Kitobni o'qish: «Попаданец в 1991-й. Спасти Союз»

Глава 1. Эхо распада

Всё закончилось не со взрывом, а с тихим щелчком выключателя.

Я помню этот звук. Помню вкус дешевого коньяка, который жег горло, словно расплавленный свинец. За окном моей квартиры в Москве был 2024 год. Серое небо, равнодушные лица в потоке машин, неоновые вывески, рекламирующие то, без чего нельзя жить, и то, без чего можно умереть.

На экране телевизора шел документальный фильм. очередной. «Тридцать лет без Союза». Эксперты в дорогих костюмах уверенно рассуждали о неизбежности исторического процесса. Они говорили слова: «эффективность», «рынок», «суверенитет». Но я слышал другое. Я слышал скрежет металла на разрезанных границах. Я слышал плач матерей над гробами в горячих точках, которые вспыхнули, как сухая трава. Я видел пустые прилавки девяностых, видел очереди за гречкой и сахаром, видел страну, которую распродали по частям, словно старый ломбард.

– Можно было иначе, – прошептал я в пустоту комнаты. Голос сорвался.

Мне было пятьдесят два года. Вся моя сознательная жизнь прошла под знаком утраты. Я был наблюдателем. Я комментировал, спорил на кухнях, писал гневные посты в интернете, обвинял Горбачева, Ельцина, Янаева, западные спецслужбы, народ, который «проспал». Я был частью проблемы – человеком, который знает, что плохо, но ничего не делает.

Грудь сдавило. Резкая, колющая боль пронзила левую сторону. Я схватился за стол, опрокинув рюмку. Коньяк растекся по газете с заголовком «Нефть падает». Мир поплыл. Темнота наступила не сразу. Сначала были вспышки – как старые кадры кинохроники: танки на улицах, белый флаг над Кремлем, горящий парламент, лица детей в пионерских лагерях.

Последней мыслью было не о себе. Не о страхе смерти.

Мысль была простая и невыполнимая: «Если бы у меня был шанс… Всего один шанс…»

Темнота сомкнулась.

Очнулся я от жары.

Не от той сухой, кондиционированной прохлады, к которой привык в своем времени, а от липкой, тяжелой духоты. Воздух пах пылью, дешевым табаком, хлоркой и почему-то гудроном.

Я открыл глаза. Потолок был высоким, с лепниной, но покрытым трещинами. Люстра с гранеными подвесками покачивалась, хотя ветра не было.

Я попытался сесть. Тело было чужим. Легким, жилистым, полным скрытой энергии, которой не было у меня в пятьдесят два года. Сердце билось ровно, мощно. Никакой боли в груди.

– Что за черт… – мой голос прозвучал иначе. Ниже, тверже.

Я поднял руку. Кожа гладкая, без возрастных пятен. На запястье – часы «Командирские». Стрелки показывали половину седьмого утра.

Я сполз с кровати. Ноги коснулись холодного линолеума. Комната была казенной. Узкая кровать, тумбочка, стол, заваленный бумагами, вешалка с военной формой. Офицерская форма. Советская. Хаки, погоны с просветами.

Я подошел к зеркалу, стоявшему на трюмо. Из отражения на меня смотрел мужчина лет тридцати. Короткая стрижка, жесткий подбородок, уставшие, но ясные глаза. Я не узнавал себя, но узнавал эту эпоху. Я видел таких офицеров в архивных хрониках.

На столе лежала папка. Сверху – удостоверение личности.

Я взял его дрожащими руками.

«Майор Волков Андрей Викторович. Особый отдел КГБ СССР. Прикомандирован к штабу Московского военного округа.»

Дата в углу документа, проставленная штампом: 17 августа 1991 года.

У меня перехватило дыхание. Воздух в комнате стал вдруг слишком плотным, словно его откачали.

17 августа. Суббота.

До начала путча оставалось меньше сорока восьми часов.

До того, как страна начнет рассыпаться, как карточный домик, – два дня.

