Kitobni o'qish: «Попаданец. Я нашёл артефакт Аненербе»

Глава 1. Пропавшие без вести

Февраль 1943 года. Рейхскомиссариат Украина, Житомир.

Он проснулся от холода за сорок минут до будильника.

Это стало привычкой за три месяца. Тело помнило другой климат, другую влажность, другую высоту солнца над горизонтом. Оно отказывалось принимать новый режим, как отказывалось принимать многое другое. Но тело было умнее сознания – оно хотя бы пыталось выжить.

Алексей – теперь, после всех документов, Алекс – натянул гимнастерку поверх шерстяного белья и подошел к заиндевевшему окну.

Житомир встречал февральским туманом. На противоположной стороне улицы висел плакат: «Dein Wille ist unser Weg». Лицо фюрера смотрело прямо в комнату, но Алексей давно перестал отворачиваться. Он научился смотреть сквозь.

На тумбочке лежала Kennkarte на имя Алекса Вольфа, фольксдойче из Лодзи, переводчика при штабе группы армий «Юг». Фотография была его, но смотрела с нее другая жизнь – скулы чуть острее, взгляд жестче. В паспорте, выданном в Кракове, значилось, что ему тридцать два. На самом деле ему было двадцать восемь, если считать по-старому. И если считать правильную реальность.

Алексей не знал, существует ли та реальность до сих пор.

Он помнил её. Помнил до мельчайших деталей: запах кофе из автомата на углу Ленинского и Университетского, шум троллейбуса, синий свет монитора в три часа ночи, когда он заканчивал очередную статью для исторического блога. Он помнил даты. События. Имена.

Он помнил, как закончилась эта война.

И помнил, как она шла.

Поэтому, когда в октябре сорок второго он вышел из леса под Вязьмой в форме немецкого обер-ефрейтора с простреленным плечом и пустым Soldbuch, он знал ровно три вещи: кто он, где он и что ему нужно сделать, чтобы не умереть.

Он ошибался по всем трём пунктам.

К восьми утра он был в комендатуре.

Здание бывшей мужской гимназии на Большой Бердичевской теперь занимал штаб. В коридорах пахло махоркой, гуталином и чем-то сладковатым – перегарным духом дешёвого шнапса, который курировали из трофейных запасов. Алексей шёл по левому краю коридора, как его научили в первые дни: держаться в тени, не перегораживать путь офицерам, смотреть под ноги.

– Вольф!

Он остановился. Из кабинета Feldgendarmerie высунулся гауптман Браун – толстый, краснолицый, с вечно мокрой лысиной. Браун отвечал за учёт пропавших без вести и ненавидел Алексея с первой минуты. Возможно, интуитивно чувствовал чужого.

– Новые списки, – Браун бросил на стол запачканную папку. – Разбери. Четверо из полевой жандармерии пропали в районе Коростеня. Связи нет третьи сутки.

– Есть, господин гауптман.

Алексей взял папку и сел за свой стол – в углу, у батареи, которая почти не грела. Он открыл дело и сразу заметил то, что Браун проглядел или не счёл важным.

В рапорте полевого командира было написано: «…при попытке установить связь с археологической группой «Sonderstab R» личный состав 4-го взвода 732-й полевой жандармерии прекратил радиопередачу после сообщения о «неопознанном геологическом объекте». Просьба направить поисковую группу».

Sonderstab R.

Алексей знал эту аббревиатуру. Он писал о ней в своей прошлой жизни – в той, где войны были только в учебниках. Sonderstab R – «Особый штаб Р» при Аненербе. Экспедиции в Антарктиду, Тибет, на Кавказ. Поиски корня расы. Исхода ариев.

Тогда, в его реальности, это казалось забавным курьёзом. Смесью мистицизма и пропаганды, которую раздули после войны до масштабов легенды.

Здесь, в сорок третьем, легенда имела форму приказа за подписью рейхсфюрера СС.

Он перечитал рапорт трижды. «Геологический объект». В районе Коростеня, где нет никакой геологии, кроме гранита и торфяников. Группа Аненербе, которая не станет соваться в лес просто так.

И четверо пропавших без вести, о которых Браун говорит как о дезертирах, а командир части – как об исчезнувших.

Алексей отложил папку и посмотрел в окно. Там, за туманом, было что-то ещё. Какое-то смутное беспокойство, которое он не мог объяснить логикой. Оно пришло не из головы – из глубины, из тех отделов памяти, которые не подчинялись рациональному.

