Kitobni o'qish: «Сумасбродства»

В оформлении обложки использованы мои собственные фотографии. Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Вячеслав Смирнов

Ждем чувств глубоких и страстей от мотыльков и от лилей

По А. С. Пушкину

Нелочка

Не могу сказать – ждало ли его страстно или терпеливо, не ждало ли и не хотело ли этого, но это время пришло и Ригу покинули части Вермахта. Население города накоротко поредело – кто-то примкнул к отступившим немцам, но поредело не на долго, и восполнилось приливом новых граждан с Востока. Восстановилась мирная жизнь, но не та, довоенная, когда по городу ходили мужчины в двубортных пиджаках и брюках с широкими штанинами с обшлагами, в шляпах с заломленными полями и продавленной лодочкой тальей, а многие еще и с тросточками, когда описывать женщин, стыжусь за это слово, обозначив просто пол, а ведь просилось «дам», было бы трудно из-за разнообразия одежд из тканей с невообразимыми заграничными названиями и цветов на них, шляпок и выбивающихся из-под них завитков локонов, чулок со стрелочками, стремительно несущими фантазии мужчин от пяток вверх. Теперь тех мужчин и женщин стало куда как меньше, а появилось другие мужчины в военной форме, мужчины славянской внешности в гражданских одеждах, тоже в широких штанинах с выглядывавшими из-под них головками сапог то с хромовым блеском, то с пасмурным блеском начищенной кирзы. Этот блеск наводили сидящие на перекрестках улиц чистильщики обуви. Они привлекали таких мужчин, играя двумя щетками, приветливо осклабясь в принужденной улыбке, раскачиваясь при этом из стороны в сторону подобно рекламному механическому часовщику – еврею с моноклем в витрине часовой мастерской рядом. Чистильщики покрикивали – Гуталины, вакса Vici, американские, немецкие трофейные, подходи! Недорого возьму! Выглядели они южанами, кавказцами. Но что-то в них сильно отличало от тех. Далеко позднее, побывав в столице Москве, я увидел таких же и узнал, что это караимы, хазары в древности, которые испокон чистят обувь в Москве и Ленинграде. Сами они из небольшой караимской общины в Крыму. Военный человек, по-советски стесняясь такой услуги, все же садился к чистильщику на двухэтажную деревянную тумбу, похожую на спортивный наградной пьедестал, но только для сапог. Занимал высший, почетный пьедестал, а чистильщик сидел приземленно на своей низкой табуретке. Он тряпкой обмахивал сапог от пыли, макал щетку в гуталин, обмазывал сапог и уже двумя щетками размазывал гуталин. Затем брал две полировочные щетки и сначала медленно, а потом все быстрее порхал по голенищу и головке. Заканчивал же бархатным полотенцем, растянутым в обеих руках, наводя блеск. Похоже, что чистильщик уставал, тяжело дышал, отирал нарукавником пот со лба и лица. Завершив с одним сапогом, откидывался от него, смотрел на свое произведение, щурился, слово от яркого солнца, и выдыхал: –Ах, как горит! Командиру нравится? Тогда беремся за второй. А сапоги действительно горели блеском и жаром. Военный привычным движением гашения и размазывания окурка, брошенного на тротуар хоть в Риге, хоть в Берлине, начинал вертеть по очереди сапоги на носках, выворачиваясь, стараясь увидеть пятку, чтобы оценить работу. Из дней победного мая до наших дожил анекдот. По улице Берлина шагает солдат, сморкается пальцами и растирает продукт носком сапога. За ним идет немка. Обгоняя солдата, говорит на ломаном русском: –О, русиш, культуриш! Солдат в ответ – А как же, бабка, – нас за это чихвостят. Потом совал руку в карман галифе, доставал затребованный рубль и лихо шлепал его на протянутую грязную ладонь чистильщика. –Жду вас, господин генерал, еще и еще! Повышенный в звании обласканный воин брал под козырек и уходил счастливый играющей от удовольствия походкой, гордо вскинув голову и поглядывая на встречных девушек – не зацепил ли он какое-нибудь сердце своими блестящими сапогами? Начищенные военные и гражданские лица в сапогах и гимнастерках без погон создавали новые или возвращали к жизни государственные службы, учреждения, больницы, школы, транспорт. Их стараниями уже в 1945–1946 годах открылись латышские и русские школы с изучением немецкого и английского. Школы заполнили сыновья и дочери военных и гражданских лиц, приехавших в Ригу и Латвию. Многие из них стали директорами заводов, проектных и учебных институтов, председателями колхозов и агрономами, вошли и возглавили правительство. Военные и отставники вселялись в квартиры в центре города. Высокие чины – квартиры хорошие, большие, оставленные немецкими офицерами и аборигенами, бежавшими с отступавшей немецкой армией.

В семье офицера–летчика подрастала дочь Нелочка. Свою куколку папа с мамой привели в школу, в которой она через десять лет получила аттестат зрелости из рук директора Антонины Павловны Морейн.

Вручение аттестата Нелочке

Можно улыбнуться словам «аттестат зрелости», придумали же когда-то название документу. Какой зрелости? Зрелости чего и для чего? Знает ли человек – созрел он, зрел ли он или еще недозрелый – зеленый и дозревает? Для школы, если оценки «удовлетворительно», наверно, зеленый. Если выше или совсем высокие – значит созрел. Самооценка выпускника и даже зеленого может быть выше школьной. Ее не удержать в себе, и она вырывается в некоторых высказываниях. В речах выпускников звучит:

––Буду поступать, поеду в Москву, во ВГИК, в МГУ, МАИ, буду врачом, инженером, летчиком. И весе буду, буду, буду. Редко, даже неслыханно.

––Пойду на завод.

Став специалистом, гордится своими разработками, изделиями. Научный сотрудник счастлив от первой публикации, потом – от защищенной диссертации. Расточник-карусельщик гордится микронной точностью обработки деталей. Те и другие дополняют свою жизнь спортом и новыми результатами. Все растут, зреют, дозревают, и в какой-то период жизни ваш давний знакомый, тоже живший устремлениями в будущее, начинает вставлять в свои высказывания другие фразы.

–– В наши годы, в нашем возрасте, ну что ты хочешь – ведь уже не восемнадцать. Вот теперь-то и выдать бы ему аттестат зрелости – созрел окончательно. Не имеет смысла предлагать ему тему беседы, которая была чуть ли не главной в юности, даже если самому очень хочется, если душа просит. Будет напрасно – уже не поймет. Посмотрит на тебя с удивлением и вопросом:

––Что это ты, о чем?

