одного из современных событиям исторических памятников – перечислены имена новых главных любимцев царя со времен опричнины. Впрочем, и они не избежали судьбы царских советников 1550-х годов. Служба в опричнине Захарьиных-Юрьевых-Романовых и их родственников дорого им стоила. Не пережил опричные времена и боярин Алексей Данилович Басманов, происходивший из древнего рода Плещеевых. Хотя более знаменитым оказалось имя его сына Федора Басманова, прямо названного князем Андреем Курбским «любовником» царя. Можно повторить вслед за С. Б. Веселовским: «При всем нежелании касаться частной жизни исторических деятелей, приходится упомянуть, что иностранные писатели и Курбский определенно говорят, что Федор предавался с царем “содомскому блудотворению” и этим делал себе карьеру»¹⁴. Венцом этой карьеры «воеводы для посылок» и «кравчего» Алексея Даниловича Басманова стало командование всеми опричными полками в 1569 году, но уже в следующем году он был обвинен в измене по новгородскому делу. Князь Андрей Курбский рассказывал о страшной казни Басмановых, когда сын должен был прежде собственной казни убить отца. Правда, этому противоречат известия источников. В память Федора Басманова царь пожаловал большой вклад в Троице-Сергиев монастырь. Согласно рассказам самих Басмановых-Плещеевых, Алексея Даниловича и Федора Басмановых не стало «в опале» на Белоозере¹⁵.

Близким к царю Ивану Грозному человеком, но не «ближним», стал Малюта Скуратов, чье полное имя – Григорий Лукьянович Бельский. Малюта происходил из рода звенигородских землевладельцев, а потом вяземских детей боярских Бельских (их не стоит путать с более известными в истории князьями Бельскими). Историкам мало что остается сказать о такой «дружбе». Малюта не «риторствовал», как Курбский; не стремился к влиянию на бояр (если принять обвинение царя), как Адашев, а, не размышляя, действовал, как ему указывал Грозный. Может быть, даже в чем-то предугадывая желания своего повелителя, избавляя его от необходимости оформлять смертные приговоры царским ослушникам и всем, кто стоял на пути Ивана Грозного, какими-либо указами. Именно Малюта виновен в смерти опального митрополита Филиппа в Твери. Царский слуга со своими опричниками казнил и пускал имущество врагов на поток и разграбление, «отделывал» (убивал) целыми сотнями людей во время опричного Новгородского похода. После этого легко поверить, что все делалось по одному мановению царя. Впоследствии Иван Грозный искал оправдания своих дел, составлял ради покаяния синодики опальных, делал щедрые вклады по убиенным в опричнину (отсюда мы точно и знаем о делах Малюты Скуратова). Царский палач тоже заботился «о душе». Известны вклады Малюты Скуратова в Иосифо-Волоколамский монастырь, где он и был погребен на почетном месте после гибели в боях на «немецком» фронте в 1573 году.

Царская привязанность к Малюте никуда не исчезала до самого конца жизни царя. Вклады Ивана Грозного «на помин души» Малюты Скуратова даже превышали размеры пожертвований по самым близким царским родственникам, включая дочерей, брата и двух жен¹⁶. В последние годы царствования Ивана IV о любимом слуге напоминали молодые придворные – зять Малюты Скуратова, кравчий «особого двора» боярин Борис Федорович Годунов, а также племянник главного опричника, думный дворянин и царский оружничий Богдан Яковлевич Бельский. По словам англичанина Джерома Горсея, Грозный считал Бориса Годунова «третьим сыном» (после двух его настоящих сыновей – старшего Ивана и младшего Федора), а Богдан Бельский наряду с Годуновым был «главным любимцем» царя¹⁷. К ним можно добавить еще опытного дипломата и советника царя Афанасия Федоровича Нагого. О его близости к царю достаточно говорит последний брак царя Ивана Грозного с племянницей Афанасия Нагого – царицей Марией, матерью царевича Дмитрия¹⁸. Рассказывали, что и в самый день смерти 18 марта 1584 года царь играл со своими «ближними людьми» в шахматы во дворце. И царская рука никак не могла поставить на доску фигуру короля…

Никто более, чем Борис Годунов, не оправдывает звания «ближнего человека» московских царей. Его служба придворного и царского шурина – рассказ об идеальном пути к власти, первый и единственный раз в истории Русского государства завершившемся воцарением одного из подданных, не имевшим династических оснований (самозванцы не в счет). Поэтому Годунов заслуживает не какого-то беглого упоминания в общем ряду, а полноценного биографического рассказа в отдельной книге¹⁹. Обратим внимание только на самое главное, что позволило Борису Годунову стать сначала правителем Московского царства при царе Федоре Ивановиче, а потом и царем. «Первый ученик» школы Грозного царя, как часто называют Бориса Годунова, стал всё делать по-своему! Ушли в прошлое открытые казни врагов, страна устраивалась после опричной разрухи, ближайшие родственники царя и царицы Романовы и Годуновы не соперничали, а делали общее дело, находясь в дружеском союзе. Правда, иначе было с князьями Шуйскими, неосторожно обнажившими свои далекоидущие замыслы о троне в разговорах о возможном разводе царя Федора Ивановича и царицы Ирины Годуновой. Вспомним появление в Москве самостоятельного патриаршества в 1589 году – великое достижение царствования Федора Ивановича не могло бы случиться без Бориса Годунова. Войны царя Федора Ивановича с внешними врагами – «крымцами», «шведами» – на целый век определили одни из главных направлений посольских дел Московского царства.

При всех успехах видны и ограничения подобного родственного фаворитизма. Другие представители рода Годуновых становятся «ближними людьми» самого Бориса. Во времена его соперничества в Боярской думе с боярами из титулованных родов, князьями Мстиславскими и Шуйскими, Трубецкими и Голицыными, такое положение дел было оправданно. Однако преобладание в Думе и при дворе представителей одного боярского рода, их родственников, друзей и свойственников привело к неустранимому конфликту после воцарения Годунова. Накапливалась «усталость» от власти царя Бориса, длившейся (считая со времени его боярства) двадцать лет, от того, что всех хотели приучить думать, что Русское царство теперь на века принадлежит Годунову и его потомкам. И всё это разрушилось при первых же испытаниях! Когда появился самозванец, использовавший имя царевича Дмитрия, случайно погибшего в Угличе в 1591 году, многие готовы были поверить в сказку, иллюзию и обман о спасении сына Иван Грозного, чтобы не служить дальше Годуновым. Так начиналась Смута, а одной из ее причин стал отказ Бориса Годунова от совета с первыми боярами (в них он по-прежнему видел конкурентов, угрожавших власти его сына царевича Федора Борисовича), и полное доверие доносам и «ушникам».

По такому доносу были устранены из Думы «всем родом» Романовы в 1601 году, а их места заняли люди, угодные Борису Годунову. Одним из таких «временщиков» стал Семен Годунов. До царя было «далеко», поэтому всё накапливавшееся недовольство Годуновыми переносилось до поры на царских родственников. Правда, на закате царствования Бориса Годунова в придворной истории был эпизод, связанный с возвышением Петра Федоровича Басманова (потомка тех самых опричных любимцев Ивана Грозного). Длилась такая царская милость по отношению к Басманову, отличившемуся в первых боях с появившимся в пределах Русского государства царевичем Дмитрием, всего несколько месяцев. А уничтожена была назначением в полки после смерти царя Бориса Годунова в апреле 1605 года, за которым стоял Семен Годунов. И Басманов, как известно, оказался впоследствии самым преданным слугой самозванца….

Даже в Смутное время «ближние люди» никуда не исчезли из окружения царей, что говорит об устойчивости этого никем и никогда не вводившегося института, вытекавшего из одной лишь самодержавной природы управления Русским государством. Каждый раз оказывалось, что полная царская власть – еще и тяжелейший груз, облегчить который можно было с помощью преданных царю людей. Кто-то из них становился более близок и нужен в управлении делами царства, чем все другие члены Думы. Кого-то отодвигали в тень, несмотря ни на какие государственные навыки и умения, «честность» и высокое положение рода. Первоначальная основа возвышения царских любимцев – личный выбор и склонность царя. Главными людьми во дворце становились те, кому была поручена охрана здоровья царя: постельничий, глава Аптекарского приказа, пробовавший приготовленные иноземными докторами лекарственные «составы» прежде царя и его семьи, охранявший царские покои начальник стрелецкой стражи. Но самой надежной основой близости к царю оставались родственные связи. Каждый новый брак царя вводил в состав боярской элиты новые рода. А дальше родственники вокруг трона начинали затяжную борьбу за влияние на царя, что и составляло суть «политической борьбы» при дворах русских царей.

Классический пример такого родственного возвышения случился во времена правления царя Василия Шуйского. Рядом с ним оказался «ближний приятель» князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, заключивший Выборгский договор со шведами о помощи в борьбе против самозванца Лжедмитрия II, освободивший Троице-Сергиев монастырь и Москву от тушинской осады в 1610 году²⁰. Правда, самым близким к царю Василию Шуйскому оставался всё же его родной брат боярин князь Дмитрий Иванович Шуйский. И когда внезапную смерть молодого князя Скопина-Шуйского связали с происками семьи царского брата (отравительницей молва назвала жену князя Дмитрия Ивановича Шуйского Екатерину, дочь Малюты Скуратова!), то рухнула и вся конструкция власти последнего Рюриковича из династии суздальских князей на русском троне²¹.

С началом царствования Романовых в 1613 году суть управления не поменялась; более того, как итог Смуты, возникло общее желание возвратиться к порядку, «как при прежних государях бывало». Никто не разбирался в деталях и не вспоминал, что «бывало» совсем по-разному; говорили лишь о противопоставлении власти и безвластия. И юному царю сразу простили приход к управлению Московским государством царских родственников – других Романовых, бояр Салтыковых, Шереметевых и князей Черкасских. Многие из них и так давно входили в состав Думы, олицетворяя преемственность со временами двора царя Ивана Грозного. Проигравшими в Смутное время оказались как раз те рода, которым удалось хоть на короткое время овладеть «шапкой Мономаха»: Годуновы и князья Шуйские. С этого времени начинается упадок этих родов, они пресекутся и полностью исчезнут из придворной истории.

Новая династия Романовых, напротив, будет только укрепляться. Ей суждено будет пройти свой путь в три века от расцвета до заката Московского царства и, далее, к временам Российской империи. И всегда при этом рядом с царями и императорами будут заметны их приближенные, становившиеся на время первыми людьми во власти. Выше уже сказано о том, что порядок этот может быть объяснен общей идеей самодержавия. Как писал выдающийся знаток дворцовой истории XVI–XVII веков Иван Егорович Забелин: «В старину временщик представлял существенный тип управления не только в царском дворце и стало быть во главе управления всем государством, но и во дворе областного воеводы, т. е. в управлении областью, и всюду, где ни появлялась управляющая власть, ибо в самом существе этой власти в ту эпоху лежала единая идея, господарская идея: самовластие, самоволие, которое всегда и делало время всякому ловкому служителю этой идеи»²².

Обращение к событиям XVII века позволяет увидеть, кто из «ближних людей» выдвинулся в окружении двух первых царей из династии Романовых – царя Михаила Федоровича (1613–1645) и его сына Алексея Михайловича, прозванного Тишайшим (1645–1676)²³. Конечно, историкам их имена прекрасно известны: бояре князь Иван Борисович Черкасский, Борис Иванович Морозов, Артамон Сергеевич Матвеев. У каждого из них был свой путь: одному помогало родство с царем, другой был близок царю с самых юных лет как его воспитатель; третий добился первенствующего положения в Думе своей службой. Их личная история стала частью истории царского двора и, шире, всего государства. Поэтому, узнав их биографии, можно лучше понять структуру и родовые черты власти московских самодержцев.

Часть первая
«У него в приказах всё делалось добро…»
Князь Иван Борисович Черкасский

Первый «премьер-министр» XVII века – князь Иван Борисович Черкасский²⁴. Он происходил из рода правителей Кабарды, выехавших в XVI веке на русскую службу. Черкесские (адыгские) князья трансформировались в русском языке в князей «Черкасских», как стали называть новых подданных царя, сразу включенных в элиту Московского царства. Хорошай-мурза, ставший после крещения князем Борисом Канбулатовичем (Камбулатовичем) Черкассским, был двоюродным братом второй жены царя Ивана Грозного, царицы Марии Темрюковны²⁵. Породнился он и с Романовыми, вступив в брак с Марфой Никитичной Романовой, родной сестрой боярина Федора Никитича Романова, отца будущего царя Михаила Федоровича. Князь Иван Борисович Черкасский со временем стал «ближним человеком» царя Михаила Федоровича как по праву происхождения из одного из самых заметных родов в Боярской думе, так и по родству с Романовыми. Двоюродный брат царя – для людей Московского царства такое основание было достаточным даже при выборах на царский трон!

Во времена царя Бориса Годунова князья Черкасские считались такими же опасными для интересов годуновской династии, как и Романовы. Хотя князь Борис Канбулатович Черкасский, как и его сын, стольник князь Иван Борисович Черкасский, поставил свою подпись под «Утвержденной грамотой» об избрании на трон Бориса Годунова в 1598 году²⁶. Знаменитое «дело Романовых», начатое в конце 1600 года, изменило прежние взаимоотношения в среде знати. Для укрепления династических прав своих детей Годунов расправился с семьями всех братьев и сестер из рода Романовых, эти гонения напрямую затронули и князей Черкасских. В ссылку на Белоозеро попала семья княгини Марфы Никитичны Черкасской, родной тетки царя Михаила Федоровича. Ее муж, боярин князь Борис Канбулатович Черкасский, не пережил этой опалы, а сын долгие годы провел в ссылке. На княгиню Марфу Никитичну легла забота не только о своей осиротевшей семье, но и о детях брата, включая будущего царя Михаила Романова. Послаблением ссылки со стороны царя Бориса Годунова стало разрешение женской части семьи Романовых-Черкасских жить в вотчине, селе Клины Юрьев-Польского уезда.

Так сама судьба свела в тяжелые времена близкий родственный круг Романовых и князей Черкасских. Конечно, пережитые вместе годы испытаний не могли забыться, поэтому не приходится удивляться, что князь Иван Борисович Черкасский оказался среди наиболее доверенных лиц с самого начала царствования Михаила Федоровича.

Сразу после избрания на царство Михаила Романова в 1613 году роль князя Ивана Борисовича Черкасского при дворе еще не была столь заметной, хотя он первым получил боярский чин во время царского венчания (вместе с ним был пожалован в бояре князь Дмитрий Михайлович Пожарский). Преимущество при дворе имели родственники матери царя – инокини Марфы (заметим, что монашеское имя жены боярина Федора Никитича Романова повторяло крестильное имя его сестры). Речь идет о братьях боярах Борисе Михайловиче и Михаиле Михайловиче Салтыковых. Они ревниво охраняли свое влияние при дворе молодого царя. Ярко это проявилось во времена неудавшейся царской свадьбы с Марией Хлоповой в 1616 году. Понадобилось несколько лет, прежде чем было проведено тщательное расследование причин этого происшествия в царской семье.

Заметные перемены при дворе произошли после возвращения из польского плена патриарха Филарета в 1619 году, и только с этого времени можно видеть закат влияния братьев Салтыковых (отправленных даже в ссылку) и постепенное возвышение князя Ивана Борисовича.

Двадцать лет боярин князь Черкасский находился во главе Думы. На это время приходятся все самые заметные события царствования Михаила Федоровича, связанные и с мирными 1620-ми годами, и с подготовкой Смоленской войны, и со строительством Засечной черты для обороны от крымцев во второй половине 1630-х годов. Конечно, князь Иван Борисович Черкасский был не один в ближнем кругу царских советников; можно также вспомнить имена бояр Федора Ивановича Шереметева, князя Бориса Михайловича Лыкова, князя Дмитрия Михайловича Пожарского (того самого освободителя страны в 1612 году), а также родственника царя по жене окольничего Василия Ивановича Стрешнева. Но только князь Иван Борисович Черкасский, да еще, недолгое время после его смерти, боярин Федор Иванович Шереметев, женатый вторым браком на сестре князя Черкасского Ирине Борисовне²⁷, могли считаться главными людьми в царском окружении.

Восстановление биографии князя Ивана Борисовича Черкасского требует обращения к самым разнообразным обстоятельствам эпохи Смуты и начала правления Романовых. Но такой путь позволяет рассмотреть события через личный опыт представителя заметного боярского рода, знавшего многие взлеты и падения в своей судьбе.

В ссылке с Романовыми

В 1620-е годы страна успокоилась от всех потрясений Смуты, и пришло время подумать о ее истории. Патриарх Филарет признаётся историками главным «вдохновителем» составления «Нового летописца». Работа велась кем-то в его окружении, чтобы рассказать о пережитых годах мятежного, Смутного времени и наступившем царствовании молодого Михаила Романова. Кто был безымянный автор расспросов и записей, составивших летописную книгу, историки так и не узнали. Потом еще в течение полутора веков рукописи этой летописи старательно переписывали, чтобы иметь дома свой список «истории» новейших лет. Историки Смуты ценят эту летопись, хотя и отмечают вторжение в текст исторического памятника небывалых до того личных страстей и пристрастных оценок. Есть в «Новом летописце» короткое упоминание о молодом князе Иване Борисовиче Черкасском, пережившем вместе с главой романовского рода все тяжелые времена:

«Федора ж Никитича з братьею и племянником, со князь Иваном Борисовичем Черкаским приводили их не одиново к пытке»²⁸.

Известно, что человеческая память работает избирательно. В работе с источником историку тоже приходится отбирать отдельные детали исторических событий. И хорошо, когда историку удается добросовестно передать содержание обнаруженного им документа, ничего не утаивая, объясняя не слишком «выгодные» для его исследования свидетельства. Бывает и так, что, поддавшись соблазну или просто в увлечении какой-то идеей, авторы исторических трудов забывают классический принцип историографии: писать «без гнева и пристрастия» – и приводят только те известия, которые «работают» на их представления о прошлом, не рассказывая об остальном. Есть и просто умолчания исторических источников, а умение «считывать» такую «непрямую» информацию и составляет один из важных навыков профессии историка.

Конечно, одна фраза из «Нового летописца» мало что говорит о нескольких годах жизни князя Ивана Борисовича Черкасского, проведенных в ссылке вместе с Романовыми. Тем более что речь идет о тексте, записанном примерно тридцать лет спустя после событий. Кто именно запомнил и рассказал автору летописи о пытках боярина Федора Никитича Романова и его молодого племянника стольника князя Ивана Борисовича Черкасского, мы уже никогда не узнаем. Хотя участники событий были еще живы, а патриарх Филарет, как говорилось, вполне вероятно, являлся заказчиком рукописи. Не он ли сам и рассказал автору летописи некоторые детали происшествий далеких времен? Или, по крайней мере, «отредактировал» текст летописца?

