Kitobni o'qish: «Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов»

Name: Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов
Author: Вольфганг Акунов
ISBN: 978-5-00165-926-6

Вольфганг Акунов

Shrift:

Светлой памяти моей жены Валерии

Документы и материалы древней и новой истории Суверенного Военного ордена Иерусалимского храма

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

Зачин

Он на клинок дохнул – и жало
Его сирийского кинжала
Померкло в дымке голубой:
Под дымкой ярче заблистали
Узоры золота на стали
Своей червонною резьбой.
«Во имя Бога и пророка.
Прочти, слуга небес и рока,
Свой бранный клич: скажи, каким
Девизом твой клинок украшен?»
И он сказал: «Девиз мой страшен.
Он – тайна тайн: Элиф. Лам. Мим».
«Элиф, Лам, Мим? Но эти знаки
Темны, как путь в загробном мраке:
Сокрыл их тайну Мохаммед…»
«Молчи, молчи! – сказал он строго, —
Нет в мире бога, кроме Бога,
Сильнее тайны – силы нет»

Иван Бунин. «Тайна».

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Автору настоящего правдивого повествования представляется необходимым предпослать его основному тексту несколько общих предварительных замечаний, весьма важных для понимания причин и механизма возникновения в рамках ислама враждебных течений, «партий» или «сект».

Основатель новой мировой религии – ислама – пророк Мухаммед учил своих приверженцев не сомневаться. Религия нищих мудрецов, прикровенно проповедующих спасительное учение – это отнюдь не ислам в том виде, в каком его замыслил Мухаммед. Он замыслил ислам, как молодую феодальную державу, и сам начал строить ее не только мечом духовным, который есть слово Божие, но и мечом земным, железным (не случайно сабля Мухаммада – знаменитый «зульфикар» – имела не одно острие, а два). Слова пророка Единого Бога Мухаммеда, опытного и расчетливого купца из славного и богатого города Мекки – были обращены не к «беглецам от мира сего», а, в первую очередь – к воинам и купцам, которые спешили мечом утвердить святую веру и получить торговые монополии.

Если бы у основателей предшествовавших исламу «мировых» религий были родные сыновья, они, вероятнее всего, стали бы такими же бездомными, странствующими по градам и весям подлунного мира, мудрецами и учителями нравственности, как и их отцы. Родных сыновей не имел и Мухаммед, но присоединившиеся к нему близкие родственниками стали феодалами, образовав аристократию созданной пророком духовно-светской мировой державы. Они были вполне реальны, царство их было «от мира сего» они боролись за место у трона пророка точно так же, как сыновья, племянники, братья и сестры светского феодала.

Секты и расколы в буддизме, зороастризме и других религиях пророческого (профетического) типа возникали, как правило, в связи с различиями в толковании учения. В исламском же мире возникновение расколов, толков, «сект» и «ересей» чаще всего определялось политическими причинами. Порой между мусульманскими толками не было разногласий в обрядах или вероучении – в недрах формально и внешне единой «нации ислама» – мусульманской «уммы» – бурлили чисто политические страсти. Центрами притяжения враждующих толков в исламе оказывались не столько идеи, сколько люди – нередко родственники Мухаммеда и последнего праведного халифа «хазрата»¹ Али. И потому столкновения и даже войны между приверженцами разных толков ислама велись не столько вследствие того, что одни были «еретиками», а другие ими не являлись, сколько вследствие того, что вожди сектантов были выразителями центробежных процессов в созданной, в первую очередь, силой оружия исламской державе, претендовавшей на вселенскость. Перейдем, однако, непосредственно к низаритам…

Эти главные герои настоящей книги – члены тайного мусульманского ордена (орденом их впервые назвал австрийский ориенталист XIX века барон Йозеф фон Хаммер-Пургшталь), несомненно, обладали редкостной способностью (конечно, не врожденной, а благоприобретенной в процессе обучения) оказывать неотразимое психологическое воздействие на всех, кому приходилось иметь с ними дело. Причем не только на тех, с кем они вступали в контакт с целью привлечь в ряды своего орденского братства все новых и новых последователей, но и на врагов, внушая последним панический страх. Силы, многократно превосходящие их в численном отношении (а низариты никогда не были слишком многочисленными даже на самом пике своего движения), постоянно угрожали развивавшемуся вне сферы их влияния низаритскому движению, неоднократно пытаясь уничтожить его и истребить самую память о нем.

Первейшим и главнейшим врагом этого движения была огромная и могущественная, но внутренне непрочная и фактически раздробленная (несмотря не свое внешнее и официальное единство) Сельджукская держава, возглавляемая огузской (тюркской) по происхождению султанской² династией (о которой, как и о тюрках вообще, еще будет подробней рассказано далее), сложившаяся на протяжении XI века на территории Ирана и окружающих Иран земель и простиравшаяся вплоть до самой Земли Воплощения – Сирии и Палестины. Низаритской группировке, несмотря на вопиющее неравенство сил, удалось устоять в ожесточенной борьбе не на жизнь, а на смерть с поистине гигантским по своим размерам и ресурсам Сельджукским султанатом… л ишь для того, чтобы быть уничтоженной еще более могущественной военной державой, подвергшей весь мусульманский Средний и Ближний Восток невиданному дотоле разгрому и почти тотальному опустошению – державою потомков величайшего монгольского, или татарского, Великого хана³ – каана – Темучина-Чингисхана…

Однако даже в эту грозную для низаритов пору, перед лицом монгольского нашествия, неотвратимо надвигавшегося на раздробленный, погрязший в междоусобных войнах, мусульманский мир, подобно опустошительному огню, страх перед неуловимыми «кинжальщиками» не пропадал. По-прежнему казалось, что нет места в обитаемом мире, до которого бы не дотянулась длинная рука низаритов.

Одна из низаритских крепостей (немало которых все еще удерживалось представителями тайного движения низаритов на территории Ирана и Сирии) упорно сопротивлялась непобедимым завоевателям на протяжении долгих тринадцати лет до самой своей сдачи в 1270 году. То обстоятельство, что ее осада заняла столь продолжительное время, служит ярким свидетельством панического страха, внушаемого низаритским движением своим врагам, опасавшимся оставить крепость столь опасных людей не взятой у себя в тылу. Другим подтверждением этого почти иррационального страха служит печальная судьба низаритского гарнизона взятой, наконец, монголами – не штурмом, а измором! – горной крепости. Выдающиеся мужество и выносливость гарнизона, стойко выдержавшего столь продолжительную осаду, несмотря на свое безнадежное положение, не могли не впечатлить победителей, умевших, как и сам их предводитель, «священный воитель» Чингисхан, ценить доблесть и мужество даже в противнике. Чего сами осаждающие, собственно говоря, и не скрывали. И потому защитники низаритской крепости, принужденные к сдаче, между прочим, нехваткой не только провизии, но и одежды (совершенно износившейся и превратившейся в лохмотья за тринадцать – или, по другой версии – даже семнадцать! – долгих лет осады), казалось бы, могли рассчитывать на снисхождение и пощаду. Но нет, страх монголов перед низаритами оказался сильнее их уважения к доблести противника. И все сдавшиеся низариты были поголовно перебиты монголами. Впрочем, в данном случае могло сыграть роковую для участи сдавшегося на милость беспощадных победителей стойкого гарнизона низаритской крепости роль и убийство низаритским «кинжальщиком» хана монголов Чагатая, одного из сыновей самого грозного «Потрясателя Вселенной» – Чингисхана…

Осознание «нами, нынешними», в полной мере, постоянного, тягостного чувства страха перед низаритами, испытываемого их современниками-иноверцами, имеет решающее значение для правильного понимания нами истоков, истории и характера этого движения. Поскольку сами «кинжальщики» не оставили о себе никаких письменных свидетельств, а избежавшие уничтожения, сохранившиеся и дошедшие до нас документы вышли главным образом из-под пера их противников, сложившееся – задним числом! – мнение о низаритах неизбежно несет на себе отпечаток предвзятости и негативного отношения. Наиболее сильное влияние на наши современные представления об истории низаритского движения и о самих низаритах, как о коварных, злобных, мстительных и кровожадных существах, вне всякого сомнения, оказали жившие в эпоху монгольского нашествия на мусульманский мир, имевшие иранское происхождение авторы хроник, уцелевших до наших дней – Ала ад-Дин Ата Малик ибн Мухаммед Джувейни, Рашид ад-Дин Фазлуллах ибн Абуль-Хайр Али Хамадани и Абу аль-Касим Абдаллах Кашани.

Все они, в силу своих религиозных убеждений, были ярыми врагами низаритов. Все они основывали свои труды на оригинальных низаритских источниках, но никто из них не относился к низаритам дружелюбно, не считая нужным дать тем возможности оправдаться в возводимых на них недоброжелателями бесчисленных обвинениях, оспорить точку зрения враждебных низаризму историков, изложенную в их хрониках, или внести в них свои поправки.

Хотя Рашид ад-Дин и Джувейни, вероятно, опирались на одни и те же источники, их точки зрения на низаритов и подход к низаритской теме сильно различались. Рашид ад-Дин приводил больше фактов, чем Джувейни, а Джувейни высказывал больше оценок, чем Рашид ад-Дин». Джувейни служит наиболее наглядным и ярким примером крайне антинизаритского подхода, характеризующегося преувеличениями и передергиванием фактов, поэтому при работе с его трудами следует проявлять крайнюю осторожность. Он находился на службе у монголов в период, когда они искореняли низаритов на территории Ирана. Прежде чем разрушить в 1256 году мощнейшую твердыню «кинжальщиков» – крепость Аламут – монголы позволили «своему» иранскому историку ознакомиться с книгами хранившейся в Аламуте богатейшей библиотеки. Персидскому историку-коллаборационисту было также позволено взять себе те книги, которые представляли для него интерес и ценность, а все остальное – главным образом, религиозная литература с изложением низаритского вероучения – было сожжено на огромном «погребальном» костре, чье пламя, вздымавшееся до небес, свидетельствовало всему миру о конце независимого низаритского государства на территории Ирана. Пожалуй, редко когда историку предоставлялась лучшая возможность сформировать у своих читателей – современных и будущих – взгляд на предмет его писаний, и представление об истории, соответствующие его собственным…Следует признать, что Джувейни весьма умело воздействовал на сердца, души и умы своих слушателей и читателей, убеждая их в своей правоте. Именно в его обличительных словах следует искать истоки позднейших «черных легенд» о низаритах, обретших, в кривом зеркале иранского прислужника монголов-победителей, карикатурный образ проклятых Богом и богооставленных адских служителей – «мульхидов»⁴, отвратительных в своей жестокости, приспешников достойного проклятия Иблиса (дьявола), соблазняющих «малых сих» отречься от Аллаха и продать свои бессмертные души Шайтану (сатане)…

С учетом положения, которое перс-иранец Джувейни занимал при новой, монгольской власти, не следует удивляться его подходу к низаритской теме. Вскоре после падения Аламута монголы назначили ученого иранца правителем захваченного ими города Багдада – «богоданного града», недавней столицы аббасидских халифов, считавшихся духовными владыками всех мусульман-суннитов (к числу которых относился и Джувейни, закрывший, в данном случае глаза на жестокую казнь монголами плененного ими халифа, традиционно считавшегося повелителем всех правоверных – ведь мусульман иных толков суннитское большинство исповедников ислама считало вообще не мусульманами, а еретиками; впрочем, последние отвечали суннитам тем же). Подобное назначение поистине многого стоило… Не удивительно, что все сочинение Джувейни было пронизано резко и яро антинизаритским духом, порой оно прямо-таки дышит ненавистью к «нечестивым сектантам-безбожникам». Подобная позиция не была редкостью среди историков-суннитов, готовых славить принявших их на службу иноземных захватчиков за искоренение теми измаилитско-низаритской ереси в Иране… «Цари греков и франков, что бледнели от страха перед этими проклятыми, и платили им дань, и не стыдились такого бесчестья, теперь вкушали сладость покоя. И все обитатели мира, и в особенности правоверные, были избавлены от их злых козней и нечистой веры. И все человечество, высокие и низкие, вельможи и чернь, разделили это ликование».

Многое в подборе фактов и в манере изложения низаритской темы, характерных для Джувейни, заставляет задаться вопросом, был ли он непредвзятым и объективным историком, способным и желавшим подходить к предмету «без гнева и пристрастия», и усомниться в этом. Наглядным подтверждением обоснованности этих сомнений может служить хотя бы приведенный ниже комментарий Джувейни к сообщению о падении древнейшей и главнейшей низаритской крепости под названием Аламут:

«В этом рассаднике ереси, в Рудбаре (водообильной горной долине, образованной реками Шахруд и Аламут и служившей главным оплотом низаритов – В. А.) и Аламуте, родине порочных приверженцев Хасана ибн Саббаха (основателя низаритского «национал-революционного» тайного братства, о котором еще пойдет речь на дальнейших страницах нашего правдивого повествования – В. А.)… не осталось камня на камне. И в этом процветающем обиталище нововведений Художник прошедшей вечности написал пером насилия на портике каждого жилища строчку: “Эти их пустые дома – необитаемые развалины” <…>. И так был очищен мир, оскверненный их злом. И путники теперь идут своей дорогой без страха и опасений, и им не чинят неудобств взиманием пошлин, и они молятся за [продление] удачи счастливого царя (хана монголов Хулагу, уничтожившего низаритов – В. А.), который вырвал их с корнем и не оставил от них следа. И это деяние было истинным бальзамом на раны мусульман и исцелением недугов Веры. И пусть люди, которые придут после этого века и этой эпохи, знают, сколько зла они принесли и какое смятение посеяли в сердцах людей. Те, кто заключил с ними соглашение, будь то цари прошлых времен или современные правители, дрожали и трепетали [от страха за свою жизнь], а те, [кто] враждовал с ними, день и ночь были скованы ужасом перед их подлыми фаворитами. Эта была чаша, наполненная до краев, это был ветер, что лишь на время стих. «Это – напоминание для помнящих», и да покарает Аллах так же всех тиранов!» («Чингисхан. История завоевателя мира»).

Как бы то ни было, не безмерно гиперболизированное повествование Джувейни и его собратьев по перу и предвзятости (вряд ли доступное «христианам-франкам», наверняка не знакомым, в подавляющем большинстве своем, с сочинениями иранских историков), а во многом недостоверные сообщения «франкских», «латинских», западных хронистов – впрочем, по вполне понятным причинам – внесли наиболее весомый вклад в формирование исключительно негативного образа низарита, как фанатичного и безжалостного убийцы, на котором буквально «негде штампы ставить», в европейском сознании. Тайное движение «кинжальщиков» произвело поистине неизгладимое впечатление на «франкских» авторов, получавших сведения о нем (причем, чаще всего, из третьих и четвертых рук). В общем и целом их представление о низаритах сводилось к тому, что последние представляли собой зловещую, банду пребывающих где-то в глубоком подполье (и в то же время готовых в любой момент выскочить из-за ближайшего угла) безжалостных убийц, наносящих своим жертвам смертельные удары исподтишка, чаще всего оставаясь при этом безнаказанными.

