Kitobni o'qish: «В моей семье будет по-другому. Как перестать повторять ошибки родителей и стать ближе к тем, кого любишь»

원정미 (Won Jung Mee)

가족이지만 타인입니다 (WE`RE FAMILY, BUT WE`RE STRANGERS)

Copyright © 2022 원정미 (Won Jung Mee)

All Rights Reserved.

Published in agreement with SEOSAWON, CO.,

LTD. c/o Danny Hong Agency.

© Садикова П.С., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог
Ближе к мечте

Погожим утром, позавтракав, мы отправились с детьми на прогулку по окрестностям. Это наш семейный ритуал, рожденный во времена COVID. Мы выходим из дома с неумытыми лицами, прямо в пижамах, накинув поверх спортивные куртки. Дети, захлебываясь от восторга, несутся впереди на велосипедах и самокатах, а мы с мужем идем следом, держась за руки, подставляя лица теплому калифорнийскому солнцу.

– Когда же наконец закончится этот COVID-19? Что ждет нас в будущем? – делюсь я с мужем тревогой и беспокойством, что гнездятся в моей душе.

– О чем тебе волноваться, когда у тебя есть я? – отвечает он, и его теплая ладонь крепче сжимает мою, возвращая мне внутреннюю опору.

Такую жизнь маленькая девочка, плачущая в крошечной комнатке пусанского переулка тридцать с лишним лет назад, не могла себе даже вообразить.

Я никогда не желала чего-то грандиозного. Моей мечтой всегда была счастливая семья. Пусть мы были бы бедны, пусть не достигли бы успеха – это не имело значения. Мне было достаточно просто уютного дома, где все собираются вокруг наспех накрытого стола, рассказывают, как прошел день, и заливаются смехом. Создать семью, в которой дети всецело полагаются на родителей, а муж и жена берегут друг друга и делятся душевным теплом, – обрести то семейное гнездо, которого я была лишена в детстве, – вот что было моей мечтой.

Часто говорят, что мечтам не суждено сбываться. Поэтому порой меня охватывает сомнение: неужели все то, что я имею сейчас, на самом деле реальность?

Счастливая семья была мечтой именно моей, но вовсе не все живут, лелея такую же. У каждого человека есть собственные устремления и надежды. Однако когда то, что в детстве казалось абсолютно недосягаемым, вдруг стало явью, я невольно оглядываюсь назад и спрашиваю себя: как это стало возможным?

Я верю, что смогла построить нынешнюю семью и жить в согласии со своей мечтой лишь потому, что не бросила на произвол судьбы своего раненого, подавленного внутреннего ребенка. Пусть это было трудно и мучительно, но я оборачивалась к нему и заботилась о нем. И еще я думаю, что мне удалось доказать самой себе: какими бы ни были обстоятельства, я способна – своим выбором и своей ответственностью – направлять жизнь в более светлое русло.

Какие бы надежды и мечты вы ни взращивали в себе сейчас, первым шагом на пути к ним станет обращение взгляда внутрь себя.

В детстве атмосфера в нашем доме была пронизана холодом и избирательной любовью. Это превратило меня в существо, лишенное ценности и сил. Мысль о том, что я недостойна любви, сковала меня беспомощностью, и со временем это проросло в душе глубокой болезнью. Позже, изучая психологию, я узнала, что смысл человеческого бытия вовсе не определяется другими. Я осознала: даже те, с кем мы делим кровь, не всегда способны любить друг друга по-настоящему. И порой необходимо сделать шаг назад, отстраниться. Я поняла, что кратчайший путь к здоровым отношениям – даже с семьей – это соблюдение уместной дистанции и проявление учтивости, словно мы имеем дело с посторонними.

Именно так, отдалившись от ранившей меня семьи и научившись прежде всего смотреть на себя и любить себя, я исцелилась.

Прошлые лишения и травмы стали мощной движущей силой для погружения в недра человеческой души, и в итоге – чего я никак не могла предвидеть – я стала психотерапевтом в США. Сейчас я консультирую множество детей и родителей в семейном консультационном центре в Калифорнии. И при каждой возможности пишу колонки или провожу тренинги для родителей и образовательные семинары, стремясь помочь корейским семьям в Америке справиться с психологическими трудностями.