«Новый летописец» все-таки не единственный и даже не главный источник о временах ссылки Романовых. Текст летописи можно перепроверить, изучив подлинное дело, раскрывающее рутину работы приставов, связанную с организацией преследования бывших бояр и стольников, их содержанием под стражей. И тогда многие детали событий будут выглядеть по-другому.

Цель опалы на Романовых и их родственников, как говорилось выше, состояла в первую очередь в устранении их возможных претензий на трон и влияния при дворе Годуновых. Поэтому боярин Федор Никитич Романов вынужденно принял постриг и находился «под началом» в Антониевом-Сийском монастыре, его жена и даже теща также были пострижены в монахини и разосланы по отдаленным монастырям. Первые месяцы опалы были самыми тяжелыми. Из жалованной грамоты 1620-х годов, выданной князю Ивану Борисовичу Черкасскому, можно узнать детали того, как все члены семьи князей Черкасских – отец Борис Канбулатович, мать Марфа Никитична и их сын «терпели многие беды и сидели… за розными приставами в чепи и железах болши полугода»²⁹. После этого семья была разделена, родителей отправили в ссылку на Белоозеро, а князь Иван Борисович Черкасский разделил свое заключение с еще одним дядей – Иваном Никитичем Романовым.

«Дело о ссылке Романовых» давно опубликовано³⁰. Как заметил Владимир Николаевич Бенешевич, автор биографической статьи о князе Черкасском в «Русском биографическом словаре», «боярский приговор, состоявшийся в июне 1601 года, определил князю Ивану Черкасскому самую высшую меру наказания, какая только была применена в этом процессе: имение его было отписано на государя, а самого его было решено сослать в Сибирь на житье». Показательно, что подобная мера была применена еще только к двум «выдающимся представителям рода Романовых – Ивану и Василию Никитичу»³¹. Братьев Романовых действительно привезли в Пелым, в то время как пристав князя Ивана Борисовича Черкасского получил предписание оставаться «до указу» со ссыльным стольником в Малмыже, расположенном между Казанью и Вяткой. Позже, в 1620-х, об этом вспоминали так: «…а он болярин наш князь Иван Борисович сослан был на Низ, в Казанской пригородок в Малмыж, и сидел в тюрме ж, и живот свой мучил, и всякия нужи и тесноты за нас великих государей при царе Борисе терпел лет с пять»³².

Василия Никитича Романова, вопреки наказу (или из-за его намеренно расплывчатых и общих формулировок), везли в ссылку «оковав» и привезли едва живого. Из последовавшей переписки выясняется, что от приставов добивались изощренного тюремного баланса: содержавшихся под стражей людей предписывалось не доводить до голода, не применять излишних ограничений, но при этом они не должны были забывать о длящейся опале. «Изменник» Василий Романов, как называли опальных, все-таки умер в ссылке в Пелыме. В разных местах в ссылке погибли и другие братья Романовы – Александр Никитич и Михаила Никитич. Иван Никитич был серьезно болен, мать князя Ивана Борисовича Черкасского болела «камчюгом», или ломотой (от этой болезни страдал и его умерший в ссылке на Белоозере в апреле 1602 года отец князь Борис Канбулатович Черкасский³³).

Смерть Василия Никитича Романова напрямую повлияла на положение находившегося с ним в ссылке брата Ивана Никитича и других ссыльных, включая князя Ивана Борисовича Черкасского и его мать – княгиню Марфу Никитичну. Потеряв мужа, разлученная с сыном, она жила на Белоозере вместе с сестрой Анастасией Никитичной, женой Александра Никитича Романова Ульянией Семеновной и детьми брата Федора Никитича Татьяной и Михаилом. Вдова княгиня Марфа Никитична Черкасская приняла на себя, как окажется, историческую роль в сохранении жизни детей брата и наследника рода Романовых.

28 мая 1602 года, после многомесячного пребывания в Малмыже, была выдана указная грамота о переводе князя Ивана Борисовича Черкасского в Нижний Новгород, где он должен был жить вместе с дядей Иваном Никитичем. Согласно полученному 15 июня наказу приставам, ссыльных должны были «беречи, чтоб им ни в чем нужи никоторые не было». Князя Ивана должны были везти «простого, а не сковав» (такой прямой запрет был, как показывает судьба Василия Романова, совсем не лишним). И дальше приставы должны были наблюдать, чтобы оба ссыльных «жили» и «ходили просты», следя за тем, чтобы к ним «никто не подходил, и не розговаривал с ними ни о чем, и писма б никакого не поднес». Перевод «на службу в Нижний Новгород» князя Черкасского назывался в наказе приставу Василию Михайловичу Хлопову «государевым жалованьем».

Дальнейшая хронология событий выясняется из переписки с воеводами. 23 июня ссыльные проехали Казань, а уже 1 июля остановились на подворье Троице-Сергиева монастыря в Нижнем Новгороде (вместе с князем ехал какой-то «детина его Олешка»). 25 июля 1602 года в Нижний Новгород привезли и больного Ивана Никитича Романова. «Корму князю Ивану и Ивану с людьми их» велено было давать достаточно, в «постные дни» – рыбу, в «мясные дни» – «боранину» и говядину, «а хлеб велено давати как им мочно сытым быть без нужи, а пити велено им давать квас житной». К этому разрешалось добавлять кое-что и по запросу, если ссыльные сами «учнут просити», например, «пиво и мед с кабака». Для их обеспечения выдавались кормовые деньги, и еще раз подчеркивалось, чтобы «князю Ивану и Ивану ни в чем нужи никоторые не было».

На сходных условиях содержали и мать князя Ивана Борисовича – вдову княгиню Марфу Никитичну Черкасскую, жившую с женской частью семьи Романовых и детьми на Белоозере. Правда, когда их пристав Давыд Жеребцов попытался дать больной княгине Черкасской «сверх корму, чего попросят, не от велика», его немедленно одернули и наказали за «самодеятельность». Оказывается, формула наказа, «чтоб им всем в естве, и в питье, и в платье никоторыя нужи не было», не предусматривала таких добавок. «Что писал преж сего, что яиц с молоком даешь не от велика; то ты делал своим воровством и хитростью, – грозили приставу, – по нашему указу велено тебе давать им еству и питье во всем доволно, чего не похотят».

Почти два года спустя после начала дела, когда братья Романовы стали умирать в ссылке, исполнители воли царя Бориса Годунова и их главные тюремщики боярин Семен Никитич Годунов и дьяк Елизарий Вылузгин озаботились уже другим. Им стало выгоднее сохранить жизни опальных. 17 сентября 1602 года состоялось распоряжение о переводе Ивана Никитича Романова и князя Ивана Борисовича Черкасского из Нижнего Новгорода в Москву. Особо оговаривалось, чтобы приставы сначала расспросили ссыльных, «а будет они болны, и вы бы с ними ехали, как они выздоровеют». Точно так же поступили с семьями Черкасских-Романовых, отправленными из Белоозера «в Юрьевской уезд, в Федоровскую вотчину Романова» (это путешествие из Белоозера в село Клины Юрьев-Польского уезда совершит и шестилетний сын Федора Никитича Михаил, будущий царь). Княгиня Марфа Никитична, несмотря на болезнь, на радостях согласилась ехать немедленно. Пристав передавал ее слова: «…так жадна де я царской милости, ехати готова хоти ужже, а болезни моей гораздо легчи перед старым, ехати мне мочно».

Князь Иван Черкасский и Иван Романов выехали на нанятых для них подводах из Нижнего Новгорода в Москву 12 октября 1602 года. Дорога лежала через Владимир, где приставы должны были остановиться и известить о своем приезде судей Приказа Казанского дворца дьяков Афанасия Власьева и Нечая Федорова. Такие предосторожности требовались для того, чтобы успеть приготовиться к приезду ссыльных в Москву, выбрать им место пребывания, назначить новых приставов и охрану. До Владимира добирались долго и были там только 29 октября. Новая остановка «за полосмадесят верст» (то есть 75 верст) от Москвы была «в Покровской слободке, за пять верст до Киржацкого яму». Челобитная приставов об указе по поводу их дальнейших действий была доставлена в Москву только 17 ноября. Даже учитывая передвижение ссыльных такими медленными темпами, можно предположить, что возвращение князя Ивана Борисовича Черкасского в столицу состоялось в декабре 1602 года. Правда, он всё равно оставался опальным до самого конца царствования Бориса Годунова: ни чины, ни поместья, ни дворы ему не возвращали и на службу тоже больше не назначали. Скорее всего, в это время он жил вместе с матерью и остальным семейством Романовых в ссылке в селе Клины Юрьев-Польского уезда.

Зная о совместных испытаниях Романовых и князей Черкасских во времена годуновской опалы, можно понять, почему после возвращения патриарха Филарета из польского плена в 1619 году именно князь Иван Борисович Черкасский становится одним из первых «ближних людей» и своеобразным главой московского правительства.

Стольник Смутного времени

Поворотом в судьбе Романовых и Черкасских стало появление самозваного царевича Дмитрия – Григория Отрепьева, а затем и воцарение в Москве царя Дмитрия Ивановича в июне 1605 года. Самозванец вернул из годуновской ссылки опальных «родственников» и наградил их чинами. Стольник князь Иван Борисович Черкасский тоже был возвращен ко двору; вероятно, тогда же он получил чин кравчего («без пути»), что могло его сразу выделить среди представителей других аристократических родов. Кравчий, или чашник, – придворный чин; такими чинами награждались самые доверенные лица, становившиеся виночерпиями на царских пирах. Но настоящим кравчим, «с путем», то есть с правом распоряжения во дворце, был другой приближенный самозванца – князь Иван Андреевич Хворостинин. У князя Ивана Борисовича было мало шансов «подвинуть» соперника, да он к этому и не должен был стремиться, довольствуясь новым почетным положением при дворе.

Возможно, имели значение и другие обстоятельства. Назначение кравчим приходится на последние месяцы правления Лжедмитрия I или даже на самое начало царствования Василия Шуйского. С этим чином князь Иван Борисович Черкасский записан в боярском списке 1606/07 года³⁴, в отличие от не случайно «пропущенного» в перечне лиц, служивших в Государеве дворе, князя Ивана Андреевича Хворостинина. Имеет значение и место, на котором князь Иван Борисович записан в списке стольников. Оно оказалось… в самом низу, даже ниже, чем другие князья Черкасские, не говоря о многих других родах знати. Обычно при формировании списка какого-то вновь назначенного придворного записывали на свободное место и лишь впоследствии расставляли все имена по принятому местническому счету родов, отдавая должное первенству тех аристократов, кто раньше других начал служить в том или ином чине. Следовательно, всё говорит о недавней записи князя Ивана Борисовича Черкасского в списке стольников, точнее, о только что состоявшемся возвращении его в Государев двор.

Кравчий князь Иван Борисович Черкасский был послан царем Василием Ивановичем наградить войско золотыми за победу над восставшими болотниковцами «на Вырке речке» недалеко от Калуги³⁵. Во главе этой рати был боярин Иван Никитич Романов. В 1607 году мы видим полную «реабилитацию» Романовых и князей Черкасских при дворе Василия Шуйского. И в дальнейшем карьера дяди и племянника развивалась с учетом их родственной близости, конечно, с соблюдением старшинства боярина. Еще одна заметная служба – упоминание имени стольника князя Ивана Борисовича Черкасского в разряде свадьбы царя Василия Шуйского с княжной Марией Петровной Буйносовой-Ростовской в январе 1608 года. Согласно своему чину чашника князь Черкасский у «стола смотрел» во время свадебных пиров³⁶.

В мае 1608 года Москва готовилась к осаде от наступавшего к столице войска нового самозванца – Лжедмитрия II. 29 мая назначение на службу «против литовских людей» получили боярин Иван Никитич Романов (в товарищах у главы войска боярина князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского) и поставленный командовать сторожевым полком стольник князь Иван Борисович Черкасский³⁷. Подошедшее к Москве войско Лжедмитрия II при поддержке польско-литовских отрядов обосновалось под Москвой в Тушине. Созданные в Тушине параллельные органы управления уездами, присягнувшими на верность царю Дмитрию Ивановичу, стали притягивать к себе всех недовольных правлением царя Василия Шуйского. А таких оказалось немало; князья Шуйские тоже давали преимущество в службе при дворе и в войске своим родственникам, ничем не отличаясь ни от Годуновых, ни позже от Романовых.

В рати князя Скопина-Шуйского, встретившего самозваного царя под Москвой, началась какая-то «шатость». Она привела к отъезду из Москвы членов Государева двора, которые, по словам «Нового летописца», «хотяху царю Василью изменити»³⁸. И среди них оказались заметные люди романовского круга, включая князя Ивана Михайловича Катырева-Ростовского, женатого на Татьяне Федоровне, урожденной Романовой, родной сестре будущего царя Михаила Романова, а также ярославского князя Ивана Федоровича Троекурова. В первом браке князь Троекуров был женат на Анне Никитичне Романовой, еще одной сестре (правда, рано умершей) Федора Никитича и Ивана Никитича Романовых. Как давно заметил автор классического труда о Смуте Сергей Федорович Платонов, после такой «шатости» у царя Василия Шуйского появились основания подозревать Романовых в измене³⁹. Царь Василий Иванович, вопреки обещаниям при вступлении не престол не казнить и не ссылать в опалу «всем родом», ударил по зачинщикам мятежа. Одни «изменники» были разосланы по тюрьмам, а другие, по известию летописи, всё же были казнены.

Особое подозрение должна была вызвать история ростовского и ярославского митрополита Филарета. Царь Василий Шуйский венчался на царство, отослав митрополита Филарета из Москвы в Углич, чтобы привезти в столицу тело «убиенного» царевича Дмитрия. И в дальнейшем Филарета держали в отдалении от Москвы, на его кафедре в Ростове. Там он был захвачен тушинцами в плен и привезен под Москву. В тушинских документах о Филарете писали как о «нареченном» патриархе, хотя свидетельства о том, что он сам принимал этот чин, нет. После исторического противостояния Годуновых и Романовых началось новое соперничество – князей Шуйских и Романовых, опиравшихся на серьезную поддержку родственного круга, куда, конечно, входил и князь Иван Борисович Черкасский. Кстати, в разгар боев с тушинцами под Москвой во второй половине 1608 года чин чашника был передан от князя Черкасского другому придворному царя Василия Шуйского.

Во время московской осады войском царя Лжедмитрия II князь Иван Борисович Черкасский возглавлял третий по значению сторожевой полк рати царя Василия Шуйского, оборонявшей столицу. Сначала полки стояли на Пресне, но после неудачной битвы у деревни Рахманцево 23 сентября 1608 года войско стало разбегаться. Произошли изменения и в составе воеводского корпуса. Как отмечают разряды, именно в это время князь Иван Борисович Черкасский начал местнический спор со стоявшим выше его – во главе передового полка – одним из первых московских бояр и столпов царствования Василия Шуйского князем Иваном Михайловичем Воротынским. И хотя местничаться было совсем не ко времени из-за находившегося под столицей врага, князь Иван Борисович всё равно начал тяжбу. И даже получил «невместную грамоту» (в некоторых списках разрядных книг было даже подчеркнуто его происхождение добавлением после «Борисович» второго отчества «Кайбулатович» в напоминание о выезде отца на русскую службу)⁴⁰. Такая грамота была залогом высокого положения рода: в дальнейшем никто из его потомков не должен был находиться в прямом подчинении у князей Воротынских.

Местническое дело князей Черкасских и Воротынских стало плохим предзнаменованием дальнейших событий, связанных с обороной Москвы. Как известно, когда в воеводах «согласья нет», тогда не приходится ожидать ничего хорошего. 18 октября был сменен второй воевода сторожевого полка окольничий Федор Васильевич Головин, и его место занял князь Мирон Шаховской. Основные силы оставались под Москвой вплоть до «Николы зимнего», то есть до 6 декабря 1608 года, и только после этого полки вошли в столицу на зимние квартиры. Пока царское войско находилось в Москве, тушинцы сделали основной упор на подчинение уездов, организацию присяги Лжедмитрию II и попытались захватить Троице-Сергиев монастырь. Царь Василий Шуйский надеялся на помощь шведов и отправил главу своей армии боярина князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского в Новгород Великий для заключения договора о найме вспомогательного иноземного войска. Остальные воеводы Большого, передового и сторожевого полков сидели в осаде по башням и воротам Белого города. Полки царя Василия Шуйского охраняли укрепления Москвы до прихода в столицу рати князя Скопина-Шуйского в марте – апреле 1610 года.

Сторожевой полк стольника князя Ивана Борисовича Черкасского и второго воеводы князя Мирона Шаховского всё это время защищал Арбатские ворота⁴¹. Именно с этой стороны шла дорога, по которой после начала осады Смоленска королем Сигизмундом III в сентябре 1609 года можно было ожидать прихода польско-литовских сил. «Осадное московское сиденье» оказалось одним из самых тяжелых испытаний Смуты. Большинство городов вокруг Москвы, за исключением Рязани и Нижнего Новгорода, на время присягнули Лжедмитрию II. Города и уезды разделились на сторонников и противников возвращения трона «царю Дмитрию». И было непонятно, куда может повернуть «колесо фортуны» (этот образ использовался уже тогда среди польско-литовских сторонников самозванца). Именно поэтому появились знаменитые «тушинские перелеты» – например, покинувшие столицу и входившие в Думу самозванца представители московских боярских родов: Годуновы, Нагие, Салтыковы, князья Засекины, Сицкие, Троекуровы, Трубецкие и даже один из князей Черкасских – князь Дмитрий Мамстрюкович. Князь же Иван Борисович Черкасский, напротив, остался в Москве, командуя одним из главных полков рати царя Василия Шуйского.

События 1610 года, если судить по молчанию источников, прошли почти мимо князя Ивана Борисовича. Но это молчание обманчиво, вывод о его неучастии в событиях будет неверным. После внезапной смерти в апреле 1610 года в Москве князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского князьям Шуйским (и особенно князю Дмитрию) приходилось доказывать свое первенство. Но вышло так, что именно бездарные действия царского брата около смоленского селения Клушино привели к разгрому армии царя Василия Шуйского в конце июня 1610 года и триумфу польского гетмана Станислава Жолкевского. Шуйские сразу потеряли всё: и войско, и поддержку иноземцев во главе с Якобом Делагарди, и, как итог, сам царский трон.