Случай свел меня с ее одноклассником, который рассказал, что Куколка в их школе была самой привлекательной девочкой, самой красивой во все его школьные годы. Я мог только согласиться с ним. Мечты многих мальчиков устремлялись к ней, но ничью руку к выпускному вечеру и после него она не приняла ни от одного школяра из своей школы. Я не знал о ее существовании, живя своей жизнью на окраине города, вдалеке от центра города, где расцветала Куколка, хотя учился в центральной школе, наверно в десяти минутах ходьбы до ее школы, многие вечера гулял тоже в центре города. Но судьба наверно вела нас друг к другу, и привела к встрече в клубе МВД, тоже в центре, в воскресный танцевальный вечер студента четвертого курса института и недавней школьницы.

Нелочка

И затанцевали – танго, фокстроты, вальсы под оркестр на паркетном полу. Закружились в вальсах, вскружили головы друг другу. Как и все девушки она втайне хотела мужа, семьи, достатка, ребенка. И наверно ей приглянулся этот студент и показалось, что вот он, которого хотелось, хотя может быть и неосознанно, а просто по зову плоти. И она проявила настойчивость. Папа был в полете, мамы не было, и мы вдвоем сидели за столом в их комнате. Комната большой площади в общей квартире, кухня терялась где-то за изгибами коридоров, куда Куколка ходила за кипятком для чая. Сидели за круглым тяжелым столом, покрытым бархатной вышитой скатертью с кистями понизу. Куколка уговаривала меня жениться. Рассказывала, как командующий, узнав о выдаче замуж дочери его пилота, тотчас выделит отдельную квартиру на всю семью с отдельной комнатой для них, и тогда-то они заживут! Да, мне это было интересно слушать, но ничуть не прельщало, хотя я жил с мамой в одной комнате заводского общежития. Не было у меня в мыслях жениться. Но Куколка все уговаривала. Уговаривала настойчиво и при каждой встрече. И уговорила. Я согласился. Сходили в Загс, подали заявление. В день регистрации она надела белое платье, белые туфельки и мы вдвоем вышли от нее и прогулялись до Загса, где и совершили обряд.

Произошло как в шуточной песенке:

––Отчего, отчего нам жениться суждено? А от того, что кто-то хочет выйти замуж.

Таинство брака состоялось воистину, хотя бы потому, что во всем мире никто, кроме завзагсом, об этом не знал. Моя мама об этом узнала позднее. Не знаю – были ли извещены ее родители, хотя бы мама, поскольку папа был в это время в полетах.

––Сумасшествие, да и только – сказали бы, узнав. Но Куколка была такой. Была требовательной, своенравной, изнеженной и вздорной.

––Славочка, ну почему ты идешь с этой стороны! – Наставляла она меня, и заходила с другого бока. –Славочка, возьми меня под руку, но не держи так крепко.

Ее мама пригласила нас в кафе «Ницца», одно из немногих, в деревянном доме на главной улице центра города. Белая мебель, столы, накрытые скатертями, цветы на них, официантки, красивая книжка меню. В процессе трапезы Куколка внимательно и строго посматривала на меня, ожидая какой-нибудь промашки, готовая тут же осадить. Но голоса не подавала. Погладывая на меня, тайком от мамы, намекая на что-то, морщила брови, делала строгие глаза, вздергивала плечами и назидательно тихо шептала –Слава! –В разговоре мне нужно было осторожничать. Куколка была придирчива и могла повздорить по любому случаю. Чувствовал, что в ней кипит недовольство и требовательность. Мне, выросшему на воле полей, озер и рек, впитавшему волю, неподвластному даже маме, ее назидательность тяготила. Куколка работала в проектном бюро, наверно, секретарем начальника. Имела привычку смотреть фильмы в кинотеатре «Splendid Palace» по понедельникам, сразу после работы. Однажды я купил билеты. Когда она увидела наши места, возмутилась:

––Славочка, это место не по тебе. Ты не сможешь вытянуть ноги. Прошу тебя следующий раз бери в 12а ряду.

––Но мне и здесь хорошо, –нет, только в 12а!

После этого мы сидели только в ряду 12а. И после Куколки я продолжал покупать билет в этот же ряд.

Мама водила меня все детские школьные годы чаще всего в театр оперетты и реже – в оперный. Запомнилась опера Бородина «Князь Игорь» с половецкими шатрами, музыкой и половецкими плясками, кострами. С большим вдохновением шел на эту оперу, поставленную в Метрополитен опера Нью-Йорка, в надежде испытать чувства, вызванные тогда персидской ночью на сцене в Риге. Смотрел на громадном киноэкране, но постановка была космически далека от жаркой той ночи у Днепра. Все было отдано сотенному танцевальному ансамблю, истории гражданской войны в России, солдатам в форме и винтовками-трехлинейками с примкнутыми штыками, князю Игорю в наполеоновской форме. Пески Персии заменены гектарами плантации маков. Половцы были вытеснены и забыты. Осталась только музыка от той давней рижской постановки. Князь Игорь был отдан в потеху ньюйоркцам и туристам. Был показан живой зал, заполненный сполна, и в основном, старыми людьми.

Думаю, что мы смотрели спектакли всего репертуара оперетты – «Сильва», «Цыганский барон», «Вольный ветер», «Трембита», «Летучая мышь», «Венская кровь» и другие. А Куколка любила спектакли театра Юного зрителя. Мы стали ходить в него. Первым с нею я смотрел спектакль чешского автора «Волынщик из Стракониц». После роскоши оперетт удивила меня простота костюмов, вид героев, одетых в льняные одежды и соломенные или войлочные шляпы, простые сельские картины. Зал был небольшим, и сцена была близка к зрителю. Это привносило впечатление обращенности действия к тебе и почти участию в переживаниях героев. Было очень мило с Куколкой сидеть в полумраке рядом, поглядывать на ее впечатление, чувствовать руку, когда она брала мою и сжимала, переживая события на сцене. Я впервые был в театре с девушкой, которую любил, и от которой таяла душа.

Квартиры по службе отца не предвещалось, и мы продолжали жить каждый у себя. Правда, однажды я остался ночевать у них. В комнате нас было четверо. Родители у своей стены. Мы – у дальней другой, на широком диване под одним одеялом, но уснуть не можем. Да и они, думаю, не спят, наверно впервые в комнате, где их дочь лежит с мужчиной. Не могу представить состояние душевного, морального матери, но отца, думаю, догадываюсь. Я бы не смог бы этого допустить, а пережить было бы невыносимо трудно. Да и он еще не стар. Ему, пожалуй, было под пятьдесят. Хотя он и мать казались мне уж очень старыми. Мы тайно и тихо обнимаемся, скрывшись под одеялом, целуемся, тяжело дышим, пряча звуки. Не можем сдержаться, и возможно бесшумно любим друг друга. Ужасно состояние отца, когда представляю себя на его месте. Даже не слыша, но догадываясь, что происходит у нас. Какая же может быть жизнь у нее, в этой большой комнате. Если бы она была хотя бы в пол стадиона!

По окончании четвертого курса на летние месяцы военная кафедра меня и других студентов направила на лагерные офицерские сборы в Калининград. Куколка провожала меня на вокзале летним вечером. Лучи солнца поблескивали на рельсах, голова поезда смотрела на Запад расставания. Ни она, ни я не были опечалены.

