Kitobni o'qish: «Большевики в Азербайджане (конец апреля – начало июня 1920 года)»

«Мы говорим Партия – подразумеваем Ленин.

Мы говорим Ленин – подразумеваем Партия».

Вот так всегда у большевиков: говорят одно – подразумевают совсем другое.

Антисоветский анекдот

© Веселов В.И., 2021

© ООО «Издательство Родина», 2021

Слово автора к читателю

Кровавые события братоубийственной Гражданской войны на территориях бывшей Российской империи в начале ХХ века не переставали привлекать внимание историков и публицистов на протяжении всего прошедшего столетия.

Мир за этот срок много раз менялся. Менялись господствующие в информационном пространстве интерпретации того, что случилось в годы Гражданской войны. Неизменным оставалось одно: факты из прошлого использовались в качестве орудия оправдания действий политиков в настоящем и подгонялись под казавшиеся идеологически верными концепции.

Ход времени неумолим: уже оставили нас последние свидетели былого. Нет среди нас ни палачей, ни их жертв, ни предателей, ни героев тех лет. Лишь их потомки снова и снова берут на себя смелость назначать на архетипические роли то того, то иного давно умершего человека, чьё имя они встретят в книгах своих предшественников или сухих записях архива.

100 лет – большой срок. Срок больший, чем то, что отмерено человеку. Быть может, именно поэтому сегодня, когда нет тех, для кого события Великой российской революции и вызванных ей вооруженных конфликтов были частью их собственной жизни, пора попытаться беспристрастно взглянуть в прошлое в попытке понять его. Не через осуждение или превозношение тех, у кого и с кого мы никогда не сможем ничего спросить. Понять через попытку взглянуть на события, так, как их видели люди 100 лет назад.

Сознавая недостижимость такого идеала, в данной работе сделана попытка не давать оценки, исходя из знаний о том, что будет происходить на протяжении ХХ века. Кроме того, намеренно сохраняется орфография и правила написания географических объектов, этнонимов и имен людей, использовавшиеся в документах той эпохи.

Большевизация Азербайджанской Демократической Республики (АДР) в мае-июне 1920 года, её причины, ход, последствия, роль в этих событиях Красной армии до сегодняшнего дня относятся к кругу наиболее острых и дискуссионных проблем изучения истории военных столкновений и политических процессов на территории бывшей Российской империи в 1917–1921 годах.

Стремительное и практически бескровное установление власти коммунистов в последних числах апреля – начале мая на всей ранее контролировавшейся азербайджанским «мусаватистским» правительством территории менее чем через месяц сменилось чередой восстаний в сохранившихся частях старой армии АДР, кровавыми событиями в Гяндже, противостоянием в Закатальском округе и «народной войной» в сельских районах равнинного Карабаха.

Эти события не могут не вызывать массы вопросов. Как получилось, что большевизация АДР воспринималась значительной частью жителей Азербайджана не как потеря независимости, а отказ сопротивляться Красной армии, не как предательство национальных интересов? Почему приход к власти коммунистов в Баку поддержали люди, далекие от левых взглядов, среди которых оказались даже губернатор Карабаха и популярный в стране бывший османский генерал, еще в 1918-м боровшиеся с Бакинской коммуной? И что же было сделано за свой «медовый месяц» большевиками такого, что поначалу лояльно отнесшееся к ним население и элиты страны оказались готовы с оружием в руках бороться против новых властей?

Ответить на эти вопросы можно, только подробно и беспристрастно рассмотрев на основе привлечения архивных источников, печатавшихся в те дни газет, появившихся впоследствии мемуаров участников тех событий причины, особенности и характер прихода коммунистов к власти в Азербайджане в 1920 году, их первые шаги в реформировании государственного аппарата, системы образования, армии, разрешении межэтнических конфликтов и территориальных споров.

Рецензия С.И. Чернявского

на монографию кандидата исторических наук В.И. Веселова «Медовый месяц большевиков в Азербайджане

(конец апреля – начало июня 1920 года)»

В последние годы в российской научной литературе заметно вырос интерес к исследованию истории приграничных государств, входивших в состав Российской империи и Советского Союза. С учетом большей доступности к некогда закрытым архивным материалам, оцифровки многих документов и отсутствия идеологической предвзятости появилась возможность по-новому взглянуть на события столетней давности.

История Кавказа богата разными интерпретациями. И это неудивительно – многонациональное лоскутное одеяло из сотен народностей, каждая из которых претендует на особый территориальный статус, подталкивает историка к субъективным оценкам роли каждого племени в жизни современного общества.

В представленной работе анализируются события, которые до сегодняшнего дня вызывают острые споры и дискуссии. Речь идет о приходе к власти в Азербайджане большевиков в 1920 году, первых волюнтаристских и жестоких преобразованиях нового руководства, вызвавших серию антикоммунистических восстаний в Гяндже, Карабахе, Закаталах и на Мугани.

Исследование состоит из авторского предисловия, введения, шести глав и заключения.

Во введении автор дает картину административного, социально-экономического и демографического положения губерний российского восточного Закавказья накануне 1917 года, кратко и сжато представляет читателю событийную канву происходившего в регионе в 1917 – начале 1920 года.

Первые три главы посвящены обстоятельствам прихода большевиков к власти в Азербайджане в последних числах апреля 1920 года. В результате привлечения новых архивных источников автору удалось восстановить ход и точную хронологию событий, определить роль различных участников, в том числе второстепенных, в них, отразить на основе воспоминаний, мемуаров и материалов прессы точки зрения различных акторов на происходившее. Автор высказывает свои предположения о степени подготовки бакинских большевиков к восстанию и захвату власти в апреле 1920 года, характеру и особенностям формирования первого коммунистического правительства Азербайджана: Временного Революционного Комитета.

В четвертой и пятой главах подробно описывается внешняя и внутренняя политика новой власти, её первые преобразования, подходы к решению межэтнических и пограничных конфликтов, начало перехода к военному коммунизму. Автором проанализированы параметры формирования взаимоотношений между РСФСР и Азербайджанской Советской Социалистической Республикой, выявлен конфликт между представителями российских большевиков в Баку (Г.К. Орджоникидзе, И.Т. Смилги) с возглавлявшимся Л.М. Караханом НКИДом из-за условий взаимоотношений с меньшевистской Грузией, «закатальскому» и ряду других вопросов, определено реальное положение азербайджанских и армянских сил в горной части Карабаха в конце апреля 1920 года и описаны первые попытки представителей XI армии прекратить межэтническое противостояние.

Шестая глава посвящена ходу развития антибольшевистских восстаний в Гяндже, Карабахе, Закаталах и на Мугани, поиску причин их начала и поражения. Автор подробно описывает меры большевиков, спровоцировавшие вооруженное сопротивление изначально лояльно отнесшегося к ним населения и представителей прежних властей Азербайджана. Ему удалось точно и аргументированно установить хронологию восстаний, определить равнинный Карабах в качестве первого очага, насколько это возможно, беспристрастно показать масштабы происходившего, в том числе имевших место репрессий.

Работая над книгой, автор стремился быть объективным. При этом следовал заветам известного азербайджанского историка XIX века А.К. Бакиханова, который предварил свой труд «Гюлистан и Ирам» такими словами: «Собрал я, сколько мог, материала, сличил разбросанные сведения и, по возможности, старался соблюсти главные условия историков – описать происшествия в связи и порядке, руководствуясь строгим беспристрастием в отношении к единоверцам своим и к Родине, почитая весь род человеческий одним семейством, а шар земной – общим Отечеством».

Публикуемая монография будет интересна в равной мере историкам-профессионалам и самому широкому кругу читателей.

Доктор исторических наук,

профессор МГИМО МИД России,

Чрезвычайный и Полномочный посланник

Станислав Иванович Чернявский

Рецензия В.Б. Лобанова

на монографию В.И. Веселова «Медовый месяц большевиков в Азербайджане (конец апреля – начало июня 1920 года)»

Тематика монографического исследования В.И. Веселова является, к сожалению, чрезвычайно актуальной, т. к. события в кавказских регионах бывшей Российской империи начала XX в. и кавказских регионов бывшего СССР на рубеже XX–XXI вв. чрезвычайно схожи и требуют глубокого научного осмысления. Нельзя сказать, что Азербайджан периода Гражданской войны и интервенции в России был обойден вниманием историков. Можно даже сказать, что на протяжении всего советского периода множество региональных и центральных авторов пытались осветить перипетии событий 1917–1920 гг. в Закавказье. Главным же их недостатком было то, что противоположная (проигравшая) сторона конфликта или вообще не упоминалась, или показывалась в карикатурном виде. Думается, что такая идеологическая позиция мешала в первую очередь самой советской власти, показывая своих противников в виде недалеких, ходульных персонажей, преуменьшая тем самым победу большевиков.