Происходившие перемены снова выдвигали на первый план Романовых и их родственников. Тушинский «патриарх» Филарет после распада подмосковного лагеря самозванца и бегства Лжедмитрия II в Калугу встал во главе политического кружка знати, договаривавшегося о принятии на престол королевича Владислава. Первые переговоры с королем Сигизмундом III происходили еще в феврале 1610 года, за несколько месяцев до сведеˊния с престола царя Василия Шуйского. Если допустить, что Шуйскому донесли о переговорах под Смоленском, то понятно, что эти сведения могли стать основой для настороженного отношения к людям романовского круга. Однако точных сведений об отношении стольника и воеводы князя Черкасского к перевороту в Москве 17 июля 1610 года и устранению от власти царя Василия Шуйского нет.

Сразу после свержения Шуйского князь Иван Борисович Черкасский вместе с Иваном Никитичем Романовым поддержал митрополита Филарета. Все они стали активными участниками заключения договора с гетманом Станиславом Жолкевским о призвании на царский престол королевича Владислава в августе 1610 года. Стольник князь Иван Борисович Черкасский, как писал автор статьи в «Русском биографическом словаре», «приходил к гетману со многими людьми бить челом от всей земли о том, чтобы был уничтожен тот особенно ненавистный дворянам и детям боярским пункт в договоре с Владиславом, который определял, что для успокоения Московского государства в приказах на порубежных городах должны были сидеть и польские и литовские люди»⁴².

Князь Черкасский, несмотря на обсуждавшийся союз, протестовал против временного назначения на службу для управления приграничными городами выходцев из соседнего государства. Известие об этом сохранилось в грамоте послов митрополита Филарета и боярина князя Василия Васильевича Голицына из-под Смоленска. Они отправились туда в сентябре 1610 года для подтверждения статей договора с королем Сигизмундом III, но столкнулись с тем, что в королевской ставке стремились не подтвердить, а, напротив, отменить многие статьи этого договора, чтобы московская корона оказалась в руках не королевича, а самого короля Сигизмунда III. Более того, московских послов стали вынуждать согласиться на сдачу осажденного войсками короля Смоленска, и «рать пустити» в город (под предлогом того, что династическая уния уже почти заключена). Митрополит Филарет и боярин князь Василий Васильевич Голицын наотрез отказались сдавать Смоленск «без московские обсылки», справедливо полагая, что в этом случае им «ото всее земли быти в ненависти и в проклятье». Отстаивать эту позицию помогало воспоминание о летнем «шуме», когда при обсуждении разных статей договора с гетманом Станиславом Жолкевским шло в буквальном смысле дипломатическое сражение за каждый спорный пункт. Именно тогда впервые князь Иван Борисович Черкасский выступил во главе разных чинов, и даже шире, «ото всее земли». Он возглавил протест против одной из статей договора, разрешавшей «полским и литовским людям быти в приказех на порубежных городех, до достаточного успокоенья Московского государства». И хотя такая статья и была внесена в договор с гетманом, фактически она свидетельствовала о несогласии московских чинов на допуск к власти при царе Владиславе Сигизмундовиче сенаторов и шляхты из Польши и Литвы. Чтобы она вступила в силу, требовался еще совместный приговор будущего царя и Боярской думы. Только тогда мог поменяться существовавший порядок управления на границе с Литвой и появился бы прецедент управления пограничными городами представителями короля или королевича. Но и в этом случае в договоре упоминалось о челобитье «всех чинов людей» Московского государства, «чтоб того не было, кроме дела». Позиция князя Ивана Борисовича Черкасского (который, скорее всего, должен был согласовывать свои действия с митрополитом Филаретом) позднее помогла московским послам. Они ссылались на действия стольника князя Черкасского, говоря: «…и за одного де за приказного человека, или за дву сколко было шуму и челобитья», – отказываясь обсуждать сдачу Смоленска⁴³.

Карьера князя Ивана Борисовича во времена «междуцарствия» пошла вверх. В боярском списке 1610/11 года его имя упомянуто уже в самом начале перечня стольников⁴⁴. Выше были только князь Юрий Никитич Трубецкой, тогда же пожалованный в бояре, а также зять митрополита Филарета князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский. Но князь Катырев-Ростовский, выступивший когда-то против царя Василия Шуйского, находился в отдалении от Москвы. Рядом с его именем сделана помета «в Сибири». А следом за этими двумя именами в списке самых привилегированных представителей знати стояло имя князя Ивана Борисовича Черкасского. Фактически в этот момент он оказался первым из стольников, присутствовавших в Москве. Всего же в этом чину служило около ста человек, и где-то в середине их перечня оказалось имя совсем юного, даже не вступившего по-настоящему в службу четырнадцатилетнего стольника Михаила Федоровича Романова…

Весь груз ответственности за недальновидное решение о призвании королевича Владислава и последующее вхождение в столицу иноземного гарнизона чаще всего возлагают на так называемую «семибоярщину». Но это было общее решение всех оставшихся без царя чинов, как двора, так и московского посада. В исследованиях историков можно встретить и обвинения Боярской думы в измене или в «антинациональных действиях». Такие оценки совершенно не учитывают контекст текущей политической борьбы с самозваным царем Дмитрием Ивановичем – Лжедмитрием II. Королевич Владислав был альтернативой ему и обладал настоящей, а не выдуманной, как у самозванцев, «прирожденностью», являясь представителем правящей династии соседнего государства. По сути состоявшегося договора подданные короля Сигизмунда III, отца королевича Владислава, уже были не врагами, а союзниками. Лжедмитрий II, воевавший около Москвы в августе 1610 года, напротив, был сильным врагом, угрожавшим полностью сместить Боярскую думу. И сторонников царя Дмитрия по-прежнему оставалось очень много как в столице, так и в уездах Русского государства. Даже отойдя от Москвы в Калугу, самозванец продолжал представлять опасность. Поэтому Боярская дума решила справиться с «калужским Вором» с помощью польско-литовских сил, впущенных «на время» в столицу перед решающими боями. В итоге такой поход не состоялся из-за гибели самозванца в Калуге в декабре 1610 года. Временное же решение о призвании иноземцев, спасавшее Боярскую думу, оказалось, как и предупреждал патриарх Гермоген, губительным для всего Русского государства. Но выяснилось это не сразу, а постепенно, в течение нескольких месяцев в конце 1610 – начала 1611 года.

И снова приходится вспомнить общую судьбу Романовых и князей Черкасских. Они по-прежнему держались вместе и находились в Москве после отправки митрополита Филарета на переговоры под Смоленск в сентябре 1610 года. Когда выяснилось, что король Сигизмунд III стремится сам стать московским царем, Боярская дума в Москве потеряла свои позиции главного центра власти в государстве. Более того, все дела она вынужденно передала в управление «московскому старосте» и главе иноземного гарнизона Александру Госевскому. Семьи знати, включая князя Ивана Борисовича Черкасского и Романовых – Ивана Никитича, старицу Марфу и Михаила Романова, становились заложниками договоренностей под Смоленском. Их нахождение в столице могло использоваться как инструмент давления на митрополита Филарета. Тем более что польско-литовские власти видели в руководителях московского посольства глав определенных «партий» при московском дворе, подозревая их (прежде всего боярина князя Василия Васильевича Голицына) в рассылке призывов к сопротивлению королю Сигизмунду III. Московские же послы так и не сделали требуемых уступок, отказываясь обсуждать любые новшества в гетманском договоре без одобрения «всей земли» или совета с боярами, остававшимися в Москве.

Пока шли переговоры под Смоленском, Дума стремительно теряла власть и всё больше подчинялась «московскому старосте» Александру Госевскому, согласовывавшему свои действия с королем Сигизмундом III. Самые большие перемены произошли после смерти Лжедмитрия II в Калуге в декабре 1610 года. Исчезли основания, по которым в Москве, ради похода на Калугу, оказался иноземный гарнизон. В Рязанской земле началось движение по созданию Первого ополчения во главе с Прокофием Ляпуновым, куда вошли как прежние сторонники царя Василия Шуйского из Нижнего Новгорода, так и бояре Лжедмитрия II. Князь Иван Борисович Черкасский, исполняя решения Боярской думы в Москве, зимой 1611 года принял участие в походе рати боярина князя Ивана Семеновича Куракина на Владимир. Целью отправки войска князя Куракина вместе со вспомогательным польско-литовским отрядом должно было стать наказание противников короля Сигизмунда III.

Поход, призванный затормозить начавшееся объединение земских сил, закончился бесславно. 11 февраля 1611 года московское войско было побито под Владимиром отрядами казачьего атамана Андрея Просовецкого, ставшего затем заметным деятелем Первого земского ополчения. По расспросным речам одного из владимирских служилых людей, «и князя Ивана Борисовича Черкаскаго взяли в Володимер жива», – в то время как глава рати боярин князь Куракин «побежал московскою дорогою»⁴⁵. Сколько времени длился плен стольника князя Ивана Борисовича Черкасского, неизвестно, но его могли отпустить обратно в столицу после того, как 28 февраля 1611 года умерла его мать княгиня Марфа Никитична Черкасская⁴⁶.

Среди людей, собиравшихся в ополчение, еще сохранялась иллюзия возможного избрания на престол королевича Владислава. Противостояние с польско-литовскими войсками и их русскими сторонниками в столице не сразу достигло крайней степени ожесточения. Однако всё изменилось при подавлении восстания в Москве 19 марта 1611 года. Пожар этого дня, уничтоживший значительную часть города, стал «точкой невозврата» в начинавшейся освободительной войне земских ополчений против иноземных врагов. Рода аристократической знати во времена противостояния земских сил и польско-литовского гарнизона в Москве в 1611–1612 годах разделились. Князь Иван Борисович Черкасский, Романовы и многие бояре находились во время осады столицы земскими ополчениями на московских дворах. А, например, представитель старшей ветви князей Черкасских – князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский (племянник царицы Марии Темрюковны), ранее служивший Лжедмитрию II, стал одним из воевод земской рати.

Полуторагодовая осада укреплений Китай-города и Кремля земскими ополчениями, как известно, завершилась в конце октября 1612 года. Бояре и члены их семей провели всё время осады за кремлевскими стенами, и у них были основания всерьез опасаться за свои жизни. Разгоряченные недавними боями казаки готовы были расправиться с боярами, и только благодаря воеводе объединенного земского ополчения князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому дело не дошло до убийства и грабежа представителей аристократической знати. По свидетельству «Нового летописца», именно князь Пожарский не дал казакам «грабить боярынь», и сдача Москвы прошла для членов семей московской Боярской думы и других членов двора, включая стольника князя Ивана Борисовича Черкасского, относительно спокойно⁴⁷. После этого инокиня Марфа и стольник Михаил Романов уехали из Москвы в свои костромские вотчины. Князь Иван Борисович Черкасский, напротив, оставался в столице и принял участие в избирательном Земском соборе 1613 года.

Претендент на престол

С течением времени восприятие исторических событий меняется. Из сегодняшнего дня может показаться, что кроме Михаила Романова не было и не могло быть других претендентов на царский трон. Любые упоминания о каких-либо соперниках царя Михаила Федоровича или о влиянии на выборы царя толпы, казаков цензурировались и изымались из исторических трудов. Даже слабые попытки обсуждения вопроса о присяге или «ограничительной записи» первого Романова с трудом находили понимание при господстве сформировавшейся за века монархической картины российского мира. Так было во времена «юбилейной историографии» к 300-летию Дома Романовых в 1913 году, а потом, в XX веке, все эти темы стали совершенно неактуальными. Про выборы царей забыли, а лучше сказать, не вспоминали, опасаясь обвинений в монархизме, а может быть даже и ненужных аллюзий.

Возвращение к профессиональному обсуждению этих вопросов датируется очень точно временем публикации историками Борисом Николаевичем Морозовым и Александром Лазаревичем Станиславским неизвестной «Повести о земском соборе 1613 года» в журнале «Вопросы истории» в 1985 году. Переоценить значение этой находки трудно: она впервые объяснила недомолвки и «проговорки» источников и дала полное представление о предвыборных страстях начала XVII века. Оказывается, во время выборов царя выдвигались разные претенденты, имели место агитация (с элементами подкупа избирателей), дебаты участников избирательного собора и давление улицы ради избрания нужного претендента. Имя Михаила Романова оказалось всего лишь одним из тех, что звучали при обсуждении на соборе. А полный перечень претендентов состоял не менее чем из семи имен, включая князя Ивана Борисовича Черкасского.

Упоминание имени стольника князя Черкасского говорит о стремлении участников собора опереться на «легитимность», связанную с родством (пусть по женской линии) с царем Иваном Грозным. Выборы царя в 1613 году стали продолжением стихии Смуты, поэтому самым важным было, чтобы всё вернулось и стало, как раньше. В один голос современники твердили о желании возвратиться к порядку, «как при прежних государях бывало». Конечно, после пережитых исторических потрясений это была большая иллюзия, тем не менее и она давала точку опоры в делах выбора новой власти. Судя по истории с Михаилом Романовым, которого даже не было в столице, имена претендентов назывались на соборе без их согласия. За одним исключением: человеком, явно желавшим основать новую династию Гедиминовичей на русском троне, был главный воевода освободившего Москву ополчения князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой.

Этот человек сначала возглавлял Боярскую думу самозванца, а потом оба земских ополчения под Москвой в 1611–1612 годах. Исчезновение его имени из истории освободительной борьбы в 1612 году является историческим недоразумением. Объяснение можно найти в «Повести о земском соборе 1613 года». Князь Трубецкой тогда был главным фаворитом царских выборов. Автор «Повести…» рассказал, как боярин князь Дмитрий Тимофеевич устраивал богатейшие пиры в Кремле для вольных казаков, служивших в объединенном ополчении в его полку и оставшихся в Москве после освобождения столицы на время соборных заседаний. Казаки же, принимая щедрые дары князя Трубецкого, как оказалось, смотрели совсем в другую сторону и поддержали Михаила Романова⁴⁸.

Кроме казаков были и другие «избиратели». Они называли имя еще одного освободителя Москвы, князя Дмитрия Михайловича Пожарского. Глава «Совета всей земли», стольник князь Пожарский также упомянут в числе претендентов на трон. Но когда дело дошло до выбора царя, решающим аргументом стало родство с ушедшей династией Рюриковичей. Не случайно большинство кандидатов на трон – родственники либо первой жены Ивана Грозного, царицы Анастасии Романовны, либо второй, царицы Марии Темрюковны, урожденной княжны Черкасской. Главную же роль в царском выборе сыграли воспоминания о боярине Никите Романовиче – шурине «прирожденного» царя Ивана Грозного. Именно казаки настояли на кандидатуре стольника Михаила Романова, «убедив» своим давлением всех сомневающихся, включая будущего царского дядю боярина Ивана Никитича Романова (тоже претендента на царскую власть!). Во времена царского избрания в 1613 году боярин Иван Никитич занял ошибочную позицию и пытался отговаривать «избирателей» от выбора в цари своего племянника. Из «Повести о земском соборе 1613 года» выясняются причины последующего «холодного» отношения к Ивану Никитичу Романову и даже к его сыну Никите Ивановичу Романову при дворе первых Романовых. Боярин Иван Никитич отговаривал казаков, «давивших» на бояр, избиравших царя из нескольких претендентов, ссылаясь чуть ли не на недостаток ума у племянника. Конечно, он хотел всего лишь подчеркнуть молодость будущего царя, а не его неспособность к правлению. Казаки же ответили будущему царскому дяде, что уж он-то со своим умом станет крепким «подпором» племяннику. Неосторожная агитация дяди против племянника не забылась, и боярин Иван Никитич оказался отодвинутым с первых позиций в царском окружении. Опорой молодого царя Михаила Романова, избранного на трон 21 февраля 1613 года, стали совсем другие люди.

Сила романовской партии во время царских выборов 1613 года была в ее многочисленности и сплочении, проявившихся даже в продвижении нескольких кандидатов на трон. И родственники Романовых из других аристократических родов сразу стали поддерживать царя Михаила Федоровича. Боярин Федор Иванович Шереметев (тоже бывший кандидат в цари) возглавил посольство Земского собора из Москвы в Кострому. Царский выбор был подтвержден в Костроме 14 марта 1613 года на память Федоровской иконы Божией Матери, с этого времени ставшей покровительницей дома Романовых. Меньше известно еще об одном, следующем посольстве от собора, когда стольник Михаил Романов «в великое говенье», то есть в пост, выехал 19–21 марта из Костромы в Ярославль и задержался там почти на целый месяц. Во время остановки царского поезда в стенах Спасского монастыря в Ярославль был отправлен стольник князь Иван Борисович Черкасский. В разрядной книге осталась запись об этом назначении: «а в Ерославль приехал к государю князь Иван Борисович Черкаской, диак Иван Болотников, а с ними столники и стряпчие»⁴⁹. Поставленный во главе стольников и стряпчих князь получал тем самым преимущество перед многими родами. По сути, для стольника князя Черкасского это стало почти боярским назначением. Не случайно, что в разных списках разрядных книг, чин князя Ивана Борисовича Черкасского особо не оговаривался, и вскоре он действительно получит назначение в бояре. Для «ближних людей» Романовых пришло новое время, когда именно они оказались рядом с троном молодого царя и всем им открылся путь к чинам, почестям и наградам. Высокое положение князя Ивана Борисовича Черкасского при дворе нового царя было подтверждено пожалованиями ему поместья под Москвой и дворового места в Кремле в апреле 1613 года⁵⁰. После въезда царского поезда в Москву 2 мая 1613 года князь Черкасский уже неотлучно находился при дворе, помогая готовить церемонию царского венчания 11 июля 1613 года.

Во время венчания на царство Михаила Романова главным было стремление достичь общего согласия, отказа от вражды аристократических родов, вызвавшей Смуту в Русском государстве. Интересно, что два стольника – князь Черкасский и князь Пожарский – первыми получили боярские чины, причем князь Иван Борисович еще до начала службы в Успенском соборе: «А идучи в соборную церковь был государь в золотой в подписной полате, и пожаловал государь в бояре столника князь Ивана Борисовича Черкаского». Правда, избежать местнических столкновений при этом не удалось. На князя Ивана Борисовича Черкасского, а также на другого участника церемонии венчания, бывшего претендента на престол князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого, державшего во время торжеств в соборе царский скипетр, бил челом о местах боярин Василий Петрович Морозов.