Он думал, что выучил этот мир. Думал, что выстроил защиту из знания дат, фамилий и приказов. Думал, что если он будет маленьким, незаметным винтиком в огромной военной машине, то дотянет до мая сорок пятого, как планировал.

Но сейчас, глядя на строчку «неопознанный геологический объект», он впервые за три месяца почувствовал то, что испытывал в лесу под Вязьмой, когда вышел к немецким окопам:

Он не знает правил этой игры.

В дверь постучали.

– Господин Вольф? – в проёме стоял лейтенант из отдела пропаганды, молодой, с ожогом на левой щеке. – К вам посетитель. Говорит, из главного управления.

– Ко мне? – Алексей удивился искренне. У него не было знакомых в главном управлении. У него вообще не было знакомых за пределами этого здания.

– Сказал передать, – лейтенант замялся, – что вы нужны для специального перевода.

В коридоре ждал человек в штатском.

Это было первое, что бросилось в глаза – штатское пальто, шляпа, кожаные перчатки. В городе, где даже комендант ходил в мундире, гражданская одежда была либо знаком огромной власти, либо провокацией.

Человек был худ, высок, с лицом, которое трудно было запомнить. Серая мышь. Такие люди работали в разведке, контрразведке и тех структурах, названия которых даже в служебных документах писали с пометкой «nur für den Dienstgebrauch».

– Алекс Вольф? – голос тихий, без интонаций. – Вас рекомендовали как переводчика с древних языков.

– Я перевожу с польского и русского, – осторожно сказал Алексей. – В анкете так указано.

– В анкете, – человек поправил перчатку, – указано, что вы окончили гимназию в Лодзи с отличием по латыни и древнегреческому. Владеете ивритом и арамейским. А также, – он сделал паузу, – интересуетесь дохристианскими культами Северной Европы.

Алексей почувствовал, как ладони становятся влажными.

В анкете, которую он заполнял в лагере для перемещённых лиц, не было ни слова о древних языках. Там были только польский, русский и немецкий – три языка, достаточных для переводчика.

Он никогда не заполнял эту анкету.

– Вас ждут машины, – сказал человек. – Собирайте вещи. Вопросы потом.

– Я не…

– Это не вопрос, господин Вольф. Это приказ. – Человек наконец улыбнулся, но улыбка не тронула глаз. – Ваши документы уже оформлены для выезда в рейх. Вы нужны для специального проекта.

Он протянул Алексею командировочное предписание.

В шапке стояло: «Forschungsgemeinschaft Deutsches Ahnenerbe».

Ниже, мелким шрифтом: «Sonderstab R – отдел геоархеологии. Район проведения работ: Украина, северо-западные области. Объект: идентификация аномальных геологических структур в районе Овруч-Коростень».

В графе «цель командировки» было написано одно слово:

«Перевод и консультации по артефактам доисторического периода».

Алексей смотрел на бумагу и понимал, что его планы дожить до мая сорок пятого только что рассыпались.

Он не знал, что хуже: то, что Аненербе заинтересовалось именно им, или то, что кто-то заполнил его анкету данными, которые он никому не сообщал.

Он не знал, что Аненербе ищет на Украине.

Но он знал другое: в его прошлой жизни, в той, что осталась за гранью сознания, он писал статью. О мифах северо-западной Руси. О странных курганах в Полесье, которые местные называли «могилами исполинов». О легенде, которую пересказывали только старики:

«Там, где земля помнит каменный холод, лежит то, что было до богов. Не берите его. Не открывайте. Не зовите».

Тогда, в его время, это была просто фольклорная заметка для исторического журнала.

Теперь ему предстояло переводить эти легенды для людей, которые верили, что могут управлять древней силой.

Алексей взял предписание.

Рука не дрожала. Он научился не показывать страх ещё в лесу под Вязьмой, когда выбирался из окружения по карте, которую помнил наизусть из будущих учебников.

– Мне нужно забрать личные вещи, – сказал он.

– Вас проводят, – человек в штатском кивнул. – И ещё, господин Вольф.

– Да?

– Вам стоит знать. Четверо из полевой жандармерии, о которых вы только что читали в рапорте, – они были в группе прикрытия предыдущей экспедиции. Их не нашли. Вообще. Ни тел, ни оружия, ни следов боя. – Он помолчал. – Такое происходит не в первый раз.

– Что происходит?