Именно преодолевая эту тенденцию, ряд современных авторов задались целью посмотреть на события тех лет несколько под другим углом зрения. В череде этих работ особняком стоит монография к.и.н. В.И. Веселова. Ему удалось избежать апологетического стиля, столь свойственного некоторым авторам, пишущим историю Гражданской войны и интервенции с точки зрения какой-либо из противоборствующих сторон. Во многом этому способствовало привлечение к работе широкого спектра источников из ГАРФ, РГВА и РГАСПИ.

Что касается непосредственно текста монографии, то в качестве положительных моментов особо следует отметить выводы, сделанные автором по поводу причин сравнительной безболезненной советизации АДР в апреле 1920 г. В.И. Веселов справедливо отметил, что «…успех большевиков 27–28 апреля был обеспечен не столько подпольной работой азербайджанских коммунистов (боевые дружины они создали в Баку только 28 апреля, когда переворот уже свершился), сколько участием в нём самых разнородных местных социальных и политических сил. Каждый оказался готов увидеть в приходе большевиков то, что ему хотелось. Бакинские рабочие – повышение зарплат, конец безработице и дешевый хлеб с Северного Кавказа. Бакинская буржуазия – возможность отправки своих товаров на традиционные рынки. Армяне и прочие национальные меньшинства – гарантию своей безопасности. Турецкие добровольцы – открытие коридора для помощи Советской Россией кемалистской Турции. Офицеры армии АДР – возможность быстро закончить войну в Карабахе победой и пробиться к находившимся в блокаде Нахичевани и Ордубаду. Даже исламисты из партии «Иттихад» и простые моллы заявляли о своей безоговорочной поддержке большевиков и пытались вступить в ряды Азербайджанской компартии…» (с. 124–125).

Однако первоначальные надежды довольно быстро сменились сначала разочарованием, а чуть позже и враждебностью, которая вылилась в антибольшевистское восстание. Запущенная большевизация Азербайджана (национализация собственности, национальная и религиозная составляющие) привела к отторжению среди разных слоев азербайджанского населения. Общее недовольство новой власти аккумулировали военные круги, подняв восстание в Гяндже. Был расчет на помощь Грузии, однако ее не последовало.

Локальные, необъединенные выступления крестьян были подавлены, советские власти, опомнившись от первоначального шока, довольно быстро подавили все очаги антибольшевистского недовольства. Исследователь констатирует, что «…азербайджанская армия как самостоятельная боевая единица прекратила свое существование. На всех её бывших офицеров легло подозрение в контрреволюционных настроениях. АзЧК и Особые отделы XI армии получили полный карт-бланш для устранения всех, кто мог казаться им ненадежным. Восстание в деревне предписывалось подавлять “жестокостью”. Все офицеры, многие представители бывшей “мусаватской администрации”, буржуазии были арестованы. Часть их расстреляна. Часть, после фильтрации, продолжила службу в армии и гражданских учреждениях. Наркомвоенмор Чингиз Ильдрым лишился не только армии, но и, в значительной мере, авторитета в глазах представителей РКП(б) в Азербайджане» (с. 128–129). Основной вывод, который делает автор по итогам разгрома азербайджанской контрреволюции, заключался в том, что главным бенефициаром этих событий стал М. Багиров, будущий глава Советского Азербайджана (с. 129), который чуть позже стал верным проводником сталинской политики в регионе.

К.и.н., доцент В.Б. Лобанов

Введение

Конец XIX – начало ХХ века – время пробуждения этносов на перифериях империй. Южнокавказский регион (Закавказье), входивший в то время в состав Российской империи, не стал исключением. В условиях распространения капиталистических отношений, усиления экономических связей с Центральной Россией, ускорения транспорта и распространения информации, новых идей автохтонные интеллектуальные элиты искали место для своего народа в быстро меняющемся мире, артикулировали цели и задачи национальных движений.

События Великой Российской революции катализировали процессы этно- и нациостроительства, дали возможность народам Южного Кавказа создать национальные государства. Воспользоваться ею смогли Азербайджан, Армения и Грузия.

На протяжении столетий первостепенную роль среди жителей Южного Кавказа играла не этническая, а конфессиональная идентификация. Это, в совокупности с исторически сложившимся доминированием тюркоговорящих элит в восточном Закавказье, предопределило путь формирования азербайджанского этноса в ХХ веке, оказало влияние на определение границ будущей Азербайджанской республики.

В начале ХХ века территории современного Азербайджанского государства находились в составе нескольких административных единиц: Бакинской, Елисаветпольской, Эриванской губерний и отдельного Закатальского округа. Согласно данным «Статистического ежегодника России», издававшегося Центральным статистическим комитетом МВД, в последний предвоенный 1913 год численность жителей Бакинской губернии составляла 1,07 млн чел., Елисаветпольской – 1,05 млн чел., Эриванской – 1 млн чел. В Закатальском округе жило чуть менее 100 тыс. чел. ¹

Восточное Закавказье было неоднородно ни в демографическом, ни в социально-экономическом отношении. Самым большим городом был Баку. Несмотря на свою многовековую историю, накануне Первой мировой войны и Великой Российской революции Баку можно было по праву назвать новым и молодым городом. В результате нефтяного бума рубежа XIX–XX веков на берегу Бакинской бухты, рядом с окруженным древними стенами Старым городом, выросли кварталы с регулярной планировкой и многоэтажными зданиями, построенными европейскими архитекторами. Баку по праву можно было назвать нефтяной столицей Российской империи, которая обеспечивала более 90 % добычи и потребления страны.

К 1913 году в Баку проживало около 230 тыс. жителей, что делало его одним из крупнейших городов Российской империи. Около 100 тыс. человек из них были формально горожанами – мещанами². Остальные жители Баку принадлежали к иным сословиям, преимущественно крестьянскому: большая часть жителей Баку являлись горожанами в первом поколении, зачастую отходниками, которые оставляли свои семьи в деревне. В результате в Баку в 1913 году проживало в два раза больше мужчин, чем женщин³.

Бакинская губерния была в лидерах Российской империи по доле жителей ранних трудоспособных возрастов⁴. Рабочие были заняты преимущественно на крупных нефтедобывающих, рыболовецких и транспортных предприятиях. Высокая концентрация живущих совместно вчерашних крестьян – молодых мужчин давала прекрасную почву для пропаганды различного рода социалистических радикальных учений, ориентированных на городской пролетариат.

Баку был интернационален. Ни одна этническая или конфессиональная группа не была доминирующей в численном отношении. Третью часть населения города составляли, как в то время писали в официальных документах, «закавказские татары» (азербайджанские тюрки) и «персы». Еще треть – русские (к которым в то время относили и великороссов, и украинцев, и белорусов). Пятая часть жителей города – армяне. Евреи составляли 4,5 %. Грузины – 1,9 %. Немцы – 1,5 %⁵. Такая же пестрая картина была и в конфессиональной ситуации.

Иначе выглядели прочие города Азербайджана. Самыми многолюдными среди них были те, которые некогда являлись столицами ханств северного Азербайджана. Во втором по численности населения городе восточного Закавказья Елисаветполе (Гяндже) в 1913 году проживало в шесть раз меньше людей, чем в Баку, – 38,6 тыс. чел. В бывшей некогда столице Карабахского ханства Шуше – 32,2 тыс. чел. В Нухе (Шеки) – 29,9 тыс. чел. В Шемахе – 26,2 тыс. чел. В Кубе (Губе) – 19,1 тыс. чел. В Нахичевани (Нахчыване) и Ордубаде – 16,1 тыс. чел. В Ленкорани 10,1 тыс. чел.⁶ Все остальные уездные столицы даже формально не являлись городами.

Помимо Баку, из всех городов Азербайджана железнодорожная станция была только в Елисаветполе (Гяндже) и Нахичевани (Нахчыване)⁷. Однако прямого сообщения между последними не было.