Боярин Морозов играл заметную роль в земском ополчении, освободившем Москву в 1612 году. Он был даже своеобразным главой переходного московского правительства до того времени, как 25–26 февраля 1613 года власть в Москве снова не оказалась у членов прежней Боярской думы во главе с князем Федором Ивановичем Мстиславским. Отказ боярина Василия Петровича Морозова «сказывать боярство» князю Ивану Борисовичу Черкасскому смягчили объявлением «безместья» (хотя Морозовы были ниже князей Черкасских). У этой истории с местническими челобитными боярина Морозова будет интересное продолжение. Впоследствии именно его дочь Евдокию посватает князь Иван Борисович Черкасский! Князья Черкасские и бояре Морозовы не только породнятся, но и на несколько десятилетий войдут в ближайшее окружение московских царей из династии Романовых.

Первый боярин новой династии

Возвышение боярина князя Ивана Борисовича Черкасского происходило постепенно. Без митрополита Филарета, задержанного в польском плену, родственники царя по отцовской линии уступили первенство другим боярам – Михаилу Михайловичу и Борису Михайловичу Салтыковым. Сказалась родственная близость этих «временщиков» к матери царя, великой инокине Марфе. Но князь Иван Борисович всё равно был «комнатным человеком» и членом Боярской думы, участвовавшим в управлении и решавшим многие дела начала романовского царствования. Впоследствии, когда с возвращением в Москву царского отца патриарха Филарета расстановка сил при дворе изменилась, князь Иван Борисович сохранил влияние на мать царя. В этом умении не ссориться с близкими людьми и было, наверное, самое правдоподобное объяснение устойчивого положения князя Ивана Борисовича Черкасского при дворе.

Лучший способ узнать о новом месте князя Ивана Борисовича Черкасского в дворцовой иерархии – обратиться к документам учета состава Государева двора. От первых лет царствования Михаила Федоровича сохранилась Боярская книга 124-го (1615/16) года⁵¹. Три года спустя после выборов 121-го (1613) года можно увидеть, как распределились места членов Боярской думы, сформировавшейся в начале правления Михаила Романова. Первенство в Думе оставалось у князей Федора Ивановича Мстиславского, Ивана Михайловича Воротынского (оно подтверждалось их денежными окладами в 700 рублей) и Ивана Васильевича Голицына (с окладом в 500 рублей). Старший брат последнего, князь Василий Васильевич Голицын, возглавлявший посольство под Смоленск к королю Сигизмунду III, удерживался в польском плену, иначе он тоже был бы упомянут в перечне бояр в Боярской книге. Далее шло имя боярина Ивана Никитича Романова (с окладом в 400 рублей) и следом – имя князя Ивана Борисовича Черкасского. Рядом с его именем сохранилась также помета об окладе: «денежной ему оклад в стольниках 200 рублев, а в боярех денежным окладом не верстан»⁵². Боярин князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, князья Куракины, Морозовы, Шереметевы, Лыковы, Салтыковы уступали князю Ивану Борисовичу Черкасскому в «местах», но не в окладах; каждый из них имел оклад от 300 до 500 рублей. Для сравнения оклад боярина князя Дмитрия Михайловича Пожарского, получившего боярство в один день с князем Иваном Борисовичем Черкасским, составлял в это время 400 рублей.

Чем же объяснить, что князь Черкасский даже после трех лет службы не получил боярского оклада? С одной стороны, это может говорить об известной скромности князя, не ставшего сразу после избрания на царство своего двоюродного брата «докучать» ему личными делами. Но с другой – может быть, в этом и не было большой необходимости: царь Михаил Федорович в первые годы своего царствования часто награждал родственников и приближенных разными суммами из казны. Деньги беспрекословно выдавались по царскому слову, и одним из тех, кто получал такие раздачи по именному указу (в соответствии с его окладом в стольниках), был «ближний человек» боярин князь Иван Борисович Черкасский⁵³.

Придворная жизнь подчинялась давно заведенному этикету. Весь царский год был расписан, и существовал определенный календарь событий, зависящий от круга церковных праздников и постов. Повседневная деятельность состояла из совещаний царя со своими «ближними» людьми в Комнате, как называли царские покои в Московском Кремле. Отсюда другое, встречающееся в источниках название таких советников – «комнатные» люди. Царь и бояре заседали вместе, решая все самые важные дела управления в государстве, обсуждали «посольские дела» – ход дипломатических переговоров с другими странами, ратные назначения и особо важные дела внутреннего управления, связанные с судом, земельной собственностью и налогами. Одновременно во дворце начиная с новолетия 1 сентября праздновали все двунадесятые церковные праздники, особенно Рождество Христово 25 декабря, Богоявление 6 января, Вербное воскресенье и Пасху, Успеньев день 15 августа. В эти и другие дни в царском дворце проводились «столы» – приемы знати, куда приглашали первых бояр или воевод, отличившихся в ратном деле, и где, конечно, обсуждались и текущие дела. Отдельные «столы» бывали у патриархов, а сведения о таких царских и патриарших приемах тщательно фиксировались в так называемых «Дворцовых разрядах». Поэтому именно там сохранились основные сведения о придворной службе боярина князя Ивана Борисовича Черкасского.

В первые годы правления Михаила Романова имя боярина князя Черкасского нечасто можно встретить на страницах разрядов. Но каждый раз это были очень заметные царские «столы» – в Вербное воскресенье или на день царского ангела 12 июля. Конечно, боярин князь Иван Борисович Черкасский бывал и на других приемах в Кремле, но тогда он находился среди прочих бояр, и его имя как главного царского гостя не упоминалось. Царский «стол» в Вербное воскресенье следовал за особо важной церемонией, связанной с выходами царя и «шествием на осляти». Патриарх или патриарший местоблюститель восседали на «осляти» (низкорослой лошади), символизируя Вход Господень в Иерусалим, рядом шел московский царь, а за ним следовал первый боярин, и это было самое явное свидетельство первенства в царском окружении. После такого шествия было вполне очевидно, кто играет главную роль в окружении царя и пользуется его наибольшим благоволением. К сожалению, сведений о боярах, участвовавших в этой церемонии в начале царствования Михаила Романова, в разрядах нет. Однако приглашение на царский «стол» в Вербное воскресенье может рассматриваться как косвенное свидетельство участия бояр в шествии. Даже когда главным за царским «столом», как в Светлое воскресенье 1617 года, оказывался глава Думы князь Федор Иванович Мстиславский, царь Михаил Федорович находил возможность почтить друга. Князь Иван Борисович Черкасский был главным гостем царя уже через день, 22 апреля, «на Светлой неделе во вторник, в Новодевичьем монастыре». На свой день ангела 12 июля царь Михаил Федорович тоже хотел видеть именно «ближних» людей и среди них князя Ивана Борисовича.

Из других царских приемов выделяются «столы» во время царских походов на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Дважды в год – к 5 июля (обретение мощей) и 25 сентября на память Сергия Радонежского в Троице-Сергиев монастырь – отправлялись царские «поезда», куда входили ближайшие родственники и двор. Обычно такие походы предшествовали принятию очень важных решений «по благословению Сергия», поэтому рядом с царем всегда были его первые советники. Одно из первых упоминаний боярина князя Ивана Борисовича Черкасского при дворе юного царя Михаила Романова относится к такому богомолью – «Троицкому походу, осеннему» 1614 года, когда «у государя в Воздвиженском бояре ели»: князь Иван Борисович Черкасский и боярин Федор Иванович Шереметев. Впрочем, свое настоящее первенство при дворе они, как уже говорилось, получат чуть позже, после возвращения из польского плена царского отца митрополита Филарета.

Особое значение имели торжественные встречи и проводы послов в Золотой палате в Кремле. Они тоже могут многое сказать о положении бояр при дворе царя Михаила Федоровича. Князь Иван Борисович Черкасский упоминался на приеме в честь английского посла Уильяма Меррика 14 апреля 1616 года. При его посредничестве велись важные переговоры со шведами о возвращении Новгорода Великого, завершившиеся вскоре Столбовским мирным договором. Встречал посла официально первенствовавший в Думе боярин князь Федор Иванович Мстиславский, а у князя Ивана Борисовича Черкасского вместе с молодыми боярами и первыми «неофициальными» приближенными царя князем Афанасием Васильевичем Лобановым-Ростовским и Борисом Михайловичем Салтыковым было особое назначение – они «за поставцом сидели, в приказе», то есть распоряжались отпуском «кушаньев» и напитков к царскому «столу». Интерес в этой записи представляет совместная служба князя Ивана Борисовича Черкасского с двумя негласными правителями государства, принадлежавшими к клану матери царя инокини Марфы, причем князь Черкасский был назван первым в этом триумвирате.

Возвышение князя Ивана Борисовича Черкасского стало заметным, когда его участие в придворных церемониях начали оговаривать в источниках отдельно. Например, как это было во время приема персидских послов 18 ноября 1617 года. В записи разрядной книги говорилось: «А при послех сидели в полате, от государя по левую сторону, бояре князь Федор Иванович Мстиславской с товарищи, в золоте; а по правую сторону от государя сидели, поотделясь от царя Касимовского, бояре князь Иван Борисович Черкасской с товарищи, и околничие, и столники и дворяне московские, в золоте». Судя по этой записи, боярин князь Иван Борисович во время посольского приема возглавлял весь Государев двор и находился даже с более почетной, правой стороны, чем боярин князь Федор Иванович Мстиславский с другими членами Думы. Помогло участие в церемонии Чингисида на русской службе, касимовского царя Араслана Алеевича, что подчеркивало высокий статус царя Михаила Федоровича. На некотором отдалении от касимовского царя (его царство, конечно, имело номинальное значение) и стоял князь Иван Борисович Черкасский.

Главная боярская служба состояла в участии в управлении Московским царством. Все бояре участвовали в Земских соборах, рассматривая вопросы войны и мира, принимая решения о сборах новых налогов для наполнения казны государства. Известен, например, состоявшийся при участии князя Ивана Борисовича Черкасского Земский собор 1616 года. На нем обсуждались условия заключения договора со шведами. Однако о влиянии на выработку решений того или иного боярина по существующим источникам нельзя сказать ничего определенного. Никаких протоколов думских заседаний не велось, а о состоявшихся решениях Боярской думы можно судить только по общим пометам на делах: «царь и бояре приговорили» или по «боярскому приговору». Другое дело, когда бояре получали в управление приказы; тогда в архивном делопроизводстве можно найти немало сведений об их деятельности. Более того, сам характер таких назначений, их значимость в делах управления позволяют уверенно судить о «силе» царских «ближних людей».

Первые назначения «в приказ» у князя Ивана Борисовича Черкасского произошли в 1617–1618 годах. И его служба сразу стала очень заметной: князю Черкасскому было поручено решение самых сложных, «застарелых» проблем, связанных с выдачей льготных, «тарханных», грамот. 16 июня 1617 года по городам был разослан царский указ о полной отмене жалованных тарханных грамот и о взимании таможенных пошлин в казну без учета прежних льгот. По боярскому приговору все такие льготные грамоты прежних лет должны были отсылаться в Москву, а собирать их должна была особая комиссия во главе с князем Иваном Борисовичем Черкасским и думным дьяком Петром Третьяковым, возглавлявшим Посольский приказ. Всё это серьезно подрывало один из важных устоев управления Московского царства. Льгота была наградой за заслуги перед великими князьями и царями, и так просто с ними, конечно, никто не хотел расставаться. Исследователь сюжета отмены «тарханов» историк Степан Борисович Веселовский осторожно замечал: «…есть основание думать, что эта комиссия не достигла своей цели – грамоты на беспошлинную торговлю едва ли были уничтожены или присланы в Москву и не подверглись пересмотру. Есть много указаний на то, что тарханщики по прежнему торговали беспошлинно, представляя в таможнях свои грамоты». Следовательно, князь Иван Борисович Черкасский не справился со своей задачей. Но ее вообще мало кто мог бы тогда решить. Ведь речь шла о том, чтобы поступиться своими имущественными правами, да еще в продолжавшей восстанавливаться после Смуты стране.

Боярин князь Иван Борисович Черкасский был поставлен царем Михаилом Федоровичем во главе Сыскного приказа, созданного в августе 1618 года. Это означало особое доверие к приказным судьям, лично рассматривавшим жалобы небогатых землевладельцев на «сильных людей». Автору в свое время посчастливилось найти в архиве документы, раскрывшие начальную историю этого учреждения⁵⁴. Создание приказа стало ответом на коллективную челобитную уездных дворян и служилых татар. В условиях войны с ратью королевича Владислава они потребовали вмешательства царя в не решавшиеся годами дела, когда ответчиками становились царские бояре или «комнатные» люди. 22 августа 1618 года казанскому воеводе боярину князю Ивану Михайловичу Воротынскому писали о создании такого приказа от имени царя Михаила Федоровича: «…и мы по челобитью розных городов дворян и детей боярских, и мурз, и татар указали во всяких обидных делех на вас бояр и на окольничих, и на дворян, и на приказных людей управу давать и сыскивать без суда бояром нашим князю Ивану Борисовичю Черкаскому, да князь Данилу Ивановичю Мезетцкому, да дияком нашим Ивану Болотникову, да Добрыне Семенову безо всякие волокиты тотчас». Приказ должен был без промедления разобрать жалобы уездных дворян и посадских людей на незаконные и несправедливые действия бояр из царского окружения, воевод и судей других приказов, действовавших в их интересах. Как и в случае с попыткой отмены прежних тарханов, выбор главы Сыскного приказа был обоснован особым доверием царя Михаила Федоровича к князю Ивану Борисовичу.

Первым ответчиком в Сыскном приказе стал удаленный от двора в далекую Казань боярин князь Иван Михайлович Воротынский, прежний соперник князя Черкасского по местническому делу. Согласно решению судей Приказа «сыскных дел», был дан ход челобитной на него курмышских детей боярских. К ответу вызывали и других членов двора. В конце августа – начале сентября 1618 года в Сыскном приказе рассматривались дела по спорам приказчиков стольников князя Ивана Андреевича Голицына, Бориса Ивановича и Глеба Ивановича Морозовых с галичскими посадскими людьми. Следовательно, приказ во главе с князем Иваном Борисовичем Черкасским начал свою работу серьезно, действительно рассчитывая навести порядок в судебных тяжбах с «сильными людьми». Но очень скоро из-за чрезвычайных обстоятельств, связанных с подходом к Москве войска королевича Владислава, все дела вынужденно остановились…

Поход королевича Владислава с целью вернуть себе московскую корону начался еще весной 1617 года. После Смуты граница с Речью Посполитой придвинулась к столице со стороны Смоленска. Войско королевича, куда входил целый двор его русских сторонников, продолжавших поддерживать присягу 1610 года, шло на Дорогобуж, Вязьму и Можайск, продержавшийся в осаде с 16 июля по 6 сентября 1618 года. Отдельный отряд «черкас» (запорожских казаков) во главе с гетманом Петром Сагайдачным в августе некоторое время безуспешно осаждал Михайлов, а потом пошел к столице через Коломну. 9 сентября в Москве состоялся Земский собор, решавший, что делать для отражения вражеского войска, подходившего к Москве со стороны Можайска и Коломны. Тогда снова, как в 1612 году, возникла необходимость обращения к Земле, всем городам и уездам царства, с запросом о помощи. Символично, что и центрами сбора войска опять стали два «города-героя» Смутного времени – Ярославль и Нижний Новгород. Туда были отправлены бояре князь Иван Борисович Черкасский и князь Борис Михайлович Лыков. Вместе с князем Черкасским получил назначение другой воевода, Иван Матвеевич Бутурлин, и разрядный дьяк Михаил Данилов. Кроме того, в Ярославле «у сборного дела» уже находился стольник князь Григорий Васильевич Тюфякин⁵⁵. Перед походом 14 сентября 1618 года князь Иван Борисович Черкасский впервые получил боярский денежный оклад в 500 рублей⁵⁶.

Понять общий план действий помогает наказ боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому, выданный 17 сентября 1618 года. Собравшись в Ярославле с дворянами и детьми боярскими близлежащих уездов Замосковного края, служилыми людьми других чинов, организовав сбор пехоты – «даточных» и посошных людей с имений дворян, не имевших возможности лично участвовать в походе, а также вдов и недорослей, воеводы должны были в дальнейшем выступить на помощь Москве: «и Москве помочь чинить всякими обычаи, сколко Бог помочи подаст». Весь район севера Замосковного края следовало укрепить засеками и временными крепостями во главе с головами и «подымовными» людьми («дым» – древняя единица налогообложения), собранными с мест. В наказе торжественно говорилось о царском доверии боярину князю Ивану Борисовичу, назначавшемуся главой сил, собранных за пределами столицы (в случае опасности другой боярин, князь Борис Михайлович Лыков, должен был идти к нему «в сход» из Нижнего Новгорода): «А промышлять боярину и воеводам князю Ивану Борисовичу с товарыщи государевым и земским делом всякими обычаи… как бы государеву делу было лутче и прибылнее, положил государь свое государево и ратное земское дело на нем на князе Иване Борисовиче с товарыщи»⁵⁷.

Ярославль, где в 1613 году князь Иван Борисович Черкасский встречал только что избранного на престол Михаила Романова, становился новым местом сбора сил для отпора войску королевича Владислава. Служба эта была чрезвычайно важна; войско князя Черкасского, отправленное в сопровождении многих боевых знамен, встало заслоном для проникновения на север отрядов королевича и казаков, которые, помня о недавних событиях после овобождения Москвы в 1612 году, могли снова уйти грабить богатые вологодские и белозерские монастыри и уезды. Символизм возвращения времен Смуты состоял еще и в том, что лагерь королевича Владислава под Москвой находился в хорошо знакомом его сторонникам Тушине! А потом, после неудачного штурма укреплений Белого города в Москве 1 октября 1618 года, войско королевича отошло в Рогачев (неполалеку от Дмитрова), где когда-то располагались зимние квартиры части польско-литовского войска. Снова было организовано наступление на Троице-Сергиев монастырь, провалившееся, как и в дни осады отрядами известного сторонника Лжедмитрия II гетмана Яна Петра Сапеги в 1608–1610 годах. Совсем неподалеку от монастыря, в деревне Деулино, и было заключено знаменитое перемирие, поставившее точку в событиях Смутного времени.

Дорога от Троице-Сергиева монастыря к Ярославлю и далее на Вологду и Белоозеро была надежно перекрыта. В Ярославле князь Иван Борисович «разбирал» приезжавших на службу дворян и детей боярских замосковных служилых «городов», выясняя их служебную годность, размеры поместных и денежных окладов. В соответствии с его разборными десятнями уездные дворяне могли получить справедливое жалованье за свою службу. Свидетельства о вступлении войска во главе с князем Иваном Борисовичем Черкасским в войну с отрядами королевича Владислава сохранились в «Дворцовых разрядах» и в так называемой «Книге сеунчей» («сеунч» – весть), где записывались сведения о привезенных в Москву вестях о победах и наградах воеводам, отличившимся в войнах начала царствования Михаила Романова.