Проводы в Konigsberg: Гарик Портнов, Слава Смирнов,

Нелочка, Юра Лепилкин с подругой

Прощанье проходило без уединения, даже весело. Может быть потому, что впереди было неизвестное интересное, и мои мысли были обращены туда. Проводить пришел мой однокашник Гарик Портнов, с которым я дружил не первый год. Его не отправляли на сборы, хотя мы вместе проходили обучение на танкистов. Юра Лепилкин, мой одноклассник по 35-й средней школе г. Риги, тоже мой друг. Я были с ним в классной волейбольной команде во дворе школы на бульваре Коммунаров, напротив Академии художеств. Он теперь учился в Институте физкультуры. Не было моего второго друга Олега Ульянова. Он поступил в летное училище вне Риги. Калининград уже тогда был военизированной областью Союза. Смотрите – на скамейке сидит военный летчик, тоже едет туда же.

Через два месяца я вернулся со сборов, и Куколка сообщила, что сняла комнату на взморье, на станции Дзинтари. Сентябрь был солнечным, и нам было очень уютно в маленькой комнате под крышей двухэтажного домика.

И каждый год после того сентября, когда я прохожу по ул. Иомас, смотрю на то окно, из которого выглядывали мы по утрам, изучая погоду. И каждый раз сердце сжимает тоска о том прекрасном, что было, чем не дорожил, с чем бездумно расстался, поддаваясь дурацким порывам. Удивительно долго держат душу и сжимают сердце воспоминания, до последнего лета, всякий раз остро и больно. Кончался сентябрь, меня ждал пятый курс, и мы выпорхнули из месяца совместной жизни в жизнь порознь. Отношения, как и редкие встречи продолжились. Теперь уже весну мы снова жили вместе на взморье на даче, которую моей маме предоставил завод РЭЗ на один месяц. Осенью я начал работать инженером в заводе, и этой же глубокой осенью мы с Куколкой как-то и расстались. Знал, что Куколка училась в медицинском, стала врачом, вышла замуж.

В морозный зимний поздний вечер зазвонил телефон, и я услышал ее голос:

––Славочка, можно мне приехать?

––Да, конечно можно, приезжай.

Я ожидал е с большим нетерпеньем и волнением. Ведь я не видел ее более десяти лет, не мог представить себе ее – какой она стала. Спрашивал себя – Располнела – или осталась прежней? Весела ли и задорна, или угасла? – Наконец звенит звонок, и я вижу ее. Вижу ее в улыбке. Обнимаемся, но только щека к щеке. Поцеловаться оказалось не под силу, словно оба сговорились. После вечернего застолья она хотела тепла и нежности, и я готов был дать. Но ей было все мало, и она шептала:

–– Слава, нежней, нежней, – Я же не считал себя грубым мужланом, но нежности ей наверно хотелось от всей жизни, как и мне, всегда ее не хватало, а разве она могла ее дать ей, и мне, а от меня передать ей. У нее были и мать, и отец, но все равно не хватало ее душе еще чего-то. Может быть думала, что меня, что найдет «то», чего не хватало, со мной, помня о прежней нашей любви. Но, наверно, нет. Если бы нашла, то не просила бы о нежности.

В другой раз услышал в трубке ее грустный голос и просьбу приехать. И, конечно, согласился и пригласил. В один день она приехала. Вошла тихая, с поникшей головой, без прежней улыбки.

––Я пришла к тебе с просьбой.

Я улыбнулся и неопределенно ответил:

––Как отказать, если Куколка просит.

––Не отшучивайся, все очень серьезно.

––Хорошо, расскажи, что с тобой.

И вдруг, как гром с ясного неба, она сообщает:

––Я беременна. Но я не хочу, чтобы он знал о ребенке.

––Что-то загадочное, –мелькнуло в моей голове. – Но почему она решила рассказать об этом мне? Возможно, помня о нашем прежнем, решила довериться мне и попросит совета.

В продолжении, она склонила голову, упершись подбородком чуть ли не в грудь. Потом, видимо собравшись с духом, подняла голову и с отчаянье в лице сказала:

––У нас все сложно, он не подходит для меня быть отцом ребенка, я хочу порвать с ним. Но мама! Мне ее жалко, когда она узнает, что у ребенка нет отца.

В течение ее монолога я представлял себе коромысло весов, на одну чашу которого накладывают и накладываю грузы, вторая все задирается и задирается. Но чем же будет уравновешена, и будет ли? И наконец она продолжила:

––Учти, что ты ведь обещал мне помочь. И я решила просить тебя назваться отцом.

Немногим более пары десятилетий моей жизни дали мне некоторый опыт оценивать ситуации и соответственно держаться – иногда невозмутимо, иногда быстро и горячо реагируя. Здесь же я оказался в полом недоумении и не мог представить себе, как быть и как ей ответить. К тому же примешивалось ее наивное напоминание об обещании помочь. Тут я внутренне, как говорится, завертелся словно флюгер на ветру и ответил:

––Хорошо–, не поясняя, что это могло значить. Куколка была удовлетворена, смахнула слезу, и не стала ни допытываться о моих действиях, ни рассказывать о своих дальнейших. Что было дальше –осталось мне неизвестным, и я заставил себя не звонить ей и не допытываться, проанализировав последствия, которые могли быть реализуй мы ее предложение.

Через много лет Куколка звонит мне зимой и приглашает на домашний вечер к ее однокашнице по медицинскому институту по случаю покупки ими автомобиля «Москвич» Ижевского завода. Я с удовольствием принял приглашение – и Куколку хотел увидеть, какой она стала, и вечер в незнакомой компании, наверно, врачебной – тоже, несомненно, очень интересно провести, да еще и увидеть автомобиль новой марки! В предвкушении многих удовольствий с большой тщательностью выгладил рубашку, отпарил и выгладил брюки, одел мой любимый гонконгский костюм – тройку. Ни один из костюмов латвийского или московского пошива не мог идти ни в какое сравнение гонконгским. Нашел я его в единственном экземпляре в комиссионном магазине на ул. Ленина. Увидев, пощупав, рассмотрев подробно, я был восхищен. Зашли в этот магазин мы втроем. Два знакомых инженера, встреченных случайно были страстными любителями спиртного, и вкусили напитков уже сегодня. Когда я вышел из примерочной в этом костюме, то из любопытства и для проверки их вкуса, спросил:

––Брать или не брать? – на что они дружно отрицательно замотали головами и в один голос:

––Нет, нет, брюки-то длинны, да и весь он какой-то странный.