Тот несомненный факт, что эти безжалостные «человекоубийцы» (известные не только как «низариты», «батиниты» и «хашишимы»⁵, но и как «фидаины», или «федави», то есть «готовые пожертвовать собой») не испытывали страха смерти, а совсем напротив, как бы стремились к смерти, напрашивались на нее, нисколько не ослаблял, но лишь усиливал впечатление, производимое тайным движением «кинжальщиков» на сознание из «франкских» современников. В этой ситуации зерно истины о низаризме оказывалось погребенным под великим множеством невольных или вольных искажений и откровенно фантастических измышлений.

Данная традиция не прервалась и по завершении эпохи Средневековья, «плавно» перейдя из нее в Новое, а затем – и в Новейшее время. Когда в просвещенном, как принято считать, XIX веке европейские историки начали проявлять интерес к низаритской теме, сложившиеся вокруг него мифы стали, как это ни странно, множиться, приобретая все более неправдоподобные и порой совершенно гротескные формы. И лишь благодаря самоотверженному труду многих историков прошлого, XX века к истории низаритов стал проявляться более взвешенный, более сбалансированный подход, и маятник исторической науки стал двигаться в обратном направлении, от легенды обратно к истории. В результате усилий непредвзятых и лишенных антинизаритских предрассудков историков XX века мрачные, непроглядные тучи, затемнявшие так долго наш взгляд на низаритов, начали постепенно рассеиваться. Тем не менее, налет мифологии, по-прежнему окутывающий историю низаритов, остается настолько густым, а число достоверных источников об исторически реальном низаритском движении – столь ограниченным, что шансы на восстановление всей полноты правды о низаритах в их исторической перспективе весьма невелики.

Поскольку сами низариты не оставили о себе почти никаких исторических свидетельств, с самого момента возникновения низаритского движения стали возникать всякого рода легенды и мифы о нем. Разгром исторических низаритов монгольскими захватчиками лишил низаритское движение последней возможности защитить себя от все более чудовищных измышлений и обвинений, возводимых на них их противниками. Хотя они выжили и продолжали существовать долгие века после постигшей их катастрофы, ускользнув, пусть в сравнительно, небольшом числе, из рук беспощадных монгольских карателей, созданные низаритами независимые самостоятельные государства прекратили свое существование раз и навсегда. Уцелевшим низаритам пришлось удовольствоваться существованием в рамках относительно небольших, как правило, весьма уединенных, общин, влачивших свою жизнь в условиях строжайшей изоляции. И врагам низаритов уже никто не мог помешать писать и говорить о низаритах что угодно, не опасаясь ни малейших возражений и попыток оспорить или хотя бы поставить под сомнения все более дикие, безумные и яростные обвинения, возводимые на побежденных…Что называется, «игра в одни ворота»…Стоит ли удивляться тому, что в этих условиях расцвел столь пышным цветом миф об «ассасинах», под влиянием которого оказался целый ряд писателей, включая не только таких вдохновенных мастеров пера, как Василий Григорьевич Ян, Лев Николаевич Гумилев, Морис Давидович Симашко или Игорь Всеволодович Можейко, но и пишущего настоящие строки бумагомарателя (в нескольких его предыдущих книгах)?

Ядро и сердцевину этого мифа составляло представление о практикуемых «ассасинами» постоянных политических убийствах как главном и чуть ли не единственном средстве обеспечения существования их «скрытого», «глубинного» государства. Между тем, использование низаритами убийц-смертников было не более чем отработанным на протяжении долгой борьбы за выживание защитным механизмом, созданным гонимой многочисленными врагами группировкой, находившейся в безнадежно проигрышном положении, как с точки зрения численности, как и с точки зрения военно-политического могущества, по сравнению с ресурсами ее противников. В реальности же практика политических убийств была отнюдь не единственным, но лишь одним из средств низаритской стратегии, предусматривавшей, наряду с использованием, в зависимости от обстоятельств, террористических актов, строительство сильно укрепленных крепостей-убежищ в труднодоступных горных районах, в которых можно было укрыться в моменты наибольшей внешней угрозы, а также чрезвычайной (и в некоторых случаях – прямо-таки поразительной, если не сказать – обескураживающей!) гибкости, присущей низаритам способности изменять своим, казалось бы, священным ценностям и убеждениям, политическим взглядам и союзам и даже религиозным воззрениям, причем изменять мгновенно, почти молниеносно. Один из применяемых низаритами тактических приемов всегда доставлял историкам, изучающим низаризм, немало трудностей, и, возможно, создавал порою неуверенность в умах и душах, самих членов низаритского движения, внося в них немалую долю сомнений и смущения. Речь идет о тактическом приеме, именуемом «такийя» (что в буквальном переводе с арабского языка означает «мысленная оговорка», «благоразумие», «осмотрительность» или «осторожность»). В рамках данной концепции своеобразного «разумного оппортунизма» низаритам дозволялось скрывать свои подлинные взгляды, верования и убеждения во избежание тех или иных опасностей, невзгод и неудобств. Вплоть до допущения отречения от собственной веры, как средства сохранения жизни. Это называлось «благоразумным сокрытием своей веры ради высшей цели и высшего блага (то есть – для блага своей религиозной общины)», и вполне могло послужить образцом и моделью поведения для членов позднейшего «франкского» ордена иезуитов с его девизами «к вящей славе Божьей» и «цель оправдывает (или, буквально, «освящает» – В. А.) средства». Как говорится, притворно клянись и лжесвидетельствуй, но тайны раскрывать не смей…

Справедливости ради, следует заметить, что к тактическому приему «такийи» издавна прибегали не только низариты и не только измаилиты, но и мусульмане-шииты вообще. Это «благоразумное сокрытие своей веры» издавна считалось (и считается) одним из руководящих принципов шиизма. Порою не только шиитские, но и суннитские богословы обосновывали дозволенность «такийи» стихами-аятами священного Корана и сунной (преданиями о жизни) пророка Мухаммеда (чье имя означает по-арабски «Достохвальный»), указывая на то, что Коран допускает в случае крайней необходимости внешнее отречение от веры, дружбу с неверными, нарушение ритуальных предписаний. Как и на то, что во времена пророка Мухаммеда один из первых сподвижников пророка – Аммар ибн Ясир – был вынужден формально отречься от ислама, но сохранил в сердце истинную веру.

Тайный характер шиитской пропаганды («дават») и периодические гонения на шиитов привели не только к одобрению их руководителями практики «благоразумного сокрытия своей веры», но и к возведению ее в один из руководящих принципов шиизма. Шиитская «такийя» может применяться как для обеспечения личной безопасности правоверного, так и во имя соблюдения интересов всей общины верующих. Разработку принципа «такийи» и возведение ее в степень религиозной обязанности шииты связывают с именем шестого имама Джафара ас-Садика, умершего в 765 году (о том, кто такие имамы, будет подробно рассказано на дальнейших страницах настоящего правдивого повествования). При этом, в отличие от суннитов, допускавших «такийю» как средство самозащиты, средневековые богословы-шииты со временем стали рассматривать ее как долг и обязанность общественного значения. Но довольно об этом…

Как легко может убедиться уважаемый читатель, у низаритского тайногоордена имелись веские основания принять на вооружение тактику «такийи», отнюдь не являвшейся неким волюнтаристским нововведением основателя низаризма Хасана ибн-Саббаха (или Хасана-и-Саббаха), но восходившей к временам возникновения ислама как такового. Руководитель низаритского ордена (чье мнение считалось его последователями всегда безошибочным и неоспоримым, даже если он называл сегодня белым то, что еще вчера называл черным) был волен в любой момент объявить, что все предыдущие торжественные заявления об исповедуемых низаритами религиозных убеждениях отныне лишались всякой силы и теряли всякое значение. Мгновенное изменение низаритами своей политики на диаметрально, прямо противоположную, практиковалось сплошь и рядом с целью облегчения и оправдания расторжения прежних политических союзов и заключения, вместо них, новых союзов, со вчерашними, казалось бы, непримиримыми противниками и смертельными врагами. Эта казавшаяся пристрастным посторонним наблюдателям подобных «трансформаций» чистой воды оппортунизмом необычайная «политико-идеологическая гибкость» порой сбивала с толку и самих последователей низаризма, не всегда успевавших уловить перемену политического ветра, пере(на)строиться в соответствии с изменением политического вектора и уклоняться в ту или иную сторону, в соответствии с изменением «генеральной линии партии». Но изощренные в казуистике низаритские теоретики и богословы всегда ухитрялись представить очередной религиозно-политический «кульбит» главы движения как вполне законное средство манипуляции противниками низаризма, освященное традициями Корана и сунны.

Конечно, концепция «такийи», рассматриваемая ее критиками как «беспринципное приспособленчество» или «отъявленный оппортунизм», на первый взгляд представляется лишенной особой привлекательности и наверняка не раз смущала последователей низаритского движения. Вероятно, она также помогала сторонникам низаризма оправдывать, задним числом, очередную «смену курса», утверждая, что руководители низаритскогоордена никогда не были беспринципными оппортунистами, но всегда шли единственно верным путем, а их кажущиеся «идеологические шатания» служили лишь для отвода глаз политических оппонентов движения. «Такийя» дала критикам низаризма и творцам «черного» мифа о «вероломных ассасинах» дополнительный повод ставить им в вину постоянное двуличие и лицемерие, придававшее обраставшему легендами движению еще более зловещий характер. Однако именно «такийя» оказалась на поверку вполне оправданной и чрезвычайно успешной тактикой, обеспечивавшей низаритскому движению возможность существовать в качестве самостоятельной силы на протяжении куда более продолжительного периода времени, чем можно было ожидать, исходя из имевшихся в распоряжении этого движения достаточно ограниченных ресурсов. Именно в неизменной верности принципу «такийи» лежит ключ к пониманию удивительной жизнеспособности низаритов и их поразительной приспособляемости к меняющимся внешним обстоятельствам и условиям существования в неизменно враждебной среде. Ибо, как уже говорилось выше, низаризм всегда выживал благодаря своей гибкости и своей способности адаптироваться к процессу исторической эволюции.

Понимание этих факторов помогает развеять мифологический туман, окутывающий низарииский орден как факт реальной истории. На дальнейших страницах настоящего правдивого повествования его автор постарается отделить зёрна от плевел и факты от легенд. Это – дело далеко не простое и требующее немалого времени, в отличие от простого пересказа современным языком сочинений авторов времен давно прошедших. Тем не менее, использование современных представлений и подходов помогает разоблачить многие из глубоко укоренившихся за долгие века в людских умах мифов об «ассасинах». Усилия упомянутых выше и других современных исследователей помогли ввести низаритское движение в определенный реально-исторический контекст. Благодаря их исследованиям мы приблизились к правильной и достоверной оценки места, занимаемого низаритским орденом в истории Средневековья и в мировой истории вообще.

Но, невзирая ни на что, удивительно живучая «черная легенда» о вечно жаждущих крови «убийцах-ассасинах» продолжает существовать и сохранять для многих свою привлекательность и в наши дни, в том числе и потому, что она, несомненно, основывается и на подлинных фактах. Не может быть никаких сомнений в том, что множество террористических актов, приписываемых низаритам, действительно были совершены именно ими. Хотя в отдельных случаях вопрос о причастности низаритов к тому или иному громкому политическому убийству может и должен быть предметом обсуждения. Ибо нередко политические отношения низаритов с жертвой приписываемого им террористического акта на момент его совершения были отнюдь не враждебными, а нейтральными, дружественными или даже союзными (что ставит под сомнение целесообразность ликвидации данного «объекта» с точки зрения низаритов). Однако вся нарисованная усилиями творцов легенд и мифов, не пожалевших черной краски для «безбожных и вероломных кинжальщиков», картина «низаритского беспредела» продолжает свое существование (причем не только в компьютерных играх и комиксах), хотя является не более чем карикатурой на историческую реальность.

От мрачного очарования этой «черной легенды» не оказались застрахованными даже многие поистине великие историки. Например, сэр Стивен Рансиман, автор классической «Истории крестовых походов», писал о теснимых мусульманами «франках» Заморья, что никто из них не знал, сможет ли он избежать удара наточенного на него ножа приверженца ассасинов. Однако, несмотря на огромное впечатление, производимое представителями низаритской группировки как на индивидуальное сознание каждого «франка», так и на коллективное сознание «франкского» Запада, трезвомыслящие современные историки (например, Фархад Дафтари, хотя порой и «перегибающий палку» в своем нескрываемом «низаритофильстве») склоняются к мнению, что, в отличие от утверждений «черной легенды», в действительности жертвами низаритов, направлявших острие своего террора главным образом на выдающихся представителей не христианского, а исламского мира, пало не более пяти «франков».

Исполнителями «ассасинских» террористических актов, согласно популярным представлениям, вошедшим, прежде всего, в художественную литературу (вплоть до знаменитого романа «Граф Монте-Кристо» любимого писателя наших детства-отрочества-юности Александра Дюма-отца) были якобы слепые фанатики, находившиеся в состоянии наркотического безумия. И это – вопреки тому факту, что «кинжальщики» грозного главы низаритского ордена – «Горного старца» действовали всегда с холодным, трезвым, безошибочным расчетом, на что люди, одурманенные наркотиками, просто не были бы способны. Для характерного для низаритов поистине виртуозного совершения терактов требовались глазомер, быстрота, точность и твердая, верная рука, чего, как по отдельности, так и в совокупности, вряд ли можно было ожидать от наркоманов. Да и часто приводимое сравнение низаритских «фидаинов»-«федави» с людьми, пусть и не опьяненными наркотиками, но находящимися в состоянии малайского «амока», также абсолютно некорректно, ибо последние, в своем состоянии слепой ярости, или одержимости, способны убить первого попавшегося, случайного человека, но не заранее выбранную и тщательно выслеженную жертву. Существует основанное на утверждениях средневековых «франкских» хронистов стойкое представление (а у многих – даже убеждение), согласно которому «ассасины» были готовы, по первому же щелчку пальцев своего главы, мгновенно напороться грудью на торчащие из стены железные острия или бестрепетно спрыгнуть в пропасть с высокой башни своей горной крепости-убежища – только ради того, чтобы продемонстрировать свою слепую преданность «Горному старцу» и полное пренебрежение собственной жизнью. Что они якобы владели искусством превращаться в призраки и даже становиться невидимками (совсем как японские ниндзя). Что, сделавшись невидимыми, «кинжальщики» были способны прокрадываться совершенно незамеченными через ряды вооруженных до зубов телохранителей своей будущей жертвы и успешно выполнять порученное им задание.

