Kitobni o'qish: «Космология великой Тартарии»
Пролог. Тень, отброшенная на карту мира
Есть книги, которые начинаются с признания в любви. Есть книги, которые начинаются с признания в незнании. Эта книга начинается с карты. Точнее — с той минуты, когда впервые берёшь в руки старый атлас, изданный в Амстердаме или Париже триста с лишним лет назад, раскрываешь его на середине и видишь на развороте название, от которого перехватывает дыхание. Великая Тартария. Не Монголия, не Сибирь, не Центральная Азия, не Тартария в кавычках, как насмешливое обозначение пустого пространства на краю ойкумены, а именно Великая Тартария, набранная крупным шрифтом, с завитушками вензелей по краям картуша, с фигурками всадников, нарисованными возле названий орд.
Атлас пахнет иначе, чем современная книга. Он пахнет воском, тлеющим фитилём, чернилами из дубовых орешков и той особенной пылью, что оседает на пергаменте за столетия, проведённые в монастырской библиотеке или в шкафу старинного особняка. Под пальцами чувствуется шероховатость телячьей кожи, натянутой на деревянную раму. И где-то в верхнем правом углу, там, где Азия уходит за край известного мира, обязательно обнаружится надпись, из-за которой непосвящённый читатель застывает на месте. Тартария. Слово, которое сегодня почти никто не произносит вслух, но которое ещё каких-то двести пятьдесят лет назад обозначало на европейских картах пространство от Волги до Тихого океана и от Ледовитого океана до Гималаев.
Что стоит за этим словом? Огромная держава, о которой написаны тысячи страниц на латыни, французском, голландском, итальянском, немецком и английском, но которая почти исчезла из современных учебников. Империя, объединявшая десятки народов, имевшая своих ханов и своих военачальников, свои армии и свой флот, свой герб и свой флаг, свою дипломатию и свою торговлю. Не миф, не выдумка кабинетных географов, не случайная ошибка картографов, а реальность, зафиксированная в сотнях документов, часть которых до сих пор ждёт своего исследователя в архивах Ватикана, Лейдена, Парижа и Санкт-Петербурга.
Пьер Дюваль д’Абвиль, королевский географ французского двора, в 1676 году издал «Всеобщую географию» — труд, в котором рядом с описанием каждой страны помещался её герб. Перед разделом о Тартарии Дюваль поместил изображение, которое до сих пор вызывает споры среди историков геральдики. На золотом поле — чёрная сова. Не орёл, не лев, не дракон, каких можно было бы ожидать от воинственной кочевой державы, а сова. Ночная птица, символ мудрости и скрытого знания, существо, которое видит в темноте то, что недоступно дневному зрению. Над гербом — надпись «Империя Тартария», под ним — пояснение, которое в переводе с французского звучит как «От золотого до песочного филина». Герб Малой Тартарии, то есть Крымского ханства, выглядел иначе: три чёрных грифона на золоте, стоящие на задних лапах, с поднятыми крыльями, — существа, соединяющие в себе черты льва и орла, стража сокровищ и вестника небес.
Флаг тартарского правителя описывался в морских атласах восемнадцатого века совсем по-другому. Жёлтое полотно, а на нём — чёрный дракон, лежащий и смотрящий к внешнему краю, с хвостом василиска. Этот дракон напоминал одновременно китайского лун-вана, повелителя вод и дождя, и татарского зиланта, крылатого змея, изображение которого до сих пор украшает герб Казани. Два флага — один с совой, другой с драконом — сосуществовали в европейских справочниках на протяжении почти двух столетий. Никто не мог с уверенностью сказать, какой из них настоящий, а какой выдуман гравёром, которому заказали нарисовать флаг загадочной страны на краю света.
Символика эта не была случайной. Сова в степной традиции — птица, связанная с ночным небом, с миром духов и предков. Чингисхан, по свидетельству некоторых авторов семнадцатого века, взял чёрную сову на свой щит как знак того, что его власть простирается не только над дневной, видимой землёй, но и над ночным, невидимым миром. Дракон на императорском флаге говорил о власти над водами, над дождями, от которых зависела жизнь кочевых пастбищ. Вместе эти два образа создавали картину империи, которая не просто занимала пространство на карте, но претендовала на господство над всеми стихиями — землёй, водой, небом и подземным миром.
