Kitobni o'qish: «Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919»

Name: Из Кисловодска в Кисловодск. 1918–1919
Author: Всеволод Милоданович
ISBN: 978-5-906569-22-6

Shrift:

Он был русским офицером

Большевистская революция 1917 г. и последовавшая за ней Гражданская война сломали жизни и судьбы миллионов наших соотечественников. Огромное количество из них были вынуждены покинуть страну и осесть в десятках различных государств мира. Среди них были и тысячи представителей офицерского корпуса – фактически вся уцелевшая в горниле Первой мировой и Гражданской войн элита российской армии. Многие из них стали «ценными приобретениями» для зарубежных вооруженных сил, но до сих пор остаются неизвестными в России. Одним из таких людей был и Всеволод Милоданович, впоследствии ставший одним из лучших офицеров Первой Словацкой республики периода Второй мировой войны, теоретик и практик артиллерии, талантливый писатель, сложный и интересный человек. Что нам известно о фактах его биографии?

Всеволод родился в Санкт-Петербурге 18 августа¹1892 г. в семье генерал-майора Евгения Александровича Милодановича. Получил образование в Морском кадетском корпусе и Михайловском артиллерийском училище. По окончании последнего (1912) молодой подпоручик был назначен в дислоцировавшуюся в Ровно 32-ю артиллерийскую бригаду. В ее рядах на различных командных и административных должностях Всеволод прошел всю Первую мировую войну (на Юго-западном и Румынском фронтах), первый бой принял 23 августа 1914 г. под Скваржавой, получив в его ходе легкое ранение левого локтя. В тот день 2-й дивизион бригады понес тяжелые потери от огня австрийской батареи, о действиях которой Милоданович впоследствии писал с нескрываемым уважением: «Командир батареи, очевидно, был выдающимся стрелком. Его стрельба, и по колонне, и по батарее, почти без пристрелки, была по точности и скорости изумительной! Подчиненные были ему под стать, и в перекрестном огне двух наших батарей, 5/32 и батареи 78-й бригады, им удалось увезти орудия прямо “из под носа” нашей наседавшей пехоты!»²

Войну офицер-фронтовик закончил в звании капитана (присвоено 2 августа 1917 г., со старшинством от 15 января того же года). Служба России принесла ему ордена Св. Анны 2-й степени с мечами, 3-й – с мечами и бантом и 4-й – с надписью «За храбрость», Св. Станислава 2-й – с мечами и 3-й – с мечами и бантом, Св. Владимира 4-й – с мечами и бантом и 3-й – с мечами, а также медаль в память 300-летия Дома Романовых³.

Октябрьская революция и обретение независимости Украиной привели к тому, что с 7 апреля 1918 г. Милоданович оказался в рядах ее армии, где в звании сотника на должностях полкового офицера разведки и командира батареи служил в 32-м артиллерийском полку. После начала второй украино-советской войны в рядах Юго-восточной группы армии Украинской народной республики (УНР) Всеволод участвовал в отступлении к румынской границе, где в начале весны 1919 г. бежал из ее рядов и перешел в Бессарабию. Там, в период с 6 до 27 апреля того же года, он формально служил в рядах номинального «Украинского партизанского отряда южнорусской армии при французском командовании в Румынии».

С 28 апреля по 12 июня Милоданович (так же формально) служил в 14-м полку стрельцов 4-й дивизии польской армии, державшей в этот период оборону против большевиков вдоль Днестра. Затем он был передан в Вооруженные силы юга России (ВСЮР) и летом 1919 г. отплыл из румынской Тулчи в Новороссийск. С 22 июля Милоданович, не выполняя командных функций, служил в 3-й артиллерийской бригаде ВСЮР, 6 ноября был придан управлению артиллерийского снабжения, а 1 августа 1920 г. – Севастопольскому офицерскому батальону. Осенью в его составе он был эвакуирован из Севастополя на транспорте «Инкерман»⁴, а 13 декабря официально оставил службу⁵.

Уже на следующий день офицер подал в Министерство народной обороны Чехословакии прошение о приеме на действительную военную службу. Но оно было удовлетворено указом президента республики лишь 29 декабря 1923 г., а 21 февраля следующего года надпоручик Милоданович приступил к несению службы в рядах 2-го артиллерийского полка в Плезене. Все это время ему приходилось довольствоваться гражданской работой в Королевстве сербов, хорватов и словенцев: сначала, с середины мая 1921 г. – в генеральном директорате статистики Министерства социальной помощи в Белграде, а затем, в течение восьми месяцев до конца января 1924 г. – геометром окружной архитектурной секции Министерства общественных работ в Косовской Митровице.

Большая часть чехословацкой службы Всеволода проходила в частях горной артиллерии: с октября 1926 г. – в 252-м (Домажлица), а с 30 сентября 1928 г. – в 260-м дивизионах (Банска-Штьявница). С 15 января 1938 г. он служил в рядах развернутого на базе последнего 15-го артполка в Топольчанах. В разное время занимал должности командира взвода, аудитора батареи, первого офицера батареи, командира полевой и запасной батарей, командира подофицерской школы, заместителя командира дивизиона и первого помощника командующего полка. Кроме того, с 1 июля до 24 августа 1928 г. он был прикомандирован к 6-му пограничному батальону «Сибирских ударников» в качестве командира 1-й артиллерийской батареи. Русский офицер трижды повышался в звании: 2 декабря 1926 г. до капитана, 1 октября 1928 г. – до штабного капитана и, наконец, 1 января 1937 г. – до майора. Неизменно заслуживая образцовые отзывы командования, он дважды проходил дополнительное обучение: в 1926 г. – курс артиллерийской школы в Оломоуце и в 1935 г. – курс пассивной обороны против авиации. Во время мобилизации 1938 г. Милоданович, командовавший запасным дивизионом 15-го полка, принял под свое командование гарнизон Тополчан⁶.

Впоследствии Всеволод вспоминал о своих новых сослуживцах и, зачастую, недавних противниках – бывших австро-венгерских офицерах, сравнив их с военнослужащими российской армии: «Все они были скромными в своих требованиях на жизнь в сравнении с нашими. Их квартиры были маленькими, не для приемов гостей. Любимым развлечением вне службы было просиживать в кофейнях за кружкой пива, прочитать газеты и журналы и встретить всех, кого хотелось. Жалование было меньше, чем у нас, но и жизнь была дешевле. Форма одежды была очень простая, но вследствие изобилия хороших портных, элегантная, одинакового цвета и фасона. Служба была такой же скучной, как у нас, и так же пренебрегалось тактикой. <…> Когда в 1933–1939 гг. я был под командой командира [подполковника Франтишека Вацека. – А.С.], замечательно умного и образованного артиллериста, он, читая мои статьи⁷, говорил мне с улыбкой: “Все, как у нас⁸.

Его дочь Татьяна вспоминает эпизод, связанный со службой отца: «Папа любил всех животных, я помню, одно время у него в канцелярии на окне появилась мышь. Придя на обед домой, он сказал нам, что ему нужен кусочек сыра, чтобы мышь не была голодной. Мама, правда, не очень одобрила папино намерение, но, конечно, он ушел в казармы с сыром в кармане».

Службу в вооруженных силах Словакии Милоданович начал с момента их создания, 30 марта 1939 г. приняв командование 15-м артполком, но официально в их ряды с сохранением звания майора он был зачислен лишь 14 апреля. При первой реорганизации армии, 1 мая того же года, русский офицер был назначен на должность командира II дивизиона 4-го артиллерийского полка в Спишска-Нова-Вес, а в сентябре, во время войны с Польшей, кроме того, командовал гарнизоном в Спишска-Нова-Вес и Кежмароке. При новой реорганизации армии Всеволод с 15 ноября 1939 г. оказался в рядах 3-го артиллерийского полка, 15 января приняв под командование его I дивизион, дислоцировавшийся в Чемерне, а 30 сентября 1940 г. последовал перевод на должность командира II дивизиона 2-го артполка (размещавшегося отдельно от остальных сил части, в Прешове).

После начала войны между Словакией и СССР, 26 июня 1941 г., дивизион Милодановича вместе со всей армией был отправлен на фронт⁹, где нес оккупационную службу, размещаясь в селе Солоньске восточнее западно-украинского Дрогобича, но уже 20 августа снова вернулся к месту постоянной дислокации. С 23 сентября до 22 ноября Всеволод командовал 2-м артполком, вернувшись затем на свою прежнюю должность. С 7 мая 1942 г. он снова замещал командира полка, но уже 1 июня был отправлен на Восточный фронт на должность командира II дивизиона 31-го артиллерийского полка Быстрой дивизии, в составе которой участвовал в ожесточенных боях на туапсинском направлении¹⁰.

1 января 1943 г. Милоданович получил свое последнее документально подтвержденное звание в словацкой армии – подполковника, а после возвращения с фронта в конце февраля того же года и окончания отпуска с 5 апреля он занял должность командира формирующегося I дивизиона 41-го артиллерийского полка. 29 июня подразделение было отправлено для несения оккупационной службы в Крым и по прибытии туда включено в состав 11-го артиллерийского полка 1-й пехотной (бывшей Быстрой) дивизии как его I дивизион. Впоследствии Всеволод последовательно переводился на должности командующего III дивизиона 11-го артполка, словацкого коменданта Одессы, а затем – Браилова. С 4 июня 1944 г. непродолжительное время командовал размещавшимся в Румынии 21-м пехотным полком. В этой должности он выступал в новом качестве, руководя работами по возведению полевых укреплений оборонительной линии «Берта» в Бессарабии, для которых были привлечены словацкие части¹¹.

После возвращения в Словакию, летом 1944 г., Милоданович был назначен начальником лагеря украинских беженцев Лешть, а в период путча полковника Яна Голиана был арестован повстанцами и содержался в лагере военнопленных в Любетовой. После освобождения из этого плена и кратковременного ареста немецкой оккупационной армией он возглавил единственный артиллерийский дивизион словацкой армии, переименованной в Домобрану. Находясь на этой должности в мае 1945 г., он, вместе с остатками словацкого военного командования и армии, капитулировал перед войсками западных союзников и находился в американском плену до ноября того же года¹².

Шесть лет службы Словацкой республике и активное участие в войне принесли Всеволоду целый ряд знаков отличия, в том числе достаточно высоких. Согласно его личному делу, ему была вручена Памятная медаль за службу в сентябре 1939 г., затем, 15 июля 1941 г., – Крест мировой войны I степени¹³ и, наконец, 26 ноября 1942 г., – медаль «За храбрость» II степени. Кроме того, на одной из фотографий на кителе Милодановича хорошо виден нагрудный знак Быстрой дивизии. Благодаря помощи семьи офицера и анализу его мемуаров, мы можем установить, что Памятная медаль была им получена за службу в марте 1939 г. (т. е. за участие в войне против Венгрии), а боевые действия против Польши принесли Всеволоду носившейся на ее ленте щиток с цифрами «IX. 1939». Кроме того, к списку надо добавить Военный крест победы IV класса, медаль «За храбрость» III степени, Памятный знак за борьбу против Советского Союза I степени и румынский Офицерский крест ордена Румынской звезды¹⁴.

Отметим, что по другую сторону фронта воевал двоюродный брат Всеволода, Георгий Яковлевич Милоданович, также майор, но уже Красной армии. Он родился 7 января 1902 г. в Каменце-Подольском и как сын офицера, погибшего во время Русско-японской войны, был зачислен в 3-й Московский кадетский корпус. В 1919 г. вступил в Красную армию, участвовал в боях против войск адмирала Александра Колчака. В период «чисток» второй половины 1930-х гг. дважды репрессировался, но был восстановлен в армии и участвовал в Зимней войне с Финляндией, в ходе которой был назначен комендантом Кандалакши. В 1939–1940 гг. командировался в Бессарабию и западную Украину. Пропал без вести в апреле 1942 г., находясь в должности начальника штаба 43-го дорожно-эксплуатационного полка¹⁵.

При этом братья продолжали поддерживать связь, по крайней мере, до второй половины 1930-гг., хотя, по понятным причинам, не афишировали этого. Как видно на примере одной семьи, Гражданская война продолжалась.

После освобождения из плена Всеволод устроился на службу в полицию УНРРА¹⁶ в Мюнхене, затем работал бухгалтером в лагере беженцев Шлайсхейм, и, наконец, вместе с женой они заменяли родителей для детей-сирот различных национальностей в Бад-Айблинге. Европу он навсегда покинул в конце 1949 г., выбрав переселение в Австралию (кроме того, беженцам предоставлялась возможность переезда в США или Южную Америку, но «зеленый материк» был выбран как не имеющий границ остров). Прошедшая комиссию семья была распределена в лагерь в Батерсте, где супруги Милодановичи получили палатку, в которой, однако, благодаря друзьям в Сиднее, жили недолго.