В действительности все было совсем иначе. Исторические низариты были, в отличие от легендарных «ассасинов», отнюдь не бестелесными призраками, а вполне земными, из плоти и крови, приверженцами и членами реального религиозно-политического ордена. Впрочем, подлинная история этого реального ордена и возглавленного им движения представляется, при ближайшем рассмотрении, ничуть не менее захватывающей, увлекательной и интересной, чем «черная легенда об ассасинах». На протяжении всего периода Средневековья политика и религия в исламском (как, впрочем, и в христианском) мире были настолько переплетены между собой, что отделить одну от другой просто не представляется возможным. Низариты использовали политические убийства как одно из многочисленных имевшихся у них в распоряжении средств обеспечения выживания и упрочения своего дела. Не менее, но и не более того. На протяжении всей своей долгой истории низаритское движение было более склонно использовать не столько убийц, сколько миссионеров-проповедников (известных как «дай», «даисы» или «деи»), и опираться в деле расширения сферы своего влияния именно на них, а не на смертников-«фидаинов». Постоянное воздействие, оказываемое этими проповедниками – «даисами» или «деями» – наумы мусульман, внимавших их тайным проповедям, было гораздо сильнее эффекта от терактов, совершаемых «кинжальщиками». В результате миссионерских усилий «даисов» влияние ордена низаритов распространилось далеко за пределы его первоначального «очага», расположенного на территории Ирана, вплоть до Сирии, Центральной Азии и даже Индии, в которой до наших дней сохранились достаточно крупные низаритские общины. Эти проповедники шли на большие жертвы и на огромный риск, подвергая себя великому множеству разного рода опасностей ради выполнения своего священного долга и успеха дела, которому они посвятили всю свою жизнь. Вдохновенные своей проповеднической миссией, известной под уже упоминавшимся выше названием «дават», они подвергались ежедневной угрозе быть обнаруженными агентами враждебных их движению духовных и светских властей, что грозило им неминуемой и, как правило, крайне мучительной смертью. Причем многие из «даисов» действительно заплатили жизнью за стойкое исповедание и проповедь своей веры, став, в глазах своих собратьев и последователей святыми мучениками – «шахидами». И потому готовность к самопожертвованию и преданность своему делу не на жизнь, а на смерть, занимали в истории орденанизаритов гораздо большее место и имели для их успеха гораздо большее значение, чем интриги и убийства…

Эта книга была написана, невзирая на огромное количество сочинений, посвященных «ассасинской» теме, чтобы, расчистив многочисленные легендарные напластования, попытаться поместить низаритское движение в реально-исторический контекст. Что представляется делом совсем не простым, учитывая живучесть и устойчивость «черной легенды» об «ассасинах». Тем не менее, искушение написать подлинную историю низаритского ордена (не впадая в искушение пытаться написать историю низаризма как религиозного течения, историю Ближнего и Среднего Востока, историю Крестовых походов, историю измаилизма, историю шиизма и историю ислама вообще) было слишком велико, чтобы автор отказался от своего давнего намерения (в том числе, и ради своей реабилитации в глазах уважаемых читателей за свое прежнее, слишком доверчивое к легендам и мифам об «ассасинах», отношение к низаризму, отразившееся в нескольких его предыдущих книгах, в той или иной мере затрагивающих «батинитскую» тему).

Как и прежние книги, вышедшие из-под моего пера, история низаритского ордена в самом сжатом очерке – книга не научная, а научно-популярная, рассчитанная, прежде всего, на массового читателя. Ни в малейшей мере не претендуя на знание «истины в вышей инстанции», я надеюсь, что специалисты – востоковеды, иранисты и религиоведы – если им, паче чаяния, попадется в руки этот скромный труд – плод уединенных размышлений и исследований, простят мне недостаточную глубину познаний и недостаточную степень проникновения в тот или иной аспект рассматриваемой темы. Я счел необходимым определенным образом расширить круг повествования, добавив к истории низаризма как такового описание некоторых событий, способствовавших его росту и распространению – таких, как зарождение и эволюция ислама, эпопея «франкских» Крестовых походов, чтобы массовому читателю – главному адресату настоящего правдивого повествования – было проще понять внешние обстоятельства возникновения и развития низаритского ордена. В противном случае уважаемому массовому читателю было бы довольно затруднительно понять и осознать, что представляла собой внешняя среда, в которой было предназначено судьбой бороться и выживать низаритам, какое воздействие эта среда оказывала на них, и какое воздействие они, в свою очередь, оказывали на эту среду.

Автор настоящего правдивого повествования поставил себе задачу и цель проследить и представить уважаемым читателям довольно сжатый очерк истории низаризма с момента возникновения ислама – мусульманской веры – в начале VII века п. Р. Х., коснувшись создания низаритского ордена в XI веке, его развития в последующие века, и вплоть до конца существования независимого низаритского орденского государства на территории Сирии, не касаясь дальнейшей истории низаризма как исламского религиозного течения и положения низаритов в современном мире. Автор рассматривал низаризм в исторической перспективе, в процессе развития. Ибо, с точки зрения автора, дать верную картину исторического пути, проделанного низаризмом, возможно лишь показав читателю, какие огромные изменения происходили в недрах ислама в ходе его развития и в прилегающих к «миру ислама» регионах, создавших, в своей совокупности, тот мир, в котором жили и боролись низариты.

Возможно, «черные легенды», затуманивающие и искажающие подлинный облик низаритов, окажутся слишком дороги тем или иным из уважаемых читателей, чтобы они согласились с ними расстаться, даже ради установления исторической правды. «Тьмы низких истин нам дороже…». И тем не менее, автор посоветовал бы уважаемым читателям, пусть скрепя сердце, сделать над собой усилие и постараться дочитать это правдивое повествование до конца, ибо надеется, что его сочинение поможет покончить со многими ложными представлениями о низаритском движении, особенно за пределами собственно исламского мира. Искаженное восприятие низаризма отнюдь не способствует объективной картине мира и истории вообще. Реальным и несомненным достижением низаритов является не их воображаемая способность летать по воздуху или становиться невидимками, а сам факт их выживания, вопреки многократно представлявшимся совершенно непреодолимыми препятствиям в лице крайне неблагоприятных для них внешних обстоятельств и угроз. И потому подлинная история низаритского ордена стоит того, чтобы быть рассказанной, «без гнева и пристрастия».

«Сгибни мир, но соблюдись истина!», как писал в свое время славянский просветитель-иезуит и человек трудной судьбы Юрий Крижанич.

* * *

1. Сотворение мира ислама

В середине I тысячелетия, начавшегося с Рождества Христова, в Аравийской пустыне поднялась и разбушевалась великая буря, как будто оправдавшая собой реченья иудейского и христианского Священного писания о «порождениях драконов аравийских, которые выступят и с быстротою ветра понесутся по земле, так что наведут страх и трепет на всех, которые услышат о них».(3-я книга Ездры, 15. 29.). Неудержимая и сметающая все на своем пути, она пронеслась по древним христианским и маздаяснийским, или же зороастрийским, землям Ближнего и Среднего Востока и распространилась оттуда по всему обитаемому миру, сокрушая все и вся, осмеливавшееся ей противостоять. Казалось, никто и ничто не в силах удержать ее напор, подавлявший всякое сопротивление. Жестоковыйные и не способные смириться с изменившейся реальностью, строптивцы, обманывавшиеся насчет ее неодолимой мощи, и потому считавшие себя в силах ей противостоять, подхватывались и сметались арабским нашествием, подобно травинкам или соломинкам, подхваченным свирепым смерчем или ураганом. Сила черпавших уверенность и вдохновение в своей новой вере арабских завоевателей была беспрецедентной и казалась невероятной, с учетом могущества и долговечности (казавшейся многим почти что вечностью) сокрушаемых арабами режимов. Но, несмотря на всю свою сокрушительную мощь и на смертельный страх, вселяемый ею в сердца и души племен и народов, побежденных и покоренных этой новой силой, их древние культуры не были искоренены, но во многом сохранились и даже возродились под властью завоевателей, хотя уже в новом, исламизированном, обличье. В крови и огне осуществленных арабами завоеваний родился новый, исламский, мировой порядок, в условиях которого произошел новый расцвет культуры, искусства и науки. Христианская Европа пребывала в состоянии культурного упадка, в то время как в мусульманском халифате переводили на арабский язык античных греческих авторов, создавали литературные шедевры и изобретали алгебру. Исламская буря смела прежние верования и прежний образ жизни, но только для того, чтоб заменить их новыми, лучшими во многих отношениях.

Однако новая, победоносная сила, исполненная духа новизны, несла в себе зерна будущих внутренних конфликтов и междоусобиц. Исламская буря высвободила силы, контролировать которые ей с течением времени становилось все труднее и сложнее. Подобно многим другим великим религиям, ислам вскоре начал раздираться внутренними противоречиями и конфликтами, ибо приверженцы тех или иных образовавшихся в рамках ислама толков считали лишь их собственный истинным, ведущим к спасению, а все прочие толки – достойными всяческого осуждения «партийными уклонами», или, выражаясь традиционным языком – отклонениями от истинной веры. В ходе то и дело разгоравшихся по вопросу об истинном правоверии диспутов образовывались «фракции» (или, если угодно, «секты», то есть, буквально, «осколки»), Эти группы рассматривались представителями религиозного «мейнстрима», исламского большинства, как достойные лишь сожаления и осуждения «ереси».

При написании истории так называемых «ассасинов», претендующей на полноту и объективность, невозможно обойтись без предварительного описания религиозной и политической среды, в которой зародилось это, во многом, остающееся по сей день загадочным движение. Ибо истоки их верований возникли и сформировались в ранние годы ислама. Эти ранние годы, богатые поистине эпохальными событиями, имели решающее значение, с точки зрения своих дальнейших последствий. Ближний и Средний Восток (бурлящие и взрывоопасные и в нашем XXI веке) были регионом, переживавшим в описываемую нами пору бурные времена, которые, однако, можно, с современной точки зрения, рассматривать всего лишь как прелюдию к еще более бурным временам, ожидавшим его в десятилетия, непосредственно предшествовавшие созданию группировки, известной, главным образом, под названием «низаритов». Новые, еще неведомые миру силы, выпущенные на свободу, как джинн из бутылки в известной арабской сказке, в ходе возникновения ислама, драматическим образом изменили структуру не только Ближнего и Среднего Востока, но и прилегающих к ним соседних областей. Они неоднократно «переформатировались», «перезагружались» в ходе целых серий сменявших друг друга вторжений, завоеваний и религиозно-политических «перестроек». Именно в этом подвергающемся самым частым и радикальным изменениям ближне— и средневосточном регионе, по которому постоянно гулял «ветер перемен», и возникли низариты.

Новая религия – ислам, что означает «покорность (Богу – В. А.)» – возникла в Мекке в ранние годы VII века п. Р. Х. Мекка – существовавший с незапамятных времен торговый город и религиозный центр, расположенный на Аравийском полуострове, чьи купцы издавна торговали со странами Восточного Средиземноморья ценными товарами, доставляемыми из далекой Индии – был священным местом еще до появления ислама в данном регионе. За древними стенами Мекки, в том самом месте, где Измаил, считавшийся, в арабской традиции, старшим сыном Ибрагима (соответствующего ветхозаветному патриарху Аврааму иудеев и христиан) и прародителем всех арабских племен (отчего христиане называли арабов «измаильтянами»), построил свой первый дом после изгнания своим отцом в пустыню, находилась главная арабская святыня – священная Кааба (буквально: «Куб»). Мекканский город-государство, возглавляемый богатой купеческой олигархией, можно было сравнить с итальянкими торговыми республиками времен Средневековья – Венецией, Генуей, Пизой, Амальфи. Весь мекканский правящий слой происходил из одного и того же, широко разветвленного, племени Корейшитов (Курайшитов). Именно в Мекке арабскому купцу по имени Мухаммед – отпрыску менее состоятельной ветви Корейшитов – рода Хашимитов, женившемуся на состоятельной вдове-корейшитке, было дано откровение (или, выражаясь языком современных психологов – «инсайт») в 610 году. Обретший, вследствие этого «инсайта», или «озарения», божественное вдохновение, ставший пророком (посланником) Истинного, Единого Бога, Мухаммед начал проповедовать обретенную им новую веру, основы которой были записаны в Предвечной Книге – Священном Коране —, чье содержание было открыто Мухаммеду ангелом Джебраилом (аналогичным архангелу Гавриилу христиан). По мнению ученых-религиоведов, пророк новой веры позаимствовал немало от других религий, прежде всего – от иудаизма и христианства (согласно Л. Н. Гумилеву – в форме адапционистской ереси Павла Самосатского). Сам Мухаммед считал многое в христианской религии верным и истинным. Он признавал, что Иисус (по-арабски – Иса), описанный в христианских евангелиях, был не только пророком, но и святейшим из всех святых. Мухаммеду не составило большого труда даже признать принцип чудесного рождения Девой Сына (правда, являющегося самым праведным на свете человеком, а не воплощенным Богом). Однако в то же время Мухаммед не признавал христианскую концепцию Триипостасного Бога, или Троицы – Отца, Сына и Святого Духа. С точки зрения основателя ислама, вера христиан в Троического Бога означала, по сути дела, веру в более чем одного бога, а многобожие он решительно отвергал. Новая религия основывалась, прежде всего, на том, что Мухаммед считал чистым принципом единобожия, или монотеизма, и в ее «пантеоне» нашлось место лишь для одного, единого, единственного Бога.

На протяжении периода формирования новой, мусульманской веры, эта первоначальная доктрина переживала неизбежный процесс эволюции, столкнувшись с необходимостью реагировать, в ходе этого развития, на все большее число политических и социальных проблем, аспектов и моментов. Ислам, вне всякого сомнения, представлял собой, в первую очередь и главным образом, религиозную (или, на языке нашего времени – идейную, идеологическую) силу, но, по мере своего роста и укрепления, он не мог не вторгаться и в иные сферы человеческого существования. Что делало неминуемым его столкновение с теми защитниками существующих порядков, которые придерживались противоположных взглядов и убеждений. Вопрос, когда дальнейшее развитие данной тенденции приведет к открытой конфронтации с защитниками старого, доисламского, арабского «истеблишмента», был всего лишь вопросом времени. Ибо в неизбежности этой конфронтации не могло быть (и не было) ни малейших сомнений…

Естественно, поначалу вера, проповедуемая Мухаммедом, не пользовалась поддержкой более влиятельных и состоятельных сограждан новоявленного пророка – «отцов» города Мекки. Первыми последователями пророка веры в Единого Бога были его почтенная супруга Хадиджа бинт Хувайлид, а также его зять и младший двоюродный брат Али ибн Абу Талиб – человек, которому суждено было играть важную роль в развитии ислама. Небольшая поначалу, община правоверных – «умма» – постепенно разрасталась, распространяя и усиливая свое влияние как на мекканцев, так и на стекавшихся в Мекку паломников со всего Аравийского полуострова. Мухаммеду удалось обратить в новую веру своих ближайших соседей, и примерно к 619 году вокруг пророка уже сложилась в Мекке не слишком многочисленная, на первых порах, зато непоколебимо верная и преданная ему и проповедуемому им учению группа последователей.