Мотив их мне был понятен – денег на выпивку не останется, а не купит – как-нибудь уломаем. После коротких раздумий с костюмом в руках, я пошел к кассе и оплатил. В другой раз с одним из этих же товарищей возникла похожая ситуация в мебельном магазине. Предавался венгерский письменный стол из красного дерева, с двумя тумбами и многими ящиками, отделанный перламутровой инкрустацией с позолотой, по цене около 300 руб. На этот раз товарищ все же отговорил меня от покупки. Работая за простым столом на четырех ножках латвийского производства, я сожалею все годы по сегодняшний день, что не купил. Когда одевал выходной костюм, как-то менялось настроение. Казалось лицом светлел. Глаза словно загорались, походка становилась танцующей уже от предвкушения танцев, запаха духов и волос девушек. Несомненно, форма не то, чтобы определяла теперь мое содержание, но несомненно влияла на определенные струны души. Девушки утверждают, что легкая, тонкая, но красивая одежда и туфли обязательно на высоких каблуках греют зимой лучше овчинного тулупа и сапог на меху. И я им верю. Вспоминаю Солвиту, одетую в шелковое платье, тонкие чулки и туфли на каблуке, пришедшую на первое свиданье в первые годы перестройки. Ведь она не взяла туфли для переодевания, а пришла в них. А мороз был сильный. Частный ресторан «Кавказ» согрел нас и названием, и моими рассказами о Грузии, и грузинским вином. Мороз только усилил аромат духов и волос Солвиты.

В прихожей благоухающая Куколка предстала красивой бабочкой в хорошем оперении одежд, в любимом сером шерстяном костюме, туго застегнутом на одну пуговку, да так, что порою казалось – вздохнет посильнее, например, скажет с удивлением «Ах!» и пуговка оторвется под давлением ее выдающихся округлостей. По – дружески обнял ее, расцеловал в восхищении, выдохнув «Ах, какая же ты прелесть!». Аромат духов усилил впечатление красоты, чистоты и некоторой возвышенности ее образа в моем сознании. Предложил Куколке руку, как когда-то сердце, и мы направились в гостиную. Встретила нас хозяйка и предложила пройти к столу, за которым сидело уже много гостей, молодых мужчин и женщин. Хозяйка представила нас обществу, и мы расположились на своих местах. Я сразу обратил внимание на девушку, сидевшую почти напротив нас с молодым интеллигентным брюнетом с черной вьющейся шевелюрой. Я в течение вечера иногда подумывал – Муж с женой? Или брат с сестрой? – выбрал третье – друзья, любовники, и недавно, по некоторым признакам. Он ухаживал за нею, предлагая то одно, то другое блюдо. Она жеманно то соглашалась, то отказывалась. При этом иногда бросала взгляды на меня. Но это между прочим, ведь главным был автомобиль. Тосты произносились во славу семьи – обладателя этой восхитительной машины, за выдающиеся технические характеристики машины, за любовь, за безотказность мотора, за здоровье и прочие. Я обратился к хозяину с просьбой посмотреть хоть одни глазом на его машину. Он охотно согласился, и мы пошли во двор. Там я увидел ее. От машин Московского завода она отличалась срезанным багажником, была зеленого цвета, и блестела хромированными деталями. Вернувшись с мороза, с удовольствием выпил водки, потом еще и еще. Поставили пластинку, звучит мелодия танго, и я пригласил на танец соседку напротив, осведомившись предварительно у партнера:

––Не возражаете? Позволите пригласить вашу спутницу?

––Пожалуйста, – ответил тот.

В придачу к обмену взглядами танец подтвердил, что мы нужны друг другу. После ее тепла душа моя противилась расставанию. Щека к щеке и шепотом:

––Бежим? – Да, бежим, с воодушевлением, одним выдохом ответила Люда.

Мы вышли в прихожую, быстро оделись, и не раздумывая, в обнимку, вылетели в мороз надвигавшейся ночи. Остановили такси и приехали в мои апартаменты. Собираясь провожать утром Люду, не мог найти моего гонконгского пиджака. Остановился в недоумении, глядя на Люду, и спросил:

––Не помнишь ли, одеваясь, я был в пиджаке?

––Что ты! Хорошо, что хоть пальто накинул, так мы спешили, боясь погони, – засмеялась она. Я понял, что пиджачок остался, где и был. Как снял я его и повесил на спинку стула, так и танцевал с Людой без него, так и бежал от него. Проводив Люду, в смущении позвонил имениннице, и она подтвердила, что пиджак у них и ждет меня. Приехал и, стыдясь, но ни о чем не вспоминая, почти молча одел пиджак и быстро ретировался. Муки совести, сожаление, стыд – все эти чувства бродили во мне вместе с остатками хмеля. Но ужасное случилось, и прошлого не вернуть. А каково было Куколке, а каково было партнеру Людмилы? Вырисовывались два врага, которых я сам себе и создал. И поделом мне, думал я. Не буду винить вино и прочие напитки, ведь червоточинке во мне самом. Да простит меня господь – только на это и надежда.

                  ***

Люда оказалась чрезвычайно веселой, остроумной и милой девушкой после двадцати пяти лет. И надо же было к этому времени случиться, что мой вагонзавод первым в стране и Российской империи начал экспортировать поезда в Болгарию. Началось межгосударственное столпотворение. Толпы специалистов вагоностроителей устремились в Болгарию, а болгары зачастили в Ригу. Бюро надежности завода обеспечивало сервисное обслуживание в Болгарии. Специалистам бюро сшили форменные куртки из невиданной черной японской искусственной кожи. Главное – из кожи, т.к. кожаная куртка была немыслимой роскошью. А японцы умели придать искусственной коже естественность. Надежники не просто ходили по заводу, а фланировали в полетах мечты и надеждах на командировку в заграничную Болгарию, на что завистники – безнадежники парировали:

––Мол, курица не птиц, а Болгария не заграница.

Люди в новых черных куртках активно готовились к поездке в Болгарию. Посещения цехов, хождение по узким межстаночным проходам с торчащими и цепляющими металлическими зацепками, одергивающими их то за полу, то за рукав, то за карман куртки, показали, что японская кожа – не чертова, рвется. Люди в куртках стали людьми в куртках с торчащими языками вырванной кожи или в швах после заботливых рук жен. Но не всем надежникам удалось поменять японскую кожу на натуральную в Болгарии. Остальные терлись по-прежнему в заводе и могли только встретиться с одним – другим представителем Болгарии. Так и я с Тодором познакомился в бюро информации, которое было приемной базой командированных специалистов Болгарских железных дорог, закупавших наши поезда. Руководителем бюро был пожилой импозантный еврей Виктор Ефимович Жив, умный, обаятельный, остроумный и веселый человек. Иногда он в компании как мантру провозглашал оптимистично:

––Ленин – жив, вечно – Жив.

