Kitobni o'qish: «Всегда по четвергам (сборник)», sahifa 2

Учитель и ученик

Как интересно в старину обучали детей! Сейчас такое и представить-то невозможно.

А впрочем, почему же невозможно? Очень даже возможно.

Сидят учитель и ученик друг против друга, ученик задает вопросы, учитель отвечает.

Выбирается тема для урока, например «человек», и происходит следующий диалог:

Ученик: Что такое человек?

Учитель: Раб старости, мимо проходящий путник, гость в своем доме.

Ученик: На кого похож человек?

Учитель: На сферу.

Ученик: Как помещен человек?

Учитель: Как лампада на ветру.

Ученик: Как он окружен?

Учитель: Шестью стенами.

Ученик: Какими?

Учитель: Сверху, снизу, спереди, сзади, справа и слева.

Ученик: Сколько с ним происходит перемен?

Учитель: Шесть.

Ученик: Какие именно?

Учитель: Голод и насыщение, покой и труд, бодрствование и сон.

Ученик: Что такое сон?

Учитель: Образ смерти.

Ученик: Что такое смерть?

Учитель: Неизбежное обстоятельство, неизвестная дорога, плач для оставшихся в живых…

Ученик: Что составляет свободу человека?

Учитель: Невинность…

И так далее, до полного изнеможения собеседников.

И никаких отметок (двоек, например) никто никому не ставит, и родителей не вызывают, тем более что один из родителей в данном случае французский король Карл Великий, ученик – его сын, будущий итальянский король Пипин, а приведенный выше диалог – часть одного из уроков, запись которого можно прочесть в «Хрестоматии по истории средних веков»…

Обитатели Четыреста Сорок Восьмой тут же опробовали эту практику обучения, но, увы, в большинстве случаев у них учитель и ученик говорили на таком, примерно, уровне:

Ученик: Можно выйти?

Учитель: Иди и больше не возвращайся.

Ученик: Интересно почему?

Учитель: Потому что ты мне надоел.

Ученик: Интересно чем же?

Учитель: Сидишь тут и рожи корчишь.

Ученик: Это потому, что я очень хочу выйти.

Учитель: Вот и иди. И больше не возвращайся…

Но двоим все-таки удалось вырваться за пределы современной школы и ее нравов.

И вот что у них получилось:

Полина Барскова:

Ученик: Что такое мир?

Учитель: Нагромождение идиотов.

Ученик: Что такое пустота?

Учитель: Глаз слепого.

Ученик: Что такое разум?

Учитель: Знание, скрываемое от чужих.

Ученик: Что такое счастье?

Учитель: Осознание своего начала.

Ученик: Что такое добро?

Учитель: Любовь без жалости.

Ученик: Что такое зло?

Учитель: Оплакивание живых.

Ученик: Что такое свобода?

Учитель: Море у твоих ног.

Ученик: Что такое убийство?

Учитель: Игра в кости с бессмертием.

Ученик: Что такое мир?

Учитель: Чаша с кровью.

Ученик: Что такое я?

Учитель: Зеркало с низким голосом.

Сева Зельченко:

Ученик: Что это?

Учитель: Бабочка. О, бабочка! Да, это бабочка, друг мой.

Ученик: Из чего состоит бабочка?

Учитель: Из двух параллельных «б», двух оранжевых «а» и «очк» а.

Ученик: Ее едят?

Учитель: Нет, ее протыкают булавкой.

Ученик: Зачем?

Учитель: Она обретает спокойствие. Так познают спокойствие.

Ученик: Что сказал об этом поэт?

Учитель: Поэт сказал: «На свете счастья нет, но есть».

Ученик: Бабочки всегда так громко звучат?

Учитель: Нет, друг мой.

Ученик: Значит, это не бабочка?

Учитель: Возможно и так, друг мой.

Ученик: Она приближается. Бабочки всегда такие большие?

Учитель: Нет, друг мой.

Ученик: Почему же ты молчишь?

Учитель: Лучше промолчать, нежели впасть в заблуждение.

Ученик: Что есть учитель?

Учитель: Такие вопросы задавать запрещено.