В Сиднее, отказавшись от предложенной должности чертежника, бывший офицер поселился в пансионате и пошел служить уборщиком вагонов на железную дорогу, позже заняв должность инструктора по уборке. Его супруга в это время устроилась в госпиталь (при котором и жила), где развозила еду для пациентов. Спустя два года им, вместе с замужними дочерями, удалось купить дом, а в июле 1962 г. Всеволод вышел на пенсию.

В последние полтора десятилетия своей жизни Милоданович продолжал работу по написанию своих многочисленных мемуаров, проводил много времени в саду, ухаживая за более чем 100 росшими там розовыми кустами, встречался со своими друзьями – выпускниками Михайловского училища, много читал, интересовался политикой, любил музыку. По свидетельствам его дочери Татьяны, он, несмотря на то, что много курил, никогда не болел, всегда пребывал в очень хорошем настроении и писал ее проживавшему в Чехии крестному (своему бывшему адъютанту), что «никогда не думал, что эмиграция будет такая хорошая».

После войны, по информации его дочери, Милоданович поддерживал связь со своим сослуживцем по Восточному фронту полковником Ондреем Греблаем и с проживавшим в Вашингтоне бывшим начальником штаба министра народной обороны Словакии подполковником Йозефом Парчаном. Вероятнее всего, он являлся членом Унии словацких комбатантов – ветеранской организации бывших словацких военнослужащих-эмигрантов, выступавшей за возрождение независимой Словакии на началах Первой Словацкой республики. Точно известно, что в 1954–1955 гг. в четырех номерах выпускавшегося Унией журнала «Домобрана» была опубликована статья Милодановича о боях Быстрой дивизии на Кавказе¹⁷, при этом его звание в издании было указано как «полковник артиллерии». Впоследствии, полковником словацкой армии он был назван и в некрологе, опубликованном русским эмигрантским журналом «Часовой»¹⁸. Здесь следует помнить, что Уния, считавшая себя прямой наследницей Министерства народной обороны Словакии, продолжала служебное производство своих членов и после войны.

Утром 10 октября 1977 г. у Всеволода случился сильный удар. Его последними, обращенными к дочери, словами были «закури мне папиросу». Прибывшая скорая доставила его в госпиталь, где бывший офицер скончался спустя три дня. Согласно желанию покойного, его прах был кремирован.

Милоданович был женат дважды. С первой женой, своей дальней родственницей Лидией Илларионовной Соворовской, он прожил очень недолго, и заключенный в мае 1918 г. брак закончился разводом. Второй супругой офицера стала дочь кисловодского аптекаря Дмитрия Цинцинатора Елена (родилась 24 октября 1900 г. в Москве). После окончания гимназии она поступила на медицинский факультет Донского государственного университета (Ростов-на-Дону), который окончила 25 июля 1924 г. Сразу после этого Елена выехала в Чехословакию, где ее ожидал Милоданович, с которым они 5 ноября того же года обвенчались в церкви Св. Николая в Праге. Ее медицинский диплом в Чехословакии признан не был, поэтому до самого момента второй эмиграции она занималась домашним хозяйством и воспитанием двух дочерей. Скончалась в Австралии в 1986 г., прах помещен рядом с мужем¹⁹.

Всего, по некоторым данным, Всеволод Милоданович опубликовал в течение жизни более 200 статей мемуарного и публицистического характера²⁰. Вместе с тем, в настоящий момент свет увидело далеко не все его литературное наследие. Представляемые вниманию читателей мемуары, преимущественно, публикуются впервые и описывают период его службы в армии УНР. Дореформенная орфография в них изменена на новую, а текст отредактирован в соответствии с нормами современной грамматики и, частично, пунктуации русского языка, но с сохранением всех характерных оборотов речи. Перед нами уникальное свидетельство русского офицера, националиста и монархиста, вполне искренне служившего независимой Украине. В отличии от большинства известных мемуаров украинских офицеров периода украинской Освободительной войны, зачастую описывающих те события лишь в превосходных тонах, акцентируя внимание на положительных сторонах армии УНР, мемуары Милодановича описывают события гораздо более объективно. В то же время, будучи убежденным антикоммунистом, Всеволод не строил иллюзий и в отношении Белого движения на юге России, осознавая его обреченность, по его мнению, из-за глупости и некомпетентности руководителей. Настоящие воспоминания отличает подробность и высочайшая, почти документальная, точность, анализ описываемых событий, беспристрастное освещение своей роли в них, несомненный литературный талант автора и большое чувство доброго, ненавязчивого юмора.

Редактор-составитель выражает искреннюю и глубокую благодарность всем, оказавшим помощь в работе. Татьяна Швец (урожденная Милоданович) (Сидней, Австралия) любезно предоставила рукописи мемуаров отца и большое количество фотографий из семейного архива. Это стало возможно благодаря всеобъемлющей помощи Алексея Скуратова (Москва, Россия). Кроме того, ценные документы предоставили историки Мартин Лацко (Братислава, Словакия) и Йозеф Петраш (Трнава, Словакия).

Андрей Самцевич

Из Кисловодска в Кисловодск. 1918—1919

Всеволод Милоданович в словацкой форме. Декабрь 1942 г.

Часть I
Из Кисловодска в Полтаву

1. Упущенный благоприятный случай²¹

Очень часто случается, что те, которые командуют, не видят, а те, которые видят, не командуют, а потому теряют охоту видеть.
Рене Кентон «Афоризмы о войне»

В ноябре 1917 года я приехал с Румынского фронта в Кисловодск. В то время по всем железным дорогам России валила орда потерявших человеческий облик «товарищей», превращая в руины и станции и подвижной состав. В частности, такие толпы двигались по Владикавказской железной дороге с Кавказского фронта, и потому эта дорога не отличалась от прочих. И только в Минеральных Водах меня поразил контраст со всем тем, что я до сих пор видел: вокзал имел почти нормальный вид. А когда я вошел в кисловодский поезд, он выглядел совершенно так, как «в доброе старое время». Я объяснял себе это тем, что кавказские «товарищи» так торопятся домой, что им нет времени заглянуть на Минераловодскую ветку – тупик и «отделать» ее по установленному для тогдашнего времени образцу.

И вот, когда я приехал в Кисловодск, тут тоже ничего не напоминало о революции. Город был полон «недорезанных буржуев» всех видов, военных и статских, всюду царил «старый режим». В парке, где грело совсем не по зимнему солнце, на каждом шагу можно было слышать «Ваше Превосходительство» и иногда даже «Ваше Императорское высочество», а шикарные юнкера Николаевского кавалерийского училища с дореволюционной отчетливостью становились «во фронт», хотя этот вид отдания чести был уже давно упразднен Временным правительством. Кисловодск был тогда счастливым оазисом в России. В нем не было ни фабрик и заводов, ни казарм, не было поэтому и озверевших лиц.

Но этот «рай», царивший в городе, не действовал на меня успокоительным образом. Было совершенно ясно, что длиться до бесконечности он не может! Найдется кто-нибудь, кто «надоумит» орду, валившуюся по Владикавказской дороге, заглянуть в Кисловодск (а также в Ессентуки и Железноводск, где положение было подобным же, хотя и с меньшим процентом «шикарной» публики, или в Пятигорск, где оно было отчасти хуже, так как там квартировал какой-то пехотный запасной полк), и тогда – прощай все! Но могло быть и иначе: запасы денег у пришлой публики когда-нибудь (и даже в очень недалеком будущем) иссякнут, и тогда тоже настанет конец.

Как бы то ни было, мне было совершенно ясно, что не может продолжаться такое положение, когда вся Россия во мгле и только в Кисловодске сияет солнце! Оно должно погаснуть, если антибольшевицкие силы будут так пассивны, как до сих пор. И, поразмыслив над всем этим, я сказал своему отцу, бывшему начальнику 5-й Сибирской стрелковой дивизии, а тогда – в резерве чинов в Кисловодске:

– Ты часто видишь и играешь в винт с генералом Рузским²². Предложи ему, как старшему здесь в чине и всем известному генералу, возглавить здешних офицеров и объединить их в вооруженных воинских частях. Это дело я представляю себе так: он издаст, например, такой приказ:

«Сего числа я вступил в командование всеми воинскими чинами, находящимися в городе Кисловодске. Приказываю всем офицерам, юнкерам и солдатам, верным России, явиться завтра в 9 часов утра вооруженными в здание Кургауза, где они получат от меня дальнейшие приказания. Подпись: генерал Рузский».

– Я считаю, – пояснил я, – что такое приказание будет исполнено подавляющим большинством. Помешать собранию никто не может, так как большевиков тут нет. А для того чтобы не вмешались иногородние, промежуток между изданием приказа и собранием должен быть достаточно коротким. Когда офицеры соберутся, из них тут же будет составлена воинская часть, вооруженная пока хотя бы только шашками и револьверами, и, в качестве первой меры, необходимо сейчас же арестовать большевицкий Совет в Пятигорске и разоружить тамошний запасной полк, чтобы избавиться от «товарищей» и получить оружие. Никаких затруднений, по-моему, это не представит.

Во втором этапе необходимо будет произвести призыв офицеров в остальных курортах, создать дальнейшие части, призвать местное население, организовать управление краем, пока – в границах Минеральных Вод… Но не буду забегать вперед. Тут будут резать, и – очень скоро, а потому в первую очередь надо спасать собственную шкуру и не дать себя перестрелять поодиночке. Кисловодск особенно удобен для формирования, так как здесь нет никакой оппозиции. Всю акцию можно произвести совершенно открыто, нужна только быстрота!

– Ты смотришь на положение очень пессимистически, – ответил мой отец. – Такое положение, как сейчас, конечно, не может продолжаться долго. Но нам нужно только подождать некоторое время. Временное правительство пало, падут и большевики!

– Временное правительство пало, потому что его сбросили большевики, – возразил я, – но кто сбросит большевиков?

– Кто-нибудь да найдется, – сказал отец.

– Откуда возьмется этот таинственный «кто-то», кто будет так силен, что сбросит большевиков? – Опять возразил я. – Такой силы нет, и она должна быть создана нами. Кто бы другой мог их повалить?

Дня два-три спустя отец сказал мне:

– Я говорил с Рузским на твою тему…

– И что же? – спросил я. Отец улыбнулся:

– Рузский ответил мне – привожу его слова дословно: «Если Ваш сын такой умный, то пусть и возьмется за это дело сам!»

– Это же совершенно невозможно! – воскликнул я. – И неостроумно – капитан не имеет никакого права объявить о своем «вступлении в командование»! Кроме того, кто бы его послушался? Этого не можешь сделать даже ты, но только старший в чине. Таковым здесь является генерал Рузский! Кроме того, он известен всем! А если он стар и немощен, то на первом же собрании он может объявить, что назначает «командующим армией», например, генерала Радко-Дмитриева, или вообще любого генерала по своему выбору, который и будет фактически командовать. Но первый шаг должен сделать Рузский и никто другой!

Я мог бы только «пригласить» офицеров на собрание. Но кто бы туда пришел: 2 капитана и 10 поручиков и, может быть, еще кто-нибудь высший – из любопытства. И в конце концов гора бы родила мышь! Что можно сделать с 10 поручиками? А большевики получили бы предупреждение, и потом вообще на все было бы поздно!

Я прекратил разговор на эту тему, а потом сообщил отцу, что возвращаюсь на фронт в свою 32-ю артиллерийскую бригаду.

– Там, по крайней мере, – сказал я, – никто не поставит меня к стенке, а если возникнут какие-либо осложнения извне, то на фронте, как на границе: всегда будет возможность перебежать к австрийцам. Ждать здесь пассивно, пока за мной не придут, я не желаю!

– Подожди. – сказал отец. – Генералы (забыл фамилии этих двух генералов) и подполковник 18-й артиллерийской бригады Яскульский поедут на днях в Ростов к Алексееву и Корнилову, которые, по слухам, что-то формируют. Посмотрим, какие новости они привезут.

Я подождал, пока отец не сообщил мне, что эта группа вернулась ни с чем! Она была принята и Алексеевым, и Корниловым, которые заверили, что никакой армии они не формируют и что газетные сообщения не отвечают действительности.

