Kitobni o'qish: «Тайна красного экипажа»

Глава 1. Смерть на Большой Морской

Осенний Петербург встречал утро привычным изморосным туманом, что полз с Невы, цепляясь за гранит набережных и пряча шпили в серой вате облаков. Октябрь 1890 года выдался сырым и промозглым, словно сама погода намекала горожанам – не высовывайте носов из домов без крайней нужды.

Но нужда, как известно, не спрашивает погоды.

Городовой 4-го участка Адмиралтейской части Тимофей Масленкин ёжился от холода, кутая красный отмороженный нос в воротник шинели. Смена должна была закончиться ещё два часа назад, но околоточный велел подождать сменщика – тот занемог, а людей в участке и так не хватало. Масленкин топтался на углу Большой Морской и Вознесенского проспекта, проклиная и погоду, и петербургскую службу, и собственную совесть, не позволившую сказаться больным.

Туман клубился густыми космами, фонари горели тусклыми желтками, разгоняя тьму лишь на несколько шагов. Редкие прохожие попадались всё больше из прислуги – спешили поутру за провизией, пока господа почивают. Извозчики на углах дремали, укутавшись в тулупы, лошади понуро опустили головы.

Масленкин уже собирался перейти дорогу, чтобы погреться у будки с горячим сбитнем, как вдруг услышанное заставило его замереть.

Сначала ему показалось, что почудилось. Но звук повторился – цокот копыт, быстрый, дробный, словно лошадь неслась в карьер. По булыжной мостовой, да в такой туман? Безумие.

Городовой вгляделся в молочную пелену, откуда доносился звук. Копыта стучали всё ближе, и вдруг из тумана, словно призрак, вынырнул экипаж.

Масленкин не успел разглядеть ни лошадей, ни кучера – только цвет. Тёмно-красный, почти бордовый, глубокий и насыщенный, как запёкшаяся кровь. Лак на дверцах тускло блеснул в свете фонаря и тут же исчез – экипаж пронёсся мимо и растворился в тумане так же внезапно, как и появился.

– Тьфу ты, нечистая сила, – перекрестился городовой. – Куда прёт, дьявол?

Стук копыт затих в стороне Мойки. Масленкин постоял ещё немного, прислушиваясь, но тишину нарушал лишь шелест мелкого дождя. Он уже двинулся к будке со сбитнем, когда нога его наткнулась на что-то мягкое.

Внизу, у тумбы, лежал человек.

Городовой нагнулся, чиркнул спичкой – руки тряслись, спичка погасла. Вторая осветила лицо. Мужчина, лет сорока, прилично одет – добротное пальто, котелок валяется рядом. Глаза открыты, смотрят в небо невидящим взором.

Масленкин перевернул тело и тут же отдёрнул руку. Вся грудь незнакомца была залита кровью, на пальто темнело мокрое пятно.

– Господи Иисусе, – выдохнул городовой и засвистел в три пронзительных удара, вызывая помощь.

Через четверть часа место происшествия кишело народом. Околоточный надзиратель Пшеницын, толстый, важный мужчина с багровым лицом, покрикивал на зевак, которых, несмотря на ранний час и туман, собралось порядочно. Дворники с метлами оттесняли любопытных, двое городовых оцепляли место.

– Что имеем? – Пшеницын навис над телом, брезгливо морщась.

– Так что, ваше благородие, – Масленкин, всё ещё бледный, докладывал сбивчиво, – стоял я на посту, слышу – экипаж. Красный экипаж, ваше благородие, тёмно-красный. Промчался как угорелый. А потом гляжу – вот он, лежит.

– Экипаж? – Пшеницын прищурился. – Какой экипаж? Пьян ты, Масленкин?

– Никак нет, ваше благородие, с утра не пил. Красный экипаж. Исчез в тумане.

– Красный экипаж, – передразнил околоточный. – Привиделось тебе с недосыпу. Доктора позвали?

– Послали, ваше благородие.

Пшеницын присел на корточки, кряхтя. Осмотрел карманы убитого. Бумажник на месте, с приличной суммой ассигнациями, золотые часы с цепочкой, перстень с камнем на пальце. Не грабёж, значит.

– Кто таков? Документы?

Городовой обыскал тело и протянул бумажник. Пшеницын извлек визитную карточку, прочитал вслух, шевеля губами:

– Статский советник Пётр Иванович Верещагин. – Он присвистнул. – Чиновник особых поручений при министерстве. Это, брат, не шутки.