Помогая распутывать клубки психологических конфликтов, проблем привязанности и унаследованных эмоциональных лишений в семьях и частной жизни, помогая людям становиться эмоционально устойчивее и здоровее, – я по-прежнему испытываю огромную радость и чувство осмысленности своего дела. Быть может, для того чтобы прийти к этому, мне и нужны были те самые раны и боль в прошлом.

Доверить страницам этой книги все – и мое несчастливое прошлое, и глубоко личную семейную историю – было непросто. Пожалуй, это сродни тому, как если бы я стояла обнаженной посреди огромной многолюдной площади. И речь не только о моем личном стыде. Меня не покидало ощущение, будто я выставляю на всеобщее обозрение и своих родителей – пусть они не были ласковы и сердечны, но прожили жизнь, исполняя свой долг с прилежанием и ответственностью. Я не могла отделаться от мысли, что публикация этой книги будет сродни дочерней непочтительности.

И все же я верю: если эти строки смогут подарить хотя бы малую надежду тем, кто пережил в детстве нечто подобное и лелеет схожие со мной мечты, то мой стыд и чувство вины будут не слишком высокой ценой за это.

Акт первый
Детство, что лишь казалось обычным

По правде сказать, я была в отчаянии

В переулке, сворачивавшем с рыночной улочки и ведущем к нашему дому, все было как в квартале Ссанмундон из дорамы «Ответ в 1988». Похожие друг на друга каменные заборы и ворота. Отворишь калитку – а там крошечный дворик, и в углу его маленький водопроводный кран, у которого мать, склонившись над стиральной доской, колотит белье деревянной колотушкой. Минуешь двор, откроешь входную дверь – и попадаешь на деревянный настил мару. Я всегда замирала перед ним, прислушиваясь, ловя малейшие оттенки настроения: не ссорятся ли опять мать с бабушкой?

Мои опасения «а вдруг?» неизменно оборачивались горьким «ну конечно». Из-за дверей комнаты доносились их громкие голоса. Тот холодок, что уже несколько дней витал между взрослыми, наконец прорвался наружу. Вечером, когда вернется отец, снова начнется война.

Сколько продлится на этот раз? Неделю? А может, месяц? И все это время снова придется жить, затаившись, словно мышь. Чтобы не потревожить ненароком взрослых, я боялась даже дышать громко. Меня тошнило от всего этого. Когда же закончатся эти ссоры? Да и есть ли у них вообще конец?

В доме, где каждый день ступаешь будто по тонкому льду, я хотела умереть. Однако со стороны наша семья выглядела самой обыкновенной и вполне нормальной. Мы не бедствовали настолько, чтобы тревожиться о хлебе насущном, а родители – и мать, и отец – были людьми в высшей степени добросовестными и ответственными: не пьющими, не изменяющими друг другу, не увлекающимися азартными играми и не расточительными.

Я росла, считая, что меня наказывают не больше, чем других детей, – как это было принято в большинстве семей 1980-х годов. Мне казалось, что и в других домах все устроено примерно так же, как у нас. Лишь повзрослев на несколько лет, я начала понимать: в нашей семье конфликт между свекровью и невесткой был особенно жестким, и именно из-за него ссоры между родителями вспыхивали с пугающей частотой.

У меня была крыша над головой, и голодной я не ходила, но душу мою не покидали тревога и страх. И еще – одиночество, потому что, как мне чудилось, никто по-настоящему меня не любил.

У меня часто болел живот без всякой причины, тревога сопровождала меня повсюду, а по ночам мучили кошмары. Если бы только существовал способ уйти из жизни без мучений, я бы так и сделала.

О том, что подобные переживания вовсе не являются обычными для нормального ребенка, я узнала лишь тридцать лет спустя, когда начала изучать психологию в Америке.

Оглядываясь назад, я понимаю, что страдала тогда самой настоящей детско-юношеской депрессией. Однако в ту пору ни я сама, ни кто-либо из окружающих даже не догадывались об этом.