Болгары с удовольствием обитали в бюро и были всегда хорошо приняты, а в конце рабочей недели еще и бутербродами, выпечкой и с кофе под бальзам. Проходя мимо их двери, и я оказался затянутым к ним этим духом. Случилось, что в бюро оказался и болгарин из Софии – Тодор, с которым меня познакомила сотрудница. Расходясь, мы с Тодором вышли из завода вместе, и остановились прощаясь. Но тут нас почти одновременно посетила мысль зайти в кафе, что, напротив. Рижский бальзам ранее и добавленное теперь шампанское полностью разрушили межгосударственный барьер, и Тодор пригласил меня к себе, в гостиницу «Рига», где он жил с коллегой, на редкие у нас болгарские коньяки «Плиска» и «Солнчен бряг». Принимая коньяк, нас посетили игривые мысли, обращенные к прекрасному полу. Спустились в ресторан, но он выглядел уныло пустым, не на ком было глаз остановить. Тодор как-то тихо спросил меня –не знаю ли я какой-нибудь девушки, которую можно было бы пригласить в компанию. Я вспомнил о Люде. Позвонив ей, пригласил в гостиницу, и немного замявшись, поинтересовался:

––Людочка, не ли у тебя какой-либо подружки для нашего болгарского друга, заботясь о том, чтобы она расширила бы нашу компанию до близкого к золотому составу, когда и в чаепитие врывается веселье. –Люда ответила, что подумает, а я тут же направил ее мысли:

––Людочка, подумай о девушке, желательно морально неустойчивой.

Люда рассмеялась, и ответила –Есть такая девушка.

С ее ответом в моей памяти всплыла ставшая крылатой фраза – ответ Ленина на вопрос председателя Думы:

––А будет ли такая партия (видимо готовая взять власть)?

На что Ленин ответил:

––Есть такая партия!

Не знаю, что подумала Люда на мой запрос, я же под «морально неустойчивой» подразумевал одну из таких девушек, которые предав Родину, могли выйти замуж за иностранца. Были и выходили, и уезжали из страны. Тодор выглядел вполне женихом.

В фойе мы с Тодором, горящим надеждой и любопытством, встретили Люду и подругу, назвавшуюся Ларисой. Лариса предстала завитой блондинкой с необычайно выдающейся грудью, заметно старше моей Людмилы. На Тодора Лариса произвела сильное впечатление. Он стремительно шагнул к ней навстречу, протянул руку, по-пьяному лихо щелкнул каблуками, поцеловал ее руку и выдохнул:

––О, Лариса! Я Тодор.

Поднялись в номер, от Ларисы и Люды стало как-то тесно, и я пригласил всех к себе для продолжения банкета. На такси приехали ко мне. Началось привычное застолье, потом танцы. Настала глубокая ночь. Уже не до веселья, пора отходить ко сну. Я отвел Тодору с Ларисой гостиную с раздвижным диваном и стал готовить нашу постель в спальне. Но Тодор все ходит как неприкаянный из комнаты на кухню и обратно, не стремясь к предназначенной судьбой к своей Ларисе, а норовя взять за ручку Люду и увести ее туда, где ни меня, ни Ларисы нет. И тут вкралось в меня подозрение – уж не задумал ли он разлучить меня с Людой? Я решительно подошел к воркующему голубку, взял за руку Люду и увел в спальню. Направляясь в кухню, столкнулся с хмурым Тодором, и он повел со мной такой разговор:

––Мне очень нравится Люда, а Лариса мне совсем не нравится.

––Ну и что же? Проводи ее домой и простись. Ведь ее Люда пригласила по твоей просьбе.

––Но ведь ты не женишься на Люде. Зачем ей оставаться с тобой.

Такая прозорливость поразила меня. Тодор видит нас впервые, несколько часов, и уже раскусил меня, и определил Люду своей невестой. Без нее ее посватал. На это я твердо предложил Тодору:

––Ложись, друг, спать в гостиной, а в каком составе – один или вдвоем, твое дело. Мы с Людой устали и хотим спать. Спокойной ночи.

Просыпаясь, я слышал шаги гуляющего по комнате Тодора и похрапывание Ларисы. Заснул и был разбужен хлопнувшей дверью. Вышел, заглянул в гостиную. Лариса сладко и уже беззвучно спала. Болгарский жених ушел. Встречаясь в заводе, Тодор отворачивался от разлучника. Надеюсь, что он обрел все же счастье на родине. Надо же, как у болгар быстро – едва увидел увидеть – и уже жениться. А у нас? Кто-то всю жизнь примеряется, да так и остается холостым.

Серым морозным утром наша поредевшая компания собралась в кухне за завтраком. Мы с Людой веселые немного поиздевались над хмурой Ларисой.

––Ну, что, подруга, проспала жениха.

––Да какой-то он суетной. Все никак не мог улечься, ходил по комнате, курил. Я ему говорю:

––Тебе завтра, наверно, на завод, к поездам, а ты все полуночничаешь. Стал говорить о каких-то проблемах с наладкой. Я ему:

Бежал в Париж

На шести сотках земли, давших радость и счастье приобретения молодому владельцу Юре, коренастому блондину, с улыбкой и ухмылкой на лице, теперь стоял построенный им дом. Если в сказках предлагалось на выбор исполнить одно из трех желаний в мечтах, так у Юры два уже исполнились –у него есть дом и автомобиль. На участке, огороженном сеткой забора, от крыльца двухэтажного дома, вдоль поленницы, старой ванны и наваленных досок вела тропинка к недостроенной баньке, возможно, вела к исполнению третьего желания. Указанные предметы ограничивали с одной стороны главное поле будущих событий – песчаную полянку с бедной травкой, а с другой – сеткой, вплотную к которой проходила проселочная грунтовая, а точнее, песчаная дорога. По этой дороге подъехала машина и из нее вышли Юра и семейство – жена Алла, дочка Виктория и сын Игорь. Все блондины, и дети в родителей – тоже светловолосые. Виктория десяти лет, Игорек около пяти. Они привезли и гостя – Славу, с которым Юра познакомился на курсах изучения почти первой в стране настольной ЭВМ «Искра». Они как-то ни шатко, ни валко поддерживали отношения – то Слава заедет к Юре по случаю вселения в новую квартиру или на Новый год, то Юра – к Славе в его холостяцкую квартиру на окраине города. Жена Алла невысокого роста, симпатичная, очень энергичная с яркими блестящими голубыми глазами.

И вот Слава в гостях Аллы с Юрой. К ним пришли дети из соседних дачных домов, трое или четверо разногодок. Они играют на поляне, мальчики в трусах, девочки в платьицах, юбках и шортах. Из них самая предприимчивая, веселая и энергичная Вика. Она явная заводила. Ее слушаются, ей подчиняются, она душа этой компании. Вика командует:

– Начали!

Дети разбегаются в разные стороны, поворачиваются спинами друг к другу, наклоняются, широко расставив ноги. Один, глядя между своих ног на остальных, бросает мяч, стараясь попасть в кого-нибудь на выбор, и если попадает, кричит

––Ты, задница тупая! – Все смеются, счастливые, резвятся. Играют довольно долго. Наверно надоедает и тогда расходятся кто куда.