Именно в 619 году в жизни основателя ислама произошел новый важный поворот, ибо Мухаммеду было суждено отправиться, по благой и неисповедимой воле Аллаха, в новое, уже не только литературное и духовное, но и реальное странствие, преобразившее не только его собственное бытие, но, постепенно, и бытие миллионов других людей. Пророку посчастливилось обрести в Мекке влиятельного покровителя в лице своего дяди Абу Талиба ибн Муталиба, ставшего «муслимом» (то есть принявшего ислам) и с тех пор оказывавшего своему племяннику-пророку деятельную поддержку до конца своей жизни. Но смерть Абу Талиба поставила лишившегося его поддержки Мухаммеда в чрезвычайно опасное положение. Ополчившиеся против религиозного реформатора могущественные враги – арабские религиозные традиционалисты-«родноверы» (являвшиеся, с точки зрения ислама, «многобожниками»-идолопоклонниками) заставили пророка бежать из Мекки в традиционно соперничавший с нею город Ятриб, получившую после его переезда туда название Мединат эн-Наби (араб. «город пророка»), или просто Медина. Это вынужденное странствие (а точнее – бегство) Мухаммеда из своего родного города вошло в историю ислама под названием «хиджры», с момента которой начинается мусульманское летоисчисление. И это не случайно. Ибо именно в Медине ислам сбросил с себя ставшее ему слишком тесным платье сектантской общины.

В очередной раз оправдались как евангельское речение Иисуса: «Нет пророка в своем отечестве», так и обращенные к не пожелавшим прислушаться к христианской проповеди «жестоковыйным» иудеям слова христианского апостола Павла: «Пойду к язычникам – они и услышат».

На протяжении последующего периода жизни мусульманского пророка, проведенного в Медине, нежные ростки нового вероучения, посеянного им в людских душах, расцвели пышным цветом и принесли долгожданные плоды. В Медине издавна существовала многочисленная и влиятельная иудейская община, и Мухаммед попробовал перенять многие из ее верований. Некоторое время его личная вера казалась весьма близкой к иудаизму. Однако же затем случилось нечто (возможно – новое «озарение»), побудившее пророка изменить свой прежний курс. Дом Мухаммеда в Медине был превращен им в первую мечеть (арабск.: «месджид», что означает «место поклонения») – молитвенный дом новой религии. Весьма символичным представляется то обстоятельство, что дверь мечети первоначально выходила на Иерусалим (или, по-арабски, аль-Кудс). Но со временем расположение входа в мединскую мечеть было изменено, после чего он оказался обращен в сторону Мекки. Переориентация входа в мединскую мечеть— храм новой веры – с Иерусалима на Мекку, также представляется глубоко символичным, свидетельствуя о все более явном расхождении новой исламской религии с древней иудейской. В 625 году отношения между иудейской общиной и сторонниками Мухаммеда в Медине обострились настолько, что переросли в вооруженный конфликт. Иудеи были частью изгнаны из города, а частью – перебиты.

Религия Мухаммеда не была верой, проповедующей пассивное, созерцательное отношение к жизни. Напротив! Развитие ислама сопровождалось все большей военизацией общины правоверных, все теснее сплачивавшихся вокруг своего пророка и военного предводителя. Ибо, согласно требованиям новой религии, если не удавалось обратить язычников и наставить их на путь истинный путем мирной проповеди, для обращения непокорных было допустимо и даже желательно применить силу. «Железной рукой загоним человечество к счастью!», как гласил не слишком грамотно сформулированный, но от того не менее действенный, лозунг иной «новой веры» в иные времена…

Сказанное выше не означало, что священная война, война за веру считалась Мухаммедом единственным средством обращения неверных и использовалась им в качестве такового. Немалое значение среди применяемых им тактических приемов имело заключение, по мере необходимости, мирных соглашений с потенциальными оппонентами. Однако Мухаммед никогда не останавливался, в случае необходимости, и перед применением военной силы. Умело сочетая то и другое (не зря клинок меча Мухаммеда был на конце раздвоен), он, в конце концов, добился успеха.

Около 624 года основатель ислама пророк Мухаммед (чье полное имя было, кстати, гораздо длиннее – Абу аль-Касим бен Абдаллах ибн Абд аль-Муталлиб ибн Хашим), используя Медину в качестве базы, начал совершать вооруженные нападения на изгнавший его родной город – Мекку. Целью набегов, совершаемых мединцами, признавшими авторитет пророка новой веры, были в основном торговые караваны, тянувшиеся в Мекку со всех сторон света по маршрутам, еще в глубокой древности проложенным через жгучие пески Аравийской пустыни. Набеги одержимых неофитским пылом мусульман на «идолопоклонников» становились все более частыми. Жители Мекки, извлекавшие основную часть своих доходов из караванной торговли, очень скоро стали терпеть ощутимые убытки. Именно материальные потери стали главным фактором, предопределившим, в итоге, поражение мекканцев (прежде всего – моральное) в борьбе с ревнителями ислама. Обеспокоенные падением своих доходов, мекканские «родноверы» около 628 года заключили с Мухаммедом мирное соглашение, по условиям которого пророк обязался гарантировать безопасность паломников, странствовавших в Мекку поклониться священной Каабе (еще не ставшей главной святыней новой, исламской веры, и остававшейся по-прежнему во владении поклонников многочисленных языческих древнеарабских идолов, главным из которых был Великий Хубал). В 630 году уже целое войско, состоявшее из десяти тысяч приверженцев ислама, тоже совершило коллективное паломничество в Мекку. Но еще двумя годами ранее, в мае 628 года пророк Мухаммед во главе мусульманского войска осадил и взял Хайбер – главный оплот иудеев Аравии. После победы над иудеями пророк заключил тактический союз с побежденными, женившись на Сафийе – дочери вождя главного иудейского племени Бану Надира. Пророк разрешил иудеям остаться в Хайбере при условии, что они будут отдавать мусульманам половину урожая в качестве дани, и что мусульмане могут выселить их в любой момент.

Влияние новой, единобожнической, религии быстро распространялось на север и на юг от места ее возникновения. В этот исторический период положение многих традиционных религий становилось все более трудным, в силу претерпеваемого ими, в процессе развития, неизбежного усложнения. Так, например, безмерно усложнившееся со времен евангельской проповеди Иисуса и его апостолов, христианство уже давно раздиралось изнутри богословскими спорами о природе Христа, о том, был ли Он всецело человеком, всецело Богом или же сочетанием того и другого. Эти различия, вне всякого сомнения, точно улавливались и воспринимались образованными богословами – как «профессионалами», так и «любителями», придерживавшимися по данному вопросу того или иного мнения. Монофизитский спор, разгоревшийся в конце V века п. Р.Х. и отнюдь не прекратившийся с его окончанием, служит тому наглядным примером и свидетельством. Однако, несмотря на то, что споры о подобных доктринальных тонкостях, бесспорно, доставляли тогдашней интеллигенции немалое интеллектуальное удовлетворение, менее образованные слои населения, похоже, воспринимали эти «христологические» словопрения как не более чем упражнения в софистике. Им представлялось, что духовные императивы, или требования, религии не должны отходить на второй план по сравнению со все более ярко выраженным увлечением христологов дебатами, принимавшими все более отвлеченный, умозрительный и оторванный от повседневной жизни характер. В отличие от извилистого, бесконечного процесса интеллектуальной игры, обмена все более изощренными аргументами и контраргументами, в которые все больше втягивалось, по мере своего развития, становившееся все более «мудреным» и «заумным» для «немудреных», неученых «простецов», забывшее о своей изначальной простоте времен евангельской проповеди Иисуса, христианство в I половине I тысячелетия п. Р. Х., ислам, казалось, открывал простым, не искушенным в софистике, сердцам и душам прямой путь возврата к древним, немудреным верованиям. Привлекательность проповедуемой Мухаммедом так называемой «новой» религии заключалась в том, что она основывалась на многих очень даже «старых», традиционных и консервативных ценностях.

В отличие от все более усложнявшегося в глазах не обремененных чрезмерными познаниями в богословской сфере, «малых сих», эволюционировавшего и бесконечно разветвлявшегося на всевозможные течения-толки (чьи последователи взаимно обвиняли друг друга в «ереси») христианства, ранняя исламская доктрина не была особо сложной. Она сводилась, в сущности, к пяти основным принципам. Эти «пять столпов ислама», как их называли, образовывали каркас и базу, на которой строилось все мусульманское вероучение.

Первым из этих пяти «столпов» был монотеистический, единобожнический характер мусульманской религии. В ходе развития ислама был сформулирован соответствующий принцип, известный как «шахада», то есть «свидетельство (веры)», гласящий: «Я свидетельствую, что нет бога, достойного поклонения, кроме единого Аллаха, и что Мухаммед – Его посланник», более известный в русскоязычном мире в его традиционной форме: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк Его». Это свидетельствовало об уникальном, неизменном и неоспоримом положении Аллаха, с одновременным указанием на важность для религии и самого Мухаммеда, Его пророка. Тем самым оспаривалась и отрицалась легитимность христианства с его статусом Троического Бога, смущавшего последователей Мухаммеда, что превращало, в глазах исповедников ислама, Христианство из истинной веры в отклонение с пути познания истинного – Единого – Бога на путь «троебожничества.

Следующие за этим первостепенным и важнейшим тезисом, остальные «столпы» определяли правила поведения всякого правоверного – «муслима» – «покорного (воле Единого Бога – Аллаха)». Особенно подчеркивалась важность молитвы и необходимости отложить все мирские попечения несколько раз в день, в моменты вознесения молитв Единому Богу – Аллаху. В эти моменты совершался величайший ритуал ислама, в ходе которого община правоверных сходилась для единения в процессе молитвы – как коллективной, так и индивидуальной. Эти каждодневные молитвы создавали общую связь между верующими, сплачивавшую народ ислама, придавая ему мощный импульс, которому другим, более разобщенным, религиозным общинам было трудно противостоять.

Важное место в исламской доктрине занимала также необходимость соблюдения поста (или, по-арабски – «саум»). Обычай поститься в определенные дни по определенным поводам был знаком и другим религиям ближне- и средневосточного региона – предшественницам ислама. Мухаммед, несомненно, знал о важности праздника Песах («иудейской пасхи»), напоминавшего об исходе из Египта евреев во главе с пророком-боговидцем Моисеем (или, по-арабски – Мусой), в религиозной жизни издавна проживавших в Мекке иудеев. Утром накануне Песаха среди них начинался пост мужчин-первенцев, в память о спасении первенцев Израиля во время «Казни первенцев», одной из десяти ветхозаветных казней египетских. Пророк новой веры учел важность этого праздника, но значительно удлинил время предшествующего ему поста. Последователям ислама было предписано поститься (правда, только в дневное время суток) целый месяц, на протяжении особо жаркого периода, получившего известность под названием «рамадан» (букв.: «палящая жара»).

Важным требованием, предъявляемым к каждому правоверному мусульманину, было подтверждение своего правоверия путем паломничества к святыням ислама. Такие паломничества, известные под названием «хадж», были не только актами, помогавшими своим участникам осознать свою опосредованную индивидуальную связь с прародителем арабов и в то же время – первым исповедником Единого Бога Авраамом-Ибрагимом, а также – с самим Мухаммедом, через посещение связанных с ними священных мест, что было важно для укрепления индивидуальной веры паломника – «хаджи», но и коллективными предприятиями, укреплявшими религиозный дух всей «уммы». И, наконец, ислам подчеркивал важность милостыни (по-арабски – «закят»). Поскольку благосостояние богатых членов исламской общины было даровано им по воле Аллаха, эти облагодетельствованные Единым Богом мусульмане были обязаны возвращать Ему часть своих богатств, делясь ими в виде милостыни, раздаваемой ими бедным членам общины, в соответствии с уровнем своего материального достатка. Фактически речь шла о налоге в пользу малоимущих мусульман. Фиксированная доля этих как бы возвращаемых Аллаху богатыми, через бедных, средств, составляла десятину – десятую часть всякого индивидуального состояния. «Закяту» придавалось исключительное значение для поддержания единства «уммы», задуманной в качестве «общины равных», основой сохранения которой должно было быть то, что известный мусульманский мыслитель Зейд Абу Абд ар-Рахман ибн Мухаммед ибн Халдун аль Хадрами считал социальной справедливостью (или, по-арабски, «асабийя»). По мнению ибн Халдуна, с утратой «асабийи», нация, чья элита привыкает жить в роскоши, не заботясь о менее обеспеченных представителях своего общества, оказывается бессильной при столкновении с более сплоченными и объединенными единой целью завоевателями, пусть даже цивилизация последних пребывает на более низкой ступени развития.

Перечисленные выше «пять столпов ислама» – единобожие, необходимость молитвы, важность соблюдения поста, обязанность верующих участвовать в паломничестве к святым местам и необходимость раздачи милостыни – дополнялись другими религиозными требованиями, известными как «благие деяния». Одно из них со временем приобрело особую важность и самостоятельное значение, поднявшись почти до уровня «шестого столпа веры». Это была концепция «джихада» («усердия»), вменявшая правоверным мусульманам в обязанность борьбу во имя всемерного распространения ислама, включая вооруженную борьбу ради покорения тех, кто не разделял их верований (хотя в то же время концепция «джихада» включает в себя и требование вести неустанную борьбу с собственными страстями).

Дело в том, что с точки зрения ислама весь обитаемый мир подразделялся на три «области»:

1) «Дар-аль-ислам»;

2) «Дар-аль-харб»;

3) «Дар-ас-сульх».

Это суть три «области» обитаемого мира (именуемого древними греками «Ойкуменой», а древними римлянами – «Экуменой» или «кругом земным», по-латыни – «орбис террарум»), модель которых определяет три «подобласти», особый правовой, морально-нравственный и гуманитарный режим действий правоверных. «Дар-аль-ислам» есть область, в которой проживает мусульманская «община равных» – вышеупомянутая «умма». В этой области все устроено в соответствии с Божественными Установлениями («волей Аллаха»).