Почти все население городов Елисаветпольской и Эриванской губерний было «правильными горожанами» – мещанами или дворянами⁸. Крестьян-отходников среди них было сравнительно мало. При этом среди населения Елисаветполькой губернии доля дворян была одной из самых высоких в Российской империи: 3,5 % при среднем значении 1,5 %⁹. «Пролетарским оазисом» губернии был небольшой горный поселок Кедабек, где располагался медеплавильный завод¹⁰.

Бакинская губерния за пределами г. Баку была однородно мусульманской¹¹. Подавляющее большинство её жителей являлись азербайджанскими тюрками. Однако на севере проживало значительное горское (лезгинское) меньшинство (7,6 % от населения губернии). На Апшеронском полуострове – персоязычные таты (10,8 %). На юге губернии – талыши (4,8 %). В Кубинском и Геокчайском уездах – горские евреи (1 %).

Елисаветпольская и Эриванские губернии были населены азербайджанскими тюрками и армянами, преимущественно чересполосно. Большинство жителей Елисаветпольской губернии были тюрками (60,8 % против 33,2 % армян). В Эриванской губернии ситуация была обратной: 37,8 % тюрок против 53,2 % армян. Кроме того, в Эриванской губернии насчитывалось 6 % курдов. Доля жителей европейского происхождения за пределами Баку везде была незначительна¹².

Большая часть населения всех административных единиц, территории которых в настоящее время входят в состав Азербайджана, занималась сельскохозяйственным трудом¹³. Имущественное разложение к 1917 году не проникло глубоко в азербайджанскую деревню: не было сформировавшего сельского пролетариата-бедняков, зарабатывавших на жизнь исключительно наемным трудом и становившихся опорой большевиков в деревне в губерниях Центральной России. Не произошло окончательного разрыва неформальных отношений между крестьянами и помещиками-мюлькадарами. Конфликты, происходившие в деревне, зачастую носили некапиталистический характер и протекали в формах, свойственных докапиталистическим обществам.

После взятия власти в Петрограде осенью 1917 года большевики не смогли закрепиться ни в одном из крупных центров Закавказья, за исключением экономически развитого космополитичного Баку и Сухумского округа¹⁴. На остальной территории российской части Южного Кавказа установилась власть Закавказского сейма, состоявшего из депутатов Всероссийского учредительного собрания и представителей региональных партий¹⁵.

К лету 1918 года созданная большевиками Бакинская коммуна оказалась отрезана от красной России фронтами Гражданской войны и была ликвидирована турецкими войсками при поддержке добровольческих формирований из местных тюрок-азербайджанцев¹⁶. Гибель идейных коммунистов-лидеров Бакинской коммуны предопределила кадровый голод, который впоследствии будут испытывать большевики на Южном Кавказе в 1920 году.

Еще задолго до падения Бакинской коммуны, 28 мая 1918 года в Тифлисе (Тбилиси), депутатами-мусульманами Закавказского сейма и Всероссийского учредительного собрания было провозглашено создание Азербайджанской Демократической Республики (АДР)¹⁷. Первое время столичные функции выполняла Гянджа. В сентябре руководство нового государства переехало в Баку. Однако уже в ноябре военному министерству пришлось вернуться в Гянджу из-за позиции командования вошедших в город английских войск, рассматривавших господствующую партию Азербайджана «Мусават» в качестве сторонников потерпевшей поражение в Первой мировой войне Турции¹⁸. К весне 1919 года отношения между правительством АДР и англичанами нормализовались¹⁹.

Ведущую роль в политической жизни Азербайджана играл парламент. Его костяк составляли депутаты Всероссийского учредительного собрания и Закавказского сейма от мусульман Южного Кавказа²⁰. Осенью 1918 года состав парламента был расширен, и в него были включены представители от национальных меньшинств: из 120 мандатов 21 должны были получить армяне, 10 – русские и по одному немцы, евреи, грузины и поляки²¹.

Ни одна партия не имела в парламенте абсолютного большинства. Самыми значимыми фракциями были находившаяся у власти национальная партия «Мусават» и исламская партия «Иттихад». Многочисленны в парламенте были социалисты различной ориентации²².

В начале 1920 года усиливавшееся понимание западными дипломатами неизбежности скорого поражения «белых» на юге России позволило делегации АДР в Париже добиться признания странами Антанты правительства Азербайджана «де-факто»²³.

На момент большевистского переворота АДР находилась в состоянии необъявленной войны с Арменией. Значительные территории со смешанным, живущим чересполосно армянским и мусульманским населением Восточного Закавказья стали в 1918–1920 годах ареной серии кровопролитных межэтнических конфликтов с участием формировавшихся регулярных армий «мусаватистского» Азербайджана и «дашнакской» Армении. В марте 1920 года в горной части Карабаха вспыхнуло инспирированное дашнаками восстание. Части азербайджанской армии оказались втянуты в казавшееся бесконечным кровопролитное противоборство²⁴.

Большевики в Закавказье долго не могли оправиться от поражения Бакинской коммуны. Тем не менее с приближением фронтов Гражданской войны к Кавказу они активизировали свою работу в Баку. Необходимость в этом была продиктована не столько идеями «неизбежной победы мировой революции», сколько жестким топливным голодом, который испытывали контролировавшиеся большевиками территории бывшей Российской империи. Получить доступ к нефтяным промыслам коммунистам было жизненно необходимо.

По состоянию на начало 1920 года на территории Азербайджана действовало несколько крайне левых политических организаций. «Гуммет» ориентировалась на закавказских мусульман-рабочих. «Адалят» была партией бакинских рабочих-выходцев из Ирана. Кроме того, в Баку, преимущественно в среде рабочих-немусульман, возродились ячейки Российской коммунистической партии (РКП(б)). В начале февраля все крайне левые силы объединились в Азербайджанскую коммунистическую партию (АКП(б))²⁵. Образованием формально независимой от РКП(б) национальной коммунистической партии Азербайджана большевики решали сразу несколько своих задач. Стремясь избежать ошибок интернациональной Бакинской коммуны и обвинений в великорусском империализме, равно как и потакания армянским националистам, они шли на компромисс с национально ориентированной частью мусульманского левого движения. Демонстрация приверженности принципу права наций на самоопределение и уважения к азербайджанской национальной государственности давала возможность выбить из рук противников большевиков лозунги борьбы с русской агрессией. Кроме того, народы Востока, в первую очередь турки и персы, получали сигнал, что политика российских коммунистов в их отношении не является колонизаторской.

Глава 1
Рейд бронепоездов на Баку

 
«Наш паровоз вперед летит,
В коммуне остановка.
Иного нет у нас пути,
В руках у нас винтовка».
 

(Революц. песня)

Частью первого акта большевизации Азербайджана и всего Южного Кавказа стала Бакинская операция. Советская военно-историческая литература рисует её как беспримерный по своей скорости и сопутствовавшему успеху прорыв четырёх советских бронепоездов под командованием Михаила Григорьевича Ефремова, которому на момент тех событий только исполнилось 23 года, к «революционному Баку»²⁶. Утром 27 апреля 1920 года бронепоезда «III Интернационал», «Красный Дагестан», «Тимофей Ульянцев» и «Красная Астрахань» пересекли границу. Вечером того же дня они были в Баку, преодолев 200 километров за сутки. Темп движения (с такой скоростью в годы Гражданской войны порой поезда не передвигались и в глубоком тылу, а не то что по территории противника), авантюрный характер плана операции, равно как и успешная его реализация, не могут не вызвать неподдельного удивления и массы вопросов.

Пролог

Весна 1920 года началась с окончательного разгрома белого движения на Северном Кавказе. В конце февраля части XI армии, ранее действовавшие на нижней Волге, широким фронтом, протянувшимся от берегов Каспия на востоке до Ставрополя на западе, перешли полосу практически безлюдных и безводных калмыцких степей и подошли к густонаселенным предгорьям Кавказа, стратегической железнодорожной линии Тихорецкая – Порт-Петровск (Махачкала).