– Люди исчезают, господин Вольф. Не гибнут. Не попадают в плен. Исчезают. И архивы, куда стекаются отчёты об этом, – он сделал ударение на последних словах, – имеют гриф, который позволяет знакомиться с ними только сотрудникам Аненербе.

Он повернулся и пошёл к выходу.

Алексей остался стоять в коридоре, сжимая в руке предписание, которое вело его туда, откуда не возвращались.

За окном опускался февральский туман. Где-то там, в серой мгле, между Овручем и Коростенем, лежало то, что не должно было существовать. То, ради чего убивали и исчезали. То, что его прошлая жизнь считала мифом.

Он думал, что знает эту войну.

Он не знал ещё самого страшного:

что в этой войне была другая война – за знания, которые не должны были пережить века. И что теперь ему предстоит переводить не с польского и русского.

Ему предстоит переводить язык того, что было до человеческой памяти.

И первый урок этого языка был прост:

Некоторые вещи не теряют. Их прячут.

И не потому, что они бесполезны.

А потому, что они слишком опасны, чтобы их нашёл тот, кто не умеет молчать.

Алексей поднялся в свою комнату, достал из-под матраса потрёпанный блокнот – единственное, что он принёс из леса, – и написал на первой странице дату:

15 февраля 1943 года.

Ниже, после секундного колебания, приписал:

«Sonderstab R. Район Овруч-Коростень. Пропавшие без вести. Артефакты доисторического периода».

Он закрыл блокнот и сунул его за голенище сапога.

Через двадцать минут машина с затемнёнными фарами ждала у подъезда.

Туман сгущался.

И где-то в этом тумане, в ста километрах от Житомира, лежал объект, который изменит всё.

Потому что Аненербе искало оружие.

А нашло то, что искало его.

Глава 2. Графика Зальцбурга

17 февраля 1943 года. Штаб Sonderstab R, замок Вевельсбург.

Дорога до рейха заняла двое суток.

Машина – чёрный «Хорьх» с затемнёнными фарами и номерами SS-40217 – не останавливалась даже на блокпостах. При виде документов с эмблемой Аненербе часовые козыряли и открывали шлагбаум, не глядя внутрь. Алексей сидел на заднем сиденье рядом с человеком в штатском, которого так и не научился называть по имени. Тот представился один раз – «Штурмбаннфюрер Бергер», – но Алексей не был уверен, что это имя настоящее. В Аненербе настоящих имён не существовало.

Они пересекли границу у Хелма, миновали Люблин, затем Варшаву. В Познани заправлялись на закрытой станции для служебного транспорта. Бергер вышел поговорить с офицером в чёрной форме танковых войск, вернулся молчаливый и сказал только одно:

– В Коростене больше никого нет. Всех сняли.

– В каком смысле – сняли? – спросил Алексей.

– В прямом. Экспедиция эвакуирована. Лагерь свёрнут. Охрана отозвана. – Бергер посмотрел на него в зеркале заднего вида. – Вас теперь ждут в Вевельсбурге.

Это было хуже, чем Коростень.

Замок Вевельсбург – центр Аненербе, духовная столица СС, место, где проходили ритуалы посвящения высших чинов. В его подвалах хранились артефакты, которые рейх считал ключами к прошлому. Алексей писал о Вевельсбурге в своей прошлой жизни – как о театральной декорации, грандиозном проекте Гиммлера, который так и остался незавершённым.

Но сейчас, когда «Хорьх» поднимался по серпантину к мрачным бастионам замка, театральность исчезла. Камни казались живыми. Они помнили всё, что здесь происходило. И ждали нового.

Внутри замка было холодно, как в склепе.

Алексея провели через главный зал, где на полу была выложена гигантская чёрная свастика, в боковое крыло, которое называлось «Библиотекой предков». Здесь хранились не книги в привычном смысле – здесь хранились свидетельства: обугленные свитки из Неаполя, клинописные таблички из Ниневии, берестяные грамоты с русского Севера. И то, что нельзя было назвать ни одним из этих слов.

За столом в конце зала сидел человек в очках с толстыми линзами. Он был молод – лет тридцать пять, – но выглядел старым: бледная кожа, длинные пальцы, следы бессонницы под глазами. На его мундире не было знаков различия, только эмблема Аненербе – руна Odal – и чёрная нашивка на рукаве: «Sonderstab R».

– Доктор Генрих Штайнер, – представил его Бергер и вышел, закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Штайнер не поднялся. Он смотрел на Алексея так, как смотрят на препарат под микроскопом – с холодным интересом профессионала.