«Дар-аль-харб» есть область, в которой мусульмане живут под властью немусульман («кяфиров» или «гяуров», то есть «неверных»). Там (выражаясь современным языком) «не действует обычное международное гуманитарное право». Война в этой области ведется по особым законам. Пленных брать не обязательно. Дозволено брать в заложники женщин, детей и стариков и торговать ими.

«Дар-ас-Сульх» есть область, в которой (пока что) нет мусульман. В отношении этой области следует в течение десяти лет соблюдать перемирие, после чего необходимо рассмотреть, что делать с данной территорией, как ее захватить и освоить, иначе говоря – исламизировать. Все это отнюдь не требовало от приверженцев ислама пренебрежительного отношения ко всем прочим религиям. Хотя ислам рассматривал как иудаизм, так и христианство в качестве отклонений от истинной веры, он в то же время относился к некоторым из элементов их религиозных доктрин достаточно уважительно. Иудеи и христиане рассматривались «муслимами», как «народы Книги» (или «люди Писания»), с учетом того обстоятельства, что отзвуки их священных писаний – иудейской Торы и христианской Библии – содержались и в священной книге мусульман – Коране. Поэтому правоверным мусульманам рекомендовалось относиться к обеим религиям «людей Писания» с определенной долей терпимости (хотя на протяжении веков степень подобной терпимости колебалась, то возрастая, то умаляясь, в зависимости от конкретных обстоятельств), не препятствуя их приверженцам отправлять свои религиозные культы под верховной властью – «покровительством» – мусульман, хотя и с некоторыми ограничениями, плюс с уплатой особого налога, взимаемого с иноверцев в уплату за это «покровительство» и называвшегося «джизья». Что же касается иноверцев не иудейского и не христианского вероисповедания (например, зороастрийцев-маздаяснийцев или же буддистов), то к ним «муслимы» проявляли гораздо меньшую степень веротерпимости (или, как принято выражаться в наше время, «религиозной толерантности»).

Несмотря на использование во многих случаях мирной тактики в годы формирования ислама, мусульманами применялись и более агрессивные методы. Последствия сил, высвобожденных исламом, как военные, так и духовные, служили наглядным свидетельством сильнейшего чувства единства и сплоченности, испытываемого последователями мусульманской веры и вдохновлявшего их на великие свершения, почти беспримерные в истории человечества. После того, как новая вера, проповедуемая Мухаммедом, распространилась по пустынным землям Аравии, а затем достигла Ближнего Востока, центра тогдашней цивилизации, ее успехи стали просто поразительными и немыслимыми.

Успеху ислама, несомненно, способствовало его постоянное стремление к самосовершенствованию. Христианский Запад (или, говоря по-мусульманские – «Франкистан») долгое время контролировал из Рима международный баланс сил, которым стремился управлять по мере возможности. Центром его изначально был именно Рим, утративший, однако, со временем, эту функцию. После чего вот уже на протяжении семисот лет, Запад пребывал в состоянии постоянной и тревожной нестабильности. Большая часть входившей прежде в Римскую империю христианской Европы была покорена «варварами»-германцами после того, как Рим утратил свое господство над ней, и погрузилось в состояние беспросветного и, как казалось многим, казалось, бесповоротного упадка. Хотя даже в этом состоянии общего упадка зарождались новые культуры, они находились все еще только на ранней стадии своего формирования. Им предстояло еще «повзрослеть», возмужать и набраться сил, прежде чем достичь расцвета.

Несмотря на упадок самого древнего, Первого, Ветхого Рима, Римская империя, возникшая на базе этого италийского «Вечного Города» на Тибре, не прекратила своего существования. Она продолжала существовать, хотя и в сильно измененной, эллинизированной, или огреченной, форме, с центром во Втором (Новом) Риме – Константинополе, или, как говорили славяне, Царьграде, расположенном на Босфоре, в точке пересечения древних торговых путей между Востоком и Западом⁶. Восседавший на константинопольском престоле христианский православный (кафолический) самодержец этой лишенной почти всей своей западной части и неуклонно превращавшейся из латиноязычной в грекоязычную, Римской империи, названной впоследствии «Византией» (по древнему названию Константинополя – Византий), унаследовал титул прежних, древних римских императоров. Баланс сил заметно сместился в восточном направлении. VI век п. Р. Х. стал свидетелем нескольких периодов успешного отвоевания христианской православной «Византией» у «варваров» прежних имперских земель. «Византийцы»-ромеи (то есть, по-гречески – «римляне») отвоевали даже значительную часть Италии (хотя дальнейшая история и показала неспособность «Византии» надолго упрочить свою «римскую» власть над италийским «сапогом»). Казалось, у пришедшего в упадок Древнего Рима появился полный сил и энергии законный преемник и продолжатель – Второй, или Новый, Рим – Царьград-Константинополь…

Впрочем, на дальнем Востоке своих владений православная христианская «Византия» не могла быть спокойной за свои границы. Здесь ее идущее еще со времен Первого, италийского, Рима стремление к распространению все дальше на Восток наталкивалось на аналогичное, но только направленное на Запад, стремление другой великой державы, а именно – Персидской (Эраншахра, то есть «Иранского царства», или «Арийской державы»). Хотя подлинный золотой век Персии закончился на тысячу лет раньше, с падением династии Ахеменидов, новые, весьма энергичные властители-маздаяснийцы Ирана-Персии из династии Сасанидов неустанно стремились вернуть утраченное величие. Учитывая географическую близость обеих держав – «Византийской» и Иранской – не представляется удивительным, что между ними постоянно возникали конфликты. По иронии судьбы, в то самое время, когда на Западе православная Римская империя (или, по-гречески, «Ромейская Василия», то есть «Римское царство») одерживала блестящие победы над «варварами» (в Северной Африке – над германцами-вандалами, в Италии – над германцами-остготами), персы одолевали и теснили «ромеев» на Востоке, совершая глубокие вторжения в Ромейскую Василию и даже овладев однажды Святым Градом Иерусалимом, захватив на время главную святыню всех на свете христиан – Истинный Крест.

На протяжении первых лет VII века сасанидская Персия и «Византия» постоянно пребывали в состоянии военно-политического «клинча». Успеху ислама немало способствовало совпадение по времени процесса его формирования с периодом ожесточенных ромейско-персидских войн (в ходе которых обе стороны активно использовали наемные арабские отряды, набиравшиеся военного опыта как у ромеев, так и у персов). Ибо, в то самое время, когда мусульманская вера складывалась и утверждалась на Аравийском полуострове (считавшемся до тех пор, в общем-то, периферией мировой политики, «задворками обитаемого мира»), две традиционно враждебные друг другу сверхдержавы упорно истощали друг друга в бесконечных взаимных нашествиях и долгих, изнурительных осадах городов. К тому моменту, когда, после смерти пророка Мухаммеда от горячки в 632 году, сплоченные вооруженные силы ислама двинулись с Аравийского полуострова на «многобожнический» Север, соседние с арабами государства пребывали в состоянии полнейшего взаимного истощения от вооруженных конфликтов предыдущих десятилетий. И это истощение способствовало невероятным успехам пассионарных приверженцев новой, победоносной исламской религии. Войска провозвестников новой веры, вырвавшись, словно яростный самум, из Аравийской пустыни, стремительно ворвались в ромейскую Сирию (по-арабски – Шам), а затем – и в ромейскую Палестину (по-арабски – Филастын) – Землю Воплощения. Захваченные врасплох, «византийские» защитники этих древних земель – колыбели христианства – были разбиты «муслимами» наголову.

Вероятно, весь христианский мир испытал невероятный шок при известии о захвате мусульманскими воителями удерживаемого ромеями некоторое время города Дамаска (или, по-арабски – Димашки). Правда, утрата столицы Сирии побудила «византийцев» к нанесению контрудара. Восьмидесятитысячное войско наследника римских императоров, выступив из Константинополя, прошло через ромейскую Малую Азию, с намерением изгнать исламские войска с имперской территории. В 636 году две армии – христианская и мусульманская – сошлись близ реки Ярмук в Палестине. В самый критический момент разгоревшегося сражения ромейские войска были ослеплены песчаной бурей, дувшей им в лицо. Воспользовавшись смятением «византийцев», воины ислама под командованием военачальника Халида ибн аль-Валида, в отчаянном порыве обрушились на «многобожников». Под неистовым напором мусульман железный строй ромеев начал гнуться, дрогнул…и наконец, распался. «Троебожники» бросились врассыпную. Поражение ромеев (или, по-арабски – «руми») было полным и сокрушительным. Последствия этого сражения оказались крайне важными для дела ислама и крайне тяжелыми для Ромейской Василии…

Вскоре после победы при Ярмуке мусульмане овладели капитулировавшим перед их неоспоримой мощью Святым Городом Иерусалимом. После падения аль-Кудса наступление воинства правоверных казалось некоторое время попросту неудержимым. Отняв Палестину и Сирию у «Византии», исламские войска направили острия своих мечей и копий на другую сверхдержаву – Персию-Иран. Правившая Эраншахром на протяжении нескольких столетий династия Сасанидов оказалась не более способной сдержать мусульманский напор, чем «Византия». Мусульмане нанесли персам два сокрушительных поражения в битвах при Кадисии – в 637 и Нехавенде в 642 году. Иранская держава Сасанидов пала. Эраншахр был завоеван ратоборцами преемников пророка веры в Единого Бога и включен в состав быстро растущей новой, Исламской державы – Арабского халифата, хотя в нем под покровом внешней покорности, продолжали тлеть очаги сопротивления (в том числе и религиозного) светскому и духовному владычеству завоевателей-арабов (или, по-персидски – «тайев»).

Однако на этом процесс мусульманских завоеваний вовсе не закончился. В руки воинов ислама перешел приверженный монофизитской ереси – христологической доктрине, постулирующей лишь одну, божественную, природу (естество) Иисуса Христа – и потому не слишком лояльный православной «Византийской» империи ромейский Египет, превратившийся в арабский Миер. Затем мусульманские войска, опустошив по дороге ромейскую Малую Азию, в 637 году подошли к самому Константинополю (по-арабски – Кустантинийе), но взять его не смогли, по причине чрезвычайной мощи стен ромейской метрополии, да и неопытности арабов в осадном деле. Из захваченного ими Миера мусульмане вторглись в Северную Африку (или, по-арабски – Ифрикию), включив эту обширную территорию, веком ранее отвоеванную «византийцами» у осевших там германцев-вандалов, в состав исламского мира. Оттуда воины ислама перешли через отделяющий Африку от Европы узкий пролив, известный с античных времен как Геркулесовы столбы (современный Гибралтар), высадились в Испании, разгромили и завоевали существовавшее там со времен поздней Римской империи царство германцев-вестготов. Мусульманские войска отделяло от современного пролива Ламанш, разделяющего Францию и Англию, менее трехсот километров, когда их казавшееся неудержимым продвижение было остановлено в 732 году п. Р. Х. германцами-франками во главе с Карлом Мартеллом в битве при Пуатье.

Эта серия одержанных мусульманами головокружительных побед совершенно изменила лик земли, расстановку геополитических сил и ход мировой истории. Казалось, ничто не в силах остановить рост и развитие ислама. Откровение, полученное Мухаммедом, привело к совершенно непредсказуемым результатам для всей Ойкумены. На то, чтобы стать государственной религией Римской империи, христианству понадобилось более трехсот лет. Мусульмане же всего за три четверти века создали грандиозную державу, простиравшуюся от границ Индии на Востоке до Франкии-Франции на Западе. Однако у ислама было и одно слабое место, угрожавшее стабильности самих его основ. Пророк Мухаммед был, вне всякого сомнения, выдающимся человеком, положившим начало сотворению мира ислама. Но Аллах призвал этого выдающегося человека, бывшего всего лишь смертным, как и все дети Адамовы, к себе. Кому же надлежало теперь стать его преемником?

Отсутствие ясного и четкого ответа на данный вопрос послужило причиной возникновения последующих многочисленных, приводивших к большому кровопролитию, расколов, нанесших исламу тяжелые раны, не заживающие до сих пор. Разгоревшиеся после смерти Мухаммеда яростные споры о его преемстве привели к фундаментально противоположным точкам зрения, и к возникновению, на их основе, соперничающих между собой внутриисламских движений, чьи приверженцы рассматривали себя в качестве борцов за истинную (по их убеждению) веру, за «правильную» форму ислама. Не последнее место среди этих соперничающих между собой движений занял со временем и орден низаритов, чье возникновение было напрямую связано с цепочкой событий, которые будут описаны далее.

Сначала пророк Мухаммед решил назначить своим преемником, или наместником – «халифом» – Абу Бакра ас-Сиддика… Тот был избран халифом в Медине, но умер вскоре после своего избрания. Абу Бакра сменил новый халиф – Омар (Умар) ибн аль-Хаттаб, при котором начался поистине блестящий период исламских завоеваний, вкратце описанный нами выше. Омар учредил особую коллегию выборщиков, которым надлежало избрать ему преемника, после смерти Омара. Как и у всякого правителя, у Омара имелись не только друзья, но и враги. В 644 году произошло событие, как бы предвосхитившее на несколько веков совершаемые низаритами террористические акты. Когда благочестивый халиф пошел помолиться в мечеть, подкравшийся к нему убийца из числа новообращенных иранцев (факт многозначительный, как сказал бы наш знаменитый историк Николай Михайлович Карамзин) по имени Абу Лаулу Пероз (Фируз) шесть раз пронзил «предводителя правоверных» кинжалом…

Своевременно назначенная Омаром коллегия выборщиков избрала очередным халифом Османа, или Усмана, ибн Аффана, одним из первых обращенного самим пророком Мухаммедом в исламскую веру и женатого на двух дочерях Мухаммеда (исламом дозволялось многоженство-полигамия, в случае, если у супруга-многоженца хватит любви и материального достатка на несколько жен). Уже на этом раннем этапе истории ислама стали проявляться угрожавшие единству мусульманской веры внутренние противоречия. Халиф Осман ибн Аффан попытался внести изменения в некоторые части Корана – священной книги новой веры, что вызвало антагонизм среди правоверных, часть из которых встала в оппозицию к халифу. Оппозиционное Осману течение (или «партию») возглавил «хазрат» Али ибн Абу-Талиб, прозванный за свою воинскую доблесть «Мечом ислама» младший двоюродный брат и зять Мухаммеда, женатый на любимой дочери пророка Фатиме (изображение «руки Фатимы», издавна служившее навершием мусульманских – преимущественно шиитских – знамен и боевых значков, считалась и считается по сей день магическим талисманом – оберегом от нечистых духов и других сил зла; любопытно, что и у иудейских каббалистов имеется аналогичный амулет, но заключенный в шестиконечную звезду-гексаграмму, и именуемый «рукой Мириам», сестры пророка-боговидца Моисея-Мусы). Число противников Османа быстро, возрастало, и в 656 году халиф, дерзнувший подвергнуть священный Коран «исправлениям», пал жертвой ножей убийц-фанатиков. Таким образом, практика «священных» убийств «во имя веры» стала частью повседневной жизни мусульманской «уммы» на очень раннем этапе истории ислама, а вовсе не была неким позднейшим низаритским нововведением.