В десятых числах марта линия была перерезана. Надежды деникинцев на оборону Северного Кавказа рухнули. Деморализованные части белых оставляли города практически без сопротивления и лишь взрывали мосты²⁷, пытаясь задержать стремительное движение Красной армии. К 30 марта всё Предкавказье, вся линия Тихорецкая – Порт-Петровск были в руках красных. Часть деникинских войск ушла морем в Персию в Энзели²⁸. Часть, вместе с генералом Даниилом Павловичем Драценко и контр-адмиралом Апполинарием Ивановичем Сергеевым, была интернирована в Баку. Оружие корпуса Драценко оказалось в руках АДР²⁹. Сергеев разрешил своим офицерам вступать в армию Азербайджана³⁰. Однако большинство из них, ожидаемо, стремились попасть в Крым к генералу Врангелю.

С приходом большевиков в казачьи районы предгорий Кавказа на первые позиции в XI армии выдвинулся Михаил Карлович Левандовский: командование фронтом считало его «хорошо знакомым с местными условиями» и «популярным среди местного населения»³¹. Действительно, Левандовский прекрасно знал театр боевых действий, так как уже командовал XI армией в начале 1919 года и потерпел тяжелое поражение от «добровольцев» Деникина в тех же местах, куда он теперь триумфально возвращался.

В начале апреля 1920 года части и тылы XI армии стянулись к Порт-Петровску (Махачкале) и начали выдвижение к Дербенту³².

Установление советской власти в Дагестане проходило практически без эксцессов³³. Лишь из разведсводок XI армии от 7 апреля мы узнаем о прибытии из Баку в аул Маджалис бывшего турецкого генерала, командующего Кавказской исламской армии Нури-паши с 50–60 бывшими турецкими солдатами и попытке организовать местных горцев на борьбу с большевиками. В разведсводке от 10 апреля сообщается о возвращении Нури-паши обратно в Баку³⁴.

12 апреля отдельному конному корпусу, состоящему из 7-й Кавдивизии и Таманской кавбригады с приданными из XI армии частями, отдается приказ занять переправы через пограничную реку Самур³⁵. Приказ выполнен не был: передовые заставы до начала в ночь с 26 на 27 апреля Бакинской операции переправы не контролировали. Особую обеспокоенность у командования вызывал факт того, что красноармейцы занимали позиции только у северной горловины стратегического железнодорожного моста через пограничную реку Самур. Южная горловина контролировалась азербайджанскими частями, и, следовательно, они имели возможность заминировать мост³⁶. Дальнейшие события покажут, что эти опасения были беспочвенными. Ни один мост на всей 200-километровой железнодорожной линии от Самура до Баку взорван не был.

О царившей в районе линии соприкосновения Красной армии и войск АДР атмосфере можно узнать из воспоминаний М.Г. Ефремова. Посередине моста через реку Самур была натянута проволока, символизировавшая линию разграничения. Возле нее располагались советский и азербайджанский караулы из двух человек каждый. Несмотря на строгий приказ от 14 апреля, запрещавший без ведома Реввоенсовета пропускать кого-нибудь в Азербайджан³⁷, красноармейцы имели возможность беспрепятственно переходить на контролировавшуюся АДР территорию: там стихийно возникло некое подобие рынка, где за «царские» деньги можно было приобрести коньяк, водку, папиросы и другие ценные для солдата товары³⁸.

К середине 20-х чисел апреля части XI армии заняли исходные позиции. Тяжелое положение на польском фронте не давало возможности центральному командованию выделять значительные силы. XI армия, которой предстояло «большевизировать» весь Южный Кавказ, насчитывала немногим более 30 тыс. бойцов в составе трех дивизий и 2-го Конного корпуса³⁹.

Вместе с XI армией на Баку предстояло наступать сформированному из мусульман-добровольцев Шариатскому полку под командованием азербайджанского тюрка – уроженца села Чайлы Казахского уезда Елисаветпольской губернии Зульфигара Ахундова⁴⁰.

Концентрация внушительных сил не могла быть не замечена азербайджанской стороной. Однако советское командование старалось ввести представителей АДР в заблуждение. Так, когда представитель МИДа Азербайджана Шахсуваров в 20-х числах апреля прибыл в Петровск, Орджоникидзе посоветовал Левандовскому в частной беседе сказать, что никаких приказов о наступлении нет и части сосредоточены исключительно на случай возможного появления англичан⁴¹.

23 апреля командарму Левандовскому и командиру Каспийской флотилии Раскольникову поступила корректировка ранее выданной директивы за подписью комфронта Тухачевского, члена Реввоенсовета фронта Орджоникидзе и наштафронта Пугачева. Перед XI армией теперь ставилась задача овладеть не только Бакинской губернией, но всей территорией Азербайджана⁴².

Командование армии отводило на предстоящую Бакинскую операцию 4 дня: все дивизии должны были сконцентрироваться на территории бывшей Бакинской губернии к 1 мая⁴³. В 6:30 минут 26 апреля, менее чем за сутки до перехода Красной армией реки Самур, по войскам был разослан приказ о наступлении. Конный корпус должен был идти через Кубу-Шемаху, пересечь отроги Главного Кавказского хребта и выйти на железную дорогу в районе Кюрдамира с задачей прекратить движение по железной дороге Елисаветполь (Гянджа) – Баку к первым числам мая. Другая часть корпуса должна была к тому же времени захватить переправы через Куру к югу от Баку в районе Зубовки (Али-Байрамлы/Ширвана) и Алята. 32 дивизия Штейгера к 1 мая должна была оказаться на пригородной бакинской узловой станции Беладжары (Биладжари). Но в сам город Баку не заходить, а продолжать наступление вдоль линии железной дороги Баку – Гянджа и прикрыть город от возможного подхода азербайджанских частей с грузинской границы и из Карабаха. В Баку к 1 мая должна была войти 28-я дивизия. 20-я дивизия Поповича оставалась в резерве.

Начальнику боевого участка железной дороги т. Ефремову передавалось две роты 28-й дивизии под командованием т. Немыкина. Ефремову ставилась задача «27.4 перейти в наступление и самым решительным и смелым налетом в кратчайший срок ворваться в Бакинский район, парализовав таким образом попытки Азербайджанского правительства к сопротивлению, уничтожению запасов и промыслов». Затем отряд бронепоездов Ефремова должен был бы выйти к Бакинской бухте. Для борьбы с корабельной артиллерией он получил дальнобойные орудия.

Вместе с отрядом бронепоездов в Баку выезжали представители Кавказского крайкома: Г. Мусабеков, А. Микоян, Г. Джабиев и др. ⁴⁴

Всем частям XI армии приказывалось двигаться «в кулаке» и не допускать отставания тыловых и хозяйственных учреждений из-за опасений внезапных атак со стороны «партизан».

Отдельным пунктом прописывалась опасность межнациональных провокаций: «Разъяснить всем красноармейцам, что с подходом наших частей в Баку возможна национальная резня между татарами и армянами. Задача Красной Армии – ни в коем случае не допустить этой безрассудной бойни и всякие попытки, с чьей бы то ни было стороны они не исходили, подавлять самым беспощадным образом». Командарм Левандовский планировал прибыть в район Беладжары (Биладжари) – Баку 1 мая⁴⁵.

Приказ в войска поступил сравнительно поздно, что не давало штабам дивизий и полков возможности подготовить полноценные собственные приказы. Тем не менее такое распространение приказа практически нивелировало возможность его утечки. Даже если бы приказ попал в руки азербайджанской разведки, в Баку о нем бы узнали, уже когда операция бы началась.

Исходя из содержания приказа, можно сделать вывод, что командование XI армии отказывалось рассматривать сценарий, что по пути к Баку сопротивление оказано не будет, и склонялось доверять собственным разведсводкам, которые говорили о существовании подготовленных для обороны позиций в районе Ялама – Худат и Беладжары (Биладжари). Более того, командование испытывало серьезные опасения по поводу возможного подхода неприятельских сил с запада по линии Гянджа – Баку и противодействия азербайджанского флота.

Всего лишь за сутки до начала Бакинской операции, 25 апреля, на границе произошел инцидент. Один из азербайджанских аскеров (бойцов) с бронепоезда «Азербайджан» перебежал на советскую сторону. Командир азербайджанского бронепоезда потребовал его выдачи и пригрозил в случае отказа открыть огонь. Советская сторона аскера не выдала, а частям было приказано приготовиться к захвату бронепоезда и пограничной станции Ялама⁴⁶.