Доктор, молодой человек в пенсне, прибыл через полчаса, запыхавшись. Осмотрев тело, он развёл руками:

– Смерть от ножевого ранения в сердце. Удар нанесён сзади, в спину, но клинок вошёл под лопатку и пробил насквозь. Профессионально, я бы сказал. Мгновенная смерть.

– Сзади, значит, – Пшеницын почесал затылок. – А ну, Масленкин, подойди. Где стоял-то?

– У фонаря, ваше благородие. Вон там.

– И экипаж откуда появился?

– Оттуда, со стороны Исаакия.

– А жертва где лежала?

– Вот здесь, у тумбы.

Пшеницын задумался. Если убийца нанёс удар со спины, жертва должна была стоять лицом куда-то. Или идти. Но шёл он откуда? И при чём тут красный экипаж?

– А самого экипажа ты не видел, Масленкин? Ну, чтобы остановился, чтобы кто выходил?

– Никак нет, ваше благородие. Только промчался мимо и пропал. Я и подумал сперва – показалось. А потом нашёл тело.

– Показалось, – буркнул Пшеницын. – Ладно. Пиши рапорт. И про экипаж не вздумай писать – засмеют. Пиши: слышал стук копыт, а после обнаружил тело.

Масленкин хотел возразить, но встретился взглядом с околоточным и промолчал.

Тело увезли в прозекторскую. Зеваки разошлись, когда городовые начали размахивать метлами. Туман понемногу рассеивался, открывая мокрые фасады домов и зеркальную гладь мостовой.

Около полудня в участок 4-го отделения Адмиралтейской части явился высокий худощавый мужчина в длинном пальто с поднятым воротником. Лицо его, с острыми скулами и внимательными серыми глазами, казалось усталым, но взгляд выдавал острый ум и привычку замечать детали.

Сыскной надзиратель Алексей Иванович Громов.

– Кого убили? – спросил он без предисловий, проходя в кабинет околоточного.

Пшеницын, увидев его, заметно побледнел. Сыскная полиция не жаловала участковых, считая их нерасторопными, а участковые платили той же монетой, боясь сыщиков, как огня. Громов же имел репутацию человека въедливого и дотошного – такого хлебом не корми, дай найти, где полиция напортачила.

– Алексей Иванович, какими судьбами? – Пшеницын засуетился, предлагая стул.

– Судьбами, судьбами… – Громов не сел, остановился у стола, взял в руки рапорт. – Статский советник Верещагин. Министерство уже интересуется. Сам градоначальник звонил. Дело громкое, Пшеницын. Что имеете?

Пшеницын развёл руками, рассказывая всё, что знал. Громов слушал молча, не перебивая. Когда околоточный закончил, сыщик спросил:

– Городовой этот… Масленкин. Где он?

– Да дома, небось, сменился.

– Позовите.

Масленкина привели через полчаса. Он был заспанный, но при виде Громова вытянулся во фрунт. Сыщик окинул его взглядом и спросил тихо:

– Рассказывай про экипаж.

Пшеницын поперхнулся чаем, закашлялся, замахал руками:

– Да что вы, Алексей Иванович, померещилось ему с похмелья!

– Я не тебя спрашиваю, – отрезал Громов, не оборачиваясь. – Говори, Масленкин.

И городовой рассказал. Всё, как было: и туман, и цокот копыт, и тёмно-красный экипаж, вынырнувший из белой пелены, и то, как он исчез. Громов слушал внимательно, потом спросил:

– Лошадей разглядел?

– Какое там, ваше благородие. Туман, да и быстро больно. Только цвет и запомнил. Красный. Как кровь.

– Кучер?

– Тоже не разглядел. Кажется, в чёрном был, а может, и нет.

– Дверца открывалась? Кто выходил?

– Никак нет. Только промчался мимо.

Громов задумался, поглаживая подбородок. Потом кивнул:

– Свободен. Если вспомнишь что ещё – немедленно ко мне.

Масленкин ушёл. Пшеницын за его спиной покачал головой:

– Неужели верите, Алексей Иванович? Экипажи в тумане… Сказки для баб.

Громов обернулся, и околоточный вздрогнул от его взгляда.