Границы этой империи очерчивались европейскими картографами с той степенью точности, какую позволяли скудные сведения. На западе Тартария доходила до Уральских гор, местами захватывая Нижнюю Волгу и подступая к Крыму. На востоке её рубежи терялись за Байкалом, упираясь в Тихий океан и пролив, который голландские мореходы называли Анианским. Северная граница обозначалась ледяным морем, за которым не было ничего, кроме вечных льдов. Южная — Гималаями, Персией, Индией, землями, где кончались степи и начинались иные миры. Внутри этого огромного пространства европейские географы различали несколько Тартарий. Московская Тартария занимала земли к северу и западу от Волги. Китайская Тартария включала Синьцзян, Монголию и Маньчжурию. Независимая, или Великая Тартария, располагалась между Персией, Индией, Китаем и Сибирью — сердце империи, её ядро, откуда пришли сами названия «тартары» и «Тартария». Была ещё Пустынная Тартария, раскинувшаяся между Волгой, Яксартом и горами Имаус, земля, разделённая на бесчисленные орды — Заволжскую, Казанскую, Ногайскую, Тюменскую, Шейбанскую, Казацкую, Астраханскую, Башкирскую.
Орды эти не были просто административными единицами. Каждая из них представляла собой военную, торговую и культурную общность, связанную с остальными сложной системой родства, договоров и военных союзов. Европейские авторы, описывавшие тартар, удивлялись их образу жизни не меньше, чем их военной мощи. «Тартары всегда верхом, — писал один из них, — они не пользуются повозками на войне, у них множество сильных лошадей, у них нет никаких городов, на защиту которых они использовали бы свои войска». Жён они прячут, но при этом, как отмечал тот же автор, «им разрешается иметь несколько жён», и чем больше жён, тем больше у него уважения и почёта, ибо число жён служит признаком его могущества и знатности.
Эти строки, принадлежащие перу анонимного европейского наблюдателя семнадцатого столетия, как нельзя лучше передают парадоксальное впечатление, которое Тартария производила на человека Запада. Империя, лишённая, казалось бы, всего того, что составляло привычный облик европейского государства — каменных городов, писаных законов, наследственной аристократии в западном смысле слова, — представала одновременно и пугающей, и притягательной. У неё не было Версаля и Лувра, но её правители восседали на низких тронах, вооружённые восточным щитом и кривым мечом, и на миниатюрах европейских мастеров рядом с их фигурами рисовали полумесяц на красном фоне — знак, который на всех остальных флагах соседствовал с жёлтым полем.
Полумесяц этот, впрочем, не должен вводить в заблуждение. Тартары не были единым народом, исповедующим одну веру. Рукописи, хранящиеся в Ватиканской библиотеке, свидетельствуют о конфессиональном смешении, которое для европейского ума казалось почти непостижимым. Составитель одной из таких рукописей, описывая Тартарию, счёл необходимым отметить, что «большинство являются мусульманами», но при этом среди них «много идолопоклонников и некоторые христиане», и все они — «происходят от двенадцати колен» и потому «соблюдают обрезание». Эта формула, при всей её внешней противоречивости, отражала реальную сложность тартарского мира, где ислам соседствовал с шаманизмом, буддизмом и несторианством, а родословные возводились к библейским патриархам и степным первопредкам одновременно.
Внутри этой империи европейские географы различали несколько частей, границы между которыми проводились не столько по рекам и горным хребтам, сколько по ордам и ставкам ханов. Московская Тартария, со столицей в Тобольске, занимала земли к северу и западу от Урала, включая в себя Западную Сибирь и Приуралье. Китайская Тартария простиралась от области Халка до реки Амур, а её центр помещали в Урге, или Поле, — ставке, которую европейские картографы рисовали в виде шатров, раскинутых посреди бескрайней степи. Независимая Тартария, от Арала до Гоби, включала в себя калмыков, казачью орду по берегам Сырдарьи, Тюменских татар, а на юге достигала земель, где кочевали народы, названия которых европейцы передавали с трудом — каракалпаки, гиляки, татартупы на Северном Кавказе. Северная Тартария, со столицей в Грустине, уходила к Ледовитому океану, а её пределы терялись в землях, которые античные авторы называли «Тёмной Провинцией».