Девочка Наташа двенадцати лет, довольно высокая и изящная, с длинными русыми волосами, убранными хвостом, в разноцветном платье лежит на животе на бедной травке и что-то рисует и пишет левой рукой. При этом на лице грусть в отличие от веселых остальных. Слава, тоже считает себя левшой на половину, не на столько, чтобы писать левой. Пишет правой, но все физические действия совершает в основном левой рукой. Правда, играя в биллиард, использует и правую. Когда обычным праворуким приходится изловчаться для удара, изгибаясь, выворачиваясь, он берет кий в левую и в полном удобстве делает штос. Однако, всегда обращает внимание на левшей, считая их родственными ему по этому признаку. Одним из его родственников поэтому считает и президента США Барака Обаму. Слава постоял над Наташей, глядя на ее странные движения левой, и спросил:

– Наташа, ты настоящая левша или нарочно? – Настоящая, – грустно ответила она, – а потом, повернув голову, и, посмотрев на Славу снизу-вверх, спросила:

–А сколько вам лет?

Вопрос оказался для него совершенно неожиданным. Маленькая девочка и вдруг спрашивает его о возрасте. С таким вопросом чаще обращаются пожилые люди к знакомым или случайным встречным в разговорах. Ответ с числом, близким спросившему, словно сближает, как раскуриваемая вместе сигарета. Когда этот вопрос задавали девушки, то он полагал, что есть причина. За вопросом скрывалась примерка, но не как у портного –Подошел, сидит костюмчик хорошо? – Здесь она выясняла совместимость по возрасту – подойдет как жених или уже староват? В ответ Слава, засмеявшись, пошутил:

– Сорок.

– Не может быть, это не правда, – ответила Наташа упавшим голосом, с нотками обиды.

Тогда Слава добавил:

– Без нескольких дней. – А про себя подумал. – Если лет двадцать пять

добавить.

– Все равно не верю, – заключила Наташа, – и склонив голову к листку, оставила Славу своим вниманием. Славу же заинтересовала и тронула реакция Наташи. Почему она явно недовольна названным им возрастом? Почему это вызвало даже обиду, судя по ее интонации, словно он ответил ей не честно, завысив возраст? – Все это удивило его, и он ловил себя на мысли, что пытается понять ее реакцию. Но ответа не находил.

К обеденному времени к забору подошел мужчина лет сорока, а возможно, и моложе с богатой седой шевелюрой, сильно пьяный, и, держась за забор, позвал:

– Наташа, пойдем домой, – пора обедать. Наташа молча и покорно встала и по виду немного смущенная, тихо бросив народу:

– Пока, – пошла к отцу.

Слова Наташи, произнесенные с сожалением и некоторой болью в голосе, тронули Славу. На душе у него потеплело – этой нежной душе было жалко его за его большие годы, ей не хотелось верить, что он такой старый. А может быть и просто не поверила его сорока, сравнив с папой, которому действительно сорок, а он уже седой, да и здоровьем плох. Наверно слышала, как мать не раз упрекала отца за порочное пристрастие к алкоголю, говоря:

–– Образумься, прекрати, уже поседел, а все пьешь! Сколько можно!

Надеюсь, что не била при этом, причитая:

––Пить будешь? А он, зная анекдот, отвечал: –Наливай!

Может быть, для Наташи, как девочки, важную роль, как и в будущем будут, и уже теперь играла прическа и цвет волос. И как свойственно юности, седые волосы воспринимались как признак ужасной старости. Слава же не был ни сед, ни пьян. Наташа и ее «не может быть» остались в памяти Слава навсегда, и при каждом воспоминании о ней и сказанном ею на душе у него теплело, горло сдавливала спазма умиления и подступали слезы. При встречах или разговоре по телефону Слава всегда интересовался то у Юры, то у Аллы:

– Помните, у Вики была подруга Наташа, они тогда играли на лужайке, что с нею?

– Наташа выросла, вытянулась, красивая, и выступает в подтанцовке в какой-то эстрадной группе.

– А как ваша боевая Вика?

– О, Вика учится и подрабатывает в ресторане официанткой, уже взрослая. Боюсь, как бы ресторан не перетянул ее. Слава подумал, что бойкий характер Вики вполне подходит для работы в ресторане, но учебу она может забросить. Да и режим работы не благоприятствует занятиям. Славе хотелось увидеть Наташу, говорить с нею, напомнить тогдашний разговор, и, пожалуй, выведать ее мысли тогда. Хотя, не думал, что она помнит и сам разговор и вспомнит свои мысли и чувства. Но сначала нужно было зайти в ресторан и встретиться с Викой и узнать о Наташе, если конечно Вика его вспомнит. Однако никак не собрался, да и, как всегда, компаньона для посещения ресторана не было. И он все откладывал и откладывал свой выход в, так сказать, свет, в другой свет, который не в пример прежнему, вечернему, теперь только ночной – начинается поздно, длится ночь и заканчивается утром. Оценку отношения детей к нему он впредь воспринимал, вспоминая Наташу.

Не один раз Слава приезжал к дочке, зятю и внучкам. Встречали на вокзале приветствиями, улыбками, чемодан подхватывали, освобождая руки для объятий. Встречали почему-то без цветов. Сам он был привержен встречать гостей после долгого перерыва цветами. Зачем цветы – ведь приезд был не званным, а рядовым, по его зачастую неожиданному сообщению, что, мол, приеду, билеты заказал и оплатил. Случалось, что и для него вылет был довольно неожиданным. Соблазняли неопытного пассажира сообщения льготных сиюминутно билетах. Слава, пытаясь только прицениться, доходил до суммы, убеждался, что она просто соблазнительно мала, тотчас звонил дочке:

– Беру билеты на такое-то число, пробуду у вас десять дней. Будет ли это удобно для вас? Перенесете?

Дочь никогда не противилась, отвечала без задержки, решительно:

– Конечно, папа, конечно, приезжай.

Позвонил и на этот раз, но в разговоре появилась пауза и обратила на себя его внимание, и это как-то задело душу, еле заметно, словно быстрая тень от набежавшей тучки в солнечный день.

Вся семья за столом в ужин – муж, жена, две дочки – старшая двенадцати лет и младшая четырех. Родители обсуждают неожиданное известие о приезде через полтора месяца дедушки. Мать:

– Опять наш дедуля приезжает. Он всегда, как снег на голову, не переговорили, не обсудили – удобно ли для нас это время, ведь Настенька еще будет в школе, Лизочку вожу в садик. У папы трудные весенние работы начнутся, а он займет его комнату. И еще собрался на десять дней. Папа:

– Да ладно, как-нибудь переживем.

Старшая Настенька:

– Опять учить начнет, спрашивать какой у тебя средний балл успеваемости, проверять математику. Надоело, я сама все знаю, не маленькая.

Младшая Лизочка:

––Да, Настенька, и меня учит тоже. Как ты сидишь, как ложечку держишь? Ведь, правда, мама?