Другой ученик (вбегая): То, что вы назвали бабочкой, учитель, село там, на поляне. Оно огромно и железно. В нем кто-то есть. (Убегает.)

Ученик: Пойдем посмотрим?

Учитель: Не так быстро, дитя мое, не так быстро. Сначала повтори алфавит.

Ученик: А.

Учитель: Полным ответом.

Ученик (не слушая): Кто это идет сюда?

Учитель: Неважно. Поэт сказал: «Я – памятник себе».

Ученик: Что они там делают?

Учитель: Биографию, друг мой, биографию.

Ученик: Они тянут какую-то сеть.

Учитель: Сеть состоит из дырок и ниток между ними.

Ученик: Они поджигают лес.

Учитель: Поэт сказал: «Белеет пар. Ус одинокий».

Ученик: Что это, что это? Смотри, учитель, что это?

Подполковник Осьминогов (входит с топором): А вот что!

«Напишем, братцы, монорим»

Жил во второй половине XIX века в России такой поэт – Алексей Апухтин.

Он был знаменит тем, что начал сочинять стихи довольно рано, и старшие современники (Иван Тургенев, например) прочили ему славу Пушкина. Со славой, правда, ничего сверхъестественного не вышло, но сочинения его, печальные, меланхолические даже стихи и поэмы, пользовались у читающей публики успехом.

А еще он (Апухтин) был известен тем, что учился в школе вместе с великим Чайковским, и остался другом ему на всю жизнь, и Чайковский сочинил на стихи Апухтина несколько превосходных романсов…

Но однажды этот певец печали написал вдруг очень веселое стихотворение в жанре монорима (монорим – это стихи на одну рифму), начинающееся строкой «Когда будете, дети, студентами». Стихотворение это стало невероятно популярным, к нему тут же приспособили нехитрую мелодийку, и все московские, а за ними и петербургские студенты на своих пирушках радостным хором распевали:

 
Когда будете, дети, студентами,
Не ломайте голов над моментами,
Над Гамлетами, Лирами, Кентами,
Над царями и над президентами,
Над морями и над континентами.
Не якшайтеся там с оппонентами,
Поступайте хитро с конкурентами,
А пойдете на службу с патентами,
Не глядите на службе доцентами,
И не брезгуйте, дети, презентами…
Говорите всегда комплиментами,
У начальников будьте клиентами…
 

И так далее – еще строк двадцать в том же духе и на ту же рифму.

Населению Четыреста Сорок Восьмой идея монорима пришлась по вкусу, тем более, что тут же последовал призыв к действию, исполненный тем же замечательным способом:

 
Напишем, братцы, монорим!
Раз двадцать рифму повторим,
Насочиняем, натворим,
От вдохновения сгорим,
Бумагой всюду насорим,
Москву и Питер покорим,
Париж, и Хельсинки, и Рим –
Весь мир стихом своим взбодрим,
И будет этот монорим
Прекрасен и неповторим.
 

И поэтому едва прозвучало задание – первые строчки предполагаемых моноримов: «За что мне нравится кино» и «Когда мне было десять лет», – Четыреста Сорок Восьмая мгновенно забурлила, забубнила, зарифмовала, зашевелила мозгами во все стороны, и результат тут же (не прошло и часа) не замедлил сказаться.

 
Когда мне было десять лет,
Приснился как-то мне валет,
Наглец, красавец и атлет,
Одет в малиновый жилет,
С плеча свисает эполет,
На шее черный амулет,
В руке держал он арбалет,
Заткнул за пояс пистолет.
Я говорю ему: Привет!..
Мол, сколько зим и сколько лет.
Он выстрелил в меня в ответ
И закричал: Умри, поэт!
Оставь навеки этот свет!
Здесь для поэта места нет!
Я возмутился: Что за бред!
Убить поэта – страшный вред!..
Тут вспыхнул в небесах рассвет,
Расстаял сон, исчез валет.
 