Один день на Петровской линии

Среди документов XI армии, хранящихся в Российском государственном военном архиве и помогающих пролить свет на события Бакинской операции, непосредственностью изложения выделяется рапорт офицера для поручений при управлении Интенданта Азербайджанской армии поручика Казыхана⁴⁷. Рапорт набран на печатной машинке с использованием элементов дореволюционной орфографии и весь испещрен визами вышестоящих начальников. В том, что Казыхан, равно как и все прочие упоминаемые в его рапорте лица, – реальные люди, сомнений не возникает. Согласно адрес-календарю Азербайджанской Республики на 1920-й год поручик Казыхан являлся «начальником ганджинских интендантских служительских команд»⁴⁸.

Поручик Казыхан ходатайствует о возвращении ему ценного оружия, которое, по его словам, у него забрал 27 апреля, с обещанием вернуть в Баку, командир бронепоезда «Красная Астрахань». К моменту подачи рапорта 29 апреля 1920 года, по сведениям Казыхана, поезд уже ушел «в сторону Тбилиси».

Вот как поручик описывает отобранное оружие: «шашка с золотой насечкой в оправе из слоновой кости и старинным персидским клинком стоимостью не дешевле 25 000 рублей, револьвер «Наган» бельгийского образца, каковой стоит сейчас не менее 8000 рублей, черный кобур, купленный мною за 550 руб., и ремневый шнур для револьвера с золотой насечкой в 800 рублей».

Если бы оружие у Казыхана забрали в интендантском управлении или на Торговой улице (ныне Низами) в Баку, рапорт не был бы столь интересен. Однако поручик утверждает, что 27 апреля вместе со своим командиром полковником Прозоровым он выехал на пассажирском поезде со станции Хачмаз. Не в Баку. Они выехали на ст. Белиджи, расположенную на занятом Красной армией левом берегу р. Самур, где их поезд и азербайджанский бронепоезд ожидали распоряжений. Распоряжений не своего командования, а Халил-паши (Кута), бывшего османского генерала, героя Первой мировой войны и борьбы с Бакинской коммуной, человека, которого в высшей степени уважали в Азербайджане, но который не имел никаких официальных постов в аппарате АДР.

Этот эпизод Бакинской операции незаслуженно обойден вниманием в советской исторической литературе. Зато о нём можно узнать из такого источника, как мемуары турецких генералов: самого Халил-паши и командующего восточным фронтом кемалистской армии Мусы Казым Карабекира. Халил-паша прибыл к командарму XI Левандовскому для того, чтобы возглавить наступление Красной армии, так как полагал, что имеет на это полномочия от Кавказского бюро Центрального Комитета РКП(б)⁴⁹.

Навстречу Красной армии Халил-паша из Баку выехал на поезде из нескольких вагонов в сопровождении небольшого отряда турок, полковника бывшей царской армии Скачкова⁵⁰ и, как выясняется из рапорта поручика Казыхана, представителей Министерства обороны АДР от интендатского ведомства.

Полковник Скачков не имел отношения к армии АДР. Он, проживая как минимум с осени 1919 года в Баку по документам турецкого генерала, в квартире, обставленной на турецкий манер, с камердинером-негром, являлся связным между кемалистскими кругами Азербайджана и большевистскими организациями, а также курировал ночные нелегальные сеансы радиосвязи через государственную береговую радиостанцию АДР с «красной» Астраханью⁵¹.

Где произошла встреча Халил-паши с командованием XI армией. выяснить достоверно не представляется возможным: источники противоречат друг другу.

Согласно рапорту Казыхана, пассажирский поезд и азербайджанский бронепоезд ожидали результатов переговоров Халил-паши на ст. Белиджи, т. е. на дагестанской стороне реки Самур⁵².

Халил-паша в своих воспоминаниях прямо не указывает станцию, на которой он встретил большевистские бронепоезда. Это событие он описывает так: «…впереди послышались взрывы. Вскоре после того, как мы остановились на маленькой станции, чтобы узнать причину этого, на станцию вошел бронепоезд (прим.: большевистский), стреляя, не целясь, направо и налево»⁵³. Предположить, что советский бронепоезд входил с боем на давно занятую ст. Белиджи, трудно.

В кратком сообщении в газете «Известия Временного Революционного Комитета Азербайджана» от 29 апреля 1920 года (судя по стилистике, написанному корреспондентом еще старой «буржуазной» школы со слов рядовых участников рейда бронепоездов), упоминается, что на ст. Хачмаз в 50 км от Самурского моста у азербайджанского бронепоезда стало заканчиваться топливо. Он выслал навстречу советским бронепоездам некую «делегацию», а сам отобрал у этой делегации паровоз и ушел в сторону Баку⁵⁴.

М.Г. Ефремов ничего не пишет о делегации Халил-паши. Он лишь упоминает о пассажирском поезде, с которым чуть было не произошло столкновение в районе Худата, т. е. уже после приграничного боя на ст. Ялама. Правда, в его воспоминаниях поезд бежал от них «задним ходом»…⁵⁵

Отдельно необходимо сказать о воспоминаниях М.Г. Ефремова о Бакинской операции. Публиковались они неоднократно. Впервые – в 1922 году⁵⁶. Не оспаривая их значение в качестве ценного исторического источника, необходимо отметить склонность на тот момент молодого красного командира (на момент описываемых событий ему было 23 года) к преувеличениям и «красному словцу». Эта склонность становится заметна при сопоставлении его воспоминаний с архивными источниками. Так, к примеру, согласно Ефремову, ему противостояло 4 (!) азербайджанских бронепоезда⁵⁷. А у Азербайджана их было всего три, два из которых в конце апреля 1920 года находились на линии Баку – Акстафа, т. е. в более чем 300 километрах от линии соприкосновения Красной армии и армии АДР⁵⁸. Та же ситуация и при описании форсирования отрядом бронепоездов пограничной реки Самур. Ефремов описывает кровавое боестолкновение с участием значительного числа бойцов с обеих сторон⁵⁹. Однако у моста не было солдат армии АДР. Там был лишь пост численностью 20 жандармов⁶⁰. Вызывает удивление и оценка Ефремовым потерь его отряда в 30 человек, в то время как в уже упоминавшийся заметке в «Известиях Временного Революционного Комитета Азербайджана», со слов рядовых участников рейда, говорится лишь о трех погибших в приграничном боестолкновении. Погибших не от огня азербайджанской армии, а от преждевременного подрыва собственных снарядов⁶¹. Одним из погибших стал командир батальона 299-го полка Немыкин⁶², руководивший двумя приданными отряду бронепоездов ротами пехоты. Впоследствии, согласно донесениям военного комиссара отряда бронепоездов Дудина, число жертв того боя возросло до 6 человек при 2 раненых⁶³.

Кроме того, Ефремов в темноте принял отряд азербайджанской конницы, отправленный на подмогу жандармам за англичан⁶⁴. Исходя из вышесказанного, относиться к приводимым М.Г. Ефремовым в своих воспоминаниях фактам и, в особенности, цифрам следует с долей здравого скепсиса.

В советском бронепоезде Халил-пашу, по его воспоминаниям, встретил комиссар – «маленький болтливый армянин» (по всей видимости, Анастас Микоян), от которого турецкий генерал потребовал прекратить стрельбу и с которым у турецкого генерала возникли натянутые отношения⁶⁵.

Когда и где произошла встреча Левандовского с Халил-пашой, также не понятно. Достоверно известно, что командарм был заранее предупрежден Орджоникидзе о том, что Кавказский краевой комитет РКП(б) всерьез рассматривает предложение Халил-паши о формировании в Дагестане мусульманских частей. Эти части под предводительством Халил-паши должны были бы идти впереди Красной армии.

Прибывший из Баку в Петровск (Махачкалу) большевик Кванталиани, по всей видимости, в понедельник 19 апреля телеграфировал Орджоникидзе: «Турки предлагают нам использовать Халил-пашу для свержения существующего Азербайджанского правительства. Для этой цели предлагают отправить Халил-пашу в Дагестан. А оттуда его с добровольческим отрядом из дагестанцев в Баку под видом следования его в Зангезур для ликвидации армяно-татарской резни»⁶⁶. По мнению бакинских большевиков такой сценарий предотвратил бы возможное уничтожение бакинских нефтепромыслов мусаватистами: они высоко оценивали авторитет Халил-паши в азербайджанском обществе⁶⁷.