В книге профессора психологии Линдси К. Гибсон «Взрослые дети эмоционально незрелых родителей» есть такие строки: «Расти в семье с эмоционально незрелыми родителями – опыт глубокого одиночества. Внешне такие родители могут выглядеть совершенно нормальными. Они ведут себя как обычные люди, заботятся о физическом здоровье ребенка, обеспечивают его едой и безопасной средой. Но поскольку они не выстраивают с ребенком подлинной эмоциональной связи, на месте, где должно было бы возникнуть истинное чувство защищенности, зияет огромная пустота».

Именно так все и было. В своей семье я никогда не знала, что такое эмоциональная близость, чувство покоя и ощущение, что тебя любят.

Родители любят нас так, как умеют

Телесные наказания в школах нынче почти исчезли, но в моем детстве учитель был фигурой куда более властной, чем родители, и каждое его слово было законом. Учеников пороли палкой от швабры или заставляли всем классом забираться на парты, становиться на колени и, подняв над головой стулья, стоять так целый час.

Как и дома, в школе я постоянно была напряжена, и тревога не отпускала меня. Места, где можно было бы почувствовать себя спокойно, не существовало вовсе.

Пока я металась между школой и домом, вновь и вновь проваливаясь в тревогу и тоску, никто даже не пытался понять, что творится у меня на душе. Взрослые были измотаны собственными проблемами, и среди них я чувствовала себя пылинкой. Существом, чье присутствие или отсутствие ничего не меняет. Казалось, никому из моей семьи нет до меня дела.

«Зачем тогда меня рожали? И точно ли я им родная дочь?» – думала я. Читая «Маленькую принцессу»¹, я часто воображала, что однажды, как героиню Сару нашел компаньон ее отца, так и меня разыщут мои настоящие родители.

Шли годы, и вот я сама стала родителем, а еще – психотерапевтом. Теперь я знаю наверняка: мои родители любили нас с братом. Любили так, как умели. А умели они лишь то, что впитали когда-то от собственных родителей, – и эта наука была порой холодной и беспощадной.

С точки зрения психотерапевта, мои родители сами были жертвами тяжелейшего детского насилия. Поколению, рожденному после корейской войны, пришлось пережить столь суровые времена, что едва ли сыщешь человека, вовсе не знавшего жестокого обращения. Однако детство моих родителей выдалось особенно беспощадным.

Они растили нас, прибегая к тем способам, что испытали на себе и усвоили как единственно возможные. Вместо того чтобы проявлять любовь, терпение и принятие, нас принуждали к послушанию телесными наказаниями, запугиванием и угрозами. Лишь начав изучать психологию, я поняла: то, что в детстве казалось мне ужасающей и неумолимой жестокостью, на самом деле было не чем иным, как примитивным защитным механизмом. Так пугливая и робкая собака заливается лаем громче и яростнее прочих. Наказывая и запугивая меня, родители просто пытались унять свою собственную глубоко запрятанную тревогу и беспомощность. Это был их незрелый, мучительный способ справляться с внутренним страхом.

Отсутствие того, что должно было случиться, и присутствие того, чего быть не должно

Даже став взрослой, я не находила покоя. Внутренняя сумятица не утихала, и я продолжала терзаться обидой на родителей. Временами меня охватывало самобичевание: вроде бы со мной не случалось ничего по-настоящему чудовищного, так откуда же эта боль? Может, я просто эгоистичная и мелочная?

А потом однажды, когда я уже проходила интернатуру как семейный психотерапевт, на тренинге по преодолению травмы профессор произнес слова, от которых у меня случился самый настоящий удар – будто обухом по голове.

«Травма – это когда случилось то, чему нельзя было случиться, и не случилось то, что случиться было должно».

Чтобы вырастить здорового ребенка, безусловно, важна экономическая стабильность. Но не менее – а то и более – важна стабильность эмоциональная. А это надежная привязанность, здоровая связь и общение. В нашем доме не было ни душевного тепла, ни уважения между членами семьи, ни искренних разговоров друг с другом. Одним словом, именно то, что должно было произойти, – не произошло.