– А ты не веришь? – тихо спросил сыщик. – Зря. В Петербурге, Пшеницын, всё бывает. И красные экипажи тоже. Я, знаешь, сколько лет служу? Приметил одну вещь: если свидетели врут – они врут по-разному. А если правду говорят – сходятся в деталях. Твой городовой не врёт. Он действительно видел красный экипаж.

– И что с того? – растерялся Пшеницын.

– А то, – Громов надел пальто, запахнул плотнее, – что таких экипажей в Петербурге немного. Красный цвет – не для выездов. Либо свои лошади, либо наёмный, но заказной. Надо будет извозчиков прочесать. И ещё…

Он помолчал, глядя в окно на серое небо.

– Найди мне всех, кто сегодня утром был на Большой Морской. Дворников, извозчиков, прислугу раннюю. Может, кто ещё видел этот экипаж. Или слышал что.

– Слушаюсь.

Громов вышел на улицу. Туман почти рассеялся, но сырость висела в воздухе, проникая под одежду. Он дошёл до места преступления – сейчас там не осталось и следа, только булыжники, мокрые и блестящие, да тумба, на которую вешали афиши.

Он присел, осматривая камни. Ничего. Кровь смыло дождём. Пальто убитого увезли в участок, надо будет осмотреть. И всё же что-то не давало ему покоя.

Красный экипаж.

Почему Масленкин запомнил именно цвет? В тумане, в темноте, на мгновение – и запомнил? Значит, цвет был ярким, насыщенным. Не карета, не пролётка, а именно экипаж – закрытый, с дверцами, с кучером на козлах. Такой мог принадлежать только богатому человеку. Или…

Или убийце, который хотел, чтобы его запомнили.

Громов поднялся, отряхнул колени. Мысли его текли ровно и холодно, как Нева подо льдом. Статский советник Верещагин. Чиновник особых поручений. Кому понадобилось убивать его среди бела дня, вернее, ранним утром, на пустынной улице? Зачем экипаж? И главное – где сам убийца?

Если удар нанесён сзади, ножом, значит, убийца подошёл вплотную. Жертва его знала? Не боялась? Или не заметила? И тут же экипаж – для отвода глаз? Или чтобы скрыться?

Он медленно пошёл в сторону участка, где должны были принести вещи убитого. В голове уже складывалась картинка, пока ещё смутная, но от того более тревожная.

Кто-то очень хотел, чтобы смерть статского советника выглядела загадочно. И этот кто-то, судя по всему, не собирался останавливаться.

Сыщик ошибался только в одном.

Он ещё не знал, что красный экипаж появится снова. Очень скоро.

Глава 2. Рассказы перепуганных обывателей

Три дня спустя после смерти статского советника Верещагина Петербург гудел, как растревоженный улей. Слухи расползались по городу быстрее, чем сырость с Невы, обрастая чудовищными подробностями. Говорили, что чиновника зарезали прямо в экипаже, а лошади умчали тело неизвестно куда. Шептались о масонском заговоре, о тайной дуэли, о ревнивом муже и даже о призраке императора Павла, который якобы явился мстить за давние обиды.

Газеты, однако, хранили сдержанное молчание. «Петербургский листок» ограничился сухой заметкой в три строки: «Прискорбное происшествие на Большой Морской. Убит статский советник П.И. Верещагин. Полиция ведёт розыск». «Новое время» добавило несколько витиеватых фраз о горечи утраты для министерства, но без всяких подробностей.

Цензура работала исправно.

Алексей Иванович Громов сидел в своём кабинете в здании сыскной полиции на Офицерской улице и перебирал бумаги. Кабинет был маленький, тесный, заваленный папками с делами. На стене висела карта Петербурга, исчёрканная карандашными пометками. На столе дымилась кружка с остывшим чаем, рядом лежала недоеденная булка.

В дверь постучали.

– Войдите.

На пороге появился молодой человек в форме околоточного, румяный с мороза, с хлопьями снега на плечах – первый снег выпал вчера, но к утру растаял, оставив после себя только слякоть и тоску.

– Ваше благородие, дозвольте обратиться? Городовой Панафидин из 3-го участка Казанской части.

Громов поднял глаза:

– Слушаю.

– Там это… – Панафидин мялся, переминаясь с ноги на ногу. – Труп нашли. У Казанского моста. Купец второй гильдии, Семён Ильич Бахрушин. Из мясных рядов.