––Лизочка, не твое дело, дедуля старше тебя и умнее. Ты должна слушаться его. – Лиза плачет, Настенька вытирает ей слезы, говоря:

– Не бойся, я тебя защищать буду.

– А какие салаты дедушка делает! Ведь вкусно же, помнишь, когда он был на Новый год, тебе его салаты нравились, – говорит мама.

––Ну, ладно, пусть приезжает, – заканчивает Лизочка.

Такой или подобный разговор мог происходить и за столом, и в кухн, и в любое время. И в них дедушке отводилась роль атакующего их домашнее поле жизни, а им приходилось бы обороняться. Жить-то лучше, когда тебя только любят и ничего не требуют. Лизочка хочет, сойдя с утреннего горшочка, сесть к телевизору и смотреть во все глаза мультфильмы, открыв ротик, в который мамуля впихивает ложки с едой, а Лизочка отбивается от нее. И никакие окрики мамы – Уйди от телевизора, ешь, а то выключу телевизор, – не помогают. Лизочка свое возьмет, Лизочка не боится угроз, знает, что это все впустую. Мама любит безумно – бездумно, и не позволит себе заставлять ее или настойчиво исполнить угрозы.

Предстоящий приезд отца вызывает в ней напряжение. Мама Влада помнит его последовательность и неотступность в своем воспитании. Помнит, что он сначала два – три раза просил ее что-нибудь сделать, не повышая голоса. Если она не делала, говорил, что ждет, считая до трех. И если и тогда не сделает, получит по попке. И папа всегда исполнял обещанное. Маленькая знала это и никогда не дожидалась счета «три», а исполняла просьбу. Так они и жили хорошо без ее мамы с двух до пятнадцати лет. За это время папа написал и защитил диссертацию и стал преподавать в институте. Дочка, взрослея иногда ездила к маме на день-другой. Влада, естественно, впитывала мамины замашки и образ жизни, ей льстила свобода, вседозволенность. Здесь были ласки и любовь без требований и обязанностей. Детской душе это нравилось, а обязанности от папы напрягали ее. Желание попробованной свободы покорили ее, и в пятнадцать лет Влада бежала от отца, но не к матери. Чрез несколько дней он ее нашел у подружки, привез домой, выпорол ремнем. Вечером легли спать, а утром ее комната была пуста – Влада сбежала ночью через окно в свою кривую жизнь. Прошла страшным путем десять лет, и вот оказалась женой и матерью двух детей. До этого зажили раны у отца и его мамы, и они, в основном его мать, терпя, приняли ее, но в души уже не пускали, а держали на расстоянии, боясь ее черного опыта.

День – другой по приезде проходил тихо – мирно. Но однажды за воскресным обедом Лизочка вдруг, глядя из подобья на Славу, робко, осторожно говорит:

– Я не люблю тебя, дедуля.

– Почему же, за что, улыбаясь как на шутку, спросил дедуля.

Лизочка не отвечает, потупилась, и снова:

– Я не люблю тебя, дедуля.

Слава почувствовал себя неловко, даже немного стушевался, не зная, что сказать, что предпринять.

– Это пройдет, Лизочка. Любовь вернется. Мы снова будем любить друг друга.

– Нет, я не люблю тебя, дедуля.

Слава в недоумении, с вопросом во взгляде поглядел на маму, папу, Настеньку, мол, что происходит? Мама:

– Не обращай, папа, на нее внимание. Это что-то с нею странное.

– Лизочка, перестань размазывать кашку по тарелке!

«Я не люблю тебя, дедуля» стало лозунгом Лизочки. Звучал он и в обед, и в ужин, и утром. Оставаясь один, Слава с умилением и нежностью вспоминал разговор с девочкой Наташей. В нем ведь не было слов о любви, а была детская жалость к человеку, который стареет и уже состарился до сорока лет. Слава в своей большой жизни ни разу не слышал, чтобы ему говорили –не люблю. – В отношениях с девушками, даже, если они прекращались, этой фразы не было и от него. Один раз, когда Слава протиснулся в заполненную маршрутку и мельком посмотрел на девушку, отметив про себя, что она не интересна, он услышал от нее вдруг раздраженное:

– Вы мне не нравитесь! – От хамства словно задохнулся, и не нашелся с ответом. Девушка остановила маршрутку и вышла, направившись в ночной клуб, известный по сводкам полиции.

Иногда при встрече Лизочка не изрекала своего утверждения, и, если Слава останавливал свой добродушный взгляд на ней, она сжимала губы, делала жутко злые глаза и отворачивалась. Спасаясь от злой внучки, Слава стал завтракать и обедать отдельно за компьютерным столиком в отведенной ему комнатке. Кушая, вспомнил прочитанный в детстве рассказ о злой внучке, которая держала деда в темном углу комнаты и кормила его черными корками при его беззубом рте. Он дрожащими руками размачивал их и сосал. И Слава решил – Бежать в Ригу.

Так продолжалось несколько дней, в которые то мама, то папа, то сестра журили Лизочку, говоря, что так нехорошо говорить. Но не помогало. Это состояние, когда слышишь периодически, что тебя не любит ребенок, оказалось на удивление самому Славе трудно переносимым, и он решил бежать, как бежал бы от стаи комаров или пчел – хоть маленькие, а досаждают очень сильно. До рейса на Ригу еще несколько дней. Как уехать из Германии скорее? Сел к компьютеру и просмотрел возможные пути побега самолетом, автобусом, поездом. Подошел по времени и цене билета на автобус. Тайком собрал вечером в своей комнате сумку, с тем, чтобы утром покинуть странно гостеприимный дом. Дочка вернулась, отведя в садик Лизочку. Поговорили о том, о сем, и она предложила накоротко съездить в магазин. По дороге Слава заметил турбюро, и у него мелькнула мысль:

– Куда-нибудь поехать по Германии, накоротко, до рейса самолета на Ригу.

Не говоря Владе о моем намерении, беседуя, заметил вывеску туристического бюро, попросил остановить машину и предложил заглянуть–вдруг будет какой-то короткий тур по Германии. Турбюро находилось в районе проживания многих русских немцев – эмигрантов из Казахстана, в русском магазине. В нем и продукты, и товары, и кассиры – все русское, не говоря о заполнении русскими посетителями. Настоящая Россия из бывших казахстанцев–немцев в Баварии. Здесь же и русский туристический агент. Оказался подходящим автобусный тур в Париж на два дня. Обрадованный Слава оформленный и оплаченный документ схватил, как тонущий хватает спасательный круг:

– Он спасен! Да еще как интересно – Парижем!

И бежал в Париж, как Наполеон из-под Москвы, спасаясь от назойливой Лизы с ее – «я не люблю..»