Левандовский в переписке с Орджоникидзе выразил скепсис в отношении идеи использовать Халил-пашу: «…увлекаться этим, по-моему, не следует, так как он (прим.: Халил-паша) в любой момент может выкинуть нам гнусную штуку»⁶⁸.

Халил-паша впоследствии писал, что при встрече с Левандовским командарм сказал ему: «Мы с вами уже встречались… На той войне, Кавказском фронте»⁶⁹. Халил-паша решил, что речь шла о Первой мировой. Но, принимая во внимание биографию Левандовского, гораздо правдоподобнее выглядит версия, что он припомнил турецкому генералу его антибольшевистскую деятельность в Дагестане в 1918 году.

Поручик Казыхан в своем рапорте пишет, что от Халил-паши после его встречи с представителями XI армии «последовало распоряжение обоим поездам (т. е. пассажирскому и бронепоезду) не уходить из Белиджи (прим.: название станции указано в оригинале рапорта) и пропустить мимо советские бронепоезда, не оказывая им сопротивления. …Азербайджанский бронепоезд, не выполнив этого распоряжения, ушел в сторону Баку… не предупредил об это ни Прозорова, ни меня»⁷⁰.

Командовал азербайджанским бронепоездом капитан (по другим сведениям – полковник)⁷¹ азербайджанской армии грузинского происхождения Лордкипанидзе⁷². Выполнение распоряжения, не обладавшего формальными полномочиями Халил-паши, он, скорее всего, счел предательством. По воспоминаниям командующего отрядом советских бронепоездов М.Г. Ефремова, накануне начала операции у него состоялась встреча с Лордкипанидзе, по всей видимости из-за перебежчика-аскера. В конце беседы присутствовавший на ней А. Микоян в шутку предложил Лордкипанидзе перейти на службу в Красную армию. «Не поддается описанию, с какой надменностью и злобой ответил Кипанидзе⁷³ тов. Микояну. Понеслась невероятнейшая брань Кипанидзе и сопровождавших его офицеров по адресу Красной армии и Советской власти… Потребовалось минут двадцать на то, чтобы “мирно” уладить этот инцидент», – вспоминал впоследствии Ефремов⁷⁴. Кстати, командир отряда бронепоездов в своих воспоминаниях впоследствии писал: «почему к князю Кипанидзе прибавлялось “лорд”, мне и до сего времени остается неизвестным»⁷⁵.

Азербайджанский бронепоезд под командованием Лордкипанидзе был единственным подразделением азербайджанской армии, оказывавшим упорное сопротивление большевикам на всем протяжении железнодорожной линии Баку – Ялама. Впервые он дал бой у разъезда Ляджет южнее ст. Ялама⁷⁶. После артиллерийской дуэли начал отступать. Затем бронепоезд не подчинился делегации Халил-паши, пытался поджечь железнодорожные мосты. Все прочие части армии АДР сопротивления большевикам практически не оказывали⁷⁷.

Основные силы армии АДР на северном направлении, согласно схеме расположения вооруженных сил Азербайджана, составленной, по всей видимости, под руководством сохранившего свой пост начштаба Гайтабаши⁷⁸, вскоре после переворота в Баку, находились в районе Худат-Хачмаз. Непосредственно у моста через пограничную реку Самур стояла слабая застава из 20 жандармов. В нескольких километрах южнее, на станции Ялама, размещалась конница общим числом до 150 сабель для контроля границы «разъездами» (её в темноте Ефремов принял за англичан)⁷⁹. В районе Худат – Хачмаз находилось 800 аскеров под командованием полковника Туманова (Туманишвили)⁸⁰ и отряд из 200 турецких добровольцев⁸¹. Эти же сведения о численности азербайджанских войск в районе Самура подтверждаются разведсводкой XI армии от 21 апреля 1920 года⁸². Кроме того, АДР располагала 200 аскерами в Кубе⁸³. Правда, о боевых качествах данных частей командарм Левандовский был очень плохого мнения. В телеграмме Орджоникидзе он писал, про войска АДР – на северном направлении: «ни черта у них нет. Все что есть – разбежится»⁸⁴.

Так или иначе, этих сил вместе с бронепоездом могло было бы хватить, чтобы задержать продвижение оторвавшихся от собственных пехотных и кавалерийских частей советских бронепоездов. При условии, если бы аскеры и турецкие добровольцы оказали полноценное сопротивление.

Аскеры, стоявшие в Кубе, сопротивления не оказали. Об их судьбе мы узнаем из оперативной сводки конкорпуса. 27 апреля в 16:00 Куба была взята без боя. Две роты аскеров 4-го Кубинского полка сдались в плен в нескольких километрах от города в селе Чартепе. В самом городе в плен сдалось 60 аскеров и 6 офицеров⁸⁵.

После того как первый большевистский бронепоезд пересек Самур без происшествий, жандармы были застигнуты врасплох и без сопротивления разоружены. Только один успел вскочить на лошадь и скрыться⁸⁶. Затем в полуверсте перед ст. Ялама в час ночи бронепоезд столкнулся с двумя ротами Кубинского полка при двух орудиях и эскадроном конницы, которые задержали продвижение на час. В этом бою отряд понес свои единственные в тот день потери⁸⁷.

Бронепоезд Лордкипанидзе впервые дал бой у разъезда Ляджет уже южнее ст. Ялама⁸⁸. Затем он отступал до Баку, неоднократно пытаясь задержать большевиков и разобрать пути.

Судя по данным разведуправления XI армии, после распоряжения Халил-паши и ухода со станции Хачмаз в команде азербайджанского бронепоезда произошел раскол, так как часть аскеров сдались на ст. Дивичи⁸⁹, т. е. в 100 км от Баку. Сам бронепоезд Лордкипанидзе ушел к Баку и, получив приказ по возможности задержать большевиков, дал последний бой недалеко от узловой ст. Беладжары (Биладжари) – на станции Хырдалан в 9 часов вечера, попытавшись в очередной раз разобрать путь⁹⁰.

О судьбе ушедшего на Баку азербайджанского бронепоезда Казыхан знать не мог. В тот день поручик со своим начальником Прозоровым были обезоружены на ст. Хачмаз, куда их пассажирский поезд пришел вместе с советскими бронепоездами. «…Как отношение, так и обращение красноармейцев с нами и с пассажирами были в высшей степени корректное и предупредительное», – пишет Казыхан в своем рапорте. Командир бронепоезда «Красная Астрахань», тов. Богданов⁹¹, обезоруживший Казыхана и Прозорова, обещал вернуть отобранное в Баку, «если азербайджанцы не окажут им сопротивление».

К счастью для Казыхана, сопротивление оказано не было. Командование большевистских бронепоездов ожидало, что их ждет бой у ст. Беладжары (Биладжари), где армией АДР были заранее подготовлены позиции. По воспоминаниям одного из участников рейда Мусабекова, после Сумгайита головной поезд «III Интернационал» двигался медленно, постоянно простреливая возможные позиции и ожидая нападения из засады. Но в окопах никого не было⁹². Только бронепоезд Лордкипанидзе попытался оказать сопротивление⁹³. По сообщению «Известий Временного Революционного Комитета Азербайджана» на станцию Беладжары (Биладжари) поезда вошли в половине четвертого утра⁹⁴. К тому моменту парламент АДР уже проголосовал за передачу власти большевикам, а все части в Баку либо перешли на сторону коммунистов, либо были блокированы.

На следующий день, 28 апреля, в Хачмаз прибыл поезд командующего XI армией Левандовского, на котором Казыхан и Прозоров поехали теперь уже в столицу советского Азербайджана⁹⁵.

Оружие поручику Казыхану, по всей видимости, вернули. Судя по переписке, хранящейся в РГВА, за него вступились и его непосредственный начальник, и сам военмор Ильдрым. Дело дошло до командарма Левандовского и Реввоенсовета XI армии, которые потребовали от начальника отряда бронепоездов Ефремова все вернуть⁹⁶.

Начальник боевого участка железных дорог XI армии тов. Ефремов М.Г. за «блестящее выполнение боевого приказа о взятии гор. Баку» был награжден приказом № 212 от 24 мая Реввоенсовета Армии именной саблей⁹⁷, а также орденом Красного знамени⁹⁸.