До Беловежской пущи – четыре месяца.

До конца всего, что я знал и любил, – несколько месяцев.

Я подошел к окну и распахнул его. Москва.

Не та Москва, которую я знал. Не стеклянные небоскребы Сити, не пробки на Садовом.

Улицы были тихими. Проезжали редкие «Волги» и «Жигули». Люди шли медленно, без той бешеной суеты будущего. Где-то вдалеке гудел трамвай. Над городом висел легкий смог, пахло летом и тревогой, которую тогда еще нельзя было назвать словом «катастрофа».

Я сжал подоконник так, что побелели костяшки.

Память чужого тела начала возвращаться обрывками. Служебная квартира в доме на Кутузовском. Поручение особого характера. Куратор, который вчера смотрел на меня слишком пристально. Телефонные звонки, которые прекратились вчера вечером.

Я знал, что произойдет завтра.

Я знал, что Генеральный секретарь окажется изолирован в Форосе.

Я знал, что по телевизору пойдет «Лебединое озеро».

Я знал, что танки войдут в Москву, а через три дня все закончится поражением заговорщиков и победой тех, кто через несколько лет подпишет смертный приговор стране.

Я смотрел на свои руки. Молодые, сильные руки.

В прошлой жизни я был историком-любителем, офисным работником, пенсионером, который бессильно смотрел в телевизор.

Здесь я был майором госбезопасности. У меня было оружие в кобуре на тумбочке. У меня был доступ. У меня было право говорить и действовать.

Страх, холодный и липкий, попытался сковать движения. Я понимал масштаб. Один человек против истории? Против системного кризиса, который зрел десятилетиями? Это безумие. Меня сломают. Меня просто расстреляют в каком-нибудь подвале как провокатора, или я скончаюсь от «случайной» пули в суматохе у Белого дома.

Но потом я вспомнил вкус того коньяка. Вспомнил глаза своего сына, который родился уже в другой стране, в другой реальности, где его дед был иностранцем на своей бывшей земле. Вспомнил миллионы жизней, которые можно было не ломать.

– Нет, – сказал я вслух. Голос прозвучал твердо. – На этот раз будет иначе.

Я повернулся от окна. Нужно было действовать. Время не ждет. История не делает пауз для тех, кто хочет оглядеться.

Я подошел к столу, открыл ящик и достал пистолет. Тяжелый, пахнущий маслом ПМ.

Проверил магазин. Патроны на месте.

Я посмотрел на календарь на стене. Красным карандашом было обведено число: 19 августа.

Кто-то уже знал. Кто-то уже готовился.

Теперь знал и я.

Я взял со стола телефонную трубку. Гудок был низким, протяжным.

Нужно было сделать первый звонок. Не рапортовать. Не спрашивать разрешения.

Нужно было найти тех, кто еще не решил, на чью сторону встать. Тех, кто колеблется.

Я набрал внутренний номер штаба.

– Дежурный, – ответил сонный голос.

– Майор Волков, – сказал я. – Будите генерала Ачалова. Срочно. По вопросу государственной важности.

– Товарищ майор, вы с ума сошли? Сейчас пять утра…

– Через два дня государства, которому мы присягали, не станет, – отрезал я, сам удивляясь своей уверенности. – Если генерал не хочет отвечать за это перед трибуналом, он возьмет трубку.

Я положил трубку, не дожидаясь ответа.

Руки больше не дрожали.

Жаркая московская ночь 1991 года только начиналась. И у меня было три дня, чтобы переписать судьбу миллионов.

Я взял китель. Пора выходить.

Глава 2. Чужое отражение в зеркале. (Пробуждение и осознание)

Трубку я положил, но гудки продолжали звучать в моей голове. Короткие, отрывистые щелчки, отсчитывающие время до конца света.

Я отошел от телефона и снова взглянул в зеркало. В первой главе моего нового существования я увидел лицо. Теперь я видел человека.

Андрей Викторович Волков. Тридцать два года. Майор. Особый отдел.