Автобус заполнен русскими. Простые на вид люди, обычные унылые русские лица. Словно для развлечения нас и нарушения однообразия гудения дизеля в купе на четверых «гудела» компания из двух пар в спортивных ADIDAS штанах на всем пути до Парижа. Нескончаемы были водка и покорное терпение остальных пассажиров. Экскурсии по городу и музеи спасли нас от них – они пропали.

В восемь тридцать утра Слава вышел из автобуса и ступил на землю Парижа, известную ему покрытою французской литературой, картинами, песнями, Наполеоном, Эйфелевой башней. И вот этого нет, открылась земля. Улица круто вверх вела к храму и Монмартру. Поднявшись, осмотрелся и замер над лежащей перед ним панорамой Парижа с охватом в сто восемьдесят градусов. Было пасмурно, свежо и дул холодный ветер, заставляя поеживаться, сжимаясь, но не отвлекая от обозрения бесконечной простирающейся до горизонта городской панорамы. Взгляд скользил по крышам. И только соборы и небоскребы позволяли заглянуть в окна.

Приступило желание, и Слава стал искать глазами вывеску с WC. Наконец, увидел и обрадованно быстрым шагом направился по указателю. Подошел, но был разочарован – закрыт. Хватило терпения вчитаться в объявление на французском, из которого разобрал одно слово ferme и цифры. Ждать предстояло до десяти. Пришлось оставить панораму и искать укромное местечко. Плато горы, на которой находился Слава, обрамляла метровой высоты отлитая цветами чугунная ограда, а за нею ниже простирался невысокий кустарник. В голову пришло воспоминание о прочитанное в книге японского автора «Путешествие вниз по Франции». Он посетил Париж и, вспоминая о запахах Парижа, он называет запахи круассонов, кофе, жареных каштанов, Щанель Nr.5 и задает себе вопрос: –Чем же пахнет Париж? Отметает названные и заявляет, что основной запах Парижа – это запах мочи в телефонных будках и подъездах домов, а Слава добавляет – И кустарника на склонах Монмартра.

Когда вернулся, и рейс на Ригу подошел. Прощай терзания! Тяжелые воспоминания о том визите остались навсегда, и при каждом подходящем случае Слава спрашивал себя:

– Чем же он так нелюбим Лизочкой? Может быть, и другие примеры будут, и он поймет, что он нелюбим всем человечеством, с представителями которого сталкивает его жизнь? Не изверг ли я рода человеческого? Но подобного с Лизочкой все не встречалось никогда. А случалось напротив – он был обласкан.

В зимний воскресный день Слава возвращался из леса после лыжного пробега.

Бегом по асфальту перед потоком машин пересек шоссе и катился с маленького пригорка, резко вдруг затормозив, т.к. путь пересекал мальчик, скользивший животом на картонном листе по ледяному склону. Этот склон под самым домом был любим многими поколениями детворы зимой. Они выкатывали его ногами, пальто, куртками, санками, картонными листами. Обливали водой, когда он лысел до земли, и снова он годился хоть для одного, хоть для нескольких, скользящих паровозиком. Слава пропустил малыша, прошел дальше, но остановился посмотреть на следующего лихача, скользившего стоя на ботинках. Внизу стояли рядом два мальчика. Один спросил Славу:

–Какие у вас лыжи? Деревянные или пластмассовые?

– Пластиковые.

– А нужно их смазывать?

– И, да и нет. Иногда смазываю.

– А есть у них желобок?

– Есть, – ответил и поднял лыжу, показывая.

– Хорошие лыжи у вас.

– Да и мне нравятся, – ответил Слава и сделал шаг – другой, а мальчик вслед ему сказал:

– Да хранит вас господь.

Спазма сдавила горло, заслезились глаза. Слава возможно мягче ответил:

– Спасибо тебе, мальчик, за доброе пожелание. Пусть и тебя хранит господь.

В жаркий летний полдень Слава после купанья возвращается домой, проходя возле скамейки, на которой гурьбой сидят девочки десяти—четырнадцати лет, услышал почти хором произнесенное:

– Здравствуйте.

Слава остановился, посмотрел на них, думая увидеть знакомую девочку из окрестных домов. Но – нет, всех видел впервые. Одеты по-летнему, некоторые босиком, волосы после купанья еще мокрые, в беспорядке, на некоторых еще мокрые футболки.

–– Здравствуйте, девочки. Вы что, меня знаете?

–– Да.

–– Наверно вы из нашего двора?

––Нет.

–– Я вас всех не могу запомнить. – Щелкают семечки.

– А вы меня запомнили?

––Да.

–– Наверно потому, что я в очках?

– Нет.

––А почему же тогда?

–– Вы красивый, – отвечает одна светловолосая с простым русским лицом.

––Ты тоже красивая, потому что говоришь приятное, умница. Так и держи себя всегда, и все тебя будут любить. – Девочки улыбаются, Слава прощается и уходит, тронутый их вниманием и таким редким комплиментом:

– Надо же, он красивый и вспомнил, что устами младенца глаголет истина. Значит действительно я хороший. А не любить меня – тоже можно, но только про себя, в мыслях.

– Какие хорошие девочки. Ведь ничто не заставляло их сказать эти приятные мне слова, – подумал Слава, и, придя домой, решил их угостить? Нашел пакет с конфетами—червяками, оставленными, когда—то «я не люблю тебя, дедушка,» Лизочкой, и вернулся к скамейке.

– Девочки, помогите мне, скушайте эти конфеты, избавьте меня от многих сладостей, – и протянул пакет той светловолосой умнице. Девочки гурьбой навалились на светловолосую, вмиг разобрали конфеты и набили ими рты. Смущенный своим неожиданным порывом, Слава кивнул девочкам и быстро ушел, раздумывая:

– Бывали у него несколько раз хорошие порывы при разных ситуациях, но он начинал раздумывать, анализировать осуществление и отказывался делать. Теперь он подумал и сделал, и сделал хорошо, как делал бог.

–– Молодец, – похвалил он себя.

Как эти встречи с разными детьми соответствовали его представлению о чистой детской душе, и как не вязались с недетской жестокостью Лизочки!

Но была же причина или мотив, было что-то, что заставило ее довольно воинственно или задиристо атаковать меня. Я подумал, что любящая ее мама, воспитывая дочь, обратила ее внимание на то, что она так любит Лизочку, что ни разу даже не шлепнула ее по попке. –А вот папа меня наказывал, и однажды взял ремешок и отшлепал меня по попке. – Мама, а тебе больно было? –Конечно больно. – Ах, какой нехороший дедушка! Я его больше не люблю. Жалея маму, Лизочка решила мстить дедушке, и делала это настойчиво.

После побега Слава стал с опаской бывать в гостях, и Лизочки встречала его обычно хмурым взглядом. Она не забывала страдание маминой задницы, не зная причины примененного отцом способа наказания и воспитания. Сама Влада об этом случае тоже напоминала и укоряла отца за метод воспитания. И как с малого начинается великое, так и за детским лепетом последовали большие неправедные дела Влады, и гостевания Славы прекратились.