Тогда я окончательно решил уехать, но – не мог! Ростов был взят большевиками, к счастью, всего лишь на 2–3 дня, казаки быстро освободили город. Я этим воспользовался и проскользнул достаточно гладко и в итоге благополучно прибыл в свою бригаду. Это было 21 декабря 1917 года.

Судьба Рузского, Радко-Дмитриева и 126 других генералов и прочих офицеров и высших сановников общеизвестна. Им недолго пришлось играть в винт и греться на солнце в парке! Покорные приказу Пятигорского председателя Совета Анджиевского, они поехали к нему на «регистрацию» и были порублены шашками.

Но мой отец уцелел: вопреки советам коллег, он этого приказа не исполнил, но замаскировался, поскольку это было возможно в таком небольшом городе, как Кисловодск, и дождался освобождения, ибо армия Алексеева и Корнилова, вопреки заявлению Кисловодской делегации, все-таки была сформирована! Но она должна была оружием прокладывать себе дорогу в Кисловодск, вместо того, чтобы на этом пути ее приветствовала бы «армия Рузского»!

Возможно, конечно, что мне следовало попробовать лично «уломать» Рузского, но его ответ на мое предложение, сделанное моим отцом, своей насмешливой формой казался мне окончательным. Быть может, так же мне следовало бы попробовать действовать в смысле ответа Рузского, но я всегда держался и держусь законности и против всякой партизанщины.

Но я удивлялся и удивляюсь до сих пор – неужели такая простая мысль, как создание «армии» в Кисловодске, только мне одному пришла в голову, одному из тысяч собравшихся на Кавказской группе Минеральных Вод, тогда как, по моему мнению, она должны была возникнуть в голове каждого! Но, по-видимому, это было, увы, так! Ведь потому-то в конце концов ничего и не вышло, и каждый пойманный покорно становился к стенке, а не пойманный – прятался, или бежал, хотя бежать-то в общем было некуда!

2. Возвращение в бригаду

Итак, мне оставалось вернуться из своего шестинедельного отпуска в бригаду. Но уехать сразу я не мог: большевики захватили Ростов. К счастью, через 2–3 дня казаки выбили их оттуда и путь был освобожден. Я поехал (хотя и не был особенно уверен, что доеду).

Хотя была уже половина декабря, т. е. прошло уже полтора месяца со дня большевицкого переворота, я ехал в полной «старорежимной» форме, с орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами, со знаком Михайловского артиллерийского училища и с «Фельдцейхмейстерским²³» ниже последнего, так что на моей груди было 6 императорских корон. В Ростове-на-Дону я влез в вагон через окно и, опередив таким образом толпившихся у дверей, получил сидячее место.

В Синельникове пришлось пережить несколько неприятных минут. Я вышел на станцию в поисках чего-нибудь съестного. В вестибюле станции, перед закрытыми в зал дверьми, стоял матрос с винтовкой, явно часовой. Я испытал сильное желание повернуть, но в таких случаях этого именно делать не следует, и я вошел в зал.

Большой зал был завален «товарищами», спавшими на полу по образцу сардинок в коробке. Вдали, за прилавком, был какой-то свет, керосиновая ли лампа, или свечка – не помню. Общий вид был жуткий! К прилавку вела узенькая тропинка между спавшими, которой я и воспользовался. Но у прилавка я мог выпить только подозрительного чаю (конечно – суррогата), больше там ничего не было, и пошел обратно. Матрос у выхода меня опять игнорировал.

В купе появилось двое новых личностей в защитной форме без погон. Через минуту к дверям купе подошли три матроса с винтовками. «Товарищи! – сказал старший. – Ваши документы и ваше оружие!» – «Документ, пожалуйста! – сказал я, протягивая ему свой отпускной билет. – А что касается оружия, то я еду на фронт и оно мне нужно!» Меня поддержало несколько голосов моих спутников в нейтральной одежде: «Мы тоже едем на фронт!» Матрос заколебался: превосходство в силах было на нашей стороне! «Хорошо! – сказал он. – Оружие можете себе оставить». И уже не интересуясь документами, прошел дальше и вышел на перрон вместе со своими спутниками. Поезд сейчас же тронулся.

Тут один из двух новых пассажиров вынул из кармана серебряные погоны Польского корпуса²⁴ и, с помощью другого, оказавшегося его вестовым, надел их на плечи, а затем рассказал, что случилось с предыдущим поездом, в котором он приехал в Синельниково.

Станция была занята сильным отрядом матросов – «красы и гордости русской революции», как они тогда назывались в речах ораторов и в печати. Матросы стали извлекать из поезда обнаруженных офицеров и уводить их. Поляку удалось убежать и где-то скрыться. Позже среди матросов поднялась тревога: было получено сообщение, что к станции приближается украинский полк имени Богдана Хмельницкого²⁵, сформированный еще Временным правительством. Матросы поспешили уехать обратно в Севастополь, увезя с собой арестованных офицеров. На станции осталась только маленькая группа матросов для наблюдения. Затем подошел наш поезд, и польский офицер, покинув свое убежище, сел в него.

Сопоставляя этот случай с тем, что я слышал позже в Крыму, предполагаю, что именно из этих арестованных офицеров матросы составляли так называемые «букеты», из трех человек с грузом на ногах, и побросали их в море. Они утонули в стоячем положении, и, как говорили потом к Крыму, один из водолазов сошел с ума, увидев под водой картину колыхающихся в воде утопленников! Дальнейший мой путь до Киева прошел без инцидентов.

В Киеве я остановился на несколько дней у тетки моей матери Елены Павловны Красовской. На кухне у ней были просторные полати, на которых стояла кровать. Было тепло и комфортабельно! В Киеве был относительный порядок. Офицеры погон и орденов не носили, и я последовал их примеру. Теперь мне надо было проехать в местечко Новоселицу²⁶, которая находилась в стыке трех государств: России, Австро-Венгрии и Румынии. Путь шел через Жмеринку и Могилев-Подольский. Но уехать сразу я не мог, так как в Жмеринке было восстание местных большевиков. Кто их подавлял, для меня было загадкой.

Могилев-Подольский тоже не внушал доверия: там было двое командиров одной и той же 8-й армии: законный – генерал Юнаков – и большевицкий – прапорщик нашей бригады, горный инженер Лев Александрович Александрович, лет под 50 и, как у нас говорили, сподвижник Корнилова в путешествиях по Средней Азии.

Этот «Лева», как его за глаза звали в нашей бригаде, не был каким-нибудь страшным большевиком. Мне приходилось разговаривать с ним несколько раз. Он находил, что Временное правительство такая дрянь, что, чем скорее его кто-нибудь сбросит, тем лучше! С этим я соглашался, с оговоркой «если его выбросят не большевики»! Он также утверждал, что в столкновениях офицеров с солдатами виноват всегда офицер! Я тоже с этим соглашался, и тоже с добавлением – «в подавляющем большинстве случаев».

Говорю это, конечно, о положении на фронте, где главной целью было сохранить хотя бы оборонительную способность и дотянуть до совершенно очевидной победы Западных союзников (к которой «примазаться»!) и потому никогда не делать из мухи слона!

В нашей 32-й пехотной дивизии эти «мухи» тоже случались, но в «слонов» не превращались, так что даже в августе 1917 года, когда австрийцы после краткой, но весьма громкой артиллерийской подготовки с участием 12-см орудий атаковали позицию дивизии в Северной Румынии между селами Буда-Маре и Могонешти, то прорванными оказались сами, а не мы (начальство затем разумно остановило наступление!). Дивизия развалилась только после большевицкого переворота, и то не сразу. Возможно, что она была в числе исключений среди дивизий, чему способствовала ее удаленность от Петербурга. Но вернусь в «Леве» Александровичу.

Иногда поведение «Левы», пока он был в бригаде, мне даже нравилось. Например, такой случай: осенью 1916 и до революции наша дивизия занимала позицию в Лесистых Карпатах на таких высотах, как 2002, 1901 и 1866. Пехота там мерзла и голодала. Мне рассказывали такой случай: на наблюдательный пункт (не помню, какой батареи), где дежурил «Лева», на высоте 1901, стали приходить пехотные солдаты с вопросом: «Нет ли у вас чего-нибудь поесть?» «Лева» вызвал к телефону командира пехотного полка и сказал ему: «Если Вы не накормите своих солдат, я доложу об этом начальнику дивизии!» Что ответил на это командир полка, мне, к сожалению, неизвестно. Конечно, никто из кадровых офицеров или молодых запасных не предпринял бы подобного шага, но «Леве» было, что называется, наплевать! Ему было все равно, что о нем подумает начальство!

Обо мне «Лева», уже как представитель бригадного комитета, выразился так: «Такие определенные монархисты, как Милоданович, нам не опасны! Опасны те, о которых мы не знаем, что они думают». В другой раз, когда летом я командовал 2-й батареей, он спросил членов батарейного комитета: «Ну, как вам нравится ваш новый командир?» – «Мы ему не мешаем, а он – нам». – «Значит, нравится?» – «Да не совсем», – ответили. – «Не нравится?» – «Тоже нет». Итак, я жил в мире, и с «Левой», и с комитетами!

«Лева» сделал карьеру по комитетской части, сперва – как председатель бригадного комитета, потом – дивизии, а после – армии, комитет которой и выбрал его командующим 8-й армией. Двух командующих одной и той же армии, конечно, слишком много: часть армии признавала одного, другая – другого, но в общем обе части жили довольно мирно, пока 8-я армия вообще не исчезла, а с ней и оба командующих. Потом я слышал от офицеров, что «Лева» в Киеве и изучает украинский язык!

Я прожил у тетки несколько дней, пока не получил известие, что порядок в Жмеринке восстановлен. Меня проводили на вокзал моя будущая жена и ее брат. Я сел в пустой товарный вагон и поехал. Поезд прошел станцию Жмеринка без остановки – вероятно, там все-таки не все было в порядке. В Могилеве-Подольском все было тихо, и 21 декабря 1917 года я благополучно прибыл в Новоселицу и явился командиру бригады генерал-майору Обручешникову²⁷.

«Вот, хорошо, что Вы приехали, – сказал он мне. – Вводится выборное начало, и Ваш старший офицер штабс-капитан Рексин ведет агитацию, чтобы выбрали его. Вы можете принять меры против этого». Но генерал ошибался: никаких мер принимать я не собирался. Для чего бы я это делал? Война кончилась, и мы все в самом близком будущем должны были стать одинаково безработными! Я вернулся в бригаду совсем не за тем, чтобы чем-нибудь командовать, но просто потому, что мне некуда было деваться, а в бригаде я был дома более, чем где-либо.

Я вытребовал себе от батареи повозку (экипажи отошли уже в область преданий) и вернулся в тот самый большой офицерский блиндаж, в чистом поле, из которого уехал в отпуск 4 ноября 1917 года.

Положение на фронте было такое: батареи еще стояли на позиции, но о стрельбе, конечно, не могло быть и речи. Бригада была украинизирована²⁸, и все солдаты-«кацапы» отосланы домой. Часть «хохлов» была в отпуску, в батареях оставалось по 100–110 солдат. Офицеры тоже отчасти разъехались, как кто хотел, кацапы и хохлы одинаково. Бригада подчинялась генералу Юнакову.

Пехота украинизирована не была. Ее большая часть дезертировала, а остаток признавал своим командующим армии «Леву» Александровича. Такое разделение дивизии не мешало, однако, украинцам и большевикам жить между собой в мире. Противник тоже не подавал признаков жизни – итак, и с ним мы жили в мире. Вообще была полная идиллия, а наш командир бригады свел знакомство с австрияками и ездил в Черновцы пьянствовать с ними.

Офицеры мне рассказывали о таком случае. После своего избрания командующим армией «Лева» приехал в управление бригады для дополнения своего послужного списка фразой «такого-то числа избран командующим 8-й армией». О дне и часе он сообщил заранее, а потому комитеты собрались перед управлением для приветствия. Наш генерал, только что вернувшийся из Черновиц после тяжкого кутежа, случайно подъехал к управлению бригады в тот момент, когда «Лева» вышел из автомобиля.

– Вы – командующий армией? – спросил он еле ворочавшимся языком.

– Имею несчастье им быть, – скромно ответил «Лева».

– Вы… (слово из трех букв), а не командующий армией, – сказал генерал, и офицеры, рассказывавшие мне об этом, добавили: «И это было единственным добрым делом, совершенным нашим генералом в течение его двухлетнего командования бригадой!»