– Вольф. – Он подвинул к себе папку. – Алекс Вольф. Лодзь. Гимназия святого Станислава. Латынь – отлично, древнегреческий – отлично, иврит – отлично, арамейский – отлично. – Он поднял глаза. – Вы не спрашиваете, откуда у нас эти данные.

– Спросите, – велел Штайнер.

– Откуда у вас эти данные?

– Мы их собрали. – Штайнер снял очки, протёр стёкла. – За месяц до того, как вы появились в лагере для перемещённых лиц в Вязьме. Анкета была готова за две недели до вашего… прибытия.

Алексей молчал. В голове щёлкали шестерёнки, складывая пазл, который не хотел складываться.

– Вы считаете, это совпадение? – Штайнер усмехнулся. – Человек с вашими знаниями появляется именно тогда, когда нам понадобился переводчик для… специфических материалов. И именно в том районе, где мы ведём работы.

– Я не понимаю, о чём вы.

– Понимаете. – Штайнер встал, подошёл к стеллажу, где лежали свёрнутые карты. – Или скоро поймёте.

Он развернул на столе пергамент.

Это была карта. Старая – настолько старая, что пергамент казался почти прозрачным, а линии выцвели до бледно-коричневого. Но разглядеть их можно было. Реки, холмы, точки поселений. И надписи.

Алексей наклонился ближе и почувствовал, как внутри всё обрывается.

Надписи были сделаны на языке, которого не существовало.

То есть – существовал. Он видел его однажды. В другой жизни. В статье, которую писал для сборника по лингвистической археологии. Там был фрагмент – три строки, найденные при раскопках в Триполье, которые никто не смог расшифровать. Язык, не родственный ни одному из известных. Статья так и не вышла – журнал закрыли из-за недостатка финансирования.

Но Алексей помнил эти три строки.

И сейчас, глядя на карту, он видел тот же алфавит. Тот же принцип построения знаков. Те же завитки, которые он изучал тогда, в своей реальности, в тишине университетской библиотеки, когда мир ещё не знал, что такое война.

– Вы узнали, – сказал Штайнер. Это был не вопрос.

– Я не…

– Не лгите. – Голос Штайнера стал жёстче. – Я ждал вас три месяца. Я искал человека, который сможет это прочитать. Мои лингвисты из Берлинского университета сломали зубы. Мои специалисты по древним письменностям из Аненербе сказали, что это шифр. – Он коснулся карты кончиками пальцев. – Но это не шифр. Это язык. И вы его знаете.

Алексей смотрел на знаки. Они плыли перед глазами, складываясь в смутные образы – не слова, не фразы, а что-то глубже. Смыслы, которые не укладывались в привычную структуру языка.

– Откуда это? – спросил он.

– Графика Зальцбурга, – ответил Штайнер. – Найдена в 1938 году при сносе старого монастыря. Лежала в фундаменте, под алтарём. Монахи хранили её восемьсот лет. – Он сделал паузу. – Но сама карта старше. Намного старше.

– Насколько?

– Мы провели радиоуглеродный анализ в Институте физики в Берлине. Пергаменту не меньше пяти тысяч лет. – Штайнер посмотрел на Алексея поверх очков. – Но это не главное. Главное – что на ней изображено.

Он указал на центральную часть карты.

Там, где должны были быть горы или равнины, была пустота. Но не просто пустота – пространство, заполненное символами, которые повторяли структуру знаков по краям. Символы вращались, перетекали друг в друга, создавали оптическую иллюзию движения.

– Что это? – спросил Алексей.

– Мы не знаем, – признался Штайнер. – Но мы знаем, где это находится.

Он провёл пальцем по линии, которая тянулась от пустоты к северо-западной окраине карты. Там, в углу, была нанесена точка. И рядом – символ.

Алексей всмотрелся.

Символ был простым. Слишком простым для такой сложной карты. Круг, пересечённый двумя перпендикулярными линиями. На пересечении – точка. И вокруг – четыре изогнутых линии, закрученных по спирали.

Он знал этот символ.

Не из статьи. Не из университетской библиотеки. Не из той, прошлой жизни.

Он знал его отсюда. Из этого времени. Из этой реальности.

– Это же… – начал он и замолчал.

– Да, – сказал Штайнер. – Вы узнали. Это символ, которого не должно существовать. Потому что он был разработан в 1941 году. В институте нанотехнологий в Дрездене. Для проекта, который не имеет названия. Которого, по официальным документам, не существует.