Это разделение было не просто картографической условностью. Оно отражало реальную политическую структуру, в которой каждая из Тартарий обладала собственной правящей династией, собственной армией и собственными дипломатическими интересами. Великий хан, или император Тартарии, владел, как писал один из европейских авторов, «многими царствами и провинциями, содержащими великое множество хороших городов», а его держава простиралась на пять тысяч четыреста миль с востока на запад и на три тысячи шестьсот миль с севера на юг. Цифры эти, разумеется, приблизительны, но они дают представление о масштабе, который поражал воображение современников.
Армия этой империи была предметом особого внимания европейских наблюдателей. Тартары, как единодушно отмечали все, кто писал о них, «не имеют обычая сражаться пешими». Их военная мощь зиждилась на коннице, а конница — на выносливости, привычке к верховой езде и той подвижности, которая позволяла ордам появляться там, где их меньше всего ожидали. Правитель Тартарии содержал гвардию из двенадцати тысяч всадников — число, которое в европейских источниках повторяется с завидным постоянством, что говорит о его достоверности или, по крайней мере, о том, что эта цифра вошла в устойчивую традицию описания. Когда один из великих тартарских вождей отправлялся в экспедицию, он ставил себя во главе армии на сто тысяч лошадей, а организация войска строилась по десятичной системе: отряд из ста человек назывался «тук», а десять таких отрядов составляли «томан».
Флот Тартарии — сюжет, который европейские авторы затрагивали реже, но который заслуживает отдельного внимания. Если у империи были морские флаги, если её корабли ходили по Каспию, Чёрному морю и даже, по некоторым свидетельствам, достигали берегов Северной Америки, то флот существовал. Крымское ханство, один из осколков тартарского мира, содержало военные корабли и морские экипажи, а его порты на Чёрном море служили базой для торговых и военных экспедиций. Жёлтое полотно с чёрным драконом, которое морские атласы приписывали «флагу царя Татарии», развевалось над палубами галер и шебек, шедших от Кафы до Синопа и от Азова до Стамбула. Дракон с василисковым хвостом, лежащий и смотрящий к внешнему краю полотнища, был не просто геральдическим украшением — это был знак того, что корабль идёт под защитой высших сил, что его путь освящён небом и водой.
Территория, на которой эта власть осуществлялась, была столь огромна, что европейские географы нередко отказывались верить в её реальность. «Великая Тартария охватывает ту часть нашего материка, которая на востоке ограничена Восточным океаном, на севере — Ледовитым морем, на западе — Россией, Каспийским морем и частью Персии, а на юге — той же частью Персии, империей Великих Моголов, королевствами Аракан и Ава, Китаем и Кореей.». Это описание, принадлежащее автору восемнадцатого века, охватывает пространство от Тихого океана до Каспия и от Ледовитого океана до Гималаев. Внутри этого пространства располагались десятки народов, говоривших на разных языках, исповедовавших разные религии и живших разными укладами. Монголы и буряты, калмыки и татары, якуты и тунгусы, узбеки и казахи — все они входили в орбиту тартарского мира, хотя далеко не все признавали власть одного хана.
Империя эта не была вечной. Её расцвет пришёлся на тринадцатое и четырнадцатое столетия, когда Чингизиды контролировали пространство от Дуная до Жёлтого моря. Затем начался медленный, но неотвратимый распад: улусы отделялись один за другим, династии дробились, а на севере поднималась новая сила — Московское царство, которое постепенно оттесняло тартарских ханов к югу и востоку. К восемнадцатому веку от Великой Тартарии остались лишь воспоминания, карты и несколько ханств, доживавших свой век на окраинах ойкумены. Джунгарское ханство, последний осколок кочевой империи, было уничтожено китайцами в 1750-х годах, и с его падением тартарский мир окончательно ушёл в прошлое.
Но европейские картографы продолжали рисовать Великую Тартарию ещё долго после того, как её политическое единство стало фикцией. На картах восемнадцатого века она по-прежнему занимала половину Азиатского континента, и её границы обозначались так же уверенно, как границы Франции или Испании. Это была инерция традиции, но не только. Тартария оставалась в европейском сознании символом чего-то большего, чем просто географическая область. Она была напоминанием о том, что мир не ограничивается Западом, что за Уралом и Каспием лежат пространства, где действуют иные законы, где власть строится не на наследственных титулах и не на писаных кодексах, а на личной доблести, верности роду и умении повелевать стихиями.