«А как реагировал “Лева” на заявление генерала?» – полюбопытствовал я. «Обратился к комитетчикам со словами: “Вы слышали, что позволяет себе генерал?” Что же можно ожидать от прочих офицеров?» А комитеты выслушали это молча, и генерал пошел отсыпаться. Таким образом, и в этом случае мир не был нарушен.

Вскоре должны были быть произведены выборы командного состава. Принцип выборного начала наша бригада исправила очень удачно: 1) командиры дивизионов по-прежнему должны были назначаться сверху, так как солдаты признали свою некомпетентность в вопросах тактики; 2) адъютанты, для обеспечения наилучшей совместной работы с их командирами, должны были выбираться последними. Это давало в бригаде 5 свободных мест для офицеров, не выбранных батареями.

Выборы состоялись 3 января 1918 года. Я получил ОДИН голос, чей – не знаю, но предполагаю, что подпоручика Розанова, Михайловца [выпуска] 1914 года, застрявшего в чинах по случаю того, что просидел в запасном дивизионе почти всю войну. Штабс-капитан Рексин получил 33 голоса – весьма слабое относительное большинство (одна треть голосовавших), остальные голоса разбились, и таким образом Рексин стал командиром батареи!

Иного результата я и не ожидал, так как: 1) до своего отпуска я командовал этой батареей только 32 дня; 2) эта батарея была развращена долгим командованием в мирное время и в течение первого года войны подполковника Р[ено]²⁹. Он, правда, был в обществе офицеров приятным и остроумным человеком, с солдатами – отнюдь не жестоким, но одновременно был и пьяницей, скандалистом, игроком (занимавшим деньги у своего фельдфебеля), и больным человеком, не способным ни в мирное время, ни в военное командовать батареей.

Большинство офицеров было ему под стать: старшим офицером был, правда, очень умный и интеллигентный офицер (и элегантный ездок к тому же), но также и морфинист и кокаинист, который на войне проводил время в постели и то впрыскивал себе какую-нибудь гадость, то нюхал другую. На рубеже 1915 года его отправили домой³⁰. Другой, [офицер] мирного времени, летом 1915 года попал в сумасшедший дом, третий был алкоголик и скандалист, четвертый – такая мямля, что это было известно ему самому, двое младших были офицерами, произведены на войну из подпрапорщиков мирного времени: один из них был упомянутым фельдфебелем, которому Р[ено] был должен деньги и возвратил ему долг таким остроумным способом, за счет казны, другой был очень порядочным человеком, но положение обязывало его к скромности. Он, собственно говоря, был произведен «для отвода глаз» от того, первого, но был надежным офицером и пользовался общим уважением. А того, первого, канониры выставили сразу же после революции! Канониры 5-й батареи говорили мне: «Мы знаем, почему он был произведен в офицеры!»

В общем, 4-я батарея должна была получить о своих офицерах довольно отрицательное представление! Поэтому уже осенью 1917 года в батарею прибыли Рексин и Розанов.

После Р[ено] 4-ю батарею получил прославившийся организациями артиллерийских подготовок подполковник Василий Фадеевич Кирей, но он командовал батареей только три месяца осенью 1915 года и месяца полтора – летом 1916 года в походе на Делатынь и Карпаты, а затем исчез из нашего горизонта (окончил войну командиром XXIII армейского корпуса).

Перед 4-й я командовал 1-й батареей, командир которой уехал в отпуск и не возвращался несколько месяцев. Бригада считала, что он вообще не вернется, и представила меня к утверждению в должности. Но он вдруг вернулся, и бригада запросила меня, согласен ли я очистить для него свое место. Я, понятно, ответил согласием, считая неудобным поступить иначе, тем более, что с командиром 1-й батареи я был в самых дружеских отношениях (замечу, что позже жена этого офицера поблагодарила меня за эту любезность). Тогда мне дали эту, 4-ю, с представлением штабу XI армейского корпуса на утверждение в должности. Но через 32 дня командования ею я уехал в отпуск в Кисловодск и поэтому нисколько не был удивлен, что солдаты выбрали Рексина!

От батарейного комитета я получил и сатисфакцию в виде извещения, что «ввиду моих заслуг на войне, батарея против меня ничего не имеет и предоставляет мне свободу действий». Чего же больше? Таким образом, я сделался в бригаде «инспектором чистого воздуха», не претендуя на одно из вышеупомянутых пяти свободных от выборов мест.

После выборов канониры 5-й батареи (моей на войне основной) спрашивали меня, почему я не баллотировался у них. Я ответил, что все равно конец!

Скажу еще несколько слов о Рексине. В мирное время он был офицером 127-го пех[отного] Путивльского полка, а в течение первого года войны – начальником связи штаба дивизии. Оттуда, по смене офицеров, был прикомандирован к нашей бригаде и впоследствии переведен в артиллерию. Летом 1917 года, когда я командовал 2-й батареей, он был в ней старшим офицером. Конечно, как артиллерист, он еще не мог быть на высоте во всех случаях войны, но вообще все, в том числе и я, были им довольны. Он был веселый и простой человек. Особую славу в бригаде он получил еще тогда, когда был еще начальником связи штаба дивизии. Дело было такое:

Начальник дивизии ген[ерал]-лейт[енант] Вендт диктовал своему начальнику штаба приказ, причем выразился с досадой о полковнике Хвостицком, командире 127-го пех[отного] Путивльского полка, в котором Рексин прослужил в мирное время два года. Услышав слова начальника дивизии, Рексин вскочил и хотел что-то сказать, но спохватился, расплакался и выскочил из комнаты. Такие чувства подпоручика к своему командиру полка, блестящему командиру и, по мнению нашей бригады, доставили Рексину именно ту «славу», о которой я упомянул. Вообще, я не очень поверил генералу Обручешникову, что Рексин подкапывается под меня, хотя революция и изменила многих людей! Впоследствии Рексин был убит в Добровольческой армии.

После выборов управление бригады получило телеграмму «Левы»: «Если капитан Милоданович и штабс-капитан фон Витте не избраны, отошлите их в мое распоряжение!» «Лева», очевидно, решил позаботится о нас. Он, по-видимому, был не уверен в том, как с нами поступят солдаты, но мы были осведомлены лучше. Витте к тому же был избран, так как 5-я батарея (и еще три) постановили переизбрать всех на должности, занимаемые ими, не вдаваясь в критику, и только 2-я батарея выбрала командиром фельдфебеля, подпрапорщика Ватажка (хорошего фельдфебеля), а старшим офицером – старшего писаря Пономаренко (тоже хорошего писаря). Впрочем, там из офицеров, кажется, никто не оставался, я как-то их не видел – может быть, и были какие-нибудь юнцы? Во всяком случае, оба выбранные сразу же «зазнались» и солдаты их выбрали так же быстро, как избрали. Не помню, кого они потом пригласили в командиры.

Из командиров дивизионов был налицо только командир 1-го, подполковник Пересветов (столь же «мифический», как и наш генерал!), командир II-го дивизиона, подполковник Свешников³¹, уехал в Киев и не вернулся из отпуска. Дивизион остался вакантным, адъютанта тоже не было.

Командиром бригады был избран начальник связи бригады, поручик из вольноопределяющихся Никанор Феофилович Струменский – через «ять», добавили к его фамилии офицеры, считавшие, что это «ять» в его фамилии совершенно не на месте³²! При данных обстоятельствах этот выбор был очень удачным. Струменский был благоразумным, скромным и благовоспитанным офицером, а кроме того – что теперь было особенно важным – как сын сельского священника владел украинским языком.

Наш генерал был избран начальником дивизии (инцидент с «Левой» ему не повредил, но затем он быстро смылся куда-то).

Такое положение продолжалось ровно 8 дней!

3. Демобилизация

11 января 1918 года бригада была снята с позиций и стянута в Новоселицу. Последовал приказ Центральной Украинской Рады о демобилизации. Орудия, зарядные ящики и обоз были поставлены в общем парке на одной из площадей местечка, солдаты разобрали большую часть лошадей и часть повозок для путешествия в них домой в Волынскую губернию, причем, вспоминая о конце Русско-японской войны, платили за каждую лошадь по 36 руб. Командир 5-й батареи подполковник Константин] В[асильевич] Курзеньев тоже взял себе пару лошадей и повозку и поехал таким образом в Острожский уезд, где было имение его жены. В батареях осталось по 20 солдат и по столько же лошадей (с небольшими отклонениями в ту или другую сторону в батареях). Оставшиеся солдаты рассуждали, по-видимому, так, как я: где можно было в то время найти в России такой тихий уголок, как Новоселица?

Деньги, полученные от «продажи» лошадей, нам очень пригодились, так как с той поры мы оказались отрезанными от света! Железнодорожное сообщение прекратилось, почта и телеграф не действовали. Из Румынии тянулись через Новоселицу разоруженные румынами воинские части. Особенно печально выглядели артиллерийские бригады: шестерки лошадей с ездовыми, а за ними ни орудий, ни зарядных ящиков!

Кое-какая наша пехота еще сохранилась, и ее настолько возмущал вид разоруженных частей, что она решила отомстить румынам и обратилась за содействием к артиллерии. Мы не хотели ни ссорится с пехотой, ни воевать с Румынией и договорились о компромиссе: дадим им 2 орудия с запряжкой и делайте с ними, что хотите (без артиллеристов). Итак, пехота, под командой штабс-капитана Лотоцкого, выбранного командиром пехотной бригады (в вид компенсации за какой-то инцидент, при котором его чуть не побили!), переправилась через Прут и вторглась в Румынию.

Стоит упомянуть о Потоцком. Он вышел на войну в 1914 году вольноопределяющимся, пробыл всю войну в строю роты Путивльского полка и никогда не был ранен! В конце октября 1914 года он с целым батальоном попался в плен при преследовании отступающих австрийцев, но пробыл в плену только два часа. Когда конвой вел пленных через лес, кто-то подал команду: «Разбегайся во все стороны!» Конвой остался на дороге с разинутыми ртами, а наш батальон присоединился к своему полку.

Но в «войне с Румынией» Лотоцкому не повезло: перед первым же городом его отряд был обращен в бегство двумя десятками румынских жандармов. В панике один из солдат попал под собственную пулеметную двуколку и сломал себе ногу, других потерь не было. Затем наша пехота вообще разошлась, и в Новоселице осталась только наша бригада. Мы остались жить да поживать, да ждать у моря погоды.

Мой первый вестовой (денщики не любили слова «денщик», а потому и офицеры привыкли называть их вестовыми), Петр Идасяк, поляк, которого я получил в 7-й горной батарее по выходе из Михайловского училища и взял с собой в мобилизации, при переводе в 5-ю легкую батарею постоянно ворчал на меня, и в конце концов это мне надоело! Я заменил его веселым канониром Василием Захаровым. В мирное время его очень хорошо выдрессировала жена поручика Цуйманова³³, получившего в мобилизации иное назначение вне бригады. Замечая его действия по моему «хозяйству», я говорил ему: «Сразу видно, как хорошо тебя научила мадам Цуйманова!» На это он отвечал: «Барыня Цуйманова – вредная барыня!» Замечу, что такого же мнения были о ней и офицеры!

К сожалению, Захаров, незадолго до моего последнего отпуска, заболел тифом и был эвакуирован. Но Идасяк был налицо. Он, как и я, решил не торопиться с отъездом и пользоваться миром в Новоселице как можно дольше. Я снова взял его к себе, но уже как платного вестового. Но он меня подвел!

Он ленился подметать пол моей комнаты и выносить мусор и именно «подметал» его под шкафы и прочие подходящие для этого места. Я этого не замечал, но хозяйка заметила и сделала мне грубый выговор. Не говоря худого слова, я взял ее за плечи, повернул и, выставив из комнаты, считал уже инцидент исчерпанным, как вдруг увидел, что из третьей комнаты бегут муж и сын с топорами! Я встал за стол, имея по револьверу в каждой руке, и сказал: «Еще шаг – и я буду стрелять!» Хозяева моментально повернулись и ушли рысью, как и пришли. Идасяк получил выговор от меня, и, кажется, я переменил квартиру – не помню.

Обед нам варила нанятая кухарка. Мы посещали часто кондитерскую Соломона Берена, у которого были две дочки: брюнетка Изабелла Соломоновна, с несколько косым одним глазом, и более красивая и статная Елена Соломоновна, блондинка. Дочки, однако, нас интересовали гораздо менее, чем пирожные, которые были действительно превосходными.