– Но он здесь, – сказал Алексей. – На карте, которой пять тысяч лет.

– Именно. – Штайнер сел обратно за стол. – Пять тысяч лет назад кто-то изобразил символ, который наши физики придумали два года назад. И не просто изобразил. Использовал его как маркер. Как указатель.

Он достал из папки фотографию.

– Это аэрофотосъёмка района Овруч-Коростень. Сделана люфтваффе в декабре 1942 года.

Алексей взял снимок. Лес, река, поля. И в центре – тёмное пятно. Не воронка, не вырубка. Что-то неправильное. Что-то, что нарушало геометрию ландшафта.

– Наши геологи говорят, что это аномалия, – продолжал Штайнер. – Магнитное поле там ведёт себя так, как не должно вести себя нигде на Земле. Радиоизлучение – на границах фиксации приборов. И, – он помолчал, – люди там исчезают.

– Я читал рапорт.

– Вы читали один рапорт. А их – десятки. Начиная с 1940 года. – Штайнер взял другую фотографию. – Экспедиция доктора Краузе. Двенадцать человек. Вошли в лес 3 сентября 1941 года. Через три дня связь прекратилась. Поисковая группа нашла пустой лагерь. Вещи, приборы, продукты. Ни одного тела. Ни одного следа борьбы.

Он положил фотографию на стол.

– Вторая экспедиция. Шесть человек. Январь 1942. Та же картина. Третья – май 1942. Исчезли вместе с группой прикрытия. Четвёртая – осень 1942. – Он посмотрел на Алексея. – Мы перестали отправлять полевые группы. Теперь мы ищем того, кто может прочитать карту. Понять, что там. И как с этим работать.

– Вы думаете, я смогу?

– Вы уже прочитали символ, – сказал Штайнер. – Это больше, чем смогли все мои лингвисты вместе взятые.

Алексей посмотрел на карту. На символ, который не должен был существовать в этой эпохе. На точку, где исчезали люди.

– Зачем вам это? – спросил он. – Война идёт не в вашу пользу. На Восточном фронте…

– Я знаю, что на Восточном фронте, – перебил Штайнер. – Но вы не понимаете масштаба. Это не оружие, Вольф. По крайней мере, не в том смысле, который вы вкладываете. Это – другое. Это – ключ.

– К чему?

Штайнер молчал долго. Потом снял очки, положил их на стол и сказал тихо:

– К знаниям, которые не должны были пережить века. К технологиям, которые ломают саму реальность. – Он посмотрел Алексею прямо в глаза. – Наши физики из Дрездена уже два года пытаются понять принцип, который зашифрован в этом символе. Они построили установку. Провели эксперименты. – Он помолчал. – Один эксперимент удался.

– Что произошло?

– В радиусе трёх километров от установки время пошло назад. На семнадцать секунд. – Штайнер говорил ровно, без эмоций. – Деревья втянули листья обратно в почки. Птицы летели задом наперёд. Часы показывали предыдущее время. А один оператор… – он запнулся. – Один оператор вернулся в состояние, в котором был за минуту до эксперимента. Он ничего не помнил о том, что произошло.

– А потом?

– Потом установка расплавилась. Трое физиков получили лучевую болезнь. А тот оператор, который вернулся во времени, через три часа начал стареть. За два часа он прожил сорок лет и умер. – Штайнер снова надел очки. – Это было в августе 1942 года. С тех пор мы ищем того, кто сможет прочитать карту. Понять, что мы сделали неправильно.

Алексей смотрел на символ. Круг, крест, спирали. Простой. Страшный.

– Вы хотите, чтобы я поехал туда, – сказал он.

– Я хочу, чтобы вы прочитали это, – Штайнер коснулся карты. – Поедете вы или нет – решит рейхсфюрер. Но сначала вы должны понять, что это такое.

Он подвинул к Алексею лупу и чистый лист бумаги.

– Начните с центра. С пустоты. Что там написано?

Алексей взял лупу. Руки не дрожали. Он научился не показывать страх ещё в лесу под Вязьмой. Но сейчас страх был другим. Не за жизнь. За то, что он сейчас увидит.

Он наклонился над картой.

Знаки задвигались. Не физически – оптически, создавая иллюзию глубины. Он смотрел на них, и где-то на границе сознания возникали образы. Не слова. Картинки. Ощущения. Знания, которые не принадлежали ему.