Наташа Хейфец, Оля Красная

 
За что мне нравится кино?
Оно, как терпкое вино,
Огнем любви напоено,
Мечты и музыки полно,
Оно и грустно, и смешно,
И благонравно, и грешно,
Однообразья лишено –
В нем все мгновенно решено:
Хромой пират идет на дно,
Соперник прыгает в окно;
Красотка в черном домино,
Злодей в лимонном кимоно;
Он с ней сначала заодно,
И вдруг – кинжал, в глазах темно,
И расплывается пятно,
И багровеет полотно,
И все – закончилось кино.
А дома снова все одно:
Унылых дней веретено –
И так до нового кино.
 

Катя Лукина, Таня Слепова

 
Когда мне было десять лет,
Была я тощей, как скелет,
Тому причиной стал балет,
Который свел меня на нет.
Что делать, я дала обет:
На завтрак, ужин и обед
Не есть ни хлеба, ни котлет,
Не кушать щи и винегрет,
Не трогать кашу и омлет,
И даже яблочный рулет
Мне, бедной, тоже был во вред.
Я стала тонкой, словно плед,
Вуалей легче и газет,
Я танцевала менуэт,
Почти не оставляя след.
Меня не отражал паркет,
Смотрели сквозь меня на свет,
Кончалась жизнь моя. Ну нет!
Уж лучше яд и пистолет!
Решив почуять жизни цвет,
Я свой нарушила обет,
Навек оставила балет,
И ем теперь, как людоед,
Как кашалот, как муравьед,
Как бык, как тяжелоатлет…
Я вновь люблю весь белый свет
И вам открою свой секрет:
Хоть у меня таланта нет,
Уже полгода я – поэт.
 

Катя Судакова, Ира Малкова,

Владик Васильев

Глупая вобла воображения

– Ну-с, господа хорошие, как поживают ваши стихи, стишки, стишочки, стихрюшки, стихарики?..

– А никак не поживают.

– Не понял.

– Как может поживать то, чего нет?

– Понял. А что же их нет? Некогда писать?

– В основном не о чем.

– Про природу и погоду все уже написано, а про школу неохота.

– Как-то это все не для стихов.

– А что для стихов?

– Если бы знать!

– Уже и стихи были бы в кармане!

– Ведь как у настоящих поэтов?

– Как?

– Раз – и готово! Они всегда знают, о чем…

– А не скажите: у настоящих тоже не вдруг происходит. Вспомните Маяковского:

 
А оказывается –
прежде, чем начнет петься,
долго ходят, размозолев от брожения,
и тихо барахтается в тине сердца
глупая вобла воображения.
 

– Вот и у нас барахтается.

– И тоже – глупая.

– Была бы умная, уже и стихи были бы…

– В кармане. Понятно. А если мы на эту глупую воблу приманку отыщем? Да и вытащим ее на поверхность, чтобы зря не барахталась.

– Хорошо бы. А как это сделать?

– А очень просто. Предлагаются два начала. Первое:

 
Как благороден тот,
Кто не скажет при блеске молнии:
– Вот она, наша жизнь!
 

– Но это же вполне законченный стих!

– Правильно. Это и есть стих – хокку японского классика Басё. А вы попробуйте использовать его как начало нового стихотворения. Вдруг ваша глупая рыбка наконец клюнет?

– А второе начало?

– А второе – две довольно бессмысленные, однако весьми кокетливые строчки:

 
Музыка стала нашим проклятьем,
Юность – судьбою.
 

Им тоже придумайте продолжение. Может, тогда строчки эти приобретут смысл или хотя бы выглядеть будут более естественно. Задача понятна?

– В общем и целом…

– Тогда действуйте!

– А спросить можно?

– Но только чтобы это был последний вопрос.

– А как же вобла может барахтаться? Ведь она же вяленая?

– У настоящего поэта и мороженая рыба забарахтается. И даже ископаемая.

– Вот теперь понятно.

 
1. Как благороден тот,
Кто не скажет при блеске молнии:
– Вот она, наша жизнь!
Но, скромно промолчав,
Подумает про себя:
«Вот она, моя смерть».
 
 
2. Как благороден тот,
Кто не скажет при блеске молнии:
– Вот она, наша жизнь!
Вроде звезды летучей.
Значит, и я – человек
Под нависающей тучей.
Знают мои объятья
Будущее других…
Клетка любимого платья –
Несостоявшийся стих.
 