Лицо было правильным, жестким, без той мягкой усталости, к которой я привык в своем пятидесятидвухлетнем теле. Под левым глазом – свежий синяк. Получен, судя по памяти, которая всплывала обрывками, не в драке, а при неудачном выходе из служебной «Волги» позавчера. Резкое торможение, удар дверцей.

Я провел пальцами по щеке. Щетина кололась. Запах одеколона «Шипр» – резкий, советский, въевшийся в кожу.

Но самое страшное было не во внешности. Самое страшное было внутри.

Я закрыл глаза и попытался нащупать его память. Это было похоже на копание в глубоком колодце в темноте. Всплывали образы без контекста.

Здание на Лубянке. Холодный коридор. Запах кофе из автомата.

Женский смех. Кто она? Люба? Нет, Ленка. Ленка из второго управления.

Ощущение тяжести пистолета под мышкой. Привычное, как собственная рука.

И страх. Тонкий, постоянный фон. Страх не ошибиться. Страх лишнего слова.

Я не был Волковым. Я был пассажиром, захватившим кабину пилота во время полета. Приборы мне знакомы по книгам и фильмам, но я не знаю, какой рычаг дает тягу, а какой сбрасывает самолет в штопор.

– Ладно, – выдохнул я. – Импровизировать придется по ходу.

Я отвернулся от зеркала и начал осмотр. Квартира была казенной, но обжитой. Двухкомнатная «брежневка» на Кутузовском. Видимо, жилье по рангу.

В гостиной – стенка с хрусталем, который никто не доставал. Телевизор «Рубин» с пультом, лежащим рядом, как артефакт. На столе – бутылка водки «Столичная», начатая вчера, и закуска: хлеб, соль, огурец. Аскетично.

Я открыл ящики стола.

Партбилет. Красная книжечка. Волков был членом КПСС. Это усложняло дело. В случае провала путча партбилеты станут клеймом. Но сейчас, утром 17-го, это был пропуск в элитные клубы власти.

Удостоверение КГБ. Синяя корочка. Власть в чистом виде. В 91-м эта книжка еще открывала двери, которые через год зарастут бурьяном.

Пистолет ПМ. Я проверил патрон в патроннике. Холодная сталь успокаивала.

Наган денег. Пачка рублей. Крупные купюры по десять и двадцать пять рублей. Для меня, человека из будущего, это были фантики. Но здесь, сегодня, на них можно было купить машину, если очень повезет, или жизнь, если очень не повезет.

Я нашел фотографию в верхнем ящике, под документами.

Черно-белый снимок. Волков в форме, рядом женщина с серьезными глазами и мальчик лет пяти. На обороте надпись химическим карандашом: «Лена и Миша. Май 1991. Крым».

Сердце ёкнуло.

У Волкова была семья.

В моей прошлой жизни у меня тоже была семья. Сын, который сейчас жил в другой стране, дочь, которая не разговаривала со мной. Мы потеряли друг друга не из-за войны, а из-за времени, из-за быта, из-за того, что страна, в которой мы родились, перестала быть общей.

Здесь же ставки были выше. Если я ошибусь, если меня вычислят как «не того» Волкова, или если я вмешаюсь и меня уберут как слишком активного – Лена и Миша останутся одни. В стране, которая через несколько месяцев перестанет платить зарплаты, где начнется гиперинфляция и бандитизм.

Я спрятал фотографию во внутренний пиджачный карман, рядом с сердцем.

– Прости, Андрей, – прошептал я в пустоту комнаты. – Я заимствован твое тело. Но я постараюсь сохранить то, что тебе дорого.

Раздался звонок телефона.

Резкий, требовательный.

Я вздрогнул. Рука сама потянулась к кобуре, прежде чем я понял, что это всего лишь телефон.

Гудки оборвались. Потом снова звонок.

Я снял трубку.

– Слушаю, – голос звучал ровно. Слишком ровно для человека, который только что позвонил генералу ВДВ в пять утра.