По вечерам мы собирались в большой комнате у другого жида, Пейкера, где жил кто-то из наших офицеров. Нашу компанию составляло человек 7–8. Среди офицеров старшим был маленький подполковник Решетников³⁴, командир 1-й батареи. Среди прочих был 17-летний вольноопределяющийся, который назывался нами «Маленький», хотя ростом он был выше любого из нас, а последним членом общества был румынский дезертир Фундояну, который с гитарой в руках распевал румынский гимн: «Разбой, разбой, разбой… вот вам!.. курона романа…» – так это звучало в наших ушах, а «Маленький» надевал ему на голову шлем и бил по нем в такт кулаком. Замечу, что «разбой» по-румынски «война» и военное министерство называется министерство «де разбой»!

Дамскую часть общества составляли четыре дочки хозяина: Шейве, Двойре, Рухоль, Хоне и соседки: Мине, Маня и еще одна, со львиной гривой на голове, почему мы ее называли «Левой». Шейве было 16 лет, и она была самой младшей. Она объяснила нам, что ее имя отвечает русскому «Евгения», но что сокращенное имя «Женя» ей не нравится и потому она называет себя «Соней». Нам это было все равно. Она была страшная хохотушка, и потому из соседней комнаты постоянно раздавались оклики: «Шейве! Тоте рифт!» («отец зовет») или «Шейве! Маме шлюфт!» («мать спит»). Подполковник Решетников, войдя в комнату, прежде всего возглашал: «Сонечка – лимончик!», а сделав ей это: «Сонечка! Апельсинчик!», она старалась увернуться и кричала: «Командирчик! Оставьте меня!»

Двойре была «баба здоровенная», и наш «Маленький» обыкновенно шлепал ее по соответствующему месту, и она не оставалась в долгу. У Хоне был довольно приятный голос, она пела нам «Выхожу один я на дорогу…» – по-жидовски: «… Шлюфт ди вельт ин блитцен блу…» («Спит земля в сиянии голубом…»). Штабс-капитану фон Витте особенно нравилось это «блу» в жидовском произношении! Пела она также другую «эхт» жидовскую песню: «О, ви шрайт дусь кляйне шейфалэ!» («О, как кричит маленький ягненок!») и т. д. Прочие девицы ничем особенным не отличались, в моей памяти осталась только грива «Левы». Поздно вечером мы расходились по домам.

Румыния все еще находилась в состоянии войны с Австро-Венгрией и Германией и торговалась об условиях мира, хотя ее положение после исчезновения России и было совершенно безнадежным. Очевидно, чтобы ускорить ее сдачу, в Новоселицу пришла Австро-Венгерская армия и ее батареи заняли позицию на берегу Прута. Румыния сдалась. Батареи стянулись в Новоселицу и стали парком на свободной площади (а на другой продолжали стоять наши орудия).

Австрияки нас не трогали, просто не замечали, а в кондитерской Берена прибавилась комната для австрийских офицеров. Однажды я видел, как туда пришел шикарный австрийский генерал в николаевской шинели. Когда Верен указал ему комнату налево, он осведомился, кто находится направо. «Украйнише официре³⁵», – ответил Верен.

Наша молодежь – подпоручики и прапорщики – очень скоро познакомилась с двумя австрийскими лейтенантами и двумя «фэнрихами» (от этого названия русское слово «фендрик³⁶»). «Фэнрихи» – что-то вроде милютинских подпрапорщиков, в которые производились юнкера, окончившие «окружные училища», а не «военные», откуда юнкера выходили подпоручиками³⁷. Нечто подобное было и в Австро-Венгерской армии.

Оба лейтенанта были хорватами. Один из них был Эрнест (фамилии его я не помню), которому на «фендрики» дали «отчество» «Каминович» (по популярному тогда романсу и фильму). Другому, Иосифу Кощевичу, дали такое «отчество», что и повторить нельзя! Он, как славянин, прекрасно понимал его, но, когда я извинился за неразумных фендриков, сказал мне, что ничего против такого отчества не имеет! Так оно за ним и осталось (я, конечно, называл его по чину).

Один из «фэнрихов» был чем-то вроде комендантского адъютанта и говорил на всех языках Австро-Венгрии (вероятно, был жид), другой был мадьяром и представился нам как «Юлиус Полгар, православный» и добавил, что его мама румынка, поэтому он православный. Он говорил также, что, что бы ни случилось с Австро-Венгрией, он всегда будет военным, хотя бы и унтер-офицером!

Где их нашли наши фендрики и на каком языке с ними разговаривали, трудно сказать, но понимали друг друга прекрасно (а я старался вспомнить то, чему нас учила в детстве Фрау Амалия Лобитц, наша немецкая гувернантка).

Лейтенанты иногда появлялись в доме Пейкера. Мы кормили их ужином (по этой части у них было слабо!), а они приносили вино (по этой части у нас было слабо). Я предполагал, что от них можно будет узнать о войне, по крайней мере, кончилась ли она окончательно на нашем фронте, но они сами ничего не знали. Один только раз принесли нам газету, из которой мы узнали о самоубийстве Атамана Войска Донского, генерала Каледина³⁸, и это было все! Фэнрихаже, комендантского адъютанта, мы использовали по другому делу.

Среди лошадей у нас оставалось два коня: Зайчик, собственность подполковника Свешникова, и Заглоба, который не был собственным подполковника Курзеньева, но на котором он ездил лет около 10 и брал на нем призы на бригадных скачках – его мы решили считать тоже собственным и решили продать обоих коней австрийцам. Фэнрих заинтересовал этим какого-то гауптмана. Но когда мы привели ему коней, гауптман предложил за них дать смешную цену, 700–800 крон. Я выразил гауптману свое удивление, на что тот дерзко ответил: «Ди Оффицире кеннен нихт гандельн³⁹!» По моему мнению, это касалось прежде всего его! Не говоря худого слова, мы увели коней, и, опять-таки от этого фэнриха, мы узнали о существовании майора, который был поверен специально покупкой лошадей, и мы пошли с фэнрихом к нему.

«Майор дома?» – спросил по-немецки фэнрих часового у дома. Тот вытянулся, щелкнул каблуками и ответил: «Мадьяр!» Наш провожатый перешел на мадьярский язык. Оказалось, что майор ушел – часовой показал, в какую сторону. Мы пошли туда. Второй часовой – и вопрос по-немецки, проходил ли тут майор. Последовала та же манипуляция и ответ: «Поляк!» Фэнрих заговорил по-польски. Наша погоня продолжалась. – «Хорват!» – сказал следующий часовой. Это опять-таки не смутило фэнриха. Но, получив опять ответ, фэнрих нас покинул, дальше мы пошли уже без него. Тут нам повезло: на наш вопрос по-немецки часовой ответил: «Да я же говорю так, как вы!» Оказалось, что он галичанин русского направления! Майора мы нашли поблизости!

Майор оказался очень старым, вероятно, из отставки. Одна нога у него как-то дрыгала, не совсем повинуясь своему владельцу. Впоследствии, в Чехословацкой армии, офицеры изображали походку майоров старой армии именно таким образом – с дрыгающей ногой! Он осмотрел лошадей, ошибся в возрасте Заглобы лет на 6 в нашу пользу и дал за него 1800 крон, а за Зайчика – 1500. Мы удовлетворились. Деньги я передал в Киеве Свешникову лично, а Курзеньеву послал почтой.

Таким образом мы практически познакомились с некоторыми обычаями Австро-Венгерской армии. Комплектование армии, несмотря на разношерстность населения, было территориальным. Поэтому в каждой отдельной части было два языка: общеимперский – немецкий – и полковой – по национальности солдат, так как далеко не все они говорили по-немецки, а командному языку научились на военной службе.

Всех объединяла Династия, и Император Франц-Иосиф пользовался глубоким уважением и преданностью населения: в каждой хате мы видели его портрет, и крестьяне плакали, когда наш командир 3-й батареи подполковник П[искорский]⁴⁰срывал их и уничтожал. Щискорский], замечу, был страшный хам, пьяница и жестокий в обращении с солдатами.

К Австро-Венгерской армии в России относились с пренебрежением, которое было опровергнуто сразу же в начале войны: армия генерала Данкля нанесла поражение нашей 4-й армии под Красником, а армия генерала Ауффенберга – 5-й армии под Комаровым! Ее командный состав (высший) был, несомненно, гораздо выше нашего, армия умела маневрировать и выдержала на 1 И года дольше нашей, не пустив нас дальше Карпат. А на юге 400 000 австро-венгерских резервистов не пустили всю итальянскую армию через границу!

Из событий в Новоселице отмечу, что офицеры 5-й батареи (и я в их числе) пировали, если так можно выразиться, на очень скучной свадьбе подпрапорщика Марка Семеновича Левчика с местной молдаванкой по имени Сусанна. Левчик (в мирное время сверхсрочный фейверкер, окончивший Главную Гимнастическо-Фехтовальную школу) решил остаться в Бессарабии, от русской революции подальше!

Для сокращения своего багажа я продал свое седло какому-то лейтенанту за 100 крон. У меня накопилось слишком много вещей, зимних и летних. Чего стоил, например, мой «полушубок» – почти постовой тулуп – который прислала мне мать! Из-за его тяжести я почти никогда не носил (разве только когда ездил куда-нибудь в санях), а более употреблял в качестве одеяла. Но и после продажи седла у меня оставалось несколько чемоданов!

Мне бы хотелось привезти Свешникову оставленные им вещи, но ознакомившись с их числом и весом (носить их, грузить, выгружать пришлось бы мне самому!), я решил, что не могу заботиться о них более самого Свешникова, который мог бы приехать за ними, пока поезда еще ходили, и сдал их на хранение хозяйке дома. Она уверяла меня, что они могут лежать у нее хоть 20 лет! Но я сомневаюсь, чтобы Свешников раскачался когда-нибудь за ними приехать!

4. Переход в Подольскую губернию

Командир бригады Струменский, который уже давно вошел в связь с «Губерниальным Старостой» (губернатором) Подолии Степурой, получил от него приказание перейти с остатками бригады в местечко Жванец Подольской губернии (на северном берегу Днестра) и там окончательно демобилизоваться. Это была довольно затруднительная задача!

Лошадей в батареях оставалось только на 2–3 шестерочных запряжек, расстояние Новоселице – Жванец верст⁴¹ 50–60 (по памяти), т. е. четыре перехода туда и обратно, для перевозки только орудий и зарядных ящиков потребовалось бы около месяца. А ведь, кроме того, нужно было бы перевезти и прочее: инструментальную повозку, телефонную и пр. двуколки, две полевые кухни и обоз! Нужно было бы иметь такое время, которого мы в своем распоряжении не имели – это было видно сразу!

Подолия была неоспоримой частью Украины, но судьба Бессарабии еще не была определена. Украина, правда, желала бы получить и ее, но то же самое хотела и Румыния! Нашлись в ней и «самостийники⁴²», которые не желали ни туда, ни сюда. Они составили и кое-какое правительство: «Сфатул Церия Бессарабиа» (что это значит – не помню⁴³). Решение зависело от Германии, и, надо полагать, именно ввиду неопределенности положения, Степура назначил Жванец.

Однако четыре наших батареи хотели быть умнее и начали передвижение в Хотин, мотивируя это тем, что Хотин все-таки город, хоть и плохой, но все-таки лучше какого-то Жванца! 5-я и 6-я (кажется) батареи приказание исполнили.

Избравшие Хотин, однако, вскоре обманулись в своих ожиданиях! Дело было в том, что река Днестр не только была границей между Бессарабией и Подолией, но и между двумя армиями австро-венгерскими, и южная из них, очевидно, желала избавиться от нас в Бессарабии. Поэтому, как только орудия батарей капитана Лапина и штабс-капитана Рексина были уже в Хотине, их офицеры были взяты в плен и отправлены в Черновицы, а оттуда в Венгрию, в лагерь военнопленных.

Протест Струменского и Степуры запоздал захватить их в Черновицах! Лапин вернулся потом в Полтаву только летом 1918 года, а после восстания Петлюры пробрался в Добрармию, где и был убит. Такая же участь постигла и Рексина, с которым мы позже вовсе не встретились, и о его судьбе я узнал уже в Австралии из случайного письма его брата⁴⁴. Между тем, штабс-капитан фон Витте, который поехал в Жванец посмотреть на тамошние условия, решил запастись на всякий случай пропуском у тамошней армии, для нас всех, оставшихся в Новоселице. Это была блестящая мысль, как оказалось впоследствии. Вернулся он в Новоселицу как раз к свадьбе подполковника Пересветова.