Первые победные известия о боях под Ярославлем пришли в столицу 7 декабря 1618 года. Отличился отряд второго воеводы Ивана Матвеевича Бутурлина, посланный к Белоозеру и «сшедший» литовских людей в Ярославском уезде 24 ноября. Противник был «побит», а на бою в языках было взято 60 человек. «С сеунчом», по существовавшей практике, был послан сын воеводы стряпчий Емельян Иванович Бутурлин⁵⁸. Участвовал в боях и другой воевода, находившийся в Ярославле вместе с князем Иваном Борисовичем, – стольник князь Григорий Тюфякин. По приказу главного воеводы боярина князя Ивана Борисовича Черкасского его отряд выдвинулся «к Вологде, на полковника на Ядцкаго»⁵⁹. В «Книге сеунчей» сказано, что воевода князь Тюфякин «сшод литовских людей в Ярославском уезде под селом Даниловским побил, а в языцех взяли дватцать пять человек». В дворцовых разрядах говорилось о крупной победе «в Устюжском уезде на Железном Борку», где отряд польских и литовских людей во главе с полковником Ядцким был полностью разбит: «и полковника Ядцкаго самаго взяли; а в языцех взяли с 200 человек».

Значимость побед ярославского войска была подчеркнута раздачей именных наград. По сообщению разрядной книги, в стан князя Черкасского послали «с государевым жалованным словом и золотыми» стольника князя Федора Борисовича Татева. Стольник князь Юрий Петрович Буйносов-Ростовский (кстати, брат царицы, жены Василия Шуйского) привез в награду боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому «золотой в шесть золотых угорских» (это была большая наградная монета с гербом и титулом царя, в шесть раз превышавшая вес золотого венгерского дуката в 3,47 грамма). Отличившиеся в боях воеводы князь Григорий Тюфякин и Иван Бутурлин получили «по золотому в два золотых угорских», что дополнительно подчеркивало соотношение заслуг главного воеводы и его «товарищей». В книге раздачи золотых за службу сохранилось еще одно известие о боях ярославских полков князя Ивана Борисовича Черкасского. 3 марта 1619 года был награжден воевода Григорий Тюфякин за бои 20 февраля «з Бороновским в Белозерском уезде в Шутцкой волости»⁶⁰. Это были уже последние записи о раздачах наград за бои с «литовскими людьми» в начале правления царя Михаила Романова.

Находясь в Ярославле, боярин князь Иван Борисович Черкасский исполнил еще одно важнейшее дело – принял на службу мятежных «вольных» казаков, поверстанных (распределенных) по разным городам. В приказной практике их долго так и называли «ярославскими», в отличие от «можайских», оборонявших Можайск в 1618 году вместе с боярином князем Борисом Михайловичем Лыковым. «Ярославские» вольные казаки тогда подняли мятеж и вернулись на службу только к боярину князю Черкасскому (к боярину князю Лыкову, жестоко расправившемуся с восстанием казаков под предводительством Баловня в 1615 году, у казаков доверия не было). Жалованье «ярославских» казаков было урезано по сравнению с «можайскими», но благодаря боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому они получили гарантии своей дальнейшей службы, им были назначены оклады и выделена земля для испомещения в гарнизонах разных городов по границам Русского государства⁶¹.

Князя Ивана Борисовича Черкасского щедро наградили после возвращения в Москву. 20 марта 1619 года у царя Михаила Федоровича состоялся «стол», на котором была сказана целая речь, адресованная боярину князю Черкасскому. Из нее выясняются важные детали, связанные со сложностями похода из Москвы в Ярославль, так как польско-литовские отряды находились уже вокруг столицы и путь был чрезвычайно опасен. Князя Ивана Борисовича благодарили за то, что он Ярославль и другие города «от литовских людей уберег», наградили богатым кубком и царской шубой. Речь, сказанная от имени царя князю Ивану Борисовичу Черкасскому, в обстоятельствах торжественного приема воеводы, вернувшегося с победой, заслуживает того, чтобы привести ее целиком:

«Князь Иван Борисовичь! Великий государь царь и великий князь Михайло Федоровичь всеа Русии велел тебе говорить. Как пришол под Москву литовской королевич Владислав с польскими и с литовскими людьми, и с черкасы, и ты по нашему царьскому указу послан с Москвы из асады на нашу службу в Ярославль для нашего и земского дела нам, великому государю, и Московскому государству помочь чинить, и ты с Москвы в Ярославль ехал сквозь литовские полки нужным (то есть трудным и скорым. – В. К.) проездом и, приехав в Ярославль, к нам, великому государю, службу свою и раденье и промысл показал, с ратными людьми собрался вскоре и на польских и на литовских людей, и на изменьников на рускиx воров посылал товарыщев своих воевод со многими ратными людьми. И Божиею милостию и Пречистые Богородицы помощию и нашим царским счастьем, а твоим, боярина нашего князя Ивана Борисовича, промыслом и раденьем польских и литовских людей, и руских воров во многих местех многих побили и языки многие поимали, и городы Ярославль и иные многие городы от литовских людей уберег. И мы, великий государь, за ту твою многую службу жалуем тебя нашим жалованьем: кубок серебрян, золочен, с покрышкою, весу десять гривенок тритцать золотников, шуба на соболех, отлас, по серебряной земле шолки розные, пугвицы золочены с чернью, цена двесте трицать восемь рублев один алтын четыре денги».

Значение службы боярина князя Ивана Борисовича Черкасского еще раз было подчеркнуто в последовавшем на следующий день царском «столе» в Вербное воскресенье. Спустя месяц, 19 апреля 1619 года, в Разрядном приказе составили «Осадный список», содержавший имена служилых людей, отличившихся в «осадное сиденье в королевичев приход». Значение этого документа для служилого землевладения в России трудно переоценить. Два указа – один царя Василия Шуйского о переводе части поместий в вотчины «за московское осадное сиденье» во времена борьбы с Лжедмитрием, и другой – царя Михаила Федоровича о награждении участников войны с войском королевича Владислава – изменили характер земельных пожалований. Наличие в родах служилых людей наследственного, неотчуждаемого владения создавало русское дворянство и его потомственные «гнезда» на долгие века.

«Осадный список» 1618 года перечислял имена всех, кто оставался на службе с царем Михаилом Федоровичем, а также членов Думы и Государева двора, отправленных «по городом» для сбора ратных людей вместе с боярами князем Иваном Борисовичем Черкасским и князем Борисом Михайловичем Лыковым. Под таким перечнем в разделе «Дворяне ж посланы з бояры по городом» стояла помета думного дьяка Сыдавного Васильева: «вотчины дать указано против московских сидельцев». Следовательно, участники военных действий в Ярославле и в Нижнем Новгороде при рассмотрении «Осадного списка» в Боярской думе получили одинаковые права на пожалование со служилыми людьми, оборонявшими Москву. И голос князя Черкасского в Думе, где рассматривался «Осадный список», тоже должен был звучать в пользу своего полка⁶². Сам князь Иван Борисович Черкасский воспользовался правом на получение вотчинной земли не сразу после возвращения из похода, а только в середине 1620-х годов. И это было пожалование не за одну ярославскую службу 1618 года, а за «многие службы и за терпенье» всей семьи князей Черкасских, пострадавших во время опалы при царе Борисе Годунове⁶³.

Назначения в приказы и ратная служба князя Черкасского в первые годы царствования Михаила Федоровича достаточно говорят о его заметной роли в управлении Московским государством и даже о своеобразной опоре царя в сложных делах на своего двоюродного брата. Он стал одним из самых доверенных «ближних людей» молодого царя Михаила Романова. Но по-настоящему главенствующая роль князя Черкасского в управлении страной выяснится чуть позднее.

«Премьер-министр»

Возвращение царского отца митрополита Филарета из польского плена в июне 1619 года и возведение его в сан патриарха изменили управление Московским государством и устоявшуюся в первые годы правления Михаила Романова иерархию придворных. Многие историки делают далекоидущие выводы о наступившем тогда двоевластии и чуть ли не полном подчинении царя патриарху. Вряд ли изменения во власти, связанные с влиянием патриарха Филарета, следует воспринимать так прямолинейно. Совет с царским отцом становился необходимым условием решения многих дел. Но влияние отца на сына не было подавляющим. Советы любимого отца были необходимы и помогали царю Михаилу Федоровичу в делах. Но сам патриарх Филарет был достаточно умен, чтобы не демонстрировать напоказ отцовскую власть над сыном-царем, дабы не умалять царский чин. В таком выстраивании новых отношений при дворе «ближние люди» и родственники царя и патриарха играли особую роль. Управление государством сразу после избрания Михаила Романова на царство стало семейным делом. С возвращением главы романовского клана, конечно, многое менялось, но опора на семейный круг оставалась прежней.

Встреча возвращавшегося из плена «в Литве» митрополита Филарета оказалась ярким и запоминающимся действом. Она прошла со многими церемониями. Для приготовления и организации встречи отца царь Михаил Федорович выслал своих придворных в Вязьму, где 1 июня полномочные послы бояре Федор Иванович Шереметев, князь Данила Иванович Мезецкий и окольничий Артемий Васильевич Измайлов официально провели размен пленных. Кроме митрополита Филарета в разрядной книге упоминались также другой знатный пленник, герой Смоленской обороны 1609–1611 годов боярин Михаил Борисович Шеин, и дьяк Томила Луговской. Сведения об этом размене получили в столице 6 июня; царский отец, как положено по этикету, спрашивал «о здоровье» своего сына.

В этот момент произошли важные события, видимо, предопределившие будущие изменения в царском окружении. В соответствии со сложившимся при дворе царя Михаила Федоровича порядком, первым ответно спрашивать «о здоровье» был послан главный временщик боярин Борис Михайлович Салтыков. Однако таких «посылок» было три. И в следующий раз навстречу «митрополиту Московскому и всея Руси» поехал уже боярин князь Иван Борисович Черкасский, а в третий – боярин князь Афанасий Васильевич Лобанов-Ростовский. Так царь Михаил Федорович последовательно познакомил отца со своим ближайшим окружением⁶⁴. Но ближе всех к митрополиту Филарету окажется в итоге князь Черкасский, а не братья Салтыковы с князем Лобановым-Ростовским.

Далее состоялись еще три торжественные встречи будущего патриарха на дороге в Москву. Поручение этих встреч главным воеводам земских ополчений 1611–1612 годов боярам князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому и героям Псковской обороны 1615 года, отстоявшим город от войска шведского короля, – боярину Василию Петровичу Морозову и окольничему Федору Леонтьевичу Бутурлину подчеркивало их ратные заслуги. Боярин Василий Петрович Морозов, официально первым встречавший митрополита Филарета, как известно, был главой переходного правительства, передавшего власть от «Совета всей земли» боярам и избранному царю Михаилу Романову в 1613 году. Тогда же, во время царской коронации, произошло его местническое столкновение с князем Иваном Борисовичем Черкасским. Шесть лет спустя оба бывших местнических соперника встретились в торжественный момент и стали одними из первых людей, от кого митрополит Филарет узнавал о прошедшем без него освобождении Москвы и о первых годах царствования своего сына. 24 июня 1619 года состоялось давно ожидаемое возведение на престол патриарха Филарета, снявшее всю прежнюю неопределенность статуса главы Церкви в России в начале правления царя Михаила Федоровича.

Апофеозом торжеств по поводу возвращения из плена царского отца стал совет царя, патриарха и Земли – Земский собор, состоявшийся в августе 1619 года. На земских соборах решались самые важные дела в государстве, и в этот раз была предложена целая программа действий, которую историки связывают с именем царского отца, считая само собой разумеющейся его большую опытность в делах. Среди предложенных мер были составление нового земельного описания и посылка писцов в уезды для учета текущего состояния земельного фонда, из которого награждали вотчинами и поместьями служилых людей. Для налаживания торговли требовался сыск посадских людей и закладчиков, вынужденно переселившихся в Москву из разоренных украинных городов или сменивших своих владельцев во времена Смуты и не плативших налоги за участие в торговых операциях. Говорилось о необходимости рассмотрения судебных споров с «сильными людьми», наведении порядка в сборе доходов и созыве выборных на новый Земский собор. Представители городов и уездов должны были рассмотреть прежние «обиды, насильства и разорения» и обсудить, «чем Московскому государству полнитца и ратных людей пожаловать и устроить бы Московское государство, чтоб пришло все в достоинство»⁶⁵.

При более пристальном рассмотрении в этой программе не оказывается ничего нового, все принятые меры уже были так или иначе опробованы в первые годы царствования Михаила Федоровича. Царский отец, московский патриарх и еще один «великий государь» Филарет своим авторитетом лишь подтверждал верность выбранных действий, которые, пусть с ошибками, но уже применялись раньше. Всеобщая эйфория по поводу возвращения из плена отца царя Михаила Федоровича и завершения Смуты очень скоро сменилась рутиной повседневного управления Московским царством. Земский собор в обычных условиях, где со всеми делами справлялись приказы, оказался не нужен. Власть в царстве, как это и бывало «при прирожденных государях», полностью перешла в руки царя, патриарха и их «ближних» людей.

Открывая боярские списки 1620-х годов, можно увидеть, что имя князя Ивана Борисовича Черкасского стояло не на первом, а на втором месте. А кто же тогда был впереди? На первом месте писалось имя царского дяди Ивана Никитича Романова, того самого, с кем некогда князь Иван Борисович разделил годуновскую ссылку. Записью имени во главе боярских списков царскому дяде был выказан полный почет и уважение: ведь он лет на десять начал служить раньше в стольниках, чем князь Иван Борисович Черкасский. Пережив опалу Годунова, Иван Никитич Романов стал боярином уже в 1605 году. Но «грех» 1613 года и опасность выстраивания вокруг близкого царского родственника своеобразной «оппозиции» (весьма условное слово применительно к политической борьбе Московского царства) тоже оставались. Сам Иван Никитич не давал никакого повода к таким подозрениям в собственной нелояльности: он участвовал в главных дворцовых церемониях, выступал душеприказчиком или послухом в частных боярских делах, но фактически всё равно был отодвинут от текущего управления.

Положение первого боярина перешло к князю Ивану Борисовичу Черкасскому. Патриарх Филарет немедленно по возвращении в Москву стал явно опекать своего родственника. Показательно, как с этого времени быстро увеличились земельные владения князя Черкасского. 9 декабря 1619 года князь Иван Борисович получил жалованную грамоту на крупную вотчину в Нижегородском уезде – село Ворсму, ранее принадлежавшую не кому иному, как Кузьме Минину. После смерти Минина в 1616 году эти земли были взяты в казну и оказались в дворцовых землях, а затем их получил в поместье боярин князь Иван Борисович Черкасский. 4 апреля 1617 года ему была выдана ввозная грамота на село Ворсму, с деревнями и пустошами, бывшими, по словам грамоты, «за думным нашим дворянином за Кузмою Мининым». И только после пожалования князю Черкасскому села Ворсма из поместья в вотчину оно в силу своего вечного наследственного статуса могло стать основой земельных владений князей Черкасских. 29 мая 1620 года еще раз был увеличен денежный боярский оклад князя Ивана Борисовича, достигший 600 рублей⁶⁶. Деньги за службу выплачивались боярину князю Черкасскому из доходов богатой Устюжской четверти, собиравшей налоги с Поморья. И далее в 1620-х годах князь получал еще новые земельные пожалования: на нижегородское село Павлов Острог и суздальское Лежнево «за многие службы и терпенье» и «за многие службы и раденье» царю Михаилу Романову. В выданной около 1625 года жалованной грамоте боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому на село Павлово (документ сохранился с утратами и без точной даты) подробно сказано об испытаниях, пережитых им в годы годуновской опалы. В грамоте от имени царя и патриарха подчеркивалось, что отец Ивана Борисовича князь Борис Канбулатович Черкасский, мать княгиня Марфа Никитична Черкасская и он сам пострадали «за нас». Князь Иван Борисович Черкасский лишился во время опалы жалованья, поместий и вотчин, а всё его имущество («животы и рухледь всякая») было распродано «без остатка», а земли разорены «до основания». «И с того розоренья, – писали в жалованной грамоте, – он болярин наш князь Иван Борисович был в великой скудости и в долгу»⁶⁷. Как видим, патриарх Филарет помнил о страданиях и стойкости в опале племянника и стремился вознаградить его за понесенные потери.

Князь Иван Борисович вернулся к управлению в Приказ приказных дел, «что на сильных людей челом бьют» (вместе с другим боярином князем Данилой Ивановичем Мезецким) летом 1619 года. Только теперь это был приказ, созданный по решению Земского собора, и, следовательно, он имел еще большие полномочия, чем ранее. Суть сыска о спорах с «сильными людьми» отвечала общим требованиям справедливости в решении судебных дел, а назначение князя Черкасского говорит о доверии к нему не только царя и патриарха, но и представителей уездных и городских чинов – дворян и детей боярских, посадских людей, служилых людей «по прибору» – стрельцов, пушкарей и казаков. Делопроизводство приказа практически не сохранилось, да и управлял им боярин князь Иван Борисович Черкасский опять недолго, примерно до 1620 года. Хотя известно, что приказ рассматривал дела членов Думы, например, боярина князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого. Участниками пересматривавшихся дел выступали мелкие помещики, а однажды разбиралась даже тяжба некого портного мастера с родным братом «стряпчего с ключом» Ивана Ивановича Чемоданова. Память о деятельности первых судей Приказа приказных дел осталась долгая и добрая. Даже двадцать лет спустя дворяне и дети боярские вспоминали в своей коллективной челобитной, «а как де бояре по сто дватцать осмой год (1620-й. – В. К.) в полате сидели, и им о своих обидах и о всяких делех бити челом было незаборонно»⁶⁸.

В начале 1620-х годов князь Иван Борисович Черкасский был поставлен во главе целого ряда важнейших приказов – Аптекарского, Поместного, Большой казны, Стрелецкого, Иноземского (Панского), составлявших ядро управления в Московском царстве. Сосредоточение под началом одного боярина дел о денежной казне, распределении земельной собственности, охране царя и его здоровья с тех пор стало повторяться и каждый раз становилось верным признаком появления своеобразного «премьер-министра» при царе⁶⁹. Конечно, приказы – это еще не более поздние министерства, их деятельность сравнивать не приходится, поэтому статус такого «премьерства» лучше обозначается термином эпохи – «ближний человек».