 
3. Как благороден тот,
Кто не скажет при блеске молнии:
– Вот она, наша жизнь!
Как благороден тот,
Кто промолчит, когда ему скажут:
– Она тебя любит.
Как благороден тот,
Кто заплачет, когда ему скажут:
– Твой враг умер.
И самое замечательное,
Что таких людей на земле немало.
Как благороден тот,
Кто согласится со мной.
 
 
4. Как благороден тот,
Кто не скажет при блеске молнии:
– Вот она, наша жизнь!
Кто не станет читать
Любовных посланий монахини к Богу,
Кто никогда не поцарапает
Желтой соломинкой
Кожи умершего пруда,
И не проснется средь ночи,
Чтобы мой сон подсмотреть.
 
 
1. Музыка стала нашим проклятьем,
Юность – судьбою.
Гласность стала нашей стихией,
Истина – роком.
А мы не изменились
И ничего не можем
Сделать с жизнью,
Потому что каждый из нас
Всего лишь иголка
В муравейнике мироздания.
 
 
2. Музыка стала нашим проклятьем,
Юность – судьбою.
Мужчины занимаются зодчеством,
А женщины – собою.
Подлость стала радостью,
Старость – молотьбою.
Мужчины занимаются дружбой,
А женщины – собою.
Злоба стала мудростью,
Смерть – бегом или ходьбою.
Мужчины занимаются вечностью,
А женщины – собою.
 
 
3. Музыка стала нашим проклятьем,
Юность – судьбою.
Мальчик, тонкий и бледный,
Глядел воспаленым взором,
Как мимо плывет вселенная,
Вздрагивая и качаясь.
Римляночка в пыльной тоге
В изящном белом веночке,
Играла на тусклой лире
И полупрозрачными пальцами
Касалась бумажных струн.
И плакала мисс Вселенная,
И устало рыдал Господь.
 
 
4. Музыка стала нашим проклятьем,
Юность – судьбою,
Любовь – неубранной кроватью,
И я не хочу быть с тобою.
Наше чувство – растаявшее эскимо,
Фальшивые слезы в стекле трюмо,
Наши чувства – это капуста,
Это жухлый кленовый лист,
Это заерзанный на танцплощадке
Бездарный кривляка-твист.
Ненастоящее, глухо-свистящее,
Откровенно-пустое, тускло-блестящее –
Таково теперь наше чувство.
А любить – ведь это Искусство.
 

И еще одно стихотворение, использующее оба начала и сочиненное Севой Зельченко:

 
Музыка стала нашим проклятьем,
Юность – судьбою.
Так и жили и вроде бы даже привыкли.
Однако спустя четверть года
(Да-да, это было как раз
В тот день, когда выпал сентябрь
И с вывески «масло»
Свалилась центральная буква),
Так вот, в тот день
Музыка стала нашей судьбою,
Юность – проклятьем.
Мы боялись выйти на улицу,
Мы сожгли телефоны,
Мы вызубрили наши стихи
До последней строчки,
А все пять экземпляров, включая копирку,
Зашили в чучело зайца,
Выигранное в лотерею
Тому три года назад.
Время шло.
Снег зажурчал и распался.
Дни становились короче, ночи еще короче,
И вот однажды
Музыка стала нашей юностью,
Судьба – проклятьем.
О, как это было невыносимо!
С тех пор мы всю ночь не гасим свет,
Чтобы не видеть снов, ибо снов мы боялись.
С тех пор я вдруг понял, что ненавижу –
Бог его знает почему –
Запах чая, президента Эфиопии
И букву А.
Однако в один из последних дней,
Подойдя невпопад в середине раннего утра
К замерзшему за ночь окну
(Это было в тот год,
Когда умер президент Эфиопии,
Чай в магазинах пропал,
Букву А отменили,
Вывеска «Гастроном» осыпалась,
Как спелая груша,
А чучело зайца, спрыгнув с каминной полки,
Разгрызло ножку стула),
Так вот, подойдя к окну,
Мы сказали друг другу:
– Как благороден тот,
Кто не скажет при блеске молнии:
«Вот она, наша жизнь!»
И потом не сказали ни слова.
Было тихо.
Чучело зайца спало, зарывшись в подушки,
Часы показали семнадцать минут шестого,
Затем восемнадцать.
В тот день проклятье стало нашей юностью,
Судьба стала нашим проклятьем,
Юность стала нашей судьбой,
А музыки нашей не стало.
 