Эта свадьба была неожиданной для самого Пересветова! Он долго сожительствовал с какой-то дамой, которая приехала к нему тогда, когда поезда еще ходили. И вот теперь Пересветов сказал как-то Решетникову, что у дамы нет никакого удостоверения личности и что это их очень беспокоит. «Женитесь на ней, – ответил Решетников, – и она получит документ в виде брачного свидетельства!» «Вы правы!» – сказал Пересветов, и была свадьба.

О церковном обряде не помню ничего, но помню, что ужин отличался обилием спиртных напитков – Пересветов любил выпить и возил с собой большой запас «упоительных напитков». В качестве жениха он был здорово старый (я даже недоумевал, откуда в конце войны выкопали для нас в качестве командира дивизиона такого старого подполковника). Он был и «лысый, как Кендзерский» (штабс-капитан – подполковник нашей бригады, не имевший на голове ни одного волоска, но выдающийся офицер, который потом сделал большую карьеру в Польской армии, такая была поговорка в бригаде насчет особенно лысых), совсем не годился для жениха, впрочем, невеста была ему под стать. За столом, конечно, кричали «горько!», на что Пересветов указывал пальцем то на одну, то на другую свою щеку, к которой затем невеста «прикладывалась».

На следующее утро мы должны были уехать в Жванец. Все орудия обеих батарей были уже там, а зарядные ящики и прочее мы сдали под расписку местному самоуправлению Новоселицы. Перед отъездом мы зашли в австрийскую комендатуру сообщить, что окончательно покидаем Новоселицу.

«Прошу извинить, – сказал нам фэнрих. – Но мы получили приказание арестовать вас и отослать в Черновицы!» Тут фон Витте вынул полученный им пропуск. «Это меняет дело! – сказал фэнрих. – Вы свободны!» Мы сели в повозку и поехали. И это путешествие едва не стоило нам жизни или увечья!

Проехав порядочную уже часть пути, мы выехали на высокую волну местности. Шоссе, прямое как стрелка, спускалось потом в долину по пологому спуску длиной не менее километра, на дне долины шло по насыпи с мостом через ручей и поднималось опять вверх на следующую волну – местность, типичная для Бессарабии. И вот, когда мы оказались на вершине, лошади встрепенулись, подхватили и понеслись!

Не помню, кто из нас сидел за кучера, но только я увидел, что он не справляется с лошадьми, а повозка почти съезжает то в правую, то в левую шоссейные канавы. Я пересел к вознице, однако, и вдвоем мы не могли затормозить лошадей. Все, что нам удалось, это удерживать их на середине шоссе.

У меня мелькнула мысль, как глупо после трех с половиной лет войны погибнуть таким способом! Но надежда не погибнуть заключалась в том, что, пролетев через мост и часть насыпи за ним, мы будем подниматься в гору и лошади, волей-неволей, подчинятся нам, если до той поры мы удержим их посередине! Фон Витте хотел было выскакивать из повозки. Для него это было в особенности опасным, так как после его ранения в 1915 году одна из его ног не сгибалась в колене. «Сиди!» – сказал я ему, и он послушался.

Наш расчет на противоположный берег ручья погубил австрийский часовой, охранявший мост. Он, очевидно, не понял, в чем дело, и, став на дороге перед мостом, распростер обе руки в стороны. Мы были уже на насыпи, когда лошади, увидев загороженную дорогу, метнулись влево и… остановились на краю пропасти! Мы были спасены (насыпь была очень высокая!). Мы сошли с повозки и занялись расследованием. Задние ноги лошадей были до кости разбиты колесами повозки! Пока мы обсуждали вопрос целого происшествия, к нам подошла повозка с нашим багажом, которая шла за нами нормальным темпом. Мы пересели в нее, а нашу оставили так, как она стояла с запряженными лошадьми! Что это значило в сравнении с революцией?

Едучи дольше, мы повстречались с повозкой, везшей офицеров двух остальных наших «хотинских» батарей под конвоем сидевшего в ней же австрийского офицера. Мы обменялись словами. Оказалось, что их тоже везут в плен! Но на этот раз Степуре удалось захватить их в Черновицах и освободить.

Итак, мы окончательно демобилизовались в местечке Жванец, о котором у меня не сохранилось в памяти ровно ничего, даже – сколько времени мы там провели! Тут я, от нечего делать, занялся отчетностью 5-й батареи. Она меня интересовала потому, что в начале войны я был у нее делопроизводителем, а потом, около двух лет – заведывающим хозяйством, должности совершенно несовместимой с должностью старшего офицера батареи.

Как в жидовском анекдоте о «похоронах по 2-му разряду», где процессию сопровождает только один полицейский, заведывающий хозяйством должен быть «он же впереди, он же сзади», т. е. в боевой линии и в обозе 1-го разряда. Но это возможно только в анекдотах!

Виной этого была архаическая организация русской артиллерии, при которой командир батареи по хозяйственной части был равен командиру пехотного полка (и назначался Высочайшим Приказом!), батарея была таким образом «отдельной частью», но так как была очень небольшой – 291 человек, то специального заведывающего хозяйством не имела.

Естественно поэтому, что должность эта сводилась на войне к должности казначея, канцелярская часть была в руках старшего писаря, а практическая (покупки, получение материала от интендантства, и т. д.) – в руках каптенармусов, фуражира и фельдфебеля – командира батарейного резерва и обоза 1-го разряда. В казармах мирного времени все шло гладко, так как заведывающий хозяйством был освобожден от строевых занятий, цены были стабильны, а вся батарея в одном месте. На войне всего этого не было.

Заведывающий хозяйством был в боевой линии. Отчетность вел старший писарь, сверхсрочный по найму батареи с дополнительным окладом из экономических сумм батареи (в 5-й батарее им был бессменно «кандидат на классную должность» (т. е. на должность военного чиновника) Саенко). Заведывающий хозяйством был принужден все-таки ездить в корпусное казначейство за деньгами (один раз в 4 месяца), и иногда такое путешествие продолжалось даже 4 дня! В конце месяца он удалялся на 2–3 дня в обоз и там подсчитывал приходы и расходы и составлял приказ по хозяйственной части. Вот и все!

Для личного и конского состава батареи такая организация была выгодной: питание ее всем необходимым было обеспечено всегда гораздо лучше, чем это было у пехоты, в полках был специальный начальник хозяйственной части, у которого было, однако, слишком много рот и команд, а отчетности – тоже. Отчетность хромала и там, и в воспоминаниях генерала Брусилова (кажется) я прочитал, что разница в числе личного состава армии по донесениям строевого начальства и интендантства составляла 3 млн человек!

И вот теперь, исключая с довольствия людей и лошадей поименно, я увидел, что у меня остается 19 человек и 23 лошади безымянных! Сколько времени они пробыли в батареи и питались – установить не удалось! Так и пришлось отдать в последнем приказе: «19 человек и 23 лошади исключаются со всех видов довольствия дня такого-то»! При данных обстоятельствах это, понятно, никакого значения не имело, и в этом был своеобразный плюс печального конца войны.

Не помню, сколько дней мы просидели в Жванце, ни куда мы девали орудия, повозки, лошадей, но затем уехали в Каменец-Подольск. Город этот замечателен своим положением и панорамой тоже. Он стоит на высоком «пьедестале» – на вершине горы, в плане – круглой, образованной речкой Смотрич, обтекающей город почти замкнутым кругом в глубоком «каньоне» с отвесными берегами.

Размер верхней площадки «пьедестала» не позволял городу расширяться в стороны, и потому площадка набита высокими домами и храмами различных исповеданий. На их окраине остатки крепостных стен.

Въезд в город ведет по старому турецкому мосту с башнями передними в качестве предмостного укрепления. Мост этот аркой перекинут через каньон на такой высоте, что можно удивляться искусству турецких инженеров, которым при тогдашней технике удалось его построить! На противоположной стороне города (кажется – северо-восточной) был другой мост, тоже в один пролет над каньоном, но более современной конструкции, за ним парк с чудесным видом на город, за ним новый поселок и еще дальше вокзал.

Мы осмотрели все это в общих чертах, переночевали в какой-то гостинице, а на следующий день выехали по железной дороге в Киев, в вагоне, в котором ехал и «губерниальный староста» Степура. Не помню, был ли это уже нормальный поезд, или экстренный для губернатора, ехавшего со свитой по служебным делам. Запомнилось только то, что в своем купе Степура говорил со своими спутниками по-русски, а в коридоре все они «вживали рiднойи мови» («употребляли родной язык») – мы были в соседнем купе, и эти разговоры к нам доносились.

Итак, мы приехали в Киев с неясными перспективами на будущее. У меня было в кармане 2000 руб., которые теперь равнялись примерно 200-м прежних. Это было в марте 1918 года.

5. В Киеве

Прежде всего мы старались ознакомиться с положением в России, так как до сих пор, кроме известия о самоубийстве Атамана Каледина и заключении Брест-Литовского мира с самостоятельностью Украины под германской оккупацией мы ничего не знали. Теперь, хоть и не сразу, мы могли получить более подробные сведения, чтобы решить, что нам делать дальше. От своих теток я получил первые сведения, главным образом о прошедшем.

В январе, после моего отъезда в бригаду, Киев был взят большевиками под предводительством [М.А.] Муравьева. Большевики бомбардировали город артиллерией, свидетелем чего оставались четыре пробоины в их квартире. Одно из попаданий снаряда было особенно удачным: снаряд (явно только 3-д[юй] м[ового] калибра⁴⁵) попал в простенок между окнами в столовой, снял люстру с потолка над обеденным столом, причем люстра упала на стол и не разбилась! Продолжая свой полет, снаряд пробил стену между столовой и ванной и завалил ванну кирпичами. Прочие три снаряда ограничились только тем, что пробили стены. Теперь все это было уже заделано, и люстра висела на своем месте. Однако обои не были переменены и оставались отмечены цементом.

На Софийской площади и перед Присутственными местами, в непосредственной близости от квартиры тетей, проходили уличные бои. Затем, когда импровизированные украинские части отступили на запад, Муравьев занялся вылавливанием и расстреливанием офицеров, которых погибло, как считалось, до 2000 человек! Был расстрелян [так в тексте] (как я узнал после) и шурин подполковника Курзеньева, тоже подполковник, Козин, но после все-таки добрался домой и выжил! Из офицеров моей бригады, уехавших в отпуск в декабре и не вернувшихся в бригаду, никто не пострадал. Затем немцы, в согласии с условиями Брест-Литовского мира, прогнали Муравьева, Центральная рада снова приняла бразды правления, и было сформировано министерство.

Премьером был некто Голубович, как говорили – недоучившийся студент, 29 лет от роду. Военным министром – подполковник Жуковский, начальником Генерального штаба – подполковник Сливинский. Не помню прочих, как и того, какое место занимал знаменитый Симон Петлюра⁴⁶, но помню такой отрывок из стихотворения 1917 года (кажется) о Киеве:

Туда, туда я сердцем не стремлюся:
Погибнуть на Крещатике легко!
Там Петлюре плетет венок Маруся,
И самостийным стал слепой Грицко!

Конечно, главную роль играл фельдмаршал Эйхгорн, командовавший германскими оккупационными силами, который, по словам киевлян, сказал Голубовичу: «Надеюсь, молодой человек, что мы будем жить в мире!»

Несколько человек наших офицеров, уехавших из бригады осенью или зимой 1917 года, уже были на украинской службе: командир 3-й батареи капитан Судаков⁴⁷ был теперь полковником (чины были по должности) – штаб-офицером для особых поручений при военном министре, другой капитан, Макаров, переведенный от нас осенью 1917 года в какую-то бригаду на Западном фронте, откуда должен был бежать верхом, бросив свои вещи, был «повповым» (уездным) комендантом в городе Сумы. Помощником он взял себе поручика нашей же бригады Кутневича, михайловца 1913 года, но отстававшего в чинах от сверстников, так как во время войны он был адъютантом нашего инспектора артиллерии корпуса. Наш бригадный адъютант, штабс-капитан Таматин, был помощником командира сотни «Державной Варты» (Государственной стражи). Затем, уже при Гетмане, б[ывший] командир 5-й батареи подполковник Курзеньев был назначен уездным начальником в городе Острог Волынской губернии.

Курзеньев, между прочим, писал мне впоследствии о своих затруднениях в новой должности: «Я думал, что штатские отличаются от военных только профессией и формой одежды, но теперь вижу, что разница большая. Приходит один по какому-либо делу и рассказывает одно, другой, по тому же делу говорит совершенно наоборот, придет третий – третья версия, и все врут!»