Новые назначения боярина князя Ивана Борисовича Черкасского главой разных приказов стали продолжением наметившейся тенденции передачи власти от родственников царской матери инокини Марфы к другим «ближним людям» Романовых. Фавориты первых лет правления царя Михаила Романова братья Салтыковы сосредоточили в своих руках дворцовое управление. Даже патриарх Филарет до поры не стал менять этот порядок, и боярин Борис Михайлович Салтыков остался во главе Дворцового приказа до своей опалы в середине 1620-х годов. Но младший брат кравчий Михаил Михайлович Салтыков был отставлен от руководства Оружейной палатой, где остались управлять дьяки. Пришлось ему уступить боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому и руководство Аптекарским приказом. Важность «Аптеки» состояла в наблюдении за лечением самого царя, членов Думы и двора. Иноземные доктора назначались в армию, лечили раны, полученные в боях, участвовали в осмотрах дворян при решении вопросов об отставке со службы. В подчинении приказа были садовники и огородники, занятые сбором лечебных трав. Кроме «травников», Аптекарскому приказу подчинялись иконники. Помощник сначала Салтыкова, а потом князя Черкасского подьячий Вьялица Потемкин был одновременно судьей Иконного приказа (он в итоге прослужил в Аптекарском приказе четверть века, и большинство этого срока под началом князя Черкасского).

Другие перемены в приказном управлении коснулись Поместного приказа. Вопреки обычному порядку в самом конце 1620 года управление в нем было передано от дьяков к боярской коллегии во главе с князем Иваном Борисовичем Черкасским и князем Алексеем Михайловичем Львовым. Конечно, такие назначения случались и раньше, но последний раз это было сделано самозваным царем Лжедмитрием I в 1605 году, когда во главе Поместного приказа был поставлен боярин Петр Никитич Шереметев. Судя по неудаче с пересмотром жалованных грамот, рассмотрение поместных дел не слишком хорошо давалось князю Черкасскому. Во главе приказа он оставался всего год, но это было важное время составления и приема дозорных книг, впервые после Смуты дававших представление о сохранившемся земельном фонде, количестве населенных владений, обрабатываемой земли и угодий. Работа оказалась незавершенной, дозоры проводились избирательно, коснулись только ряда уездов в государстве. Многое зависело от добросовестности дозорщиков, опиравшихся на сведения, получаемые от приказчиков и управляющих вотчин и поместий. А те стремились занизить «налоговую базу», неверно указывая количество земли и крестьян, живущих за тем или иным владельцем.

Время князя Ивана Борисовича Черкасского во главе Поместного приказа больше запомнилось переменами в составе дьяков. При нем перестали служить в приказе дьяки Герасим Мартемьянов (впервые упомянут дьяком Поместного приказа в 1605 году) и Николай Новокщенов (его «стаж» отсчитывался от царствования Василия Шуйского). Дьяк Герасим Мартемьянов служил сначала в Первом, а потом и во Втором земских ополчениях в 1611–1612 годах. Оба опытных дьяка были незаменимы во времена сыска окладов и сведений о раздачах поместных придач за службу, осуществленного в начале царствования Михаила Федоровича. Николай Новокщенов незадолго до назначения в приказ князя Черкасского получил даже чин думного дьяка. Но в 1620-х годах требовалось уже другое – приведение в порядок всего земельного фонда – главного достояния, обеспечивавшего благополучие и службу всех дворян.

Одним из примеров деятельности боярина князя Черкасского во главе Поместного приказа может служить дело стольников князей Семена и Матвея Прозоровских о полученных ими вотчинах в Ярославском уезде «при боярах» в 120-м (1611/12) году. 4 мая 1621 года была выдана грамота, где эти земли передавались другому человеку. Оказалось, что вотчиной распорядился по своему усмотрению один из воевод Первого ополчения Ивашка Заруцкий, «дружа» князьям Прозоровским и «поверя их ложному челобитью». Судьи Поместного приказа приказали провести «обыск» об этих землях, обмерить их, выделить землю новому владельцу в его оклад, а оставшиеся поместья отписать в казну. Доверия к тому, что всё будет сделано по справедливости, в Поместном приказе не было. Поэтому в указной грамоте воеводе специально оговаривалось, чтобы губной староста «велел мерить прямо, в правду», грозя ему опалой и казнью. И в подтверждение своих слов из приказа послали «сажень мерную», запечатав ее печатью дьяка Поместного приказа⁷⁰.

Рассмотрение этого дела показывает, с какими сложностями сталкивались в поместных и вотчинных делах еще в начале 1620-х годов. Князь Иван Борисович Черкасский начинал, образно говоря, «разгребать завалы», но продолжат эту работу другие приказные судьи. Память о его управлении Поместным приказом опять осталась добрая. Можно привести похвалу одного из современников, стряпчего Ивана Бутурлина, подавшего проект об улучшении управления в Московском государстве во времена Смоленской войны 1632–1634 годов: «Как боярин князь Иван Борисович Черкасской ведал Поместной приказ, да у боярина ж у князя Ивана Борисовича были многие приказные люди, и в то время у нево в приказех всё делалось добро и волокиты в приказех у боярина у князя Ивана Борисовича никаким людем не было»⁷¹.

После «сдачи дел» в Поместном приказе князь Черкасский получил другое, не менее, а, может быть, даже более важное поручение: он стал первым главой Приказа Большой казны.

Лучше всего функции этого финансового ведомства объясняет его дальнейшая эволюция, когда он был снова объединен с Приказом Большого прихода, а в конце своего существования «Большая казна» стала своеобразным Гохраном! Из общего управления государственными финансами были выделены наиболее важные дела, связанные с управлением денежными дворами, монетным делом, приобретением и хранением золота и серебра. В подчинении Казны со временем оказались гости, купцы гостиной и суконной сотен; приказ ведал сборами с богатого посадского населения, традиционно составлявшими один из главных ресурсов наполнения бюджета.

Дольше всего, с 1622 года и до самой смерти, князь Иван Борисович служил во главе Стрелецкого и Иноземского (Панского) приказов. Хорошо известна роль стрельцов в событиях русской истории второй половины XVII века, но не будет преувеличением сказать, что основы их заметного положения на службе в столице и во всем Московском царстве закладывались еще раньше. Стрельцы, в отличие от поместной конницы, состоявшей из дворян и детей боярских, были пешим войском. Они воевали в армии, а в мирное время выполняли функции охраны как в Москве, где располагалось несколько приказов стрельцов со своими полковниками, так и во всех крупных городах. Кстати, пользуясь своим положением «ближнего человека» при дворе, князь Иван Борисович иногда приглашал с собой на торжественные царские «столы» стрелецких голов, и они могли быть «представлены» царю Михаилу Федоровичу. Особое значение имело стрелецкое войско в гарнизонах южных городов, где было мало посадского населения. Там стрелецкие начальники даже «конкурировали» с местными воеводами в делах управления уездами. Набор в стрельцы, обеспечение войска обмундированием и оружием, распределение по местам, устройство стрелецких слобод в столице и уездах – всё это относилось к ведению приказа, возглавлявшегося князем Иваном Борисовичем Черкасским.

Существенную роль в русской армии играли и служилые иноземцы; их набором в службу, земельным и денежным обеспечением ведал Иноземский приказ. И там при князе Иване Борисовиче Черкасском происходят заметные перемены. Налаживается система учета служилых иноземцев, многие из которых попали на русскую службу во времена Смуты. Роты служилых иноземцев становятся составной частью армии; с ними связываются перемены в строе и тактике войска, переход на новое огнестрельное оружие от традиционных луков со стрелами. Иноземский приказ ведал и иностранными мастерами, жившими в столице, решал вопросы вероисповедания и суда по делам с иноземцами. Именно судьи Иноземского приказа определяли дальнейшую судьбу иностранцев, приезжавших в Россию для найма на службу (их обобщенно называли «немцами»). В приказе проводили своеобразную экспертизу, изучая, кем эти люди были раньше, какого они были происхождения, какое жалованье им можно выплачивать и где они должны были жить и служить в Московском государстве.

К сожалению, очень редко можно точно выделить роль судьи приказа в разных делах. Впрочем, не стоит недооценивать сам приказной строй; в нем рано сложилась определенная специализация, появились судьи, дьяки и подьячие, умело готовившие многие документы, ведшие переписку с другими ведомствами и воеводами на местах. Некоторые приказы, как Разрядный и Поместный (о чем уже говорилось), даже управлялись традиционно одними «бюрократами» – дьяками. Когда происходила смена приказного судьи, назначавшегося из числа членов Думы и царского двора, такие профессионалы управления, как правило, оставались на своих местах. Дьяки хорошо ориентировались в приказных делах, а многое просто помнили без обращения к архивным коробьям и ящикам. Приходя к управлению приказом, каждый следующий судья имел хороших помощников в делах и налаженный порядок работы. Традиционная московская «волокита», «посулы» (взятки) и «поминки» (подарки) в приказах тоже существовали. Но общее отношение к несправедливому суду все-таки было нетерпимым. В законодательстве постоянно появлялись нормы, требующие преодоления изъянов судебной системы. Тем более это касалось приказов, где рассматривали дела «сильных людей» и где требовался такой властный и обреченный доверием царя Михаила Федоровича арбитр, как князь Черкасский.

Препятствием судебным злоупотреблениям была возможность апелляции ко всей Боярской думе и царю. В некоторых случаях дьяки, видя правоту челобитчика, могли даже прямо советовать подавать челобитную царю «мимо» них, чтобы не «остужаться с сильными людьми». Но это исключительные казусы, в повседневной практике управления важнейших приказов обычно все такие, требовавшие отдельного рассмотрения дела собирались в «докладные выписки». А затем уже царь и Боярская дума слушали тексты этих выписок и принимали решения, оформлявшиеся приговорами и указами. Поэтому, анализируя законодательство 1620—1630-х годов, можно не сомневаться, что боярин князь Иван Борисович имел отношение к рассмотрению всех самых важных дел в государстве.

Приказная служба и царские поручения боярину князю Ивану Борисовичу Черкасскому, выше всех стоявшему в боярской иерархии, определили его новое положение при дворе царя Михаила Федоровича. Впрочем, судить об этом можно больше по косвенным признакам, изучая те или иные назначения князя. Недавно американский исследователь профессор Пол Бушкович заново обратился к голландским и шведским источникам, приоткрывающим завесу над обстоятельствами политической борьбы в Московском царстве. Такого рода дипломатические донесения относятся к «классике» источников Нового и Новейшего времени, за более же раннее время они остаются редкими исключениями. Автор голландского донесения 1624 года писал о князе Иване Борисовиче Черкасском как о «дворецком и главе всего военного совета», отмечал, что он управлял «аптекой великого князя» и был «казначеем». Анонимный автор донесения явно хотел подчеркнуть выдающуюся роль при царском дворе боярина князя Черкасского, поэтому привел слух, что «он получит всё управление государством и первое имя после Мстиславского, который умер в мое пребывание там и тоже был назначен маршалом всего Московского государства»⁷². Конечно, слух остается слухом и его никак нельзя перепроверить, но подобные разговоры о первенстве князя Черкасского при дворе царя Михаила Федоровича показательны сами по себе.

В чем же все-таки была сила этого человека? Племянник Федора Никитича и Ивана Никитича Романовых, он принадлежал уже к следующему поколению, будучи существенно моложе братьев Никитичей, но чуть старше царя Михаила Романова, и даже по возрасту был человеком «средины». Он умел ладить со всеми – и со старшим поколением Романовых, и с царской матерью, и с другими боярами; заслужил он и лестные отзывы о своем справедливом управлении приказами. Современный исследователь «думных и комнатных людей» царя Михаила Романова Андрей Павлович Павлов пишет, что князь Иван Борисович Черкасский «находился в близких отношениях с представителями самых различных придворных группировок и являлся лицом, объединявшим разные придворные “партии”. Черкасский пользовался авторитетом не только в боярских кругах, но и в широкой среде служилых людей и простонародья»⁷³. Вероятно, это и было «секретом» влияния князя Ивана Борисовича на «великих государей» царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета.

Дела придворные и семейные

Историку заниматься изучением биографий московских царей и их «ближних людей» XVI–XVII веков сложно, у него нет права подменять вымыслом отсутствующие источники. Поэтому чаще всего приходится рассказывать о делах царства, а не о личности своих героев. Мы можем знать о состоявшихся событиях, но известия о них передаются в источниках самыми общими словами или содержат чисто этикетные формулировки. Конечно, иногда те или иные события можно сравнить между собой, выручает аналогия, но и в этом случае рассказ получается неполным. Простой перечень служб боярина князя Ивана Борисовича Черкасского, упомянутых в разрядных книгах, мало что дает для изучения его биографии без учета обстоятельств событий, в которых он участвовал. Поэтому выберем самые главные, подчеркивающие статус «ближнего человека» придворные дела, чтобы попытаться раскрыть еще и личную, биографическую информацию о князе Иване Черкасском.

Начнем с того, что князь Иван Борисович Черкасский с 1621 года назначался «снимать волоски у государя». Конечно, это совсем не было равнозначно обязанностям цирюльника… Не случайно эти церемонии «легчения» совпадали с главными праздниками Рождества и Пасхи, они символизировали еще особый почет и доверие боярину. До 1620 года эта почетная обязанность принадлежала боярину Борису Михайловичу Салтыкову. Но кроме избранных «ближних людей», постельничих и царских стряпчих никто из других придворных не должен был прикасаться не то что к самому царю, а даже к окружавшим его предметам. Царь был в глазах подданных помазанником Божьим, поэтому особое значение имели даже косвенные, полные символизма «касания». Более всего заметно это было при царских венчаниях, когда приближенные люди назначались держать на время царские регалии – корону, державу и скипетр. В царском дворце всегда следили, чтобы никто посторонний не касался царской одежды, украшений, других предметов во избежание колдовства и порчи (такие процессы время от времени возникали). «Снятие волосков» означало готовность царя после завершения Рождественского и Великого постов к новому, праздничному настрою жизни.

Свое право участия в этой церемонии боярин князь Иван Борисович сохранял почти двадцать лет, не уступая его никому практически до конца жизни. Только в 1640 году его сменит князь Борис Александрович Репнин. «Ближние люди», помогавшие царю «снимать волоски», щедро награждались за эту редкую придворную службу⁷⁴.

С 1620-х годов можно уверенно говорить об участии князя Ивана Борисовича Черкасского в важнейшей церемонии шествия «на осляти». В разрядных книгах этого времени приводятся точные сведения на сей счет. Оказывается, как и при составлении боярских книг и списков, снова стремились соблюсти «равновесие» в распределении мест при «выходе» патриарха Филарета в Вербное воскресенье. Поэтому в четные года – 132-й (1624) и 134-й (1626) в шествии участвовал боярин Иван Никитич Романов, а в нечетные – 131-й (1623), 133-й (1625) и 135-й (1627) – боярин князь Иван Борисович Черкасский⁷⁵.

Со времени своего возвращения царский отец патриарх Филарет стал наводить порядок в семейных делах. Прежде всего сына – царя Михаила Федоровича, но также, вероятно, и племянника – князя Ивана Борисовича Черкасского. Был организован новый поиск невест в Дании и Швеции для организации возможного династического союза царя Михаила Федоровича с протестантскими странами. Патриарх и бояре в близком кругу заново разобрали все подробности «дела Марии Хлоповой», вызванного ее внезапной болезнью во дворце, ставшей препятствием к браку. 15 сентября 1623 года, как описывает эту историю Иван Егорович Забелин, «в государеву комнату (кабинет)» были позваны «ближние бояре» Иван Никитич Романов, князь Иван Борисович Черкасский и Федор Иванович Шереметев. В их присутствии царь Михаил Федорович сам расспрашивал лекарей и окольничего Михаила Салтыкова. Рассмотрение дела продолжилось 19–21 сентября, после чего боярина Федора Ивановича Шереметева послали в Нижний Новгород, где на бывшем дворе Кузьмы Минина жила несостоявшаяся царица. В итоге выяснилось, что невесту оговорили, и бояре вынесли свой вердикт о вине в этом деле братьев Салтыковых, действовавших в своих интересах. Боярину Борису Михайловичу Салтыкову и его брату окольничему Михаилу Михайловичу не простили препятствий в «царской радости» (как называли свадьбу в источниках), они попали в опалу и были отправлены в ссылку из Москвы. Тем самым, как пишет Забелин, «окончилось время Салтыковых» и устранялся важный центр влияния во дворце, еще больше утверждая власть патриарха Филарета и близкого ему князя Черкасского.

В мае 1622 года боярин князь Иван Борисович Черкасский женился на Авдотье (Евдокии) Морозовой – дочери боярина Василия Петровича Морозова. Всё решилось совершенно неожиданно, учитывая прежние местнические споры жениха и его будущего тестя. Не происходило ли такое объединение боярских кланов под влиянием патриарха Филарета? Учитывались родственные связи невесты не только по отцу, но и через ее сестер Марию и Марфу. Старшая сестра Авдотьи Мария была вдовой боярина князя Андрея Васильевича Голицына (младшего брата князей Василия и Ивана Васильевичей Голицыных). Ее муж, князь Андрей Васильевич Голицын, сопротивлялся подчинению Боярской думы королю Сигизмунду III и был убит в Москве во время восстания 19 марта 1611 года. Другая сестра, Марфа, была женой младшего брата царя Василия Шуйского – боярина князя Ивана Ивановича Шуйского (как и патриарх Филарет, оказавшегося в польском плену и возвратившегося в Москву). Следовательно, брак князя Ивана Борисовича Черкасского с Авдотьей Васильевной Морозовой соединил его свойствóм с первыми аристократическими родами, еще более утверждая положение рода князей Черкасских в элите Русского государства⁷⁶.

В 1624 году пришло время вступления в брак царя Михаила Федоровича. Правда, далекоидущие планы семейного союза с иностранными державами не удались, прежде всего, из-за расхождений в вере. Выбор пал на княжну Марию Долгорукову, дочь боярина князя Владимира Тимофеевича Долгорукова.

Свадьба состоялась 18 сентября, а за несколько дней до этого была объявлена роспись чинов на царской свадьбе. Понимая, что всё равно найдутся недовольные назначениями, объявили о «безместии», чтобы не омрачать царскую «радость». Местнические «приличия» все-таки были соблюдены: «в отцово место» назначили царского дядю боярина Ивана Никитича Романова (отец царя патриарх Филарет присутствовал на свадьбе как глава Церкви). Следующий по значению в свадебном разряде – тысяцкий, им и был назначен князь Иван Борисович Черкасский.