Халил-паша сопровождал советские части и агитировал азербайджанских аскеров против борьбы с большевиками: «Красная армия, не встречая сопротивления, прошла станции Самур, Хачмаз, Чархи и продолжает движение. Обошлось без кровопролития. Но в других местах оказание сопротивления может стать причиной кровопролития. В Азербайджане в основном сохранится власть независимой народной республики. Нет причин для беспокойства и паники, всем следует сохранять спокойствие и сидеть тихо. Антанта – враг мусульманства – хочет, чтобы между нами и советской Красной армией пролилась кровь. Кровавые события в Стамбуле и Измире показали, в какой степени англичане являются врагами мусульман»⁹⁹. Пробыв некоторое время после переворота в Баку и осознав, что делать ему теперь там нечего, он поехал в Москву¹⁰⁰.

Троих красноармейцев, погибших во время обстрела пограничной станции Ялама от преждевременного подрыва снаряда, похоронили с почестями 30 апреля в Баку как «жертв пролетарской революции»¹⁰¹. Командира десантных рот, приданных отряду бронепоездов, наградили посмертно орденом Красного знамени¹⁰².

Что стало с командиром азербайджанского бронепоезда Лордкипанидзе, выяснить не удалось.

Глава 2
Большевистский переворот

В то время, когда первый большевистский бронепоезд с говорящим названием «III Интернационал» пересек в ночь с 26 на 27 апреля 1920 года мост через реку Самур, Баку мирно спал. В гостинице «Метрополь» шел банкет, устроенный грузинской миссией для представителей азербайджанского правительства. После 12 часов ночи информация о переходе Красной армии в наступление привела всех присутствовавших в замешательство. Представители грузинской миссии покинули своих гостей и засобирались на вокзал¹⁰³. Однако события развивались столь стремительно, что бежать из Баку не успел никто. Грузинская миссия, так же как и миссии прочих зарубежных стран и даже английские военные чиновники, ехавшие через Баку транзитом в Персию, была арестована большевиками¹⁰⁴.

Вместо пролога

После получения сообщения о взятии Красной армией ст. Худат военный министр Самедбек Мехмандаров направил начальнику Гянджинского укрепрайона Джавад-беку Шихлинскому телеграмму следующего содержания: «Большевики напали на ст. Ялама, продвигаются дальше, заняли Худат, положение критическое. Приказываю сегодня же выслать в Кызыл-Бурун из Казаха один батальон, из Гянджи один батальон, по возможности каждый силою не менее 500 штыков с пулеметами; подвижной состав уже подан. О времени выступления телеграфируйте, ожидаю прибытие этих батальонов завтра»¹⁰⁵. В тот же день в направлении Баку вышли два азербайджанских бронепоезда, курсировавших на линии Баку – Акстафа¹⁰⁶. Добраться в Баку они не успели. Авиаразведка XI армии 30 мая обнаружит один азербайджанский бронепоезд сошедшим с рельсов в Сангячалах, а другой на ст. Аджикабул¹⁰⁷.

Несмотря на занятие большевиками приграничных станций, с военной точки зрения положение Баку не выглядело критичным. В Бакинской бухте стояли два современных военных корабля «Карс» и «Ардаган», акватория бухты простреливалась мощной береговой артиллерией. В районе пригородной узловой станции Беладжары (Биладжари) были подготовлены позиции с проволочными заграждениями и окопами. В самом городе стояли части 7-го Ширванского полка. Кроме того, руководство АДР могло рассчитывать на добровольческий полицейский вспомогательный полк «Ярдым Алай», офицеры в котором были турки, на добровольческие турецкие формирования, на курсантов военных учебных заведений, охрану парламента. Общая численность войск АДР в районе Баку 27 апреля составляла более 3 тысяч бойцов¹⁰⁸, не считая полицейские части, которые также могли бы быть использованы. Советские бронепоезда отряда Ефремова сопровождали только две роты пехоты: гарнизон Баку имел возможность без труда их задержать на укрепленных позициях в районе узловой станции Беладжары (Биладжари). Азербайджанский флот, выйдя из Бакинской бухты, мог практически безнаказанно обстреливать железнодорожную линию Баку – Петровск, которая идет вдоль берега моря, и если не уничтожить советские бронепоезда, то как минимум сделать невозможным их продвижение вперед. Баку имел ресурсы, чтобы обороняться от внешних врагов несколько дней: основным силам XI армии, двигавшейся от реки Самур к Баку, требовалось преодолеть 200 километров. Этого времени хватило бы для эвакуации правительства в Гянджу, подхода подкреплений из Карабаха.

Оказание помощи Азербайджану в борьбе с большевиками рассматривала Грузия¹⁰⁹. На специальном заседании Учредительного собрания председатель правительства Ной Жордания заявил: «27 апреля азербайджанское правительство сообщило нам о том, что большевистские войска подошли к границе и просили военной помощи. Мы поставили вопрос, хочет ли азербайджанский народ вести борьбу с большевиками и примет ли он на себя основную тяжесть? В таком случае мы будем обязаны оказать ему помощь не только в силу договора, но и политически и морально». Однако грузинская армия не пришла на помощь Азербайджану. Ной Жордания так объяснил это решение: «В час дня мы получили сведения, что большевики вошли в Хачмас, а в семь часов вечера они уже были в Сангаите (прим.: Сумгийыте), около Беладжар (Биладжар), т. е. за шесть часов они прошли сто верст. Тогда мы поняли, в чем дело. Мы сказали: большевики идут с быстротой скорого поезда, без боев, значит, с согласия Азербайджана. Пришли с совершенно незначительными силами, с двумя бронепоездами, заставить их отступить и захватить поезда могла небольшая сила, но так как не было такого желания, то вступление большевиков в Азербайджан превратилось в простую прогулку»¹¹⁰.

Действительно, власть большевики в Азербайджане взяли без боя.

Один день в Баку

Часто в исторической литературе встречаются описания вооруженного восстания в Баку 27 апреля. Обычно они опираются на воспоминания большевиков. Однако анализ источников, создававшихся непосредственно в те дни, говорит о том, что 27 апреля ни о каком восстании в Баку не могло быть и речи. Первые номера официальной газеты красного Азербайджана «Известия Временного Революционного Комитета» рисуют нам картину, противоположную той, которая часто изображается в исторической литературе¹¹¹. Ни о каком пении Интернационала на улице 27 апреля не могло быть и речи. Вот как описывают «Известия…» этот день: «С вечера 27 апреля в городе стала чувствоваться особая напряженная атмосфера. Улицы были заполнены народом. Собирались кучками. Перешептывались. Весть о приближении советских войск, о занятии ст. Хачмаз быстро облетела город. Обывательское население города тревожно мечтало: только бы не было вооруженных столкновений. И ложилось спать в тревоге. Твердая уверенность захватила зато все рабочие районы. У рабочих не было ни сомнений, ни колебаний. Власть будет наша. Город засыпал, еще не зная, какой будет переход власти и каковы будут последствия». Особое внимание следует обратить на то, что напряжение на улицах Баку стало чувствоваться «с вечера».

В подтверждение отсутствия заметных признаков восстания в Баку 27 апреля говорит и то, что на следующий день, 28 апреля, утром вышли номера небольшевистских газет, в которых ни словом не упоминаются какие-либо события на улицах Баку¹¹². В том числе в тот день вышел последний номер официальной газеты «Азербайджан». Сам факт того, что газеты были отпечатаны, говорит о том, что большевики в ночь с 27 на 28 апреля не контролировали типографии и редакции.

Видимо, не контролировали они и радиостанцию, так как отправленная радиотелеграфистом Бадановым телеграмма с призывом к Советской России оказать помощь восстанию в Баку, исходя из её содержания, должна была быть выслана не раньше вечера 27 апреля¹¹³. А Баданов, указав датой отправки в своих воспоминаниях 26 апреля, просто ошибся, что свойственно этому типу исторического источника.

Первая большевистская газета выйдет в Баку только 29 апреля. Она состояла всего из одного листа. Редактор оправдывался, что выпуск в печать готовился в спешке: «Ввиду спешного выпуска первого номера “Известий” редакция не имела возможности осветить полностью все этапы совершавшейся революции. Подробности будут сообщены нами в ближайших номерах газеты»¹¹⁴.