Диарея: цветок, медуза, ожерелье

Часто слова по звучанию похожи на себя самих, то есть на то, что они обозначают по смыслу.

Это удивительно, приятно и очень удобно.

«Стекло», например, на слух воспринимается как что-то твердое, скользкое и тонкое.

«Лезвие» – нечто звеняще-режущее, пролезающее сквозь любую ткань.

«Пух», «пушинка» – то, на что дунешь – фук! – и оно полетит.

«Поляна» – уютное, вольное, вполне пригодное, чтобы поваляться.

«Лиса» – хитрое что-то, ускользающее.

«Ветер» – мощный, летучий, сквозной.

«Дубина» – тяжелое, основательное, убийственное даже.

«Щука» – наверняка хищник.

«Аллигатор» – наверняка гад и довольно продолговатый.

«Понедельник» – нечто длинное, скучное, невыразительное.

Ну и так далее; похожих примеров в русской речи найдется бесчисленное множество…

А если отыскать в словаре слова, значения которых неведомы, и попытаться по звучанию определить, что они могут значить?

Вдруг совпадет? А если нет, все равно будет интересно узнать, насколько гадатели были далеки от истины. Или, наоборот, близки.

Да еще и выгода очевидна: худо ли запомнить десяток-полтора новых слов? А уж ежели ты промахнулся, да еще и насмешил всех, угодив пальцем в небо, ты это слово на всю жизнь запомнишь. И те, кто смеялись, тоже запомнят.

Например, синклит (собрание избранных) определяется желающими как, во-первых, болезнь, во-вторых, ядовитый газ, в-третьих, «букашка вроде клеща».

А что, ядовитый газ с таким названием вполне мог бы существовать; иприт ведь существует…

Но двинулись дальше.

Орясина (дубина) – а) большой и толстый человек, который всем мешает (вообще-то похоже); б) морская трава (это от ряски, что ли?); в) одежда поверх рясы («поверх рясы» одежды не бывает).

Муслин (ткань) – а) пища; б) ягода; в) овощ (это их маслина ввела в соблазн).

Зазноба (влюбивший в себя) – а) зазнайка; б) надоеда; в) когда знобит. (Конечно, он может быть и зазнайкой, и надоедой, и зазнобит от него запросто, но надо все-таки, говоря о зазнобе, хоть полсловечка про любовь молвить.)

Декокт (лекарственный отвар) – а) документ; б) тактичное замечание; в) балетное па (допустимы все три предположения, хотя и невероятно далеки от смысла).

Викунья (род ламы) – а) ведьма; б) разновидность кактуса; в) птичка или рыбка.

Трепел (осадочная горная порода) – а) болтун (еще бы «трепло» написали); б) порода свиней (а вот это совсем неожиданно); в) птица (опять понятно – типа «перепел»); г) деталь станка (и снова странно).

Няша (топь, топкое место) – а) детская игрушка (имя куклы – Нюша, например?); б) герой индийского эпоса (красиво!); в) кастрюля (вот уж ничего общего).

Инталия (врезанное в камень изображение; разновидность геммы) – а) дебош (странное предположение); б) изящная мысль (уже теплее); в) содержимое талии (как говорится, комментарии излишни).

Cкелетон (спуск с гор на спортивных санях) – а) нитка; б) пиратский флаг (естественно); в) насекомое (а что? Может быть. Какой-нибудь «золотой жук» с черепом на спинке).

Рабатка (прямоугольная клумба) – а) вид табакерки;

б) орудие труда (орудие работки?) в) жительница города Рабат (действительно, есть такой город в Марокко).

И наконец, диарея (расстройство желудка, проще сказать – понос) – а) цветок; б) медуза; в) головной убор; г) драгоценный камень; д) ожерелье; е) жидкая кашица; ж) что-то очень красивое, но боюсь, что это болезнь.