После убийства злополучного Османа, «хазрат» Али – «Меч ислама» и законный обладатель завещанного ему самим пророком мусульманской веры меча с раздвоенным клинком (знаменитого Зульфикара, принадлежавшего, до Мухаммеда, побежденному тем в битве при Бадре мекканцу-«многобожнику» Мунаббиху ибн Хаджжаджу), заявил о своих правах на звание халифа правоверных, что в условиях хаоса и обострения внутриполитической обстановки в исламском мире оказалось делом отнюдь не безопасным. Сторонники и родичи убитого Османа, естественно, взывали о мести. Несомненно, многие из них усматривали в покушении на повелителя правоверных руку его соперника Али. Противники «хазрата» Али сплотились вокруг исламского правителя Сирии (или, по-арабски, Билад аш-Шам) по имени Муавийя (Муавия) ибн Абу-Суфьян из рода Умайядов, или Омейядов (араб.: Бану Умайя). Умайяды принадлежали к числу знатнейших семейств доисламской Мекки. Почти все они первоначально боролись против пророка Мухаммеда и его нового вероучения, прежде чем, в конце концов, присоединились к победоносному исламу. Поэтому неудивительно, что Умайяды, всегда смотревшие на представителей хашимитского рода пророка как на «выскочек», давно мечтали возглавить арабскую державу. Теперь их отпрыску – Муавийи – представилась такая возможность, и он не замедлил ею воспользоваться. С целью усилить жажду мести за убитого халифа среди поддерживавших Муавийю мусульман, окровавленная одежда заколотого Османа была выставлена на всеобщее обозрение в Дамаске. Аналогичным образом в свое время римский политик Марк Антоний, сторонник заколотого заговорщиками диктатора Гая Юлия Цезаря, выставил окровавленную одежду убитого на всеобщее обозрение в Риме, вызвав тем самым взрыв всеобщей ненависти к его убийцам и их сторонникам. Возможно, об этом было известно Муавийи или кому-либо из его более образованных советников из числа перешедших из христианства в ислам сирийских ромеев…

«Хазрат» Али пытался как-то оправдаться, отвергая тяжкие обвинения в свой адрес, и заключить со своими противниками компромисс, однако надвигавшаяся гражданская война была неизбежной. В ходе разразившегося вооруженного конфликта в 657 году на территории Месопотамии, или Двуречья (современного Ирака) произошла битва при Сиффине, не принесшая решительной победы ни одной из сторон. Однако после перехода Миера на сторону Муавийи соотношение сил внутри исламского мира явно изменилось в его пользу. Вскоре после этого, в 661 году, во время моления в главной мечети расположенного на территории Ирака города Куфы, пал жертвой отравленного кинжала убийцы-хариджита (представителя отколовшейся от сторонников «хазрата» Али после Сиффинской битвы исламской фракции, начавшей борьбу как против приверженцев Али, так и против приверженцев Муавийи) по имени Абдуррахман ибн Мулджам и сам халиф Али. Место «закланного, аки овча» зятя основателя ислама занял его старший сын по имени Хасан, внук пророка Мухаммеда (не признанный сторонниками Муавийи халифом). Но вскоре, тяжело раненный в результате очередного хариджитского теракта, Хасан был вынужден пойти на мировую со своими противниками и отречься в Медине от звания халифа. Вскоре после своего отречения от халифского звания сын «хазрата» Али был, вероятнее всего, отравлен одной из своих жен. Сторонники отравленного Хасана не преминули усмотреть в его отравлении руку «неправедного» омейядского халифа Муавийи, обвиняемого ими во всех бедствиях и невзгодах, обрушившихся на Али и на его семейство.

После переселения Али и Хасана в лучший мир, весь «дар-аль-ислам» оказался под единоличным контролем победоносного Муавийи, которому было предназначено судьбой (или, с мусульманской точки зрения – неисповедимой волей Аллаха) стать первым халифом из рода Омейядов-Умайядов и перенести столицу державы правоверных из Аравии в сирийский Дамаск, откуда потомки Муавийи девяносто последующих лет правили Арабским халифатом. С учетом тенденций развития исламской «уммы» на протяжении нескольких предыдущих лет, Муавийя имел все основания ощущать зыбкость и шаткость преемства пророка Мухаммеда. И потому, прекрасно понимая, что и он – смертен, предпочел, вместо того, чтобы и впредь полагаться на эффективность (или неэффективность) системы избрания себе преемника коллегией выборщиков, назначить себе преемника еще при жизни. Поэтому Муавийя во всеуслышание объявил, что после его смерти его наследником – новым халифом правоверных – станет его сын Язид ибн Муавийя.

С этим выбором согласились как омусульманенный Ирак, так и исламизированная Сирия. Между тем, духовным (да и историческим) центром исламского мира по-прежнему оставалась знойная Аравия со священными городами Меккой и Мединой. И потому Муавийя принял решение лично посетить Мекку и Медину, с целью добиться признания жителями обоих городов легитимности назначенного им преемника. В Медине произошли серьезные беспорядки. Хусейн, младший сын заколотого фанатиком Али ибн Абу Талиба, и поддержавший Хусейна, сын первого халифа Абу Бакра – Абд аль-Рахман —, отказались признать законность провозглашения Язида преемником Муавийи в сане халифа. Но им недоставало сил для оказания эффективного противодействия поползновениям Муавийи, и потому они вынуждены были бежать из Медины в Мекку (по маршруту, противоположному «хиджре» пророка Мухаммеда). Тогда Муавийя обратился к жителям священной Мекки, стремясь убедить их в том, что будет лучше для всех и каждого согласиться с его выбором Язида себе в преемники. Когда же халиф убедился в том, что его призыв, в силу целого ряда обстоятельств, не нашел у мекканцев ни одобрения, ни поддержки, Муавийя перестал полагаться лишь на силу убеждения. Осознав, что только силой оружия сможет принудить жителей Святого Града Мекки согласиться с тем, что Язид займет место Муавийи после его кончины. Так и случилось. После того, как самая главная святыня ислама – город Мекка – под угрозой поголовной резни, склонившись перед вооруженной силой Муавийи, объявил о своей поддержке Язида, всему исламскому миру оставалось лишь последовать примеру Мекки.

Казалось, что вопрос халифского преемства был решен отныне раз и навсегда. Капитуляция Мекки – важнейшего в религиозно-символическом плане города «дар-аль-ислама» – вроде бы подвела черту под споры о наследии пророка и легитимности Омейядов. Однако насильственные методы, которые Муавийя использовал при совершении им государственного переворота (и, по большому счету, узурпации власти над всей «уммой») оставили в сердцах и душах многих мусульман горький привкус и осадок свершившейся на их глазах очевидной несправедливости. К тому же Муавийя, возможно, сам того не желая и не осознавая, создал прецедент, давший другим пример для подражания. С тех пор всякий пребывающий у власти халиф при жизни назначал себе преемника – как правило, своего старшего сына. Этот путь наследования халифской власти, избранный Муавийей, не нашел одобрения у многих мусульман. Поэтому совсем не удивительно, что после смерти Муавийи в 680 году его сын Язид отнюдь не снискал у «муслимов» всеобщей поддержки. Хусейн по-прежнему пребывал в безопасности в священной Мекке, под защитой безбрежных песков Аравийской пустыни, отделявших его от поддерживающей «неправедного» Язида Сирии. Хотя Хусейн и отказался признать законность притязаний Язида на халифскую власть, он вряд ли был бы способен изменить сложившуюся в «умме» ситуацию в свою пользу, пока оставался в Мекке, хотя и продолжавшей считаться духовным центром ислама, но все-таки находившейся на периферии политической жизни Халифата, в отличие от Дамаска-Димашки, ставшего, со времен Муавийи, по воле первого халифа-Омейяда, неоспоримым политическим центром мусульманского мира. Иными словами, Хусейн мог не опасаться за свое существование лишь до тех пор, пока оставался в надежно укрывавшей его Мекке, но был не в состоянии оказывать оттуда мало-мальски ощутимого влияния на ход политической жизни «дар-аль-ислама».

И потому, когда в 680 году Хусейн был призван своими, объявившими о готовности оказать поддержку его правому делу, сторонниками в Куфе (том самом городе, в котором был смертельно ранен «Меч ислама» Али), он принял решение последовать их призыву и ступить на стезю военно-политической борьбы с Омейядами. Его друзья-мекканцы, не уверенные в искренности куфийцев, в серьезности сделанного ими Хусейну предложения и в реальности обещанной ему куфийцами поддержки, долго отговаривали внука пророка Мухаммеда от задуманного им, слишком рискованного, с их точки зрения, предприятия. Однако Хусейн не прислушался к их доводам. Понимая, что, если он не воспользуется представившейся ему возможностью выйти на арену мировой политики, то навсегда лишится надежды стать главой исламского мира. Внук пророка двинулся по направлению к Куфе через Аравийскую пустыню в сопровождении небольшого числа своих сторонников. Один из родственников Хусейна, высланный вперед за поддержкой, был перехвачен одним из военачальников халифа Язида и убит. Но известие о постигшей его сородича злополучной судьбе не заставило Хусейна отказаться от своего намерения. По пути он встретился с известным стихотворцем Хаммамом ибн Галибом по прозвищу аль-Фараздак, сделавшим внуку пророка поэтическое предупреждение: «сердце города (Куфы – В. А.) – на твоей стороне, но меч его занесен над тобой».

Разочарованные явным отсутствием у Хусейна реальной поддержки, обещанной внуком пророка своим сторонникам при выступлении в поход на Куфу из Мекки, присоединившиеся к Хусейну воинственные бедуины-«бедави» – кочевые арабы пустыни – стали изменять ему и отделяться от его отряда целыми группами. Верность сыну «хазрата» Али сохранила лишь горстка «вернейших из верных». Здравый смысл и эти «вернейшие» подсказывали Хусейну единственный разумный в сложившейся ситуации выход – как можно скорей возвращаться в Мекку и укрепиться в этом надежном убежище. Однако Хусейна сопровождали многочисленные женщины и дети, которые не выдержали бы тяготы изнурительного обратного пути. Хусейн опасался за их жизнь. И потому внук пророка Мухаммеда продолжил свой путь в Куфу, навстречу своей судьбе, оказавшейся не менее печальной, чем судьбы его отца и старшего брата. Приблизившись к Куфе, Хусейн был встречен многочисленным отрядом сторонников Язида, потребовавших от Хусейна отдаться со своими людьми под их защиту (то есть, фактически, сдаться без боя). Внук пророка гордо отказался и направился к расположенному в пятидесяти километрах севернее Куфы городку Кербеле на реке Евфрате. Язид выслал вооруженный отряд для захвата сына «хазрата» Али живым или мертвым. Воины «неправедного» Язида окружили небольшой отряд «праведного» Хусейна и перекрыли ему водоснабжение. Свидетельством безмерного уважения, которым пользовался Хусейн среди своих верных и преданных последователей, может служить следующий факт: хотя всем сопровождающим его безоружным спутникам и спутницам был дан шанс беспрепятственно покинуть Хусейна, никто из них не воспользовался этим шансом спасти свою жизнь.

10 октября 680 года Хусейн, отрезанный от источников воды, был вынужден вступить в переговоры с военачальником Амром ибн аль-Асом, командующим войском сторонников Язида. Хусейн попросил персональной аудиенции у халифа Язида, однако в этом ему было отказано. Вскоре после срыва этой неудачной попытки покончить дело миром, обеим сторонам стало ясно, что военного столкновения не избежать. Амр принял решение напасть на Хусейна и вынудить его к покорности силой оружия. Жребий был брошен. Нападение, совершенное воинами Амра ибн аль-Аса, имело тяжелейшие последствия для единства исламского мира не только в ближайшем будущем, но и на долгие века, вперед. Силы Амра многократно превосходили силы Хусейна, и при столь вопиющем неравенстве сил, битва могла закончиться только беспощадной резней сторонников последнего (чем она в итоге и закончилась). Не прошло и нескольких мгновений, как войска Амра ворвались в стан сына Али, обрушившись на Хусейна и его сторонников. Многие из верных последователей внука пророка Мухаммеда пали в кровавой сече, защищая его своими телами. Наконец и сам Хусейн, разгоряченный боем и мучимый жаждой из-за царившей в тот роковой для него и всего потомства «хазрата» Али – «Меча ислама» – день невыносимой жары, попытался пробиться к протекавшей неподалеку реке, но был сбит с ног и насмерть затоптан конями своих противников. От внука пророка Мухаммеда остался лишь изуродованный конскими копытами, обезображенный, окровавленный труп…

Все спутники «праведного» Хусейна, были истреблены поголовно, никто не ушел от беспощадного меча сторонников «неправедного» Язида ибн Муавийи. Единственный уцелевший к тому времени внук пророка Мухаммеда погиб последним, окруженный телами своих павших за него и до него соратников, и торжествующими врагами. Решающая схватка была крайне ожесточенной, но очень недолгой. Труп Хусейна был обезглавлен ударом меча. Некоторые из ставших свидетелями этого воинов неприятельской рати не могли скрыть своего ужаса, при виде лежавшей во прахе отсеченной головы того, чьи уста в свое время лобызал сам пророк Мухаммед…

Эта неравная схватка имела далеко идущие последствия. С момента смерти пророка Мухаммеда шли нескончаемые и яростные споры о том, кому быть главой правоверных. И, хотя, на первый взгляд, разгром и убийство Хусейна решили этот вопрос раз и навсегда, в действительности все оказалось «с точностью наоборот». Насильственное устранение внука пророка Мухаммеда Амром ибн аль-Асом, по воле халифа Язида, превратило невинно убиенного Хусейна и его невинно убиенное семейство в святых мучеников, в глазах их последователей и сторонников. Чувство совершенной несправедливости и торжествующего в мире зла, вызванное их неотомщенной мученической смертью от рук присных Язида – «самозванца» и «самосвята» (ведь халиф был главой как светской, так и духовной власти в одном лице), стало главным из факторов формирования течения или движения шиитов. Быстро формировавшаяся в рамках ислама шиитская «партия (секта) Али» была готова, в лице своих все более радикально настроенных представителей и «крыльев», к применению все более крайних мер и методов отмщения за кровь «праведных» Али, Хасана и Хусейна и «восстановления справедливости, попранной «неправедными», «незаконными» халифами из дома Омейядов и прочими властями предержащими.