Мои страдания и боль были вызваны вовсе не моей ущербностью. Они были абсолютно естественны.

Всемирно признанный авторитет в области терапии посттравматического расстройства Бессел ван дер Колк в своей книге «Тело помнит все» предупреждает об опасности детского насилия и нестабильной привязанности. Он пишет: если у человека отсутствуют воспоминания о том, что его любили в детстве, о чувстве безопасности – том самом, что ребенок непременно должен испытывать рядом со значимым взрослым, – то во взрослой жизни ему будет чрезвычайно трудно выстраивать гармоничные и устойчивые отношения с другими людьми. Причина в том, что в мозгу вместо нейронных цепочек, отвечающих за доверие к миру и ощущение стабильности, формируются совсем иные связи – подозрительность, настороженность, тревога и недоверие.

Длительное эмоциональное безразличие и пренебрежение наносят столь же разрушительный урон, что и сексуальное или физическое насилие.

Обычно при слове «травма» мы представляем себе нечто однократное и масштабное – катастрофу или трагическое происшествие. Однако травмой может стать и продолжительное воздействие, исподволь подтачивающее самоощущение личности и ее чувство собственной ценности. А это, в свою очередь, означает, что все мы в течение жизни наносим и получаем куда больше травм и душевных ран, чем привыкли думать.

Я тоже росла, даже не подозревая о собственной травме.

Заглядывая в собственную душу

Чек-лист отсутствия в детстве эмоциональной вовлеченности

Если вы отметили два или более пунктов из этого списка, вполне вероятно, что из-за отсутствия вовлеченности или из-за эмоционального насилия в детстве ваша душа – часто незаметно для вас самих – изранена или в ней поселилась пустота. И это абсолютно естественно. Ведь для здорового роста ребенку нужны не только физическая и материальная стабильность и забота, но прежде всего – эмоциональная устойчивость и душевное тепло окружающих.

Прежде чем пытаться разобраться в своем прошлом и понять родителей, стоит для начала просто объективно, без оценок взглянуть на собственный путь взросления. Именно с этого и начнется исцеление.

Почему все было именно так

Детство моей матери

Сегодня, как и всегда, мать поставила на проигрыватель пластинку Чо Ёнпхиля и, опустившись на колени, принялась мыть полы. Мы едва сводили концы с концами из месяца в месяц, но у матери была целая коллекция виниловых пластинок. Должно быть, она покупала их, откладывая гроши от скудного хозяйственного бюджета. Включать любимые песни и тихонько напевать в такт – это было ее единственной отрадой.

Своей музыкальной чуткостью мать пошла в дедушку. Я никогда не видела его живым, но на старой пожелтевшей фотографии он стоял молодой – высокий и поразительно красивый. Я всегда говорила: родись он в другое время, непременно стал бы певцом или киноактером. Но вместо этого дедушка, едва достигнув старшего школьного возраста, попал в горнило корейской войны, а вернувшись, стал беспробудно пить. Скорее всего, он страдал тяжелейшей формой ПТСР – посттравматического стрессового расстройства. Юноше с тонкой душевной организацией, вынужденному убивать, чтобы выжить под свистом пуль в самом сердце чудовищной бойни, – ему было просто невозможно оставаться в трезвом рассудке.

Так, заглушая свою травму алкоголем, дедушка в конце концов тяжело заболел и рано покинул этот мир. Разумеется, ни главой семьи, ни мужем в полном смысле этого слова он быть уже не мог.

Бабушка, которой из-за нищеты не довелось окончить даже начальную школу, тянула на себе троих детей и больного мужа. Жизнь ожесточила ее. Думать приходилось прежде всего о том, как прокормиться сегодня, и дочери оказались предоставлены сами себе. А когда собственная жизнь становилась совсем уж невыносимой и беспросветной, когда не хватало ни сил, ни простого человеческого умения, бабушка срывала злость на детях.