Полковник Судаков носился по Крещатику в автомобиле и, увидев кого-нибудь из нас, делал отчаянные знаки, обозначавшие: «И рад бы остановиться и поговорить, но – долг службы прежде всего!» Он был общепризнанным специалистом по втиранию очков и доказал это и на Украине: первый военный министр был арестован и посажен, второй – расстрелян, третий – бежал за границу, настал четвертый (и последний), но при всех четырех штаб-офицером для особых поручений был Судаков, хотя он и не говорил по-украински, а только делал вид, что говорит! Он был вроде Мистера Джингля из «Записок Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса.

Постепенно мы узнали в Киеве, что на Дону существует Казачья⁴⁸ армия Атамана Краснова, которая занята освобождением Донской области от большевиков, и что в районе Ростова-на-Дону находится Добровольческая армия, составленная главным образом из офицеров, оказавшихся в этом районе. Верховным главнокомандующим этой «армии» был генерал Алексеев, а фактически ей командовал генерал Корнилов. Когда он 31.03.1918 был убит, в командование вступил генерал Деникин.

На Украине армия состояла пока из двух дивизий, сформированных в Австро-Венгрии из военнопленных старой армии, подвергнувшихся соответственной политической обработке. Эти дивизии находились на северной границе Украины, одна – на киевском направлении, другая – на харьковском.

Были и еще кое-какие иррегулярные части⁴⁹, но правительство собиралось создать настоящую армию, и при министерстве работала специальная организационная комиссия.

Донская армия была казачьей, т. е. не для нас, неказаков. Таким образом нам предоставлялся выбор между Украинской армией и Добровольческой. Несмотря на отрицательную личность генерала Алексеева, его «армия» в первые моменты казалась нам наиболее подходящей, как носительница – так мы предполагали – традиций Императорской Российской армии, независимо от своего вождя, но, главное – ее целью было свержение большевицкого правительства, что было для нас главным, а для осуществления этого прежде всего надо было взять Москву! Поэтому первым вопросом нашим было, где находится представитель Добровольческой армии. Но оказалось, что его в Киеве (и нигде на Украине) нет и быть не может!

Между тем, на Украине сосредоточились остатки двух бывших фронтов: Юго-Западного и Румынского. Великая война окончилась, мир, хоть и «похабный», был заключен, и Германская империя его соблюдала. Нужно было войти в соглашение с германским командованием и украинским правительством и воспользоваться тем, что осталось от вышеупомянутых двух фронтов! То обстоятельство, что Украина была самостоятельной и оккупированной, не только не мешало этому, но помогало.

1. Германия была монархией. Германская армия относилась к русским офицерам очень сочувственно (и это чувство к бывшим «Царским офицерам» она сохранила и во время Второй мировой войны).

2. Для Украины представлялся случай избавиться от множества «кацапов», заполонивших страну в такой степени, что на первых выборах в Киевскую Городскую думу на первом месте оказался Русский Монархический блок, а не новоиспеченные украинские партии. Затем тысячи русских беженцев с севера создавали всяческие неудобства для коренного населения: переполнение городов (Киев превратился в миллионный город), перегрузку железных дорог, недостаток квартир и т. д.

В то же время это положение было выгодно для набора в армию и похода на Москву, и, вероятно, что в места сосредоточения армии можно было бы перевозить набранных железнодорожными эшелонами (конечно, по соглашению с местными властями). Точно так же оказалось бы возможным даже объявить мобилизацию пришлых элементов.

3. Для похода на Москву само место сосредоточения армии могло бы быть перенесено на северную границу Украины. Этим расстояние сократилось бы вдвое: от хутора Михайловского до Москвы 500 верст, тогда как от Ростова-на-Дону – 1000 верст (оба расстояния – по прямой линии).

4. Добровольческой армии не пришлось бы заботиться о тыле, так как никакая опасность ей с этой стороны бы не угрожала.

5. Добровольческая армия была в основном офицерской, а так как офицеров в ее районе было мало, то армия просто не заслуживала этого названия! Но воспользовавшись ресурсами на Украине, Алексеев мог бы ее увеличить на силу, скажем, армейского корпуса военного состава – 40–50 тыс. человек, что по тем временам было бы достаточным для исполнения задачи (тем более, что по дороге она бы сильно возросла, когда люди бы поверили в серьезность предприятия).

Для организации такого солидного похода нужно было только одно: признать тот факт, что Великая война для России окончилась и Германия перестала быть нашим врагом. Правда, Брест-Литовский мир был тяжелым и оскорбительным для России, но сколько раз в нашей истории России приходилось заключать подобные миры! Вообще, каждый мир, даже провозглашенный обеими сторонами за «вечный», оказывался временным, до следующей войны! А более всех в этом «похабном» мире был повинен именно генерал Алексеев своей изменой Государю и отечеству в феврале 1917 года⁵⁰!

Теперь представлялся случай спасти то, что спасти было можно. Милюков⁵¹ был прав, когда обратился к генералу Алексееву с письмом, в котором доказывал необходимость войти в соглашение с Германией, но Алексеев остался глух, а генерал Деникин, с незапятнанной до сих пор репутацией, его слушался (хотя Алексеев был уже на пороге смерти).

Подчеркну, что при тогдашнем положении вещей вопрос о взятии Москвы и восстановлении Российской империи был вопросом времени! Нужно было спешить, не дать времени Троцкому организовать такую красную армию, которая могла бы создать препятствие на пути в Москву, а всем остальным нужно было пренебречь! Это означало и признание самостоятельности Украины!

Такая постановка вопроса безусловно не вызвала бы возражений ни у Германского командования на Украине, ни у Украинского правительства, так как поход на Москву имел бы строго ограниченную цель. А что будет потом: «Славянские ли ручьи сольются в русском море, оно ль иссякнет – вот вопрос?» Какого не мог предвидеть даже гений Пушкина, ибо «Будущее скрыто даже перед теми, кто его творит!» (Анатоль Франс «На Белом камне»).

Но чуть вперед видеть можно: «Плох тот политик, который не видит вперед хоть на полшага!» (Т[омаш] Г[арриг] Масарик, «Разговоры с Масариком» Карла Чапка). Алексеев и Деникин не предвидели ни на один вершок и провозгласили ряд вреднейших для их дела лозунгов:

1. «Верность Союзникам». Что им могла дать эта «верность»? Война с Германией на Западном фронте шла у них своим чередом. Их ближайшая армия, Салоникская, находилась на северной границе Греции и имела свою задачу. Еще важнее было то, что проливы были еще в руках Турции и для нее были закрыты! Если бы даже Союзники и хотели помочь белым генералам (а как они «помогали» нам во время Великой войны, Алексееву и Деникину должно было быть известным!), то не могли бы. Для чего было провозглашать этот лозунг? Или белые вожди надеялись, что союзники, после такой тяжкой и продолжительной войны, предоставят в их распоряжение свои армии для насаждения «западной демократии» в России – надежды совершенно эфемерные!

2. «Единая, неделимая Россия!» – лозунг, заменивший в Белой армии исторический «За Веру, Царя и Отечество!». Такой лозунг был не чем иным, как ложью! Или генерал Алексеев уже видел себя штурмующим Варшаву, Гельсингфорс⁵² – кто бы мог этому поверить?

Границы государств вообще подлежат изменениям в обе стороны, и даже в 1914 году Россия не была «единой и неделимой», так как восточная Галиция, Подкарпатская Русь и северная Буковина входили в состав Австро-Венгрии. Старый, совершенно определенный и всем понятный лозунг и не упоминал о границах, а затрагивать этот вопрос весной 1918 года, когда была потеряна сама Россия, было окончательно неуместным и вредным для дела.

3. «Непредрешенчество⁵³» – следствие отказа от истории России, вело к так называемому Учредительному собранию, хотя Алексеев мог бы помнить, что всего лишь несколько месяцев назад в таком «собрании» собралась такая публика, что хоть святых вон выноси! Кто выбирал, кто подсчитывал голоса в тогдашнем хаосе? И, наконец, достаточно было окрика матроса Железнякова, чтобы это «Учредительное собрание» рассеялось как дым! А кто бы в это время управлял Россией? Выкопавший ей гроб генерал Алексеев, стоявший сам уже одной ногой в гробу?

Не может быть, чтобы Алексеев не видел, что он наделал, приняв на себя главную роль в февральском злодеянии! Но в стремлении обелить себя, хотя бы в глазах «прогрессивной общественности», своей и чужой, он старался подменить исторические лозунги суррогатами: смотрите, мол, какие мы «демократы»! Практически, однако, кроме одобрительных речей и статей в газетах, что он мог ожидать от «демократов»? Что Керенский возьмет винтовку в руки?

«Щирые⁵⁴» добровольцы и теперь (1969) стараются доказать, что Германия бы не помогла, но это опровергается фактами: даже при состоянии «войны» с ней она помогала!

Атаман Войска Донского, генерал Краснов, человек, конечно, более талантливый, чем Алексеев и Деникин, умел договориться с немцами:

1. Немцы очистили оккупированную ими часть Донской области, и, таким образом, Добровольческая армия, вернувшись из неудачного для нее 1-го похода, могла найти себе убежище в районе Ростова-на-Дону.

2. Немцы снабжали армию Атамана Краснова необходимым оружием, часть которого Краснов передавал Добровольческой армии, и она эту помощь принимала. Едва ли немцы об этом не знали!

3. Уже одним своим присутствием на Украине немцы обеспечивали спокойное присутствие на Дону этой армии со стороны Запада.

4. Летом 1918 года они разрешили формирование двух монархических армий: Южной и Астраханской (одна из них носила на рукаве угол Романовских цветов, другая – Романовских и национальных). Почему их было два, а не одна – ответа на такой вопрос не имею, но полагаю, что инициаторов было двое, и ни один из них не был лицом достаточно авторитетным для офицерства (я даже не помню их имен⁵⁵).

Но главное: по свидетельству генерала фон Лампе (сотрудника генерала Алексеева, а за границей – последнего председателя РОВСа – «Русского Обще-Воинского Союза»⁵⁶) – обе эти армии «естественно влились в состав армии генерала Деникина, значительно увеличив ее численность и усилив полученным от Германского Командования оружием». Деникин все-таки не отказался от этой помощи «врага»!

1.Здесь и далее – даты по новому стилю.

2.Цит. по: Милоданович В. Скваржава // Военная быль. 1967. № 83. С. 23.

3.Послужной список капитана 32-й артиллерийской бригады Милодановича/ Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 409. П/с 320–812 (1918 г.). В списке отсутствует информация о вручении ордена Св. Владимира 3-й степени с мечами, однако он хорошо виден на одной из фотографий Всеволода и в наши дни хранится в семье офицера.

4.По данным историка Никиты Кузнецова, этот транспорт (2862 брт) покинул порт Севастополя на второй день эвакуации, 31 октября 1920 г., имея на борту 868 человек эвакуируемых. См.: Кузнецов Н. Русский флот на чужбине. М., 2009. С. 401.

5.Vojensky ustfednl archlv – Vojensky historicky archlv (VUA-VHA) Praha, kvalifikacm listina V. Milodanovica; Волков C.B. Офицеры российской артиллерии: Опыт мартиролога. М., 2011. С. 443; Baginski Н. Wojsko Polskie naWschodzie 1914–1920. Warszawa, 1921. S. 524.

6.VUA-VHA Praha, kvalifikacnl listina V. Milodanovica.

7.В 1930-е гг. Милоданович опубликовал в нескольких периодических изданиях Министерства народной обороны и других военных структур Чехословакии ряд статей аналитического характера, касающихся тактических аспектов применения артиллерии и артиллерийской баллистики. В них он, в первую очередь, обобщал свой опыт ветерана Первой мировой войны. См., например: Milodanovic V. Ataka 2. brigady 14. ruske jezdecke divise // Vojenske rozhledy. Rocnik XV. № 1, leden 1934. S. 100–104; Milodanovic V. Drobne zkusenosti z valky // Vojenske rozhledy. Rocnik XVI. № 1, leden 1935. S. 84–88; № 5, kveten 1935. S. 665–670; № 9, zafi 1935. S. 1115–1121; Milodanovic V. Prace jezdecke hlidky v Avgustovskem lese // Vojenske rozhledy. Rocnik XVI. № 4, duben 1935. S. 1287–1292; Milodanovic V. Palebne postaveni baterii v lesich a osadah // Vojenske rozhledy. Rocnik XVI. № 11, lis-topad 1935. S. 1363–1371; Milodanovic V. Tfeti serie ranpri stfelbe sjednostran-nympozorovanim//Vojenske rozhledy. Rocnik XVIII. № 7–8, cervenec-srpen 1937. S. 807–808.