Поначалу казалось, что убийство Хусейна «со товарищи» надежно гарантировало Язиду и его преемникам в звании халифа безраздельное руководство и господство над миром ислама. Под их властью начала быстро формироваться новая исламская цивилизация с центром в древнем сирийском Дамаске. Арабские завоеватели, всего лишь веком ранее в большинстве своем кочевавшие по пустыне (хотя существование на Аравийском полуострове древних городов вроде Мекки или Медины свидетельствовало о том, что городская жизнь была арабам не вполне чужда и незнакома), удивительно быстро и успешно приспособились к существованию в условиях развитой городской цивилизации. Не следует думать, что процессы преобразований на завоеванных арабами-мусульманами территориях происходили молниеносно и повсюду равномерно. Многие из существовавших на завоеванных мусульманами территориях до арабского вторжения порядки продолжали существовать и после исламского завоевания. На первых порах мусульманские завоеватели сохранили прежнюю, ромейскую и иранскую, систему налогообложения, хотя со временем, естественно, в нее стали вноситься изменения. Был введен поземельный налог, так называемый «харадж». Чтобы избежать его уплаты, сельское население начало переселяться в города, что способствовало все большей урбанизации мусульманской цивилизации.

Невзирая на эти впечатляющие достижения, совершенно очевидными становились все большие расхождения между разными толками в исламе. Даже в самом начале VIII века, когда ислам еще казался многим монолитной, непреодолимой и неудержимо распространяющейся силой, религиозные разногласия внутри него шли по линии все большего обострения. Споры между различными толками ставили исламское единство под вопрос. Трения, существовавшие между этими различными исламскими толками, и их последователями, становились все более интенсивными. «Неправедная» халифская династия Омейядов, основанная Муавийей и Язидом «со товарищи», с центром в Дамаске, некоторое время занимала неоспоримо господствующее, самовластное и полновластное положение в исламском мире. Тем не менее, в противовес Омейядской гегемонии, возникла новая исламская династия, происходившая не от Али, а от другой ветви рода Хашимитов и избравшая для себя новую резиденцию к востоку от Дамаска. О родоначальнике этой новой династии, по имени Аббас, известно лишь, что он был дядей пророка Мухаммеда. Его потомки вели подрывную антиомейядскую пропаганду в иранских областях Арабского халифата, стремясь использовать себе на потребу не только религиозное и социальное, но и национальное недовольство иранского элемента арабской гегемонией. В 762 году эта «альтернативная» по отношению к Омейядам династия, вошедшая в историю под названием Аббасидской, основала поселение, разросшееся со временем до размеров огромного города под персидским названием Багдад («Богом данный»). Хотя долгое время никто не сомневался в конечной победе династии Язида и его преемников, реальность оказалась совсем иной. Оппозиция власти потомков Муавийи постоянно возрастала и усиливалась. Оспаривавшее легитимность власти Омейядов, альтернативное ответвление ислама – упоминавшиеся выше шииты – также становилось все сильнее. В 685 году, всего через пять лет после мученической гибели имама Хусейна, в Куфе произошло восстание во главе с Мухтаром ас-Сакафи (аль-Такафи), выступившим в защиту притязаний сводного брата Хусейна – Мухаммеда (третьего сына халифа Али). Это восстание весьма способствовало росту агрессивности шиитов, открыто бросавших вызов омейядской гегемонии. Примечательно, что Мухтар аль-Такафи объявил поддержанного им Мухаммеда «избранником божьим» – «Махди». Этот термин, означающий буквально «ведомый (верным, или праведным, путем Аллаха)», в процессе дальнейшего развития ислама, приобрел поистине огромное значение в шиитском богословии (хотя Махди не упоминается ни в священном Коране, ни в наиболее авторитетных сборниках хадисов-речений пророка Мухаммеда).

Согласно убеждениям шиитов, вождю ислама для того, чтобы быть законным преемником пророка Мухаммеда, необходимо было доказать свое прямое происхождение от Али, зятя и племянника провозвестника мусульманской религии. Как уже упоминалось выше, название «шииты» происходит от слов «шийят Али», что означает «партия (секта) Али». Немаловажным элементом шиитской религиозной доктрины (или, выражаясь современным языком, «идеологии») было представление, согласно которому великий пророк, известный как «Махди», однажды объявится на земле, дабы своим приходом возвестить о конце света и уничтожении всего зла на земле. «Идеологические» противники шиитов, всегда составлявшие большинство исповедников ислама, не признавали этого учения. Однако шииты верили в то, что узурпировавшая власть над «уммой» халифская династия Омейядов была повинна в пролитии священной крови невинно убиенного ее клевретами Хусейна «и иже с ним».

В знак своей великой, неизбывной, вечной скорби по злодейски умерщвленному Хусейну шииты облачались в траурные черные одежды и выступали под траурными черными знаменами, тем самым демонстрируя свою печаль по поводу узурпации халифской власти нечестивыми Омейядами. Не удивительно, что, когда Аббасиды, представлявшие, как уже говорилось выше, соперничавшую с потомками Муавийи ветвь семьи пророка Мухаммеда, выступили против Омейядов, часть шиитов поспешила оказать поддержку этим врагам своих врагов. Число мятежей против власти Омейядов, постоянно возрастало. Чаще всего они вспыхивали на территории покоренного арабами Ирана – месте возникновения низаризма. Когда Аббасиды начали свое генеральное наступление на Омейядов в середине VIII века, пребывавшее под управлением наследников Муавийи мусульманское общество переживало серьезные трудности – как социальные, так и экономические. Халифат Омейядов, распространившийся до границ «недвижного Китая», стал попросту чрезмерно велик для эффективного управления им из сирийского Дамаска. Притязания Омейядов на светскую и духовную власть над «уммой» представлялись незаконными все большему числу их подданных. Все больше воинствующих ревнителей веры выступали против «неправедных» Омейядов по религиозным соображениям. В итоге Омейяды оказались не способными на продолжительное действенное сопротивление всем этим негативным факторам. Поэтому Омейядская династия была низвергнута, хотя одному из ее руководителей удалось бежать из Сирии на крайний запад мусульманского мира – в покоренную арабами почти полностью Испанию (или, по-арабски, аль-Андалус), где беглец-Омейяд сумел создать свой собственный халифат со столицей в Кордове, процветавший на протяжении еще многих веков.

Однако тех шиитов, которые надеялись, что смена правящего режима с омейядского на аббасидский пойдет им на пользу, ждало большое разочарование. При детальном знакомстве со структурой шиитского течения и учения в исламе можно получить ясный и четкий ответ на вопрос, почему все произошло так, а не иначе. Хотя все шииты были согласны в том, что единственный законный вождь ислама должен быть потомком ветви семьи пророка Мухаммеда, идущей от «хазрата» Али, они никак не могли договориться между собой о том, какой именно из потомков Али достоин звания халифа. И потому, хотя шииты были едины в своей ненависти ко всем соперничающим с ними толкам ислама, сами они были весьма рыхлой и раздробленной группировкой. Те из шиитов, которые поддерживали Аббасидов, верили, что один из членов семейства «хазрата» Али, Абу Хашим ибн Абдаллах, завещал свое право на звание халифа представителю дома Аббасидов – Ибрагиму ибн аль-Махди —, что и побудило данную группу шиитов к поддержке мятежа Аббасидов, направленного на изменения в свою пользу существующего положения… Однако приход к власти первого халифа из династии Аббасидов по имени Абуль Аббас, отнюдь не ознаменовал собой наступление нового периода в истории исламского мира, в который шииты надеялись стать господствующим толком. Шиитские ожидания, связанные с переменой власти в халифате, оказались чересчур оптимистичными. Это глубокое разочарование привело к усилению все более воинственных тенденций в шиитском движении и в то же время – к появлению все новых трещин и расколов в шиитской религиозно-идеологической среде.

С течением времени шиизм дробился на все большее число «подгрупп». Эти «подгруппы» сходились в одних представлениях и верованиях и рознились – в других. Все шиитские «подгруппы» признавали, что законный глава мусульманского государства – имам – должен быть непременно потомком «хазрата» Али. Этот имам мыслился как безошибочный толкователь воли Аллаха, и в этм представлении сходились все шииты. Но в вопросе определения его статуса и природы различные толки шиизма расходились, причем некоторые даже признавали за имамом божественный статус. Кроме того, между шиитами постоянно шли нескончаемые споры о личности имама. Некоторые шииты считали, что легитимность первых двенадцати имамов восходит к самому пророку Мухаммеду, основателю мусульманской религии. Они верили в то, что последний из этих двенадцати имамов бесследно исчез – или, используя терминологию шиитских богословов, «скрылся из вида» – однако снова явит себя миру в предназначенный час. Вернувшись в мир, погрязший во зле и грехах, этот «скрытый имам» восстановит попранную справедливость, утешит праведников и покарает грешников. Однако далеко не все шииты разделяли эту веру в существование «скрытого имама», что давало повод для постоянных ожесточенных внутришиитских конфликтов.

Мнения разделились в вопросе о легитимности Измаила ибн Джафара, сына упоминавшегося выше шестого имама Джафара ас-Садика. Джафар умер в 765 году, и его смерть послужила причиной дебатов о легитимной линии, или цепи, его преемства, приведших к серьезному расколу (или, если использовать христианскую терминологию – к «схизме») внутри шиитского движения. Первоначально Измаил был назначен преемником Джафара, однако часть шиитов утверждала, что затем это назначение было отменено. Утверждавшие это так называемые шииты-двунадесятники (дюжинники, дюженники, двенадцатеричники, или имамиты, по-арабски – «имамийя») не признавали притязания Измаила на звание имама, и вели линию преемства имамата вплоть до своего последнего, двенадцатого имама, игнорируя Измаила.

Однако сторонники Измаил ибн Джафара упорно отказывались признать законность отмены его назначения имамом. Сыновья Измаила бежали из Медины, где больше не чувствовали себя в безопасности. Что случилось с самим Измаилом, было точно не известно. Согласно некоторым источникам, он умер и был похоронен Джафаром ас-Садиком, предварительно показавшим правителю Медины труп своего сына, чтобы удостоверить смерть последнего. Однако некоторые из приверженцев Измаила отрицали достоверность этой версии, утверждая, что Измаил вовсе не умер. В своем благочестивом рвении они дошли даже до утверждения, что через пять лет после смерти Джафара его сына Измаила видели живым и невредимым в иракском городе Басре, где он демонстрировал свои чудодейственные силы и способности, возвращая слепым зрение, а расслабленным – способность передвигаться. Шииты, поддерживавшие притязания Измаила и его потомков на имамат, получили прозвание «измаилитов». С учетом важности роли имама в шиитских верованиях, споры о том, кто является законным имамом, не могли не приводить и неизбежно приводили ко все более резким разделениям и междоусобицам среди шиитов.

В общем и целом, все эти нестроения наглядно демонстрировали, что по прошествии всего ста с небольшим лет после смерти пророка Мухаммеда в 632 году, основанная им религия уже успела дать очень серьезные трещины. Расколы и распри между «муслимами» тех или иных течений принимали весьма кровопролитные формы. Следующее столетие не стало веком ослабления внутриисламской конфронтации и связанных с нею кровавых эксцессов. Наоборот, эта конфронтация стала еще более острой, а эксцессы – еще более кровавыми. Развитие и обострение религиозно-политических конфликтов внутри «уммы» шло по нарастающей. Ислам (а с ним – исламский мир) фактически начал распадаться, приверженцы его враждующих между собою толков наносили друг другу все более тяжелые и глубокие раны, что окрашивало перспективы основанной пророком Мухаммедом «уммы» во все более трагические тона. Эти расколы служили своего рода катализаторами целой цепи драматических событий, приведших напрямую к формированию движения, известного как назариты.

* * *

2. Восход звезды измаилитов

Несмотря на то, что халифы из династии Аббасидов, хотя и будучи суннитами, смогли прийти к власти над исламской «уммой» не без действенной поддержки значительной части шиитов, их стремление возглавить весь мусульманский мир предполагало опору на суннитское большинство, а не на шиитское меньшинство «народа ислама». И потому Аббасиды недвусмысленно и ясно дали понять способствовавшим их приходу к власти шиитам, что не согласны с шиитской интерпретацией исламской доктрины. Мало того, по приказу аббасидских владык Багдада (дважды за время правления своей династии переносивших резиденцию из Багдада в город Самарру) был принят целый ряд суровых мер по обузданию шиитов, возомнивших себя «делателями халифов». Наиболее вопиющей из этих карательных мер было разорение в 851 году, по повелению аббасидского халифа Мутаваккиля Алаллаха аль-Хусейна аль Ахвази, гробницы святого мученика Хусейна в городе Кербела, что не могло не привести (и действительно привело) к взрыву возмущения шиитского меньшинства исламской «уммы», чье официально провозглашаемое и восхваляемое единство давно уже трещало по всем швам….

Сами Аббасиды серьезно интересовались религиозными вопросами. Халифы из этой династии стремились продемонстрировать свое религиозное рвение и благочестие, принимая, при вступлении во власть, дополнительные религиозные имена, или прозвища. Так, например, самый знаменитый из ранних аббасидских халифов, Харун (или Гарун), принял «тронное» имя «аль-(ар-) Рашид»⁷, что значит: «Идущий правильным (праведным) путем». Впрочем, не было недостатка в проявлениях недовольства различных групп «муслимов» властью багдадских халифов. Периодически происходили мятежи под религиозными лозунгами, направленные против режима Аббасидов (например, мятеж в Медине в 762 и в Мекке в 786 году). Тем не менее, отсутствие единства между различными группами противников Аббасидов и отсутствие координации их действий не позволяли им добиться свержения ненавистной династии, по крайней мере, в обозримом будущем.

Было бы неверным полагать, что угроза гегемонии Аббасидов исходила главным образом от шиитских кругов. Целый ряд восстаний против аббасидского режима был поднят другими исламскими группировками. Борьба велась не только мечом, но и пером, не только на поле брани, но и в интеллектуальной сфере, между лучшими умами духовных академий исламского мира, причем в ходе этих религиозных споров использовалась все более сложная богословская аргументация. Комбинированный эффект военных мятежей против аббасидской власти и все более изощренных интеллектуальных словопрений по тем или иным вопросам исламского вероучения становился все более опасным для правящей династии «наместников пророка». При этом не происходило массового вооруженного восстания, способного свергнуть власть Аббасидов одним махом. Вместо этого шла каждодневная, кропотливая подрывная работа по разложению и разъеданию внутренних связей и структур созданного Аббасидами общества. Несмотря на неприметность этой подрывной деятельности, она неминуемо вела к тому же результату, к которому привело бы не состоявшееся массовое вооруженное восстание, хотя и требовала более долгого времени для достижения поставленной цели. В конце концов, оба указанных выше фактора обрекали династию Аббасидов на неминуемый крах.