– Майор Волков? – Голос был сухим, металлическим. Не Ачалов. Кто-то из дежурки.

– Он самый.

– Генерал-полковник Ачалов занят. Но он поручил передать: ждите звонка через час. И будьте на связи. Не отлучайтесь из квартиры.

– Принято, – ответил я и положил трубку.

«Не отлучайтесь».

Это была не просьба. Это была проверка. Или изоляция.

Ачалов был фигурой темной. В реальной истории он колебался. Входил в ГКЧП, но потом попытался дистанцироваться. Если я сейчас вмешаюсь, я могу либо подтолкнуть его к решительным действиям против путчистов, либо стать мишенью для самих путчистов, которые решат, что я знаю слишком много.

Я посмотрел на часы. 5:15.

До выхода на службу еще есть время. Но сидеть здесь, в клетке, я не мог.

Мне нужно было увидеть город. Увидеть эту Москву, которая еще не знала, что ей осталось жить в прежнем виде всего несколько дней.

Мне нужно было понять, что я могу сделать. Один человек не остановит танки. Но один человек может перерезать провода. Может предупредить. Может украсть документ. Может выстрелить.

Я начал одеваться.

Рубашка с коротким рукавом, темно-синяя. Брюки со стрелками. Китель я решил пока не надевать – слишком заметно. Но удостоверение и оружие – обязательно.

В прихожей висело тяжелое пальто, но сейчас был август. Жара.

Я взял ключи от машины. «Волга» ГАЗ-24-10. Черная.

В гараже или на стоянке? Судя по записке на тумбочке, машина на охраняемой стоянке округа.

Перед выходом я снова подошел к зеркалу.

Последняя проверка.

Волосы приглажены. Взгляд жесткий.

Я улыбнулся своему отражению. Улыбка получилась хищной.

– Ну что, товарищ майор, – сказал я отражению. – Поиграем в спасение мира?

Я вышел в подъезд.

Лифт не работал, как обычно в таких домах. Спустился по лестнице. Пахло кошкой и жареной картошкой из первой квартиры.

На улице меня ударила жара. Москва спала.

Тишина была обманчивой. Казалось, воздух вибрирует, как натянутая струна.

Я сел в машину. Ключ повернулся, мотор завелся с ровным рыком.

Радио ловило только «Маяк». Диктор бодрым голосом сообщал о планах уборки урожая и успехах социалистического соревнования. Никаких намеков на кризис. Никаких слухов.

Информационный вакуум перед бурей.

Я выехал на Кутузовский проспект. Пустая дорога.

Куда ехать?

В штаб рано. Меня там ждут, но я не готов.

Домой к семье Волкова нельзя – я не знаю пароля их отношений. Одно неверное слово, и жена поймет, что перед ней не муж. Это опасно для них.

Оставался один вариант.

Центр. Манежная площадь. Там уже начинали собираться первые группы. Не те, что будут стоять под танками 19-го, а те, кто чувствует нутром: что-то не так.

Я нажал на газ. «Волга» рванула вперед.

В зеркале заднего вида Москва уходила в туманное марево.

Я ехал навстречу своей смерти. Или своему бессмертию.

В бумажнике, помимо рублей, я нашел записку. Адрес и время. «18.00. Ресторан «Националь». Человек в сером костюме».

Волков должен был встретиться с кем-то сегодня вечером.

Кто этот человек? Куратор? Сообщник? Или жертва?

Это была нить. Если я хочу распутать этот клубок, мне нужно тянуть за нее.

Но сначала – разведка боем.

Я свернул на Садовое кольцо.

Время шло. 5:45.

До начала конца света оставалось чуть больше двух суток.

Я включил приемник. Переключил на другую волну. Шипение. И сквозь шум пробился голос, тихий, заглушаемый помехами.

«…граждане… сохраняйте спокойствие… временные трудности…»

Я выключил радио.

Тишина в салоне стала абсолютной.

– Никаких временных трудностей, – сказал я вслух. – Будет либо вечность, либо ничего.