Именно эта империя — с её ханами и ордами, с её совой и драконом, с её армиями и флотом, с её границами, менявшимися от века к веку, — станет предметом первой части этой книги. Прежде чем говорить о том, как тартары видели небо и звёзды, как они представляли себе рождение и гибель Вселенной, необходимо понять, кем они были и что они собой представляли. Империя, раскинувшаяся от Ледовитого океана до Гималаев, не могла не иметь космологии, достойной её масштаба. Но чтобы эта космология стала понятной, нужно сначала увидеть саму империю — её пространство, её время, её людей и её символы.
Глава 1. Ареал расселения древних народов: пространство, названное Тартарией
Есть слова, которые живут дольше народов и переживают империи. Слово «Тартария» — из их числа. Оно не было самоназванием ни для одного из племён, обитавших в северных пределах Евразии. Так их называли чужие — греки, римляне, а позже арабы и европейцы. Древнегреческие писатели именовали все северные народы в общем скифами и кельто-скифами. Но те, кто жил ещё раньше, делили эти пространства иначе: тех, кто обитал выше Чёрного моря и Адриатики, называли гипербореями, сарматами и арисмаспами, а тех, кто находился по ту сторону Каспийского моря, — сасерами и массагетами. Известные народы к северу были названы только скифами или номадами, и лишь впоследствии, когда западные части стали известны, их стали называть кельтами и иберами, или кельт-иберами и кельто-скифами.
Это смешение имён не было ошибкой или невежеством. Оно отражало реальную текучесть этнических границ в степях, где племена передвигались, смешивались, распадались и возникали вновь под новыми названиями. Скифы, сарматы, аланы, готы, гунны имели общие корни происхождения и часто меняли свои названия. Разобраться в этом калейдоскопе столетия спустя пытались уже другие люди — арабские географы, персидские хронисты, европейские картографы. И все они, каждый по-своему, помещали на карты пространство, которое в конце концов получило имя Тартарии.
В пятом веке до Рождества Христова было записано описание Скифии, которое до сих пор остаётся одним из самых подробных и одновременно самых загадочных. Побывав в Ольвии, греческом городе на северном берегу Чёрного моря, путешественник записал там две легенды о происхождении скифов и их царей. Одну ему сообщили сами скифы, другую — эллины, жившие на Понте. Согласно первому мифу, скифы считали себя самым молодым из всех народов. На их земле, которая до того была безлюдной пустыней, за тысячу лет до похода Дария в Скифию появился первый человек по имени Таргитай, родителями которого были Зевс и нимфа — дочь реки Борисфея, то есть Днепра. У Таргитая родились три сына: Липоксай, Арпоксай и младший — Колаксай. К ним с неба упали золотые предметы в виде плуга, ярма, секиры и чаши. Когда к золоту пытались подойти старшие братья, оно вспыхивало огнём; овладеть священными дарами удалось только Колаксаю. Старшие братья, понявшие значение этого чуда, передали всё царство младшему. Колаксай разделил землю на три царства, в самом большом из которых хранилось и почиталось небесное золото, в честь которого совершались ежегодные празднества. От старшего брата Липоксая пошли скифы, род которых назывался алкатами, от Арпоксая — те, которые назывались катиарами и трасплями, а от Колаксая — паралаты. Общее название всех этих родов было сколоты, а скифами их называли эллины.
Вторая легенда возводила предков скифов к эллинскому герою Гераклу и полудеве-полуехидне, которая жила в пещере в лесной местности Гилее, в низовье Днепра. От их брака родились три брата: Агафирс, Гелон и Скиф. По завету Геракла царём этой страны должен был стать тот из сыновей, который сумеет по-отцовски натянуть лук и затянуться его поясом с подвешенной к нему золотой чашей. Это сумел проделать Скиф, которому мать и передала всё царство, а старшие братья были изгнаны из родной страны. От этого Гераклова сына Скифа и произошли, как считалось, все время правящие скифские цари, а от чаши Геракла — существующий до сих пор у скифов обычай носить чаши на поясах.