Он видел каменный зал. Без окон, без дверей. В центре – пульсирующий свет. И тени вокруг. Тени, которые двигались против света.

Он слышал звук. Не шум. Не музыку. Что-то между. Частоту, которая не воспринималась ухом, но чувствовалась костями.

Он понимал, что это. Не умом – чем-то более древним, что спало в нём до этого момента.

– Это не пустота, – сказал он, не поднимая головы. – Это – дверь.

– Дверь куда? – голос Штайнера звучал откуда-то издалека.

– Я не знаю слова. – Алексей водил пальцем по знакам, которые, казалось, двигались под его рукой. – В вашем языке нет этого слова. В моём… – он запнулся. – В языке, на котором это написано, это значит… место, где время не течёт. Где оно стоит. Складывается. Ждёт.

Он поднял голову. Штайнер смотрел на него с выражением, которое Алексей не мог прочитать. Страх? Восторг? Благоговение?

– Ждёт чего? – спросил Штайнер.

– Ждёт того, кто сможет его открыть.

Алексей посмотрел на символ в углу карты. На точку. На спирали.

– Но тот, кто откроет, должен знать цену, – добавил он.

– Какую цену?

– Я не знаю. Здесь не написано. – Он коснулся знаков. – Здесь сказано только: «Тот, кто войдёт, изменится. И мир изменится с ним. И никто не скажет, в какую сторону».

В комнате было тихо. Где-то в замке хлопнула дверь. Где-то далеко, за стенами Вевельсбурга, шла война. Люди убивали друг друга. Решались судьбы фронтов. А здесь, в Библиотеке предков, человек из другого времени переводил слова, написанные за пять тысяч лет до его рождения.

– Вы поедете, – сказал Штайнер. Это был не вопрос.

– Да, – ответил Алексей.

Он не знал, почему сказал «да». Может быть, потому что чувствовал: это не выбор. Может быть, потому что в тот момент, когда он коснулся карты, он понял то, чего не понимал раньше:

Он попал сюда не случайно.

Его ждали.

Ждали пять тысяч лет.

И сейчас, когда он прочитал эти знаки, что-то изменилось. В мире. В нём. В той тонкой ткани реальности, которая держалась на волоске.

Он посмотрел на свои руки. На секунду ему показалось, что кожа стала прозрачной, а под ней – не кости, не мышцы, а тот же пульсирующий свет, который он видел на карте.

Наваждение прошло.

– Завтра в шесть утра, – сказал Штайнер. – Вас проводят.

Алексей кивнул и пошёл к двери.

– Вольф, – окликнул его Штайнер. – Вы спросили, зачем нам это. Я не ответил.

Алексей обернулся.

– Мы проигрываем войну, – сказал Штайнер. – Это очевидно. Но есть кое-что, что важнее войны. Важнее рейха. Важнее всего, что вы знаете. – Он снова посмотрел на карту. – Там, в Коростене, лежит не оружие. Лежит шанс. Шанс переписать всё. Не эту войну. Всё. С самого начала.

Он перевёл взгляд на Алексея.

– И я хочу быть уверен, что первым этот шанс получу я. А не они.

– Кто – они?

– Те, кто знал об артефакте задолго до Аненербе. Те, кто действует в тени. – Штайнер помолчал. – И те, кто ждал, когда мы откроем эту дверь. Потому что сами они открыть её не могут.

– Почему?

– Потому что, – Штайнер усмехнулся, но в усмешке не было веселья, – чтобы открыть дверь, нужно не просто знать язык. Нужно быть не отсюда.

Алексей замер.

– Что вы знаете? – спросил он.

– Достаточно, – ответил Штайнер. – Спокойной ночи, господин Вольф. Завтра будет долгий день.

Дверь закрылась.

Алексей остался стоять в коридоре, освещённом редкими электрическими лампочками. В руке он всё ещё сжимал лист бумаги, на котором успел записать первые знаки.

Он посмотрел на них и понял, что перевёл не всё.

Там, в самом низу карты, мелким почерком, почти неразличимым, было написано ещё одно предложение. Он прочитал его сейчас, когда остался один.

«Тот, кто прочитает это, уже сделал первый шаг. Обратной дороги нет».

Алексей закрыл глаза.

Когда он открыл их, коридор показался ему длиннее, чем минуту назад. И темнее. И где-то в конце, там, где свет не доставал, ему почудилась тень.

Или не тень.

Кто-то ждал.

Ждал, когда он сделает следующий шаг.