Я слышала истории о том, как она запирала мою мать – тогда еще трехлетнюю кроху – одну в комнате и уходила на заработки. И о том, как, раздраженная тем, что дочь в свои три все еще плохо говорит, она ударила ее по губам железным прутом и выбила зуб. Каким же ужасом сжималось тогда сердечко маленькой матери? Сколько слез пролила она в свои три года, вцепившись в дверную ручку? Глядя на дверь, что не поддавалась, сколько бы она ни плакала, девочка, должно быть, в какой-то момент просто онемела – исчезли и слезы, и слова.

Мать, как старшая дочь, росла в обстановке самого настоящего подавления и страха. И потому, встретив в двадцать один год моего отца, она выскочила замуж, словно спасаясь бегством. За мужчину, которого выбрали для нее родители и всего через три месяца после знакомства.

Мать верила: стоит только выйти замуж – и весь этот опостылевший груз несчастий и боли разом исчезнет. Ей и в страшном сне не могло присниться, что свекровь окажется еще суровее и беспощаднее, чем ее собственные родители. Несчастья матери не закончились и после свадьбы.

Детство моего отца

В детстве, когда мы наведывались в дом отца в деревне, мне никогда не спалось спокойно. Казалось, что в щелях грубо сплетенных деревянных балок под самым потолком, куда можно было добраться, карабкаясь по глиняным стенам мазанки, непременно прячутся змеи или крысы. По двору вольготно разгуливали деревенские куры, а туалет, наспех сколоченный из досок, без единой лампочки внутри, пугал до дрожи даже днем.

Из этой глухой деревни, где не было даже электричества, отец сумел выбраться в Пусан и найти там вполне достойную работу. А вслед за ним в город перебралась и бабушка, души не чаявшая в своем сыне.

Я никак не могла взять в толк, почему бабушка, сама будучи женщиной, питала такую лютую ненависть именно к женщинам. Но одно не вызывало сомнений: в том захолустье ей как женщине довелось испить полную чашу унижений и горя. Быть может, именно поэтому?..

Бабушка часто посылала меня за сигаретами и выпивкой. В ее комнате вечно плавал сизый табачный дым, а в дни, когда что-то шло не так, под ногами валялись пустые бутылки из-под сочжу. Она была неграмотной, даже порога школы никогда не переступала, а из семерых детей четверых потеряла – унесли тиф и местные хвори. Из троих оставшихся сыновей старшего отдали на усыновление в бездетную семью, а младший прослыл на всю округу отпетым сорванцом. Вот бабушка и вцепилась мертвой хваткой в отца – послушного второго сына.

Под крылом матери, которая, стоило сыну или невестке проявить непокорство, демонстративно привязывала веревку к потолочной балке и делала вид, что сейчас повесится, отец вырос образцовым сыном, гордостью семьи, – он никогда не позволял себе ничего, что не было бы одобрено бабушкой. Должно быть, он усвоил на собственной шкуре: это единственный способ выжить.

Возвращаясь с работы, отец всегда первым делом шел в комнату бабушки. Ужинал он с ней, курил вместе с ней перед телевизором и, лишь когда она засыпала, уходил в спальню к матери. Телом он давно был взрослым мужчиной, но его внутренний ребенок навеки застыл в образе бабушкиного хорошего мальчика.

Зарабатывать деньги, кормить семью и многочисленную родню – это стало для отца единственной целью и оправданием существования. Он свято верил: стоит только победить бедность – и все его проблемы и все проблемы семьи разом исчезнут. Так отец вырос во взрослого, который не умел ровным счетом ничего, кроме как добывать деньги.

Эмоциональное насилие незаметно передается по наследству

Два человека, прошедших сквозь столь суровые жизненные испытания, встретились и создали семью. Едва ли эта семья могла стать здоровой. Супружеская жизнь двух людей с незрелой душой превратилась в самую настоящую войну.

Родители часто говорили, что ни за что на свете не желали бы своим детям той боли, что выпала на их долю в детстве. Однако благие намерения разбивались о суровую реальность – они просто не знали, как любить. Мои родители искренне считали, что сытно кормить детей и дать им школьное образование – этого вполне довольно. Не ведавшие, что такое здоровая любовь, они не умели по-настоящему любить и нас с братом. А я была еще слишком мала, чтобы понять родительскую логику, где само выживание и было высшим проявлением любви.