Громов отложил перо. Второе убийство за три дня?

– Подробности.

– Да какие подробности, ваше благородие… Нож в спину, как и того. И тоже… – Панафидин понизил голос до шёпота. – Экипаж видели. Красный.

Громов встал так резко, что стул едва не опрокинулся.

– Кто видел?

– Извозчик один. И дворник. С разных сторон, а говорят одно.

– Где они?

– Так в участке их держат, ваше благородие. Приказано было сразу к вам доставить, вот я и прибежал.

– Веди.

Через полчаса Громов уже сидел в Казанском участке напротив двух перепуганных мужиков. Извозчик, пожилой бородач с обветренным лицом, звался Никодимом Петровым, держал лихача на Сенной. Дворник, молодой парнишка в рваном армяке, был приписан к дому купца Баскакова на набережной.

– Ну, рассказывайте, – Громов положил руки на стол, глядя на свидетелей внимательными серыми глазами. – Ты первый, – кивнул извозчику.

Петров перекрестился на угол, где висела икона, и начал:

– Дело было, ваше благородие, намедни, аккурат в шесть утра. Я на бирже стоял, у Казанского. Туман, сами знаете, какой стоял – хоть глаз выколи. Лошадь моя, Зорька, беспокоиться начала, ушами прядает. Я глядь – а из тумана экипаж. Красный, как кровь. Тихо так едет, не спеша. Лошади вороные, рослые, кучер в чёрном, лица не видать. Подъехал к мосту и встал. Минуту стоит, другую. Я думаю – может, барин дорогу ищет? Хотел подъехать, спросить, не надобно ли чего. Только тронулся – а экипаж как рванёт! И скрылся.

– А купец? – спросил Громов.

– Какой купец?

– Которого убили.

– Так я ж не видел, ваше благородие. Экипаж уехал, я постоял ещё маленько и поехал на биржу. А про купца только нынче утром узнал, когда городовые пришли. Говорят, Бахрушина зарезали. А место то самое, где экипаж стоял, – у моста.

Громов перевёл взгляд на дворника. Тот мелко крестился, глядя на сыщика с ужасом.

– А ты что видел?

– Я, ваше благородие, подметал, – затараторил парень. – Только вышел, значится, а тут экипаж. Красный. Я сначала подумал – господа какие с гулянки возвращаются. А он стоит. Я метлой махну, махну, а сам кошусь. Тут мужик идёт, в купеческом пальто, солидный. Подходит к мосту, останавливается, смотрит на воду. А экипаж – раз! – и дверца открывается. Я думал, выйдет кто. Не вышел никто. А купец тот обернулся, будто окликнули его, сделал шаг к экипажу… И тут я метлу уронил, нагибался поднять. А как поднял – экипаж уже уезжает, а купец лежит. Я кричать, народ сбежался, а он уж мёртвый.

– Дверца открывалась? – Громов подался вперёд. – Ты точно видел?

– Истинный крест, ваше благородие, – парень истово перекрестился. – Открылась. И никто не вышел. А купец как подошёл – и сразу упал.

– Может, из экипажа стреляли? Или нож метнули?

– Не, ваше благородие. Я бы услышал. Тишина была. Только лошади фыркали. А купец упал – и всё.

Громов откинулся на спинку стула. Картина складывалась странная. Если верить дворнику, убийца находился в экипаже. Открыл дверцу, нанёс удар ножом (или чем-то иным) и захлопнул дверцу, даже не выходя наружу. Но расстояние? Купец стоял в шаге от экипажа, это возможно. Но тогда убийца должен был обладать недюжинной силой и ловкостью.

Или… Или купец сам шагнул навстречу смерти. Потому что знал того, кто в экипаже.

– Что за купец? – спросил Громов у околоточного, который стоял в дверях.

– Бахрушин Семён Ильич, мясник. Свои лавки имеет в Апраксином дворе. Человек уважаемый, в церковь ходил, денег немало. Жена, дети взрослые. Ни в каких тёмных делах не замечен.

– С Верещагиным мог быть знаком?

Околоточный развёл руками:

– Кто ж знает, ваше благородие? Чиновник да мясник… Разве что мясо у него покупал? Но Петербург велик, мясников много.

Громов отпустил свидетелей, велев им быть поблизости. Сам задумался, глядя в окно на серое небо.