Несмотря на принятые меры, избежать споров «о местах» при других назначениях не удалось, все бояре буквально перессорились друг с другом, челобитные подали князь Иван Васильевич Голицын, князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и Михаил Борисович Шеин. Даже родственник князя Черкасского из старшей ветви князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасский бил челом «в отечестве на боярина князь Ивана Борисовича, что князь Иван тысяцкой у государя, а он в дружках». Тут и сказалась предусмотрительность в приготовлениях к свадьбе царя, местническому делу не дали хода: «И ему сказано, что быть без мест»⁷⁷. Заметим, что в разряде свадьбы с Марией Долгоруковой отсутствует имя жены князя Ивана Борисовича – Евдокии Васильевны. О причинах ее отсутствия на царской свадьбе остается только догадываться…

Свадьба царя Михаила Федоровича с Марией Владимировной Долгоруковой завершилась трагично. Невеста стала больна с самой свадьбы, и ее болезнь длилась несколько месяцев. В самом начале 1625 года царица умерла. Конечно, это был удар для царя, патриарха и всего боярского «ближнего круга». Немедленно были продолжены поиски новой невесты, так как царю и царству был необходим наследник, иначе всё опять грозило «свалиться» в Смуту с выбором разных претендентов.

Новая свадьба царя Михаила Федоровича, с Евдокией Лукьяновной Стрешневой, состоялась 3–8 февраля 1626 года. На этот раз торжество ничто не омрачило, а свадебный чин повторял распределение участников церемонии 1624 года. Князь Иван Борисович снова был тысяцким. Появилась на этой свадьбе и его жена, княгиня Евдокия Васильевна Черкасская. Выше их были только посаженый отец Иван Никитич Романов и его жена Ульяна Федоровна (дочь князя Федора Ивановича Литвинова-Мосальского), назначенная в «материно место». Благодаря сохранившимся рукописям, изображающим разные этапы церемонии брачного венчания царя Михаила Федоровича и царицы Евдокии Лукьяновны, у нас есть возможность «увидеть» эту свадьбу глазами художника XVII века!

Роль тысяцкого в свадебном разряде была заметной и значительной, ему одному было позволено находиться совсем рядом с царем. Поэтому князь Иван Борисович Черкасский выделялся на фоне дружек со стороны жениха и невесты. Его изображение даже имеет индивидуальные черты, но все-таки было бы опрометчиво говорить о полном портретном сходстве. В начале церемонии, после получения царем Михаилом Федоровичем благословения от отца патриарха Филарета и матери «великой государыни иноки» Марфы Ивановны, князь Иван Борисович Черкасский «вел под руки» жениха в Золотую палату. И дальше, поддерживая царя Михаила Федоровича, ввел его в Грановитую палату, где было приготовлено «чертожное место» для царя и будущей царицы⁷⁸. После этого вся свадебная процессия проследовала в Успенский собор, где и происходило венчание.

Имя жены тысяцкого – княгини Евдокии Васильевны Черкасской впервые появляется в свадебном «чине» уже после описания венчания в Успенском соборе и свадебного пира. Ее первенствующее положение дворовой боярыни царицы было соблюдено. По обычаю молодым устраивали «сенник», там же «у постели в головах положены были два зголовейца, а на них шапки государские; а в ногах положен ковер, да одеяло, да шуба соболья, да покрыта простынею». Со всеми предосторожностями, вместе с образами и крестами в «сенник» вносили «постелю государскую», устроенную на ржаных снопах («тридевять снопов ржаных»), а «на верх того семь перин и бумажников, и зголовей бархатных и камчатных и отласных, и покрыли одеялом». Во время проводов молодых к сеннику, их осыпали у дверей золотыми (делала это снова боярыня Ульяна Федоровна Романова, «положа на себя шубу соболью шерстью вверх»). После этого «отец» боярин Иван Никитич Романов, тысяцкий князь Иван Борисович Черкасский и дружки возвращались в Грановитую палату, «а мати и боярыни шли в царицыны хоромы». Боярыня княгиня Черкасская тоже была среди них.

«По времяни» царь Михаил Федорович снова приказывал звать всех обратно к сеннику. И в этот момент вокруг царя и царицы остались действительно только самые «ближние» люди. Бояре «кормили» царя перед сенями, в то время как «государыню кормили в сеннике мать и свахи и «боярыни ближние, которые в комноте и которые у постели». Первой среди них сразу названа «боярина князя Ивана Борисовича Черкаскаго княгиня Овдотья Васильевна». Вместе с ней родные тетки царя Ирина (Арина) Никитична Годунова (жена окольничего Ивана Ивановича Годунова), княгиня Анастасия Никитична Лыкова (жена боярина Бориса Михайловича Лыкова). «Кормили» царицу в сеннике также боярыня Мария Петровна Шереметева (третья жена боярина Федора Ивановича Шереметева) и мать царицы, Анна Константиновна Стрешнева, вместе с другими царицыными дворовыми боярынями⁷⁹.

Близкая по возрасту к царице Евдокии Лукьяновне ее первая боярыня княгиня Авдотья Черкасская стала постоянной участницей торжеств при царицыне дворе. Правда, судя по всему, ей всё же пришлось уступать старшим царицыным родственникам и боярским вдовам свое место рядом с царицей. Например, вскоре после свадьбы на Масленицу 17 февраля 1626 года состоялся торжественный выезд царицы в Вознесенский монастырь. Все прежние царицы оказывали особое покровительство этому кремлевскому монастырю (там же находились усыпальницы великих княгинь и цариц). Вместе с царицей Евдокией Лукьяновной, сидя «напротив», в санях ехали вдова Ирина Ивановна Мстиславская и жена боярина Ивана Никитича Романова Ульяна Федоровна. А только за ними в санях – царская тетушка Арина Никитична Годунова, княгиня Авдотья Черкасская и другие боярыни.

Сблизить царицу Евдокию Лукьяновну с женой князя Ивана Борисовича Черкасского мог и общий день ангела – 1 марта. Боярыня княгиня Евдокия Васильевна Черкасская дарила царице богатые подарки по случаю именин, рождения детей, церковных праздников. Сохранилось известие о таких дорогих подарках князя Ивана Борисовича Черкасского. По случаю рождения наследника царевича Алексея Михайловича 9 марта 1629 года им был подарен кубок в 70 рублей (подарки других бояр не должны были превышать стоимость дара главы ближней Думы царя). На «родинный» стол 12 марта главным гостем был приглашен князь Черкасский. В свою очередь, царица Евдокия Лукьяновна тоже делала подарки своей первой боярыне. В дворцовых архивах сохранилось известие о подарке княгине Евдокии Васильевне Черкасской царицыного «кортеля» – богато украшенной тафтой, золотом и шелком зимней одежды на беличьем меху – в августе 1635 года⁸⁰.

Около этого времени голштинский посол и путешественник Адам Олеарий записал рассказ о княгине Авдотье Черкасской, которая, оказывается, была еще и «первой красавицей» при дворе. Традиция тщательно украшать лицо белилами и румянами всегда отмечалась авторами иностранных свидетельств о России как необычная черта поведения русских женщин, но боярыня княгиня Черкасская попыталась переломить эту моду. Сделать это ей в итоге не удалось, но рассказ голштинца Олеария об этом представляет редкое свидетельство о нравах при царицыном дворе:

«Знатнейшего вельможи и боярина князя Ивана Борисовича Черкасского супруга, очень красивая лицом, сначала не хотела румяниться. Однако ее стали донимать жены других бояр, зачем она желает относиться с презрением к обычаям и привычкам их страны и позорит других женщин своим образом действий. При помощи мужей своих они добились того, что и этой от природы прекрасной женщине пришлось белиться и румяниться и, так сказать, при ясном солнечном дне зажигать свечу»⁸¹.

История, конечно, занимательная, особенно если представить разговоры, с которыми могла происходить передача князю Черкасскому жалоб боярских жен…

Дела посольские и военные

Большинство придворных служб князя Ивана Борисовича Черкасского, упомянутых в разрядных книгах 1620-х – начала 1630 годов, связаны с его назначением быть «в ответе» при ведении переговоров с приезжавшими в Москву представителями иноземных дворов. Происходило это практически каждый раз, когда в Москву прибывали шведские, французские, голландские, английские, персидские и турецкие послы. Конечно, предварительно все общие направления политики обсуждались царем и патриархом с участием своих «ближних людей». Но готовить решения, обсуждать детали договоров, объявлять послам о воле царя Михаила Федоровича – всё это входило в круг обязанностей первого боярина.

Хорошо понимали расстановку сил при дворе и приезжавшие в столицу дипломаты. Они были заинтересованы в соблюдении почетного для их посольств представительства первых лиц Московского царства на переговорах, что давало больше гарантий в достижении договоренности. Высокий статус князя Ивана Борисовича подчеркивался титулом «наместника Казанского». Такое титулование могло включать разные города и прежние великие княжения и тоже свидетельствовало об определенной иерархии московских дипломатов. Входившее в титул царей Казанское царство стояло выше остальных княжеств, а значит, было наиболее почетным.

В 1625 году состоялся приезд в Москву «кизылбашских послов» от персидского шаха Аббаса I. Это событие оказалось памятным в связи с привозом в Россию одной из святынь христианского мира – частицы Ризы Христовой. Долгое время Риза хранилась в Грузии, пока в 1617 году войска шаха Аббаса I не разорили и не ограбили страну. Еще раньше, при царях Федоре Ивановиче и Борисе Годунове, Московское государство пыталось выстроить самостоятельные отношения с грузинскими царями, надеясь на союз с другими православными странами. Но сделать это было сложно, так как враждовавшие между собой Иран и Турция давно стремились подчинить себе грузинские царства. Через Грузию проходил торговый путь из Кизылбаш, как называли Персию, в Русское государство, позволявший организовать торговлю шелком-сырцом, в то время как другие пути в Европу были перекрыты извечным врагом Персии – Турцией. Но и в Русском государстве тоже понимали выгоды торгового пути, образно говоря, «из Варяг в Кизылбаши», поэтому ревниво охраняли свою монополию, дававшую очевидную прибыль при взимании торговых пошлин.

Подарок шахом Аббасом I трофеев из завоеванной Грузии царю Михаилу Федоровичу и особенно его отцу патриарху Филарету казался символическим жестом уважения к христианским союзникам в Московском царстве. Но подарок был непростым, и в Москве хорошо это понимали. Когда в 1618 году послы шаха привезли иконы и церковные сосуды, изъятые из грузинских церквей, эти дары запретили принимать во дворце, сразу приказав перенести их с посольского двора в кремлевский Архангельский собор. Персидским послам объяснили, что мирским людям не положено держать их в руках, и царь Михаил Федорович тоже увидит их в церкви. Всё это случилось еще даже до того, как в Москве от посла грузинского царя Теймураза узнали о тяжелом разорении грузинских церквей и монастырей; посол рассказывал, как «солнце во тьму превратилось, и луна померкла, день в ночь, а ночь в день…». Московского царя извещали о нашествии рати шаха Аббаса и о том, что иконы были «обруганы», а церкви и четыре «великих монастыря», построенных при царе Федоре Ивановиче, «раззорены», богомольцы «побиты», церковные книги собраны и сброшены в озеро. Царь Теймураз умолял царя Михаила Федоровича о спасении и просил принять его «под высокую руку, и от недруга его от шаха учинил его в обороне»⁸².

В 1618–1619 годах Московское государство, еще не поставившее финальную точку в событиях Смуты, мало могло повлиять на дела в далекой Грузии. Хотя посольство в Персию с просьбой остановить наступление на Иверскую землю было отправлено, но какие-либо серьезные возможности влияния Московского государства в грузинских делах уже отсутствовали. Царь Теймураз, покинув семью и детей, вынужден был скрываться под покровительством других грузинских царей, находившихся под протекторатом Турции. И именно это больше всего заботило шаха, просившего, в свою очередь, царя Михаила Федоровича повлиять на Теймураза. Возвратившись из Персии в 1624 году, московские послы извещали о переговорах с шахом Аббасом I, передавая слова шаха об отъезде царя Теймураза «к опчему нашему недругу турскому царю». Шах даже обещал (конечно на словах): «Буде брату моему, великому государю, Грузинская земля надобе, и я ему, великому государю, за нее не стою, и Теймураз бы царь от турского ехал». Узнав от послов о желании шаха Аббаса I передать патриарху Филарету Ризу Христову, в Москве восприняли это как серьезное движение к союзу двух государств, подкрепленное состоявшимся отпуском московских пленников из Персии, которым была дана «свобода итти на Русь»⁸³.

Посол, «грузинец» Русам-бек, приехавший в Москву 25 февраля 1625 года, должен был непременно сам, лично патриарху передать «сундучок» с «Христовой Срачицей», запечатанный шаховой печатью. Это произошло на царском приеме 11 марта. Посол Русам-бек «поднес к великому государю святейшему патриарху Филарету Никитичю московскому и всея Русии ковчег золот с каменьем, с лалы и з бирюзы», объявил о даре шаха Аббаса, приславшего в ковчеге «великого и славного Исуса Христа Срачицу»⁸⁴. Патриарх Филарет принял этот «ковчежец» и, встав, «спрашивал посла о шаховом здоровье». Главным же боярином для встречи послов шаха Аббаса I и обсуждения дел с ними «в ответе» был назначен боярин и наместник Казанский князь Иван Борисович Черкасский, чью роль в выстраивании отношений между Россией и Персией стоит выделить особо.

Но внешняя политика 1620-х годов определялась для Московского царства всё же не юго-восточным, а северо-западным направлением – подготовкой наступательного союза со Швецией. Известно, что более всего в таком союзе со знаменитым шведским королем Густавом Адольфом был заинтересован патриарх Филарет. Он не мог забыть о задержании московского посольства под Смоленском и годах, проведенных в польско-литовском плену. Патриарх стремился к реваншу и был поддержан в этом царем Михаилом Федоровичем и первым «ближним человеком» царя князем Иваном Борисовичем Черкасским. Правда, подготовка к новой войне с Речью Посполитой, грозившей повторением испытаний недавно завершенной Смуты, справедливо представлялась многим придворным чрезвычайно опасной. Историк Борис Федорович Поршнев, исследовав связи России и Швеции времен Тридцатилетней войны, выяснил, что князь Иван Борисович Черкасский был одним из самых доверенных людей патриарха Филарета и вел тайные переговоры, лично обсуждал дела о заключении русско-шведского договора с Жаком Русселем, агентом шведского короля Густава Адольфа. В «разных числех» первой половины мая 1631 года Руссель имел несколько таких бесед с князем Черкасским в Москве. Всё обсуждение велось устно, решения о готовившемся союзе принимали царь и патриарх. Можно лишь говорить, что князь Черкасский пытался взвешенно подходить к принятию каких-либо обязательств на переговорах. В письмах Русселя в Москву говорилось об общих темах: противостоянии «умышленьям недругов» и передаче «дум ваших добрых другов». Переговоры с Русселем или его представителями князь Иван Борисович вел на Казенном дворе, используя только услуги переводчика; они были настолько секретными, что позднее в Посольском приказе оказалось «ни о чем не ведомо»⁸⁵.

Французский протестант Жак Руссель искусно использовал ненависть патриарха Филарета к польскому королю Сигизмунду III и католикам. При его посредничестве и участии «ближнего человека» боярина князя Черкасского было получено согласие на возможное избрание короля Густава Адольфа в короли Речи Посполитой. Когда столь необходимый для наступательной политики на Речь Посполитую договор со Швецией был практически подготовлен, умер польский король Сигизмунд III. «Бескоролевье» в Польше заставило форсировать события и, не дожидаясь заключения нового договора с Швецией, вступить в войну за Смоленск (еще до окончания срока Деулинского перемирия). Однако все расчеты на поддержку со стороны Швеции рухнули с гибелью короля Густава Адольфа в ноябре 1632 года. Русская сторона осталась один на один с серьезным противником, быстро решившим свои внутренние дела и передавшим польский трон новому королю Владиславу IV – бывшему претенденту на московскую корону.

Смоленская война 1632–1634 годов, вопреки ожиданиям и надеждам на скорый реванш, стала потрясением для Русского государства. Она показала, что в Москве неверно оценивали силы противника и свои военные возможности. 1 октября 1633 года, примерно через год после начала войны, ее главный инициатор патриарх Филарет ушел из жизни. Боярская дума во главе с боярином князем Иваном Борисовичем Черкасским вынуждена была решать, что делать с армией, утратившей преимущества первых побед во время внезапного наступления и увязшей после этого в зимней войне и осаде Смоленской крепости. В середине февраля 1634 года боярин Михаил Борисович Шеин и другие воеводы под давлением войск короля Владислава IV вынуждены были заключить с ним договор и пойти на унизительное отступление от Смоленска. Они сдали артиллерию и земно кланялись восседавшему на коне победителю королю Владиславу IV, положив перед ним свои знамена. После такого умаления царской чести бояре припомнили бесславно возвратившемуся в Москву воеводе Шеину надменное поведение при отправке в поход. Была назначена комиссия во главе с боярином князем Иваном Ивановичем Шуйским. 18 апреля 1634 года царь и бояре «приговорили» «казнити смертью» главных воевод тяжелой и неудачной Смоленской войны «за их воровство и измену». Это была первая и единственная казнь членов Боярской думы за всё время правления царя Михаила Федоровича…

Символично, что последней по времени заметной дипломатической службой князя Ивана Борисовича Черкасского стало участие в подтверждении Поляновского мирного договора с Речью Посполитой 1634 года. Боярин князь Черкасский участвовал в торжественном приеме польско-литовских послов Александра Песочинского «с товарищи», приехавших в Москву для подтверждения мирного договора 19 марта 1635 года. Как сказано в записи разрядной книги о целовании царем Михаилом Федоровичем креста «о мирном поставленье», во время этой церемонии «шапку царскую с государя снимал и держал боярин князь Иван Борисович Черкасский»⁸⁶.

Постоянно находившийся рядом с царем, занятый делами Боярской думы в столице, князь Иван Борисович почти не получал ратных назначений. Но его призывали каждый раз, когда требовались какие-то чрезвычайные усилия по защите государства. Началось это с памятного отражения похода королевича Владислава в 1618 году и повторилось двадцать лет спустя в связи с полным разворотом московской политики на восток из-за неудачи Смоленской войны. В 1638 году было продолжено строительство Засечной черты, защищавшей Московское государство от крымских набегов. И во главе этого грандиозного военно-инженерного дела был поставлен боярин князь Иван Борисович Черкасский, назначенный главнокомандующим армией в Туле. Знакомство с описями архива Разрядного приказа показывает, что именно эти две даты – 127-й (1618) и 146-й (1637/38) годы – содержат больше всего упоминаний о военных делах, связанных с главою Думы боярином князем Черкасским⁸⁷.