Эта история, конечно, не только обо мне. Подобное происходит во множестве семей, где родители прошли через войну, нищету и жестокое обращение.

Согласно «Теории семейных систем Мюррея Боуэна», чтобы по-настоящему понять проблемы, возникающие внутри семьи, и состояние самого пациента, необходимо заглянуть на три поколения назад – в прошлое его родителей, а затем и родителей его родителей. Все дело в том, что глубинные семейные конфликты, а также устойчивые паттерны привязанности и общения имеют обыкновение передаваться из поколения в поколение. И одно лишь осознание этих укоренившихся, повторяющихся схем способно предотвратить их дальнейшее наследование.

Причина, по которой нежеланное наследие продолжает воспроизводиться вновь и вновь, кроется в самой человеческой природе: мы существа, неспособные выживать в одиночку, и очень многое впитываем естественным путем – через подражание и научение у окружающей среды. А главной сценой, где разыгрывается это подражание и научение, является семья.

С появлением детей то и дело поражаешься могуществу генов. Не только черты лица, унаследованные от меня и мужа, но и схожие склонности, темперамент, таланты, с которыми дети являются на свет, – все это не перестает меня изумлять. А когда видишь, как ребенок без всякого нарочитого обучения перенимает даже наши с мужем привычки, кажется, будто на свет родилась еще одна я или еще один он.

И все же, как бы ни была сильна генетика, нельзя сбрасывать со счетов и влияние среды. Едва перережут материнскую пуповину, младенец становится совершенно беспомощным – словно пламя свечи на ветру. Новоявленная жизнь без материнского молока обречена на голодную смерть.

Именно сила среды, сила воспитателя превращает это крошечное дитя в зрелую, состоявшуюся личность. Вот почему, чтобы по-настоящему понять человека, необходимо узнать, в какой среде и в какую эпоху он рос, как именно его воспитывали родители. А чтобы понять самих родителей – нужно разобраться в историческом фоне и методах воспитания уже их собственных отцов и матерей.

В 1960-е годы доход на душу населения в Корее составлял всего 70–80 долларов. Страна пребывала в положении отсталой среди отсталых. В те времена, когда не каждый день доводилось утолить голод, самым главным было просто выжить. Среда, где на кону стояло существование, заставляла людей видеть лишь самые базовые потребности – поесть и поспать. А когда не обеспечены выживание и стабильность, внутри не остается места для душевного простора. Когда же в душе нет простора, в ней не может зародиться и способность к эмпатии – умение чувствовать и понимать сердце другого человека.

Величайшая опасность травмы заключается в том, что, даже когда обстоятельства меняются и больше не нужно беспокоиться о выживании и стабильности, человек все равно не может отпустить внутреннее напряжение и страх. Он продолжает быть поглощенным лишь собственной безопасностью, и его эмпатические способности снижаются. Такие люди, сами того не замечая, ранят тех, кто находится рядом. И до тех пор, пока они не обратятся к саморефлексии и внутреннему самоанализу, родительский образ будет естественным образом воспроизводиться в следующем поколении.

В моей душе «растут» вторые родители

– Вон там местечко освободилось. Иди сядь, – сказала мать, указывая на пустующее сиденье впереди, когда мы ехали в автобусе.

– Нет, ничего. Мне и стоя хорошо, – ответила я, крепче вцепившись в поручень маминого кресла, и осталась стоять.

Мне было спокойнее, когда мать оставалась прямо перед глазами. В детстве каждая поездка с ней в автобусе наполняла меня смутной тревогой. Мне все казалось, что мать, измученная несправедливой и тяжкой семейной жизнью, может втайне от меня сойти на какой-нибудь остановке и просто исчезнуть.

Я и сейчас помню ее спину, когда она лежала в дальней комнате. Укрывшись с головой одеялом, мать выглядела такой хрупкой, что казалось, рассыплется от одного прикосновения. Она часто впадала в тоску и болела. Даже мне, ребенку, было видно: на мать свалилось слишком много несправедливых тягот, а дел у нее – невпроворот. Днями и ночами она помогала отцу кроить промышленную упаковочную пленку – паяла и сворачивала ее, а потом таскала тяжелые рулоны, пока плечо у нее окончательно не вышло из строя.