8.Милоданович В. Русская артиллерия (окончание) // Часовой. 1974. № 578. С. 8.

9.Первоначально в боевых действиях на Восточном фронте была задействована вся отмобилизованная армия в составе двух дивизий и механизированной (Быстрой) бригады. Но, так как словацкая армия в силу слабой механизации частей не могла поддерживать высокий темп наступления, большая часть сил вскоре была возвращена на родину. Для ведения боевых действий были развернуты Быстрая и Охранная дивизии (слов. Rychla и Zaist’ovacia).

10.VUA-VHA Praha, Kvalifikacm listina V. Milodanovica; Kliment С. K, Na-klddal B. Slovenska armada 1939–1945. Praha, 2003. S. 30; Милоданович В. Co словацкой Скорой дивизией на Кавказе // Часовой. 1971. № 541. С. 8–10.

11.MicianikР Slovenska armada v t’azeniproti Sovetskemu zvazu (1941–1944). IV.
1. pesia divizia. Banska Bystrica, 2012. S. 185; Vojenske osobnosti dejm Slovenska 1939–1945. Bratislava, 2013. S. 162–165, 169.

12.Основная информация о службе Милодановича в последние месяцы войны взята из текста его неопубликованной рукописи. О некоторых ее аспектах подробнее см.: Smigel’ М., Micko Р. Evakuacia v znamenl uteku. Utecenci z Ukrajiny a Pol’ska na Slovensku v roku 1944. Banska Bystrica, 2006. S. 22–26; Uhrin M. К problematike personalnej a organizacnej vystavby delost-relectva Domodrany // Kolabaracia a odboj na Slovensku a v krajina nemeckej sfery vpluch v rokoch 1939–1945. Banska Bystrica, 2009. S. 296–310.

13.Данный крест являлся «символической» наградой, которую получали словацкие военнослужащие, имевшие знаки отличия, полученные в период Первой мировой войны.

14.VUA-VHA Praha, Kvalifikacm listina V. Milodanovica; Vojenske osobnosti dejm Slovenska… S. 170; Письмо Алексея Скуратова, 3 декабря 2018 г./ Личный архив автора (ЛАА).

15.Письмо Алексея Скуратова, 21 января 2018 г./ ЛАА; Приказ Главного управления кадров Министерства вооруженных сил СССР по личному составу 24 марта 1947 г. № 0549/ Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО РФ). Ф. 33. Оп. 563784. Д. 9. Л. 65.

16.УНРРА – Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (англ. United Nations Relief and Rehabilitation Administration, UN-RRA) – организация, созданная странами-противниками Германии в 1943 г. для восстановления пострадавших в войне территорий. Ликвидирована в 1948 г.

17.К сожалению, мы располагаем лишь заключительной частью данной статьи, отличающейся от русской версии аналогичных мемуаров. См.: Milodanovic V. Utok prvej skupeny Rychlej divizie na Kaukaze // Domobrana. 1955. Cfslo 1–2. S. 8-10.

18.Всеволод Евгеньевич Милоданович (некролог) // Часовой. 1977. № 609. С. 19.

19.Информация о послевоенной жизни и семье Всеволода Милодановича любезно сообщена его дочерью Татьяной.

20.Всеволод Евгеньевич Милоданович (некролог) // Часовой. 1977. № 609. С. 19.

21.Выражение принадлежит генералу Иззету-Фуаду-Паше, турецкому посланнику в Мадриде, автору известной в свое время книги «Упущенные благоприятные случаи» о войне 1877–1878 гг. – Прим. авт.

22.Рузский Николай Владимирович (06.03.1854 – 18.10.1918, Пятигорск). Генерал-адъютант, участник русско-турецкой, Русско-японской и Первой мировой войн. Последняя должность – главнокомандующий армиями Северного фронта. По некоторым свидетельствам, среди офицеров был известен глупостью и крайней нерешительностью. В сентябре 1918 г. арестован большевиками и убит (изрублен шашками) вместе с остальными заложниками.

23.Вручавшийся в артиллерийских училищах наградной значок за стрельбу.

24.Инициатором развертывания Польских легионов в России выступил созданный 25 ноября 1914 г. Польский национальный комитет. Первый из них (так называемый Пулавский легион) начал формироваться уже через пять дней, а в феврале следующего года возник второй (Любельский) – уланская бригада численностью 300 человек. Численность польских частей постоянно росла, и в итоге 24 июля 1917 г. по распоряжению Временного правительства в районе Минска началось развертывание I Польского армейского корпуса. Подробнее см.: Thomas N. Polish Legions 1914–1919. Oxford, 2018. P. 20–24, 33–34.

25.Первая украинская национальная часть российской армии. Полк возник стихийно 1 мая 1917 г. и был «детищем» Украинского военного клуба имени Павла Полуботко – организации национально-настроенных украинских военнослужащих. Де-юре создание полка, первоначально именовавшегося 1-й Украинским казачьим имени гетмана Богдана Хмельницкого полком, а впоследствии – просто Богдановским, было утверждено на 1-м Всеукраинском военном съезде 5 мая того же года. Подробнее см.: Тинченко Я. Армии Украины 1917–1920 гг. М., 2002. С. 5–6.

26.Ныне – Новоселице, районный центр в Черновицкой области Украины.

27.Обручешников Александр Константинович (16.03.1867 —?). Выпускник Михайловского артиллерийского училища, участник Русско-японской и Первой мировой войн. 32-й артиллерийской бригадой командовал с декабря 1915 г.

28.Идея создания национальных украинских частей была выдвинута летом 1917 г. генералом от инфантерии Лавром Корниловым, в качестве одной из мер поднятия боеспособности армии. После октябрьской революции процесс «украинизации» частей, переходивших под юрисдикцию Центральной рады (органа управления автономной Украины), стал стихийным.

29.Рено Георгий Карлович (10.11.1871–1930). Из мещан, выпускник Александровского военного училища и офицерской артиллерийской школы. Командовал 4-й батареей с августа 1910 г. Подробнее см.: Список (по старшинству в чинах) генералам, штаб и обер-офицерам и классным чиновникам 32-й артиллерийской бригады к 1 января 1914 г./ РГВИА. Ф. 408. Оп. 1. Д. 1040. Л. 7.

30.В начале войны должность старшего офицера 4-й батареи занимал штабс-капитан Борис Леонидович Калашников (18.10.1883 —?). Из дворян, сын генерала, женат, выпускник Михайловского артиллерийского училища, участник Русско-японской войны. Подр. см.: РГВИА. Ф. 408. Оп. 1. Д. 1040. Л. 13

31.Свешников Федор Николаевич (07.01.1878, Тобольская губерния —?). Сын коллежского асессора. Выпускник Сибирского кадетского корпуса и Константиновского артиллерийского училища. Участник Первой мировой войны, кавалер Георгиевского оружия. Женат, дочь. Подробнее см.: Боевая аттестация на подполковника Федора Свешникова/ РГВИА. Ф. 2085. Оп. 2. Д. 6. Л. 207–208.

32.Написание его фамилии в дореформенной орфографии – Струменский.

33.Цуйманов Сергей Арсеньевич (21.06.1883 —?). Сын подполковника, выпускник Елисаветградского артиллерийского училища.

34.Решетников Евгений Михайлович (01.02.1881, Харьков —?). Выпускник Михайловского артиллерийского училища. Впоследствии – в армии УНР, в мае 1919 г. попал в польский плен под Луцком. В июле 1919 – марте 1920 гг. в Северо-Западной армии генерала от инфантерии Николая Юденича (инспектор артиллерии и начальник штаба 5-й Ливенской дивизии). После ее разгрома вернулся в армию УНР (в артиллерийском управлении военного министерства). Вернулся в СССР, преподавал физкультуру в одной из школ Полтавы. В 1930 г. репрессирован вместе со своим 24-летним сыном по делу «Весна».

35.Украинские офицеры (нем.)

36.Фендрик – в начале XVIII в. самое младшее офицерское звание, очень быстро замененное званием «прапорщик».

37.Фэнрих – с немецкого буквально переводится как «прапорщик».

38.Генерал Алексей Каледин покончил с собой (застрелился) 11 февраля 1918 г.

39.Офицер не может торговаться! (нем.).

40.Пискорский Владимир Фердинандович (11.11.1868 —?). Из дворян, женат. Выпускник Московского юнкерского пехотного училища. Командовал 3-й батареей 32-й артбригады с февраля 1911 г.

41.1 верста = 1066,8 м.

42.Украинская партия социалистов-самостийников – одна из политических сил Украины, выступавшая за ее государственную независимость. Здесь, в ироничном смысле – сторонники независимости.

43.Государственный совет Бессарабии (рум.).

44.Братом сослуживца Милодановича Владимира Алексеевича Рексина был подполковник Константин Рексин, бывший офицер Экспедиционного корпуса во Франции и Марковского артдивизиона. В эмиграции он проживал в Париже, где и скончался в 1960 г.

45.То есть снаряд 76,2-мм скорострельной дивизионной пушки образца 1902 г. – основного артиллерийского орудия российской армии.

46.На тот момент, вплоть до ноября 1918 г., Петлюра не занимал каких-либо постов на военной или государственной службе.

47.Судаков Роман Евсеевич (1888 – 03.04.1964, Лондон). Выпускник Александровского военного училища. Позже служил в белых войсках Северного фронта в Мурманске, а после их разгрома эмигрировал в Финляндию.

48.Правильно – Донская.

49.После возвращения Киева Центральная рада располагала лишь Отдельной Запорожской дивизией, 4-м полком Сичевых стрельцов (сформирован из освобожденных из русского плена военнослужащих одноименного украинского добровольческого легиона австро-венгерской армии), Офицерским полком (из бывших российских офицеров и добровольцев) и немногочисленными вернувшимися с фронта украинскими частями российской армии. См.: Тинченко Я. Новiтнi Запорожцi. Вiйска Центральної Ради, березень 1917 – квiтень 1918. Київ, 2010. С. 51. Сформированные из военнопленных 1-я и 2-я Украинские казачьи дивизии, объединенные в 1-й Украинский корпус, просуществовали очень недолго – в ночь с 27 на 28 апреля 1918 г. немцами была разоружена и расформирована первая из них, а через несколько дней – вторая. Причиной стали распространенные среди солдат симпатии к большевикам. Подр. см.: Там же. С. 86–95.

50.Именно позиция и действия генерал-адъютанта Михаила Алексеева (в тот момент – начальника штаба Верховного главнокомандующего) способствовали принятию императором решения об отречении.

51.Милюков Павел Николаевич (27.01.1859, Москва – 31.03.1943, Экс-ле-Бен). Бывший депутат Государственной думы, один из создателей и председатель Центрального комитета Конституционно-демократической партии в 1907 и 1917–1918 гг., министр иностранных дел Временного правительства.

52.Ныне Хельсинки, столица Финляндии.

53.Сформулированный руководством Добровольческой армии в начальный период ее существования принцип, согласно которому «добровольцы» вели боевые действия лишь с целью уничтожения большевистского режима. Определение основ политического и социального устройства России было оставлено его авторами Учредительному собранию, которое должно было быть созвано после победы над большевиками.

54.Истинный (укр.).

55.Монархическая Южная армия формировалась при поддержке германского командования и правительства Скоропадского размещавшимся в Киеве союзом «Наша родина» (руководители – герцог Георгий Лейхтенбергский и Михаил Акацатов). По всей Украине функционировало 25 вербовочных бюро, за три месяца отправивших в район развертывания армии в Воронежской губернии 16 000 рекрутов. В конечном итоге в 1919 г. влилась в состав ВСЮР. Развертывание Астраханской армии было начато в районе станицы Сальской Донской области по инициативе главы астраханских калмыков нойона Данзана Тундутова, при финансовой поддержке Германии. Осенью 1918 г. она была передана в состав Южной армии в качестве Астраханского корпуса (4800 человек, 12 орудий, 15 самолетов). 1 марта 1919 г. остатки корпуса были включены в состав Добровольческой армии. Подробнее см.: Революция и Гражданская война в России 1917–1923 гг.: энциклопедия. T. 4. М., 2008. С. 520; Антропов О.О. Астраханское казачество. На переломе эпох. М., 2008. С. 140–204; Посадский А.В. Воронежский корпус Южной армии: война и настроения // Historia Provinciae. Журнал региональной истории. 2018. № 4. С. 82–115.

56.После смерти генерал-майора Алексея фон Лампе в 1967 г. следующим начальником РОВСа стал генерал-майор Владимир Харжевский.

Bepul matn qismi tugad.