Машина набирала скорость. Я ехал спасать страну, которой уже не существовало в моем времени. Но здесь, сейчас, она еще дышала. И я чувствовал ее дыхание в каждом кирпиче этих домов, в каждом встречном фонаре.

Я не знал плана. У меня не было армии. У меня не было поддержки.

У меня было только знание будущего и пистолет в кармане.

Но иногда этого достаточно, чтобы перевернуть стол.

Я подъехал к светофору. Загорелся красный.

Рядом остановился черный «Мерседес». Тонированные стекла. В 91-м это была роскошь, доступная единицам. Кооператоры или мафия.

Водитель «Мерседеса» посмотрел на меня. Я посмотрел на него.

В его взгляде было равнодушие. Он не знал, что через неделю его деньги обесценятся. Что через год его могут расстрелять на этой же улице.

Я улыбнулся ему.

Он отвернулся, решив, что майор КГБ не в себе.

Светофор мигнул зеленым.

Я нажал на газ.

Игра началась.

Глава 3. Майор специальной связи. (Новая личность и доступ к информации)

Здание штаба Московского военного округа на Калининском проспекте выглядело неприступным даже в утреннем тумане. Серый гранит, высокие окна, часовые у входа с автоматами на груди. Для обычного прохожего это была просто еще одна советская контора. Для меня – центр управления армией, которой через сорок восемь часов предстоит решить судьбу страны.

Я припарковал «Волгу» на служебной стоянке. Рядом стояли черные «Чайки» и новенькие «Волги» последних моделей. Машины генералов.

Выходя из машины, я поправил кобуру под пиджаком. Удостоверение лежало во внутреннем кармане, тяжелое, как кусок свинца.

– Доброе утро, товарищ майор, – кивнул мне дежурный у входа. Старший лейтенант, лицо знакомое по памяти Волкова.

– Доброе, – ответил я, стараясь не менять интонацию. – Пропуск забыл дома. Оформи временный.

Лейтенант моргнул. Это было нарушение. Но для своего, для «особиста» из КГБ, правила писались иначе.

– Сейчас, товарищ майор. – Он быстро набрал номер на внутреннем телефоне. – Есть. Проходите.

Я прошел через турникет. Сердце колотилось. Это была первая проверка. Если бы он позвонил непосредственно моему начальнику, выяснилось бы, что никакого забытого пропуска нет. Но страх перед КГБ работал безотказно. Они боялись нас больше, чем мы их.

Коридоры пахли мастикой и табаком. На стенах – портреты вождей и красные знамена. Лозунги о бдительности. Ирония судьбы: самые бдительные сейчас готовились сдать страну.

Я поднялся на третий этаж. Особый отдел.

Дверь была обита дерматином. Я толкнул ее и вошел.

В кабинете было двое.

Капитан Сорокин, оперуполномоченный, курил у окна. Он был моложе Волкова, лет двадцати пяти, нервный, дерганый.

И майор Петров, мой заместитель, который листал какую-то папку за столом.

При моем появлении они встали.

– Товарищ майор, – кивнул Петров. – Мы думали, вы сегодня не придете. Воскресенье же.

– Служба не ждет, – буркнул я, проходя к своему столу.

Стол был завален бумагами. Телефоны: черный (городской), красный (вертушка), зеленый (внутренний).

Я сел в кресло. Кожа была продавлена под моим предшественником. Это было мое рабочее место. Мой командный пункт.

– Что нового? – спросил я, стараясь звучать так, будто знаю ответ.

Сорокин затушил сигарету в переполненной пепельнице.

– Тишина, товарищ майор. Хотя… ходят слухи. Говорят, в округе объявили учебную тревогу. Части приводятся в повышенную готовность. Танкисты из Тамани якобы двигаются к кольцу.

– Слухи не обсуждаем, – отрезал я. – Есть официальные документы?

Петров подвинул мне папку.

– Вот. Пришло час назад. Шифровка из Генштаба.

У меня внутри все похолодело.