Обе легенды важны не столько как исторические свидетельства, сколько как ключи к пониманию того, как сами скифы и окружавшие их народы представляли себе пространство, в котором жили. Таргитай — первый человек, рождённый от союза неба и воды, реки. Золотые дары, падающие с неба, — плуг, ярмо, секира и чаша — это не просто сокровища, а символы власти над землёй, скотом, войной и жертвоприношением. Тот, кто владеет ими, владеет всем миром. Разделение земли на три царства, из которых одно хранит небесное золото, — это космологическая модель, в которой центр мира совпадает с местом хранения святыни. Скифия, какой её видели древние, была не просто территорией, а упорядоченным пространством, имеющим сакральный центр и периферию.
Границы этого пространства очерчивались с той степенью точности, какую позволяли имевшиеся сведения. Скифия ограничена с юга и востока морем, а с севера и запада — землями других народов. Тавры живут в части Скифии, граничат сначала с агафирсами, затем с неврами, потом с андрофагами и, наконец, с меланхленами. За Доном, который греки называли Танаисом, начинаются земли, населённые иными племенами. До сих пор среди исследователей нет единого мнения о том, насколько это описание соответствовало реальной этнической карте. Одни считают, что территория Скифии была ограничена только степной полосой Причерноморья, заселённой не только кочевниками, но и земледельческими ираноязычными оседлыми племенами. С их точки зрения, в Скифию не входили Прикубанье и Украинская Лесостепь, а на территории последней размещались соседи Скифии — невры, андрофаги и меланхлены. Другие полагают, что границы были шире и что описывалась не только собственно скифская территория, но и земли, находившиеся в орбите скифского влияния.
Спустя несколько столетий картина изменилась. На рубеже эр знали о трёх Херсонесах и помещали сарматов в Азиатской Сарматии между Азовским и Каспийским морями. Языги, урги, царские сарматы и бастарны локализовались в междуречье Дуная и Днепра, а между Днепром и Доном — роксоланы. Упоминались также лежащие к северу от Кавказа равнины сарматов. Скифы в ту пору всё ещё играли главную роль на этой территории, но рядом с ними уже отчётливо проступали сарматы — народ, которому предстояло занять их место.
Во втором веке по Рождеству Христову был зафиксирован момент, когда картина коренным образом переменилась. Ведущую роль стали играть сарматы. Появились упоминания о двух Сарматиях — Европейской и Азиатской. Таким образом, впервые была чётко очерчена граница между двумя континентами — Европой и Азией. Почти сто лет спустя картина кардинально изменилась: скифов и в Крыму, и на сопредельных территориях сменили сарматы, а вместо Скифии на политической карте мира в этой местности появилось новое название — Сарматия.
Обитаемая часть земли мыслилась как ограниченная на востоке Неизвестной Землёй, которая лежит вдоль области, занятой восточнейшими народами Великой Азии — синами и серами, то есть китайцами и народами, через земли которых шёлк попадал на Запад; на юге — Неизвестной Землёй, которая замыкает Индийское море; на западе — Эфиопским заливом Ливии и Западным океаном; на севере — продолжением того же океана, который окружает Британские острова и севернейшие части Европы и который носит названия Дуэкаледонского и Сарматского, а также Неизвестной Землёй, которая тянется вдоль севернейших частей Великой Азии, а именно Сарматии, Скифии и Серики. Гиранское море, называемое также Каспийским, со всех сторон замкнуто землёй, так что представляет собой прямую противоположность острову, окружённому водой.
Это описание — не просто география. Это космология в зачаточном состоянии. Мир мыслился как замкнутое пространство, окружённое океаном и Неизвестной Землёй. Северные пределы обитаемого мира — Сарматия, Скифия, Серика — не имеют чётких границ, они растворяются в неизвестности. Именно эта неизвестность и станет впоследствии тем пространством, которое европейцы назовут Тартарией.
Арабо-персидская географическая традиция добавила к античным описаниям свои собственные наблюдения. В двенадцатом веке Каспийское море называли Бахар Хозар, то есть море Хазар, и всю область к северу и западу от Каспия — землями Хозара. Сообщалось, что местопребывание князя Хозара находилось немного выше устья Волги, которую тартары называют Ател. Считают, что это название происходит от Атилы, главного короля хуннов. Описывались хазарские города, главным из которых был Ател — Астрахань. Этот город был разделён рекой, и основная, самая большая его часть находилась на западном берегу. Здесь было место большой торговли, но что придавало этому месту наибольшее значение — это свобода для всех верований, ибо там находились вместе, равными, и евреи, и христиане, и магометане, и идолопоклонники. Считают, что это было результатом договорённости между еврейским раввином и королём Хозара. Город, говорят, распространялся вдоль берега реки на три итальянских мили и столько же в ширину. Западная часть была укреплена и украшена императорскими дворцами и другими великолепными зданиями. В конце тринадцатого века этот город назывался Баланьяр в географических таблицах, и его помещали на сорок шестом градусе и тридцати минутах северной широты. Позже это место называли Старая Астракань. Так античная география Скифии и Сарматии постепенно превращалась в средневековую географию Хазарии, а затем — в географию Тартарии.