Два убийства. Два трупа с ножевыми ранениями в спину. Два свидетеля, видевших красный экипаж. Никакой связи между жертвами – на первый взгляд. Чиновник министерства и купец-мясник. Разные миры, разные круги общения.

Но красный экипаж связывал их воедино.

Громов решил начать с купца. Поехал к нему домой, на Садовую улицу, где Бахрушин держал двухэтажный каменный дом с лавкой внизу.

Дом встретил его трауром. Ворота были завешаны чёрной тканью, у подъезда толпились нищие в ожидании милостыни, в окнах горели свечи. Вдова, полная женщина в чёрном платке, встретила сыщика на пороге, заливаясь слезами.

– Семён Ильич, голубчик, за что же? – причитала она, прижимая платок к лицу. – Такой был человек, такой человек! Никого не обижал, в церкви каждое воскресенье…

Громов терпеливо выслушал причитания, потом задал главный вопрос:

– Скажите, сударыня, не замечали ли вы в последнее время чего-нибудь необычного? Может, муж был чем-то озабочен, встревожен? Может, письма получал странные?

Вдова задумалась, промокая глаза.

– Был, был встревожен, – сказала она наконец. – С неделю примерно назад. Вернулся из лавки хмурый, сам не свой. Я спрашиваю – что, мол, Семён Ильич? Отвечает – ничего, дела. А потом ночью не спал, ворочался. Я опять – что стряслось? А он: "Не лезь, баба, не твоего ума дело". Я и отстала. Мало ли у купца забот?

– И больше ничего?

– Нет, батюшка. А за день до смерти, в воскресенье, в церковь ходил, причащался. Я ещё удивилась – не пост, а он причащается. Думала, может, заболел кто из родных? А он, выходит, к смерти готовился…

Вдова снова зарыдала. Громов подождал, когда она успокоится, и спросил:

– А в лавке его? Кто теперь распоряжается?

– Старший приказчик, Егор Панфилыч. Он все дела вёл, Семён Ильич ему доверял.

Громов записал адрес лавки и отправился в Апраксин двор.

Апраксин двор гудел, как улей. Торговцы зазывали покупателей, пахло квашеной капустой, солёными огурцами, мясом и рыбой. Лавка Бахрушина была на мясном ряду – большая, чистая, с мраморными прилавками. За прилавком стоял молодой ещё мужчина с умным лицом и цепкими глазами – Егор Панфилович Колесников, старший приказчик.

Увидев сыщика, он побледнел, но взял себя в руки, пригласил в заднюю комнату, где пахло кожей и сандалом – хозяйской.

– Спрашивайте, ваше благородие, – сказал он глухо. – Готов всё рассказать. Царство небесное Семёну Ильичу, хороший был человек.

– Что за дела у него были в последнее время? – спросил Громов прямо. – Кто приходил? С кем встречался?

Колесников задумался:

– Да как вам сказать… Торговля шла обыкновенно. Поставщики, покупатели. Но недели две назад приходил один господин. Не из наших, из благородных. Спросил Семёна Ильича, заперлись они в этой комнате, долго говорили. А когда гость ушёл, хозяин был сам не свой. Весь день ходил мрачнее тучи.

– Кто такой? Описать можете?

– Молодой, лет тридцати, в дорогом пальто, с тростью. Лицо тонкое, бледное, усики маленькие, как у француза. А глаза… – Колесников поёжился. – Глаза нехорошие. Холодные такие, пустые. Я как взглянул – мурашки по коже.

– Имени не назвал?

– Нет. Только сказал, что от общих знакомых. А от каких – не уточнил.

Громов достал записную книжку, набросал портрет со слов приказчика. Молодой, бледный, с усиками, холодные глаза. Слишком общее описание, таких в Петербурге сотни.

– А что говорили? Слышали?

– Стены толстые, ваше благородие. Только одно слово долетело, когда гость уходил. Сказал он на прощание: "Подумайте, Семён Ильич. Четырнадцатое число не за горами". И ушёл.

– Четырнадцатое число? – переспросил Громов. – Какого месяца?

– Того самого, октябрьского. Это ж как раз сегодня и есть, четырнадцатое.

Громов похолодел. Сегодня – 14 октября. И купец убит.

– А утром, в день смерти, ничего не случилось?