Я открыл папку.

Бумага была плотной, с водяными знаками. Текст напечатан на машинке, через копирку.

«В рамках учений „Запас-91" подразделениям 2-й гвардейской мотострелковой дивизии совершить марш в район Москвы. Цель: обеспечение охраны общественного порядка…»

Дата исполнения: 19 августа 1991 года. 06:00.

Это было оно. Письменное подтверждение. В реальной истории эти документы потом исчезали, сжигались, отрицались. Но сейчас они лежали передо мной.

Я провел пальцем по строке.

– Кто подписал? – спросил я.

– Генерал-полковник Калинин. Начальник Главного штаба Сухопутных войск.

Калинин. Один из будущих членов ГКЧП.

Значит, механизм уже запущен. Бумага подписана. Танки выйдут.

– Оставить у меня, – сказал я.

– Товарищ майор, – замялся Петров. – Это документ особой важности. Его нужно зарегистрировать в журнале и…

– Я сказал: оставить у меня, – повторил я, поднимая глаза. Я вложил в взгляд всю тяжесть своего будущего опыта и всю власть майора госбезопасности. – Я лично доложу генералу. Не нужно лишней регистрации.

Петров побледнел. Он понял намек. Лишняя регистрация означает лишние свидетели. А сейчас время такое, что лишние свидетели могут исчезнуть.

– Есть, – тихо сказал он.

Они вышли, оставив меня одного.

Я остался в тишине. Только телефон гудел где-то в стене.

Я смотрел на документ. У меня было доказательство. Но кому его показать? Горбачеву? Он в Форосе, отрезан от связи. Ельцину? Он пока еще не знает масштаба.

Если я просто выложу эту бумагу на стол кому-нибудь из демократов, меня арестуют через час. КГБ контролирует ситуацию. Я сам часть этой системы.

Мне нужен был доступ к связи.

Я встал и подошел к шкафу в углу. Кодовый замок. Память Волкова подсказала комбинацию: 19-84. Год начала службы в органах.

Щелчок. Дверца открылась.

Внутри стоял аппарат засекреченной связи «Табун». Специальный телефон, соединяющий особые отделы с Центром на Лубянке.

Я поднял трубку. Гудок был другим. Глухим, защищенным.

Я набрал короткий код.

– Дежурный по Управлению, – ответил голос. Без приветствия.

– Майор Волков. Москва. Шифр 44-Б.

– Слушаю, товарищ майор.

– Запрос на проверку канала связи с объектом «Заря».

«Заря» – кодовое имя резиденции в Форосе.

Повисла пауза. Такая длинная, что я успел сосчитать до десяти.

– Объект «Заря» вне зоны доступа. Технический перерыв.

– Какой перерыв? – я повысил голос. – Это связь с Генеральным секретарем.

– Приказ сверху. Линия законсервирована до особого распоряжения.

Щелчок. Гудки.

Меня отключили.

Я медленно опустил трубку.

«Технический перерыв».

Это значило, что изоляция уже началась. Горбачева отрезали от мира. Путч еще не объявлен официально, но фактически он уже шел. Телефонную линию перерубили те, кто должен был ее охранять.

Я вернулся к столу и сел.

Руки были холодными.

Значит, так.

1. Горбачев изолирован. Спасать его сейчас бесполезно – физически доступа нет.

2. Танки выходят 19-го утром.

3. КГБ контролирует связь.

Но у меня было преимущество.

Я сидел в узле связи округа. Все шифровки, идущие от командиров частей в Генштаб, проходили через мои руки. Я мог задержать одну. Я мог изменить одну цифру. Я мог отправить ложный приказ.

Но это было слишком грубо. Меня вычислят сразу.

Мне нужно было действовать тоньше.

Я открыл ящик стола и нашел журнал учета исходящей документации.

Страница за сегодня была почти пуста.

Я взял ручку.

Нужно было создать легальный повод для контакта с теми, кто мог противостоять путчу.