Но что представляло собой это пространство не на карте, а на земле? Что видел человек, который переправлялся через Волгу или Дон и оказывался в степях к востоку от них? Первое, что поражало, — это отсутствие городов. Тартары не имеют обычая сражаться пешими, они всегда верхом, у них множество сильных лошадей, и у них нет никаких городов, на защиту которых они использовали бы свои войска. Жён они прячут, но при этом им разрешается иметь несколько жён, и чем больше жён, тем больше у него уважения и почёта, ибо число жён служит признаком его могущества и знатности.
Это описание, повторяющееся в десятках текстов с небольшими вариациями, отражало реальную особенность кочевого мира: пространство здесь измерялось не расстояниями между городами, а расстояниями между пастбищами. Река, гора, урочище — вот что служило ориентирами. Волга, которую тартары называли Ател или Итиль, была не просто рекой, а осью мира. Дон, Танаис, разделял Европу и Азию. Яик, Яксарт, Сырдарья — все эти реки были не только путями сообщения, но и границами, которые пересекали орды, уходя на новые кочевья.
К востоку от Волги начинались земли, которые античные авторы помещали за Танаисом. Древние народы лесостепного Подонья упоминались ещё в ранних хрониках. Археологические культуры скифоидного облика находились на территории Южной Сибири, и этнонимы создателей этих культур остаются неизвестными. Сармато-гуннская эпоха, следующий после скифского период раннего железного века в степях Евразии, датируется примерно третьим веком до Рождества Христова. Продолжительная борьба сакских, то есть скифских, племён с гуннами, которые одновременно вели войны с древними китайскими империями, — это тот исторический фон, на котором формировались этнические общности, позже получившие имя тартар. Часть скифов в составе крупного племенного объединения просаков отрывается от основного скифского массива и уходит далеко на восток, до рубежей Китая.
Именно на этих восточных рубежах и начинает складываться то пространство, которое европейцы впоследствии назовут Великой Тартарией. Гунны, которые постоянно вторгались в Северный Китай и побуждали древних китайцев создавать Великую стену, были лишь одной из волн кочевых народов, катившихся через степи. За ними пришли тюрки, создавшие первый каганат, объединивший земли от Маньчжурии до Чёрного моря. Затем — монголы, которые под предводительством Чингисхана создали империю, раскинувшуюся от Тихого океана до Дуная.
В старину в этой стране было четыре народа: один из них назывался йека-монгал, то есть великие монгалы; второй — су-монгал, то есть водные монгалы; сами же они именовали себя тартарами по названию некоей реки. Тартары поклоняются Cолнцу, свету и огню, а также воде и земле, принося им первые плоды своей еды и питья, и они не принуждают никого менять религию.
В начале четырнадцатого века было составлено историческое сочинение на персидском языке, в котором предлагалась своя этнологическая схема предмонгольской Центральной Азии. Тюркские племена разделялись на группы, и сообщалось, что все они назывались татарами, а по мнению составителя, это были тюркские племена, получившие имя монголов. Этот труд стал одним из важнейших источников сведений о народах, населявших пространство от Волги до Китая.
К этому времени Тартария уже перестала быть просто географическим обозначением. Она стала империей — или, точнее, совокупностью империй, улусов, орд и ханств, связанных сложной системой родства, договоров и военных союзов. Внутри этого пространства европейские географы различали несколько Тартарий. Московская Тартария занимала земли к северу и западу от Волги. Китайская Тартария включала Синьцзян, Монголию и Маньчжурию. Независимая, или Великая Тартария, располагалась между Персией, Индией, Китаем и Сибирью — сердце империи, её ядро. Была ещё Пустынная Тартария, раскинувшаяся между Волгой, Яксартом и горами Имаус, земля, разделённая на бесчисленные орды — Заволжскую, Казанскую, Ногайскую, Тюменскую, Шейбанскую, Казацкую, Астраханскую, Башкирскую.