Сравнивая макеты первых номеров «Известий Временного Революционного Комитета» и правительственной газеты АДР «Азербайджан», можно сделать предположение, что технический персонал редакции у них был один и тот же. Подтверждение этому мы видим внизу второй страницы первого номера «Известий…», где имеется подпись: «типография Ревкома, бывш. газ. «Азербайджанъ». По всей видимости, многие пишущие журналисты «Азербайджана» также первое время остались на своих местах: в половине материалов, особенно имеющих информационный, а не пропагандистский характер, используется дореволюционная орфография, а в другой половине – новая. Сохраняется в газете и рекламный блок, в котором печатаются афиши театров и объявления практикующих врачей¹¹⁵.

Только говоря о 28 апреля, а не 27-м, журналисты «Известий…» отмечают, что этот день «внес бодрое оживление во все уголки Баку» и что «на улицах наблюдаются обычныя картинки революционных переворотов».

Сомнения вызывает приводимая в современной исторической литературе¹¹⁶ информация о формировании боевых дружин 27 апреля и вооружении их заранее. Все статьи первого номера «Известий…» от 29 апреля указывают на то, что дружины начали формироваться 28 апреля. Так, в заметках «На защиту новой власти» и «Формирование дружин» говорится, что вчера, т. е. 28 апреля, было произведено изъятие винтовок в Баку со всех полицейских участков и производилась спешная запись в рабочие и студенческие дружины¹¹⁷.

В заметке «Известий…» от 30 апреля, посвященной работе Объединенного союза (профсоюзов), говорится о том, что 27 апреля утром им позвонили из Совета профессиональных союзов и предложили разойтись, оставив несколько дежурных, так как Красная армия перешла границу и возможны налеты полиции на рабочие организации. Налетов не было, и полиция была разоружена 28 апреля¹¹⁸. Тем не менее 27 апреля «работники коммунисты разошлись по своим заранее определенным местам».

О положении в Баку 27 апреля красноречиво говорит также то, что даже в 9 вечера генерал-губернатор Баку Тлехас продолжал уверять журналистов в том, что город находится под контролем и всякие незаконные собрания будут пресекаться¹¹⁹. Однако, как саркастически отметил один журналист, в канцелярии «почему-то справлялись, есть ли … русские паспортные книжки»¹²⁰.

Сложно себе в этом контексте представить картины из книги «Чингиз Ильдрым» И. Кятибли¹²¹, которые впоследствии перекочевали в учебную и популярную литературу. Как бакинцы и журналисты могли не заметить красные флаги на военных кораблях Азербайджанского флота, да еще и 27 апреля в 10 утра? Как можно было не обратить внимания на разоружение в тот же день полицейского участка?¹²²

Учитывая все вышесказанное, можно с уверенностью сказать, что 27 апреля в Баку восстания не было: по городу медленно распространялись слухи о переходе Красной армии в наступление. Как впоследствии писал М.Э. Расулзаде: «Часть действующих в Баку османских турок невольно вводили людей в заблуждение такими словами: “Приближающуюся Красную армию возглавляет тюрок по имени Ниджат-бек. Полки этой армии составлены из тюрок. Большое количество солдат родом из тюрок Поволжья. Эта армия идет на помощь Анатолии, борющейся со смертельным врагом. Сопротивление, оказанное этой армии, будет равносильно помехе спасению Турции. С точки зрения великотюркского единства и мусульманской общности это равносильно предательству”»¹²³.

О подобных слухах можно прочитать также у других свидетелей тех событий. Вот что пишет турецкий офицер, находившийся в Баку: «Большевики, не имевшие никакого влияния и авторитета среди населения, на подходе к Баку, испытывая потребность успокоить народ, посредством Революционного Комитета распространяли информацию, будто Красная армия идет на помощь Анатолии, что турки и большевики – союзники, что комиссары исповедуют мусульманство, что губернатором Баку и комендантом назначен Рыфат-бек из османских офицеров и что Красная армия несколько дней погостит в городе, а затем пойдет в поход на Армению. Османские офицеры и учителя на автомобилях объезжали улицу за улицей, распространяя эту дезинформацию, сбивая народ с толку, и добились своего»¹²⁴.

В действительности в составе наступавших на Баку частей был лишь сформированный из добровольцев-мусульман отдельный шариатский полк под командованием тюрка-азербайджанца, уроженца Казахского уезда Елисаветпольской губернии, Зульфигара Ахундова¹²⁵.

В это время правительственные учреждения АДР в частном порядке готовились к эвакуации в Гянджу…¹²⁶

Около полудня (по другим данным, приведенным Буният-Заде, это произошло в 4 часа дня)¹²⁷ делегация большевиков во главе с Гамидом Султановым поставила парламенту ультиматум о передаче власти в 12-часовой срок¹²⁸. В последнем номере официальной газеты АДР «Азербайджан», вышедшей уже 28 апреля, содержится информация о попытке создать из лидеров парламентских партий (М.Э. Расулзаде, К. Карабекова, А. Сафикюрдского, С.А. Агамалова, А. Кардашева) комитет во главе с М.Г. Гаджинским с чрезвычайными полномочиями для поиска компромисса с большевиками¹²⁹.

Но бакинские большевики не планировали идти ни на какие компромиссы. Во-первых, компромисс с небольшевистскими политическими силами противоречил принятому ранее решению Кавказского краевого комитета РКП(б)¹³⁰. Во-вторых, они понимали, что в Баку нет сил, готовых защищать лидеров «Мусавата» и оказывать сопротивление большевикам.

Глава парламентского комитета, созданного для ведения переговоров, Мамед Гасан Гаджинский стоял за внешнеполитическую ориентацию Азербайджана на Россию, независимо от того, какой она будет: красной или белой, – и задолго до переворота пытался наладить контакт с бакинскими большевиками¹³¹. В начале апреля 1920 года, когда победа красных в Гражданской войне в России стала очевидной, Гаджинский попытался создать коалиционный с бакинскими большевиками кабинет министров. Получив отказ от коммунистов, по воспоминаниям А.Г. Караева, Гаджинский заявил ему, что теперь он сам является большевиком, и даже получил об этом письменное подтверждение за подписью М.Д. Гусейнова¹³².

В начале апреля 1920 года на контакт с коммунистами вышли заместитель министра обороны АДР, один из отцов-основателей Азербайджанской армии и, в прошлом, активный участник борьбы с Бакинской коммуной, Али-Ага Шихлинский¹³³, а также представитель наиболее боеспособных азербайджанских частей Карабахского отряда Велибеков, действовавший от имени генерал-губернатора Карабаха Хосров-бека Султанова и Нури-паши¹³⁴.

Министр обороны Азербайджана Самедбек Мехмандаров если не искал контакта с большевиками, то находился во фронде к мусаватистам. Показательно, что, несмотря на принятый в армии АДР головной убор – папаху, Мехмандаров продолжал демонстративно носить генеральскую фуражку «царского» образца, за что получил язвительное прозвище «министр в фуражке»¹³⁵. Такая позиция министра обороны была замечена большевиками. По воспоминаниям сына генерала, отец, вернувшись домой после последнего заседания парламента АДР 27 апреля, заявил, что представитель большевистской фракции в парламенте имел с ним разговор, что против своего народа он не выступал и что уходить со своей родины не собирается¹³⁶. После прихода к власти коммунистов 28 апреля Мехмандаров передал все дела Военкоммору Ч. Ильдрыму. В своем последнем приказе он призвал всех своих бывших подчиненных продолжать служить Азербайджану при новой власти: «Сего числа я сдал свою должность вновь назначенному советской властью военному и морскому комиссару Чингиз(у) Ильдрым(у). Объявляя об этом, я на прощанье выражаю свою сердечную благодарность всем моим дорогим сослуживцам за их честную и доблестную службу. Не сомневаюсь, что они и при новой власти также будут служить честно и доблестно на благо всем нам дорогого Азербайджана. Прощайте, от всей души и от всего сердца желаю всем вам, от самого старшего до младшего аскера, всякого благополучия, успеха и счастья как в трудовой, так и в семейной жизни. Дай-то Бог»¹³⁷. Позицию Мехмандарова по отношению к произошедшему в ночь с 27 на 28 апреля в Баку перевороту хорошо характеризует и то, что уже после падения правительства «Мусавата» он беспокоился о сохранении армейского имущества и столь ценившейся им дисциплины, объявив ответственными за хищения всех офицеров частей, где они произойдут¹³⁸. После Гянджинского восстания Мехмандаров был арестован. Затем по рекомендации Наримана Нариманова был направлен в Москву и долгие годы служил в Красной армии.