Я написал в журнале: «17.08.91. Выезд на объект „Белый" (Верховный Совет РСФСР). Цель: проверка охраны периметра. Санкция: устная».

Это было нарушение. Выезд требовал письменного приказа. Но если я приеду туда как представитель КГБ, меня пустят. А там… там был Ельцин. Там были люди, которые через два дня будут стоять под танками.

Если я смогу передать им информацию о движении войск сегодня, вечером 17-го, у них будет фора. Они успеют мобилизовать людей. Они успеют предупредить верные части.

Я убрал документ с планом учений во внутренний карман пиджака.

Теперь у меня была бомба.

Осталось найти, куда ее бросить.

Раздался звонок по «вертушке». Красный телефон.

Я снял трубку.

– Волков? – Голос был низким, властным. Генерал Ачалов. Тот самый, которому я звонил утром.

– Я, товарищ генерал-полковник.

– Ты проявил излишнюю инициативу утром.

– Время не терпит, товарищ генерал.

– Знаю, – после паузы сказал он. – Поэтому я даю тебе особое поручение. Сегодня в 18:00 ты будешь сопровождать комиссию на склад ГСМ в районе Лефортово.

– Товарищ генерал, у меня запланирована проверка в Верховном Совете…

– Отменить, – отрезал Ачалов. – Лефортово важнее. Там будут грузить топливо для бронетехники. Нужен контроль. Чтобы никто не лишний не знал.

Я сжал трубку.

Лефортово. Топливо для танков.

Меня отправляли следить за обеспечением путча.

Если я откажусь – меня сразу заподозрят. Если я поеду – я стану соучастником.

– Есть, товарищ генерал, – сказал я.

– И Волков… – голос Ачалова стал тише. – Будь осторожен. Вокруг много лишних ушей. Даже в этом кабинете.

Гудки.

Я положил трубку.

«Даже в этом кабинете».

Он знал. Или догадывался.

Ачалов не был путчистом в чистом виде. Он был человеком системы, который пытался усидеть на двух стульях. Он давал мне понять: я под наблюдением.

Значит, прямой выезд в Белый дом сейчас невозможен. Меня либо не выпустят из штаба, либо возьмут под колпак по пути.

Я посмотрел на часы. 7:30.

До встречи в Лефортово – десять часов.

У меня было время.

Я открыл сейф снова. Кроме аппаратуры, там лежал блокнот с личными записями Волкова. Пароли, явки, номера счетов.

На одной из страниц был записан номер мобильного телефона. Раритет. «Автомобильная телефонная сеть». Такие были у единиц.

Напротив номера стояло имя: «Виктор».

Память подсказала: Виктор Баранников. Председатель КГБ РСФСР.

Человек, который в реальной истории займет двусмысленную позицию. Но сейчас, 17 августа, он еще не решил, где его место.

Я взял красный телефон. Набрал номер через коммутатор.

– Товарищ председатель, – сказал я, когда трубку взяли. – Говорит майор Волков, особый отдел МВО. У меня информация по утечке топлива.

Это был код. «Утечка топлива» означало «измена в высшем руководстве».

– Приезжай, – коротко сказал голос. – Вход через черный ход. Один.

– Будет сделано.

Я положил трубку.

Лефортово придется проигнорировать. Ачалов меня убьет за это. Но если я спасу Союз, мне не придется бояться Ачалова.

Я встал, взял портфель.

– Петров! – крикнул я в открытую дверь.

Заместитель заглянул в кабинет.

– Я выезжаю на встречу. Если будет генерал – я на связи.

– Есть, товарищ майор.

Я вышел из кабинета.

В коридоре было тихо. Но я чувствовал взгляды. Стены имели уши.

Я шел к лифту, понимая, что только что переступил черту.

Я больше не наблюдатель.

Я стал игроком.

И ставка в этой игре – жизнь огромной страны.

Лифт медленно спускался вниз.

Я поправил галстук.

Впереди был самый долгий день в моей жизни.

И самый короткий в жизни Советского Союза.