Орды эти не были просто административными единицами. Каждая из них представляла собой военную, торговую и культурную общность. Из народов, наиболее интересных для европейского читателя, на карты попадали «Нагайские тартары», «народ Черемисса», «народ Мордва», «Чиркасские народы», «чиркасы Пятигорские». Разноязычное население этих земель — тюрки, китайцы, персы, арабы, мидийцы, кавказцы, славяне, булгары, финно-угры — именовалось тартарами. Само слово, как предполагают некоторые исследователи, происходит от древнегреческого обозначения «выходцев из ада» — тартар, обитателей глубочайшей бездны, места, откуда не возвращаются.
Но если отбросить этимологические спекуляции, остаётся реальность: пространство, которое античные авторы называли Скифией и Сарматией, а средневековые — Тартарией, было не просто совокупностью земель. Это был мир, в котором человек и небо находились в постоянном диалоге. Небо определяло время кочевий, небо указывало путь, небо посылало дожди и засухи, небо решало исход битв. Тот, кто владел этим пространством, должен был уметь читать небесные знаки. И именно поэтому космология тартар — их представления о звёздах, планетах, затмениях и движении светил — не была отвлечённой философией. Она была практическим знанием, от которого зависела жизнь.
Сарматия и Скифия как части Неизвестной Земли, тянущейся вдоль севернейших пределов Великой Азии, возможно, сами того не ведая, создавали основу для будущей тартарской космологии. Эти земли помещались на границе обитаемого мира, там, где кончается известное и начинается неизвестное. Но именно на этой границе, в пространстве между знанием и незнанием, и рождаются самые устойчивые образы. Сова на золотом поле, дракон на жёлтом полотнище, всадник, скачущий по бескрайней степи, — все эти символы вырастали из одного корня: из ощущения огромного, не до конца познанного пространства, которое простирается к северу и востоку от Чёрного и Каспийского морей.
Легенды, записанные в Ольвии, не могли знать, что через две с лишним тысячи лет их будут читать в Париже и Амстердаме, что картографы будут спорить о границах Тартарии, а астрономы в Самарканде будут составлять звёздные каталоги, которые превзойдут по точности всё, что знала Европа. Но они сделали главное: они зафиксировали момент, когда пространство северных степей впервые получило имя и было вписано в мировую историю. Скифия, Сарматия, Хазария, Тартария — все это звенья одной цепи. Пространство, которое они описывали, меняло названия, но не меняло своей сути: это была земля, где небо было ближе, чем где-либо ещё, и где человек, чтобы выжить, должен был научиться понимать его язык.
Самые ранние сведения о народах, населявших эти земли, приходят из глубины веков. Индоевропейцы Центральной и Восточной Европы во втором тысячелетии до Рождества Христова говорили на одном языке и представляли в течение ряда веков одно целое, резко отличаясь от тех, кто осел в Индии или Средней Азии. Постепенно это единство распадалось, и из него выделялись группы, одной из которых предстояло стать иранской, а другой — тюркской. Скифы и сарматы принадлежали к иранской ветви. Гунны и их потомки — к тюркской. Но и те, и другие жили в одном пространстве, дышали одним воздухом, видели одно небо и, в конце концов, создали схожие представления о мире, который их окружал.
К востоку от собственно скифской культуры располагалась зона савроматской археологической культуры. Савроматы — ираноязычный народ, размещавшийся, согласно древним авторам, в Предкавказье. Уникальная характеристика в отношении савроматов, встречающаяся в античной литературе, говорит об их жестокости и каннибалических наклонностях — отзвук расхожего мнения, которое, возможно, не имело под собой реальной почвы, но которое показывает, насколько чуждыми и пугающими казались эти народы грекам и римлянам. Страх перед северными варварами — один из устойчивых мотивов античной географии. Но за этим страхом скрывалось и признание их силы. Свидетельства древнегреческих учёных и данные археологии позволяют утверждать, что в третьем и первом веках до Рождества Христова скифы и сарматы не проживали на всей территории Крыма и Украины, которую им иногда приписывают. Их расселение было более сложным, более подвижным, более соответствующим ритмам кочевой жизни, чем это может показаться при взгляде на статичную карту.