Из-за отцовского дела у нас в доме вечно жили по двое-трое дальних племянников со стороны его родни. Стоило купить мешок риса, как он заканчивался меньше чем за месяц. А поминальных обрядов в году набиралось ни много ни мало – двенадцать. По выходным дом был битком набит отцовской родней. И ко всему этому порой добавлялись совершенно невыносимые бабушкины колкости. Мать принимала все это на себя – собственным телом.

Она говорила потом, что в те времена душа ее болела куда сильнее тела. Как бы она ни выбивалась из сил, отец, считавший, что заботиться о жене или помогать ей – удел подкаблучников, не поддержал ее ни единым теплым словом. Более того, будучи примерным бабушкиным сыном, он вечно оказывался для матери «чужим среди своих». Именно это и подтачивало ее здоровье, заставляло болеть.

Мать признавалась, что день за днем ее одолевало отчаянное желание умереть или сбежать без оглядки. Но всякий раз, стоило ей подумать о нас с братом, сердце обрывалось, и она в бессилии оседала на пол. А однажды, заявив, что больше так жить невозможно, мать взяла нас с братом – тогда учеников третьего и пятого классов – и ушла из дома к тете.

В тот момент я не столько тревожилась о том, что родители могут развестись, сколько была охвачена страхом: а вдруг мать оставит меня и уйдет одна.

Остаться без матери – с бабушкой, которой не было до меня ни малейшего дела, и с равнодушным, вечно занятым отцом – мне казалось страшнее смерти. Поэтому в те ночи, когда мать уходила куда-то и долго не возвращалась, я, как была в пижаме, бежала искать ее, обшаривая всю округу.

Должно быть, каким-то животным чутьем я понимала: мне ни в коем случае нельзя становиться для матери обузой. Что, если я доставлю ей лишние страдания, она и вправду может уйти из дома навсегда. Именно поэтому я не могла позволить себе искать у родителей эмоциональной опоры. Мне нельзя было становиться ни бесполезным существом в доме, ни тем более причиной для новых скандалов. Я не смела добавить свои беды к тем шатким канатным пляскам родительских отношений и к бесконечной войне свекрови с невесткой.

Для маленького ребенка не иметь в семье того, на кого можно всецело положиться, к кому можно по-настоящему прильнуть, – это невыносимое одиночество и мука. Вечно ловя настроение взрослых, проглатывая обиду и гнев, я каждый день засыпала в слезах, накрывшись с головой одеялом.

А внутри меня в это время подрастали и жили своей жизнью та самая трехлетняя мать, цеплявшаяся за дверную ручку и рыдавшая в запертой комнате, и тот самый послушный второй сын – единственная надежда бабушки – мой отец.

Заглядывая в собственную душу

Какие проблемы передаются в моей семье из поколения в поколение

• Методы воспитания или отношение бабушек и дедушек были избирательными и безжалостными.

• Родители испытывали серьезные финансовые трудности или принадлежали к социально неблагополучным слоям.

• Даже сейчас между родителями и их родителями часто вспыхивают конфликты.

• В семье существуют повторяющиеся из поколения в поколение модели поведения или явления (разводы, измены, алкоголизм, насилие, игромания и т. д.).

• Родители до сих пор не могут вырваться из-под чрезмерного контроля со стороны своих родителей.

Если ваши родители пережили что-либо из перечисленного выше, вполне вероятно, что они сами могли столкнуться с насилием, безразличием, пренебрежением или нарушением привязанности. Подобное насилие и эмоциональная депривация, если сознательно не восполнять потребности с помощью других людей или целенаправленных усилий, имеют свойство естественным образом воспроизводиться в следующем поколении.

Поэтому, чтобы по-настоящему понять родителей, необходимо разобраться в том, как воспитывали их самих и в какой среде они росли. А для того чтобы это наследие не перешло к вам и дальше к вашим детям, необходимо сохранять внутреннюю бдительность и прилагать осознанные усилия.