Колесников покачал головой:

– Всё как обычно. Семён Ильич пришёл в лавку рано, проверил товар, пересчитал выручку. Потом говорит: "Я схожу, Егор, к Казанскому, по одному делу". Я спрашиваю: "Может, извозчика взять?" А он: "Нет, пешком пройдусь". И ушёл. И больше я его не видел…

Громов поблагодарил приказчика и вышел на улицу. Моросил мелкий дождь, переходящий в снежную крупу. Сыщик поднял воротник и зашагал к Казанскому мосту – посмотреть на место преступления при свете дня.

У моста уже никого не было. Следы смыло дождём, только на перилах, если присмотреться, остались тёмные пятна – возможно, кровь. Громов долго стоял, глядя на воду, пытаясь представить, что произошло здесь ранним утром.

Купец пришёл к мосту. Ждал кого-то. Или его ждали. Появился красный экипаж. Открылась дверца. Купец шагнул вперёд… И получил удар ножом.

Но от кого? От того, кто сидел внутри? Или нож метнули из окна?

Громов обошёл экипаж мысленно. Если дверца открывалась вовнутрь (а так обычно и бывало в богатых экипажах), то убийца, сидя внутри, мог нанести удар, только если купец стоял вплотную. Но тогда его должны были забрызгать кровью. Значит, на убийце была одежда, которую можно быстро сменить или выбросить. Или он был в экипаже не один? Или…

Или убивал не из экипажа, а кто-то третий, стоявший рядом, а экипаж был просто отвлекающим манёвром.

Слишком много "или".

Громов вернулся в участок и велел принести все бумаги по первому убийству. Верещагин, статский советник. Что у него?

Чиновник особых поручений при министерстве. Министерство внутренних дел, канцелярия по делам дворянства. Скучнейшая служба, бумаги, прошения, ходатайства. Ничего опасного. Но кто-то же убил его средь бела дня.

Громов пролистал дело. Верещагин шёл с вечеринки у знакомых на Мойке, отпустил извозчика у Гороховой, дальше пошёл пешком. Нёс с собой портфель с бумагами. Портфель исчез.

Вот оно.

В первом убийстве исчез портфель. Во втором? Громов нахмурился. Он не спросил у вдовы, не пропало ли что у купца. Надо срочно вернуться.

Вдова встретила его снова, но уже спокойнее. На вопрос о пропажах задумалась, потом позвала сына, молодого купеческого сына с жидкой бородёнкой.

– Батюшка всегда при себе носил бумажник, – сказал тот. – И часы золотые. Часы на месте, их в участке отдали. А бумажника не было. И ещё записная книжка пропала, чёрная, в сафьяновом переплёте. Он в неё всё записывал – долги, поставки, встречи.

– Значит, бумажник и записная книжка, – Громов занёс в свою книжку. – А деньги в бумажнике были?

– Должны быть, – сын пожал плечами. – Батюшка всегда рублей сто с собой носил.

Сто рублей – сумма немалая. Но если бы убийца хотел ограбить, он бы взял и часы, и перстень. А часы остались. Значит, нужно было что-то другое. Записная книжка. И портфель с бумагами у Верещагина.

Документы.

Оба убитых что-то знали. Или чем-то владели. И убийца охотился именно за этим.

Громов вернулся в сыскную уже затемно. В кабинете его ждал пакет с пометкой "Срочно". Из министерства. Вскрыв, он обнаружил краткую справку о Верещагине: "Состоял при особой комиссии по ревизии западных губерний. В последнее время занимался сбором сведений о незаконных дворянских присвоениях и подложных родословных".

Вот оно.

Незаконные присвоения. Подложные родословные. Кто-то хотел получить дворянство незаконно, а Верещагин об этом узнал. И купец Бахрушин? При чём тут мясник?

Или мясник был только ширмой?

Громов откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей, не желавшие складываться в целое.

Четырнадцатое число. Красный экипаж. Документы. Нож в спину.

И где-то в этом клубке таился ответ.

За окном выл ветер, бросая в стёкла пригоршни мокрого снега. Громов заварил свежий чай, сел писать рапорт начальству. Но писалось плохо – мыслями он был там, в тумане, рядом с красным экипажем, который появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда, оставляя после себя только мёртвые тела.

Кто ты, таинственный незнакомец в красной карете? И зачем тебе эти смерти?

Ответа пока не было. Но Громов знал одно: красный экипаж появится снова. И к этому нужно быть готовым.