Разрядная книга 1637/38 года была обнаружена и опубликована известным исследователем архивных документов XVII века историком Виктором Ивановичем Бугановым только в 1983 году. Издание было ротапринтным и малотиражным и осталось известным лишь специалистам по этому периоду истории России. Разряд «146-го (1637/38) года» сохранил сведения об одном из самых грандиозных предприятий всего царствования Михаила Федоровича, – возобновлении и строительстве новых укреплений Засечной черты.

Засека представляла собой широкий лесной завал, устраивавшийся сплошной полосой на многих верстах. Где было возможно, использовался рельеф местности – глубокие овраги, реки, препятствовавшие проходу конницы. На засеках строились сторожевые башни и организовывалась постоянная пограничная служба. Первые засечные укрепления XVI века позволили организовать защиту от набегов крымцев и ногайцев, перекрыв им главные пути прохода к Оке, естественным барьером прикрывавшей Москву. В 1630-х годах Засечная черта сдвинулась дальше на юг. Оборона Московского царства была организована по «летописным» рекам – Северскому Донцу, Осколу и Дону, памятным еще войнами князей Древней Руси с половцами и татарами. Линия засек начиналась в Калужской земле около Козельска и шла через тульские и рязанские города Белев и Одоев к Туле, далее к Рязани – Ряжску – Шацку, новопостроенным городам Тамбову и Козлову. Строительство Засечной черты, продолженное и во второй половине XVII века, имело целью перекрытие всех главных путей татарских набегов: Ногайского, Калмиусского, Изюмского и Муравского шляхов.

Крымский «фактор» сказался уже в годы Смоленской войны, когда по договору с польскими сенаторами крымцы ударили в тыл Московскому государству и «смерчем» прошлись по оставленным поместьям служилых людей, воевавших под Смоленском. Опасности таких набегов усилились после захвата донскими казаками Азова в 1636 году. Уже в следующем году крымские войска во главе с царевичем Сафат-Гиреем совершили «карательный» поход и разорили Новосиль со всем уездом и близлежащими местами. Новая «большая война» и приход с войском крымского царя ожидались в 1638 году. Становилось очевидно, что надо было решать «крымскую проблему». Пока, правда, речь шла только об обороне, а не о наступательной политике.

Весной 1638 года боярин князь Иван Борисович Черкасский был поставлен во главе Тульского разряда. Его ставка находилась в Туле, а в соседних городах ему в помощь были приданы войска во главе с другими боярами, окольничими и членами Двора – князем Иваном Андреевичем Голицыным в Одоеве, Иваном Петровичем Шереметевым в Крапивне, князем Дмитрием Михайловичем Пожарским в Переславле-Рязанском, князем Михаилом Петровичем Пронским в Мценске. В наказе, выданном князю Ивану Борисовичу Черкасскому, говорилось о задачах строительства Засечной черты. Воеводы должны были осмотреть старые засеки и устроить места сбора войска «с конными и с пешими и с нарядом (артиллерией. – В. К.)». Для этого надо было построить новые остроги, «чтоб… ис тех острогов на засеках… государевым делом промышлять безстрашно и надежно».

Однако мало было построить укрепления, надо было еще организовать сторожевую и станичную службу, позволявшую сдерживать и упреждать внезапные приходы врага для грабежа южных и юго-восточных уездов Русского государства. Создание новой границы, строительство городов, мобилизация служилого населения в пограничные гарнизоны и уезды – всё это было поручено князю Ивану Борисовичу Черкасскому и подчиненным ему боярам и воеводам: «…то свое государское и земское великое дело государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии положил на нем, боярине Иване Борисовиче, и на всех боярех и воеводех»⁸⁸. Упоминание не просто «государева», но еще и «земского» дела – явное указание на решение одного из земских соборов конца 1630-х годов.

Отсутствие в Москве главы Боярской думы князя Ивана Борисовича Черкасского и других бояр, конечно, сказалось на управлении государством. Царю Михаилу Федоровичу в 1638 году пришлось письменно спрашивать мнение своих бояр по главным делам царства. Снова дало о себе знать беспокойное польско-литовское направление; в отношениях с соседями, несмотря на договоренности, по-прежнему не удавалось устранить проблему «умаления» царских титулов Михаила Федоровича, связанную с намеренными пропусками и сокращениями в титулатуре царя. С этим столкнулся посол к королю Владиславу IV окольничий Степан Матвеевич Проестев. По его возвращении всем боярам был направлен запрос от имени царя, что они думают по поводу действий дипломатов Речи Посполитой, «что их мысль»?

Ответ боярина князя Ивана Борисовича Черкасского был опубликован Сергеем Михайловичем Соловьевым. Как глава всей рати, князь Черкасский организовал сбор отдельных мнений членов Боярской думы, находившихся в войсках. Каждому из бояр и окольничих была отослана «выписка с ответного письма панов радных» с обращением, «чтоб они подумали об этом и мысль свою отписали». «И я, холоп твой Ивашка с товарищами, – писал царю Михаилу Федоровичу князь Иван Борисович о присланном для сведения дипломатическом документе, – думали о начальном, большом деле, о твоем государском титуле, о том, какое наказание сделано Потоцкому и дьячку: паны написали неправдою, вопреки своему сеймовому последнему приговору; когда были у тебя королевские посланники, то клали перед боярами книгу печатную своего сейма, и в ней написано: кто станет после этого сейма писать твое государево имя с умаленьем, того казнить смертью; а теперь написали малое наказанье». То есть бояре во главе с князем Иваном Борисовичем Черкасским обращали внимание на прямые нарушения обещаний дипломатов Речи Посполитой казнить смертью за намеренное искажение царского титула.

1.Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией Академии наук (далее – ААЭ). СПб., 1836. Т. 1. № 172. С. 142.

2.Сборник Русского исторического общества. СПб., 1887. Т. 53. С. 40.

3.Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 222; Маштафаров А. В. Духовная Ивана Юрьевича Поджогина 1541 г. // Русский дипломатарий. М., 1997. Вып. 1. С. 25–37.

4.Цит. по: Кром М. М. «Вдовствующее царство»: Политический кризис в России 30—40-х годов XVI века. М., 2010. С. 160.

5.См.: Цит. по: Кром М. М. «Вдовствующее царство»: Политический кризис в России 30—40-х годов XVI века. М., 2010. С. 156–157, 230–231.

6.Курукин И. В. Жизнь и труды Сильвестра, наставника Ивана Грозного. Изд. 2-е. М., 2020. С. 123–134; Флоря Б. Н. Иван Грозный. М., 1999 (серия «ЖЗЛ»). С. 134–135.

7.Библиотека литературы Древней Руси. Т. 11. XVI век. СПб., 2001. С. 381.

8.Лихачев Н. П. Государев родословец и род Адашевых. СПб., 1897. С. 7.

9.Хорошкевич А. Л. Царский титул Ивана IV и боярский «мятеж» 1553 года // Отечественная история. 1994. № 3. С. 23–42.

10.Библиотека литературы Древней Руси. Т. 11. С. 28, 46, 52, 56.

11.Филюшкин А. И. Андрей Курбский. М., 2008 (серия «ЖЗЛ»). С. 175.

12.См.: Веселовский С. Б. Болезнь и смерть царицы Анастасии; Разрыв царя Ивана со своими советниками; Что дает генеалогия для понимания некоторых событий царствования Ивана Грозного? // Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 92–95; 96—108; 292–301; Курукин И. В. Жизнь и труды Сильвестра, наставника царя Ивана Грозного. С. 129–133.

13.Веселовский С. Б. Отзывы о Грозном его современников // Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. С. 52.

14.Веселовский С. Б. Послужные списки опричников // Веселовский С. Б. Отзывы о Грозном его современников // Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. С. 226.

15.Кобрин В. Б. Состав опричного двора Ивана Грозного // Кобрин В. Б. Опричнина. Генеалогия. Антропонимика. Избранные труды. М., 2008. С. 62–63.

16.См.: Володихин Д. М. Малюта Скуратов («ЖЗЛ», Малая серия). М., 2012; Кобрин В. Б. Малюта Скуратов // Кобрин В. Б. Опричнина. Генеалогия. Антропонимика… С. 156–160; Корзинин А. Л., Башнин Н. В. Новые данные к биографии опричника Малюты Скуратова // Российская история. 2017. № 2. С. 172–188.

17.Горсей Джером. Записки о России. XVI – начало XVII в. / Под ред. В. Л. Янин; пер. и сост. А. А. Севастьяновой. М., 1990. С. 86–87, 101, 190.

18.Флоря Б. Н. Иван Грозный… С. 319–322, 388–390.

19.См.: Козляков В. Н. Борис Годунов (серия «ЖЗЛ»). М., 2011; 2017 (2-е изд.).

20.См.: Леонтьев Я. В. «Ближней приятель, боярин и воевода»: М. В. Скопин-Шуйский и его армия. М., 2017.

21.См.: Козляков В. Н. Василий Шуйский. М., 2007 (серия «ЖЗЛ»).

22.Забелин И. Е. Домашний быт русского народа в XVI и XVII ст. Т. 2. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. М., 2001. С. 240.

23.См.: Андреев И. Л. Алексей Михайлович. М., 2003; 2006 (серия «ЖЗЛ»); Козляков В. Н. Михаил Федорович. М., 2004, 2010 (2-е изд.) (серия «ЖЗЛ»); он же. Царь Алексей Тишайший. М., 2018 (серия «ЖЗЛ»).

24.До сих пор лучшим биографическим очерком о князе Иване Борисовиче Черкасском остается статья Владимира Николаевича Бенешевича в Русском биографическом словаре, основанная на летописных и актовых источниках, сведениях из разрядных книг: Бенешевич В. Черкасский, князь Иван Борисович // Русский биографический словарь. СПб., 1905. Т. 22. С. 212–216.

25.См. новейшее исследование о генеалогии князей Черкасских, где перечислена основная литература о начале службы князей Черкасских при дворе царя Ивана Грозного: Чекалин А. Е. Формирование рода князей Черкасских в России XVI в. // Вестник МГОУ. Серия «История и политические науки». № 1/2013. С. 17–23.

26.ААЭ. СПб., 1836. Т. 2. № 7. С. 43.

27.Родная сестра князя Ивана Борисовича Черкасского Ирина Борисовна Шереметева и ее сын Федор Федорович Шереметев умерли почти одновременно 1 и 2 марта 1616 года. См.: Беляев Л. А., Шокарев С. Ю. Ранние Романовы и их погребальная традиция: XVII век // Беляев Л. А., Медникова М. Б. В поисках бояр Романовых: междисциплинарное исследование усыпальницы XVI–XVIII вв. в Знаменской церкви Новоспасского монастыря в Москве. М., 2018. Вып. 1. С. 35.

28.Новый летописец // Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). СПб., 1910. Т. 14. С. 53.

29.ААЭ. Т. 2. № 159. С. 227.

30.Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841. Т. 2. № 38. С. 34–52.

31.Бенешевич В. Черкасский, князь Иван Борисович. С. 213.

32.ААЭ. Т. 2. № 159. С. 227.

33.Свидетельства более поздних источников о смерти отца князя Ивана Борисовича Черкасского в двадцатых числах апреля 1602 года нуждаются в проверке. Судя по кормовым книгам Новоспасского монастыря, память князя Б. К. Черкасского отмечали 10 января, что, как предполагают исследователи, может тоже считаться датой его смерти. Хотя, возможно, 10 января – дата перенесения тела князя Б. К. Черкасского для погребения из Белоозера в Новоспасский монастырь. См.: Беляев Л. А., Шокарев С. Ю. Ранние Романовы и их погребальная традиция: XVII век… С. 29–30.

34.Станиславский А. Л. Труды по истории Государева двора в России XVI–XVII веков. М., 2004. С. 295.

35.Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М., 1907. С. 11.

36.Чин бракосочетания царя Василия Ивановича Шуйского с княжною Мариею (Екатериною) Буйносовой-Ростовской // Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М., 1907. С. 271.

37.Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С. 13.

38.Новый летописец… С. 77.

39.Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. (Опыт изучения общественного строя и сословных отнощений в Смутное время.) Переиздание. М., 1937. С. 278.

40.Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С. 48–51, 251, 252.

41.Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С. 51.

42.Бенешевич В. Черкасский, князь Иван Борисович… С. 213.

43.Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел (далее – СГГиД). М., 1819. Т. 2. № 200. С. 402; № 215. С. 475.

44.Сторожев В. Н. Материалы для истории русского дворянства // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете (далее – ЧОИДР). М., 1909. Кн. 3. Отд. I. С. 78.

45.СГГиД. Т. 2. № 239. С. 514.

46.Беляев Л. А., Шокарев С. Ю. Ранние Романовы и их погребальная традиция: XVII век… С. 160–163.

47.Новый летописец. С. 126.

48.См.: Повесть о земском соборе 1613 года // Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 458–459.

49.Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С. 127.

50.Павлов А. П. Думные и комнатные люди царя Михаила Романова: просопографическое исследование. В 2 т. Т. 1. СПб., 2018. С. 189.

51.То есть 7124 года по эре от Сотворения мира.

52.Акты Московского государства, изданные Императорской Академией наук (далее – АМГ) / Под ред. Н. А. Попова. Т. 1: Разрядный приказ. Московский стол, 1571–1634. СПб., 1890. № 108. С. 138.

53.Павлов А. П. Думные и комнатные люди… Т. 1. С. 189.

54.См. подробнее: Козляков В. Н. О времени создания Приказа сыскных дел // Козляков В. Н. Служилые люди XVI–XVII веков. М., 2019. С. 311.

55.Дворцовые разряды, по Высочайшему повелению изданные II-м отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярией (далее – ДР). СПб., 1850. Т. 1. 357–358. Стольник князь Григорий Васильевич Тюфякин был отправлен в Ярославль 3 августа 1618 г. См.: Осадный список 1618 г. / Сост. Ю. В. Анхимюк, А. П. Павлов. М.; Варшава, 2009 (Памятники истории Восточной Европы. Источники XV – XVII вв. Т. VIII). С. 102.

56.Боярская книга 1627 г. / Подг. текста, вступ. ст. М. П. Лукчиева, Н. М. Рогожина. М., 1986. С. 19.

57.Книги разрядные, по официальным оных спискам изданные с высочайшего соизволения II-м отделением Собственной Его Императорскаго Величества канцелярии (далее – КР). СПб., 1851. Т. I. Ст. 583–584.

58.ДР. Т. 1. Ст. 381; Книга сеунчей, 1613–1619 гг.; Документы Разрядного приказа о походе А. Лисовского (осень – зима 1615 г.) / [Сост. А. Л. Станиславский, С. П. Мордовина, Б. Н. Флоря]. М.; Варшава. 1995 (Памятники истории Восточной Европы: источники XV–XVII вв. Т. 1). С. 96–98.

59.ДР. Т. 1. 384–385.

60.Приходо-расходные книги московских приказов. Кн. 1 // Русская историческая библиотека, издаваемая Археографической комиссией (далее – РИБ). М., 1912. Т. 28. Ст. 807–810.

61.Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории. М., 1990. С. 230–239.

62.Осадный список 1618 г. С. 12, 30, 33, 44.

63.ААЭ. Т. 2. № 159. С. 227; Осадный список 1618 г. С. 519.

64.ДР. Т. 1. Ст. 393.

65.КР. I. Ст. 615.

66.Морохин А. В. Кузьма Минин. М., 2021. С. 209–211; Павлов А. П. Думные и комнатные люди… СПб., 2019. Т. 2. С. 207–208.

67.ААЭ. СПб., 1836. Т. 3. № 159. С. 227.

68.Смирнов П. П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. // ЧОИДР. 1915. Кн. 3. С. 42; Павлов А. П. Думные и комнатные люди… Т. 1. С. 289.

69.Смирнов П. П. Правительство Б. И. Морозова и восстание в Москве 1648 года. Ташкент, 1929 (Труды Средне-Азиатского гос. ун-та. Серия 3. История. Вып. 2). С. 7.

70.Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII в. Сборник документов / Сост. А. В. Антонов. М., 2008. Т. 4. № 525. С. 434–437.

71.«Что в государстве делаетца дурно…»: «Государево дело» стряпчего И. А. Бутурлина. 1634 г. / Публ. Т. А. Лаптевой // Исторический архив. 1993. № 4. С. 182.

72.Бушкович Пол. Шведские источники о России 1624–1626 гг. // Архив русской истории. М., 2007. Вып. 8. С. 371.

73.Павлов А. П. Думные и комнатные люди… Т. 1. С. 294.

74.Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII ст. М., 2001. Т. 2. С. 232; Павлов А. П. Думные и комнатные люди… Т. 1. 290–291.

75.ДР. Т. 1. Ст. 907.

76.Павлов А. П. Думные и комнатные люди… Т. 1. С. 293–294.

77.ДР. Т. 1. Ст. 630.

78.ДР. Т. 1. Ст. 766, 762.

79.ДР. Т. 1. Ст. 784, 789.

80.Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… С. 527.

81.Олеарий Адам. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введ., пер., прим., указ. А. М. Ловягина. СПб., 1906. С. 173–174; Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц… С. 463.

82.Белокуров С. А. Дело о присылке шахом Аббасом ризы Господней царю Михаилу Федоровичу в 1625 году. М., 1891. С. IV–V.

83.Белокуров С. А. Дело о присылке шахом Аббасом ризы Господней царю Михаилу Федоровичу в 1625 году. М., 1891. С. 37–38, 42.

84.Белокуров С. А. Дело о присылке шахом Аббасом ризы Господней царю Михаилу Федоровичу в 1625 году. М., 1891. С. 21–22, 25.

85.Поршнев Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М., 1976. С. 256, 389–390; Флоря Б. Н. Жак Руссель, король Густав Адольф и патриарх Филарет // Россия и Швеция в средневековье и новое время: архивное и музейное наследие: Доклады и сообщения участников международной научной конференции, приуроченной к работе в ГИМе выставки «Орел и Лев. Россия и Швеция в XVII в.», 15–17 мая 2001 г. М., 2002. С. 11, 17.

86.ДР. СПб., 1852. Т. 2. Ст. 433.

87.Описи архива Разрядного приказа XVII в. / Подг. текста и вступ. ст. К. В. Петрова. СПб., 2001. С. 38, 44, 52–53, 62, 78, 92, 116–117, 138–140, 302–303, 325, 425, 437.

88.Разрядная книга 1637—38 года / Подг. текста, ввод. ст. и ред. В. И. Буганова. М., 1983. С. 21.

Bepul matn qismi tugad.