Внешне все казалось в полном порядке. Тишь да гладь да Божья благодать. «Спите, жители Багдада, в Багдаде все спокойно!». Под щедрым покровительством аббасидских меценатов процветали науки и искусства. Однако Аббасиды постоянно сталкивались со все новыми социально-политическими проблемами. Представители этой суннитской династии не обладали выдающимися способностями и качествами руководителей, необходимыми государственным деятелям для успешного правления своими подданными. И, хотя «умма», в большинстве своем, признавала их верховную духовную и светскую власть, Аббасидам во все меньшей степени удавалось осуществлять постоянный и эффективный контроль над громадной, но становящейся все более рыхлой исламской державой, в которой собственно арабы – «титульная нация», «народ-завоеватель» – составляли всего лишь меньшинство. Территория исламского мира, которым Аббасиды якобы управляли, была поистине необозримой. Этот мир состоял из великого множества различных культурных элементов, внутренние трения между которыми создавали «эффект кипящего котла». Аббасидские халифы, образно выражаясь, тщетно пытались усидеть на крышке этого котла, но нарастающее давление пара внутри неминуемо должно было сорвать с котла эту крышку…вместе с сидящими на ней сверху Аббасидами…Так что хваленое единство Аббасидского халифата (а вместе с ним – и единство исламского мира) обещало быть не слишком долгим…

Успехи, сопутствующие воинам Аллаха (главным образом – бедуинам) на раннем этапе истории ислама, положили начало процессу арабизации в землях, покоренных мусульманскими войсками. Но, в отличие от процесса военного завоевания, процесс завоевания культурного не был окончательным и полным. В границах исламского мира продолжал существовать целый ряд сильных, стойких и способных противостоять ассимиляции, местных высокоразвитых культур (являвшихся, по отношению к арабской, «контркультурами»), чьи носители воздвигли непреодолимый барьер на пути, казалось бы, неминуемого установления на всей покоренной арабами-мусульманами территории арабского культурного господства. Пожалуй, сильнейшей и наиболее стойкой из этих «контркультур» была культура персидская (или, в более широком смысле – иранская), опиравшаяся на доисламские, маздаяснийские традиции. Что и не удивительно, учитывая великое, великолепное во всех отношениях наследие древних Персидских держав. Оказавшиеся не в состоянии подчинить персидскую культуру своей собственной (гораздо менее развитой), арабы-завоеватели сами подпали под ее влияние и в итоге оказались покоренными в культурном отношении персами, которых победили на поле брани⁸. Как в свое время – древние римляне оказались покоренными в культурном отношении побежденными ими на поле брани греками-эллинами. И потому можно было бы сказать о подчинившихся обаянию персидской культуры арабах времен Омейядов и Аббасидов, перефразируя римского поэта Квинта Горация Флакка:

«Персия, взятая в плен, победителей диких пленила».

Процесс неуклонной иранизации культурной жизни аббасидского халифата шел во все убыстряющемся темпе. К началу IX века при дворе Аббасидов (не случайно избравших своей резиденцией город Багдад, расположенный на земле древней Персии, недалеко от развалин бывшей столицы Персидской державы – Ктесифона-Тизбона) вовсю задавали тон персидские советники, и даже одеяния придворных, включая самих халифов, были уже не арабскими, но персидскими. Не случайно франкский историк Эгинхард, описывая жизнь и правление короля франков Карла Великого, дружившего с Харуном аль-Рашидом, называл последнего «Аарон, царь ПЕРСОВ (а не арабов – В. А.), который владел, за исключением Индии, почти всем Востоком». Титул главы халифского правительства, или, выражаясь современным языком, премьер-министра – «визирь» («везир») – происходил напрямую от аналогичного персидского титула «вазирг» эпохи правления Сасанидов. Высокопоставленные государственные деятели иранского происхождения занимали самые ответственные посты и управляли халифатом в духе великих царей Эраншахра. Именно в период правления Аббасидов арабский государственный порядок окончательно слился с многообразным наследием Древнего Востока в нечто новое – исламскую цивилизацию. Арабский правящий слой на равноправной основе с новообращенными в ислам народами вошел в великую мусульманскую общину верующих – «умму».

Непреходящим вкладом арабов в эту исламскую цивилизацию стали арабский язык, как общий язык народов новой мировой державы, и фундамент единого, исламского права. Беспрекословное следование Священному Корану и неприкосновенность его текста стали важнейшей причиной того, что литературный арабский язык на протяжении более чем четырнадцати веков сохранился почти в своем первозданном виде – уникальный случай среди живых языков в истории мировой культуры. Хотя лишь каждый пятый мусульманин в мире считает арабский своим родным языком, знание языка Корана по сей день имеет широкое распространение в исламском мире. Подавляющее большинство мусульманских народов – от Судана до Малайзии – пользуется арабской письменностью. Хотя в кодификации исламского шариатского права принимали участие не только этнические арабы, этот шедевр юридической науки, не уступающий ни в чем достижениям величайших римских правоведов, носит неизгладимый арабский отпечаток. Впрочем довольно об этом…

Тотальная иранизация всех сторон жизни халифата при Аббасидах не обошла стороной и халифское войско, чей состав заметно изменился. Роль в войске повелителя правоверных арабов пустыни – бедуинов – все больше сходила на нет. Бедуинов заменяли наемные войска, преимущественно иранского, а затем – и тюркского происхождения (которые со временем стали превращать аббасидских халифов в своих марионеток, а порой – даже устранять их физически, заменяя своими более послушными ставленниками). Все эти обстоятельства, не всегда в полной мере осознаваемые современниками событий, служили наглядными свидетельствами прогрессирующего ослабления единства и взаимосвязей внутри исламского мира.

С течением времени держава Аббасидов становилась все менее централизованной. В ней усиливались центробежные тенденции. В результате постоянно ускоряющейся децентрализации правители на местах начали становиться все более самостоятельными и независимыми от своего все более призрачного и гипотетического верховного владыки, утопающего в расслабляющей роскоши в далеком Багдаде, в то время как основная масса его подданных погружалась во все большую нищету. Какая уж там «асабийя», какая социальная справедливость и социальная солидарность!.

Перефразируя нашего знаменитого поэта Александра Сергеевича Пушкина, можно было бы сказать:

«Багдад остыл от пота битвы
И пьет вино в часы молитвы»…

Это все более ярко выражаемое стремление к независимости на местах создавало для Аббасидов все больше проблем. Вследствие постоянных социальных волнений и беспорядков возрастала воинственность групп недовольных на разных уровнях исламского общества, что таило в себе угрозу мощных общественных потрясений. Династия Аббасидов жила в условиях все нарастающего страха перед множащимися день ото дня заговорами, направленными на свержение ее гегемонии. Страх Аббасидов утратить власть над «уммой» довел их до того, что они предпочли опираться не на собственных подданных (которым боялись доверить оружие), а на иноземные наемные отряды, служившие халифам за деньги. В довершение всех бед и невзгод Аббасидов, осложнилось и их экономическое положение. Утрата багдадскими халифами эффективного контроля надо все большим числом областей халифата неизбежно приводила к уменьшению налоговых поступлений, остававшихся на местах в распоряжении местных бюджетов, а не стекавшихся, как прежде, отовсюду в «богоданный» Багдад. Династия Аббасидов, с ее непомерно разросшейся и обирающей налогоплательщиков до нитки, выжимая из податного населения как можно больше для пополнения казны халифа, но не забывавшей и о собственной мошне, чиновной бюрократией (как правило, иранского происхождения), сталкивалась со все возрастающими трудностями в деле обеспечения необходимых потребностей своего современного и развитого (для описываемого времени) государства. Что подтверждалось, в частности, постоянным обесцениванием денег (то есть девальвацией – последним средством спасения утрачивающих платежеспособность и впадающих вследствие этого в кризисное состояние суверенных государств), что усиливало недовольство подданных и крайне осложняло финансовую жизнь державы правоверных.

Наименее опасным для Аббасидов шиитским течением были шииты-«двунадесятники», верившие, что двенадцатый имам в цепи преемства от пророка Мухаммеда (через линию потомков Али – Алидов) исчез, скрылся, но вернется в некий предназначенный, но неизвестный людям срок, чтобы восстановить в исламском мире власть законной, «праведной» династии отпрысков «хазрата» Али. «Двунадесятники» также верили в грядущий приход «спасителя» – Махди – аналога иудейского Машиаха, христианского Мессии и маздаяснийского Саошьянта, и разработали целую мартирологию вокруг фигур имамов, претерпевших мученическую смерть за свою веру в прошлом. Однако подход «двунадесятников» к концепции Махди фактически предписывал им пассивную модель поведения. По воззрениям двенадцатиричников, спасителю-Махди надлежало явиться, чтобы исправить мир и править миром, когда для этого придет время, вне зависимости от поведения ожидающих его прихода правоверных, не способных ускорить его приход, что бы они ни делали. Поэтому двунадесятники, в общем и целом, были готовы мириться с существующим положением дел, включая правление «неправедных» Аббасидов, и сосуществовать с их режимом, хотя и ничего не предпринимавшим для улучшения положения шиитов, упрочения и распространения шиитского течения в исламе.

В отличие от этих характерных для «двенадцатиричников» пассивного отношения к существующим порядкам и покорности судьбе, другая ветвь шиитов – измаилиты, известные также как «семиричники», «семеричники» или «сабеи» (от арабского «сабийя» – «семь»), по той причине, что ранние измаилиты признавали законными только семерых имамов, кончая Мухаммедом ибн Измаилом, взяли на себя гораздо более активную и проповедническую роль, чем куда более ортодоксальные и умеренные конформисты-«двенадцатиричники». «Семиричники»-измаилиты верили, что обязаны готовиться к приходу грядущего Махди и готовить его приход своими действиями, активно вмешиваясь в происходящее, а не предаваясь созерцательной бездеятельности. Поэтому группировка измаилитов-семеричников, не склонных мириться с властью «неправедных», «неправильных», «ненастоящих» халифов из дома Аббасидов, очень скоро превратилась в центр сопротивления аббасидскому режиму и фермент социального недовольства (усердно ими же самими разжигаемого, раздуваемого и поддерживаемого) во многих частях исламского мира, например – в Иране-Персии, Магрибе (Северо-Западной Африке) и особенно – в Йемене, на самом Юге Аравийского полуострова. Их пламенная «ревность об истинной вере» и радикализм, резко контрастировавшие с пассивным конформизмом двунадесятников, стимулировали рост фракционности в недрах исламского мира. Все более ожесточенная фракционная борьба, в свою очередь, способствовала росту влияния воинствующих групп зилотов-фанатиков, чьей кульминационной точкой стало, в конце концов, возникновение группировки низаритов.

Притязания измаилитов наталкивались на ожесточенное сопротивление их противников. По мере обострения конфликта, опасность, исходившая от мусульманских сил, не желавших признавать претензии Измаила и его потомства на халифскую власть, настолько возросла, что Мухаммед ибн Измаил, седьмой имам измаилитов, был вынужден уйти в подполье, скрыться. По этой причине он вошел в историю ислама как «аль-Махтум», что означает «Скрытый (имам – В. А.)». Так имамат оказался скрытым от внешнего мира на протяжении следующего века, считаясь «непосвященными», «профанами», более не существующим. Но сами измаилиты верили, что имамат, передаваемый по линии наследования Мухаммеда его преемникам, продолжает свое существование, хотя и ставшее, в силу неблагоприятных внешних обстоятельств, до поры – до времени, из явного тайным.

Гонения, воздвигнутые иноверцами на измаилитов, вынуждали их продолжать свою деятельность, практиковать свои верования и распространять свое вероучение в обстановке строжайшей конспирации. Вынужденные, из соображений безопасности, исповедовать внешне, для видимости, ортодоксальную форму ислама и практиковать ортодоксальную исламскую обрядность, они хранили свою подлинную доктрину в глубокой тайне от «непосвященных». Согласно их «сокровенной» доктрине, как Коран, исламское Священное писание, в целом, так и каждая содержащаяся в нем буква, наряду со своим внешним, буквальным содержанием и смыслом, предназначенным для «непосвященных», имеет и глубоко завуалированный, символический, тайный, скрытый, эзотерический смысл, раскрывающийся лишь «посвященным», нуждающимся, для его правильного истолкования, в правильной интерпретации, в руководстве боговдохновенного наставника. Для большинства (если не всех) правоверных мусульман – суннитов, подобный кощунственный, с суннитской точки зрения, подход к священному Корану был достоин всяческого осуждения и вечного проклятия. Уже одного этого подхода было достаточно, в глазах суннитов, для воздвижения гонений на измаилитов.

Все шииты считали суннитов представителями исламского толка, уклонившегося от истины в ересь и поддерживающего незаконную власть. Как уже упоминалось выше, шииты верили, что лишь потомок «хазрата» Али может считаться законным духовным (и светским) лидером исламского мира. Поэтому, в глазах шиитов, все халифы, не принадлежащие к потомству пророка Мухаммеда по линии Али, в том числе первые халифы, принявшие бразды правления после смерти основателя ислама, и уж тем более «неправедные» халифы из династий Омейядов и Аббасидов, были не законными владыками правоверными, а не более чем узурпаторами, нарушившими законное преемство власти над исламским миром. Столь вопиющее расхождение во взглядах на законность и незаконность халифской власти неминуемо приводило к яростной конфронтации между суннитами и шиитами (в первую очередь – с измаилитами, как наиболее радикальной фракцией шиизма).

Особую остроту этой суннитско-шиитской конфронтации придавало фундаментальное доктринальное различие межу суннизмом и шиизмом. Согласно суннитским воззрениям, законность или незаконность власти основывается на том, отвечает ли она пожеланиям и представлениям большинства общины правоверных. Следствием подобного подхода могли быть (и были) долгие дебаты с целью достижения согласия по тем или иным ключевым вопросам. Утверждали, что сам пророк Мухаммед в свое время всячески поощрял своих последователей к подобным умственным, или интеллектуальным, упражнениям. Широчайшей популярностью в исламской «умме» пользовалось приписываемое пророку изречение-хадис: «Разногласия внутри моей общины – милость» (варианты: «Разногласия между моими сподвижниками – милость», «Разногласия между моими сподвижниками – милость для моих последователей»).

Однако цель подобных словопрений, споров и дебатов между членами общины правоверных – устранение разногласий и достижение согласия («иджма») – полностью противоречила подходу шиитов к религиозным вопросам, согласно которому всякое знание, полученное из источников, не являющихся безошибочными, бесполезно, а точное и истинное знание может быть обретено лишь в общении с безошибочным имамом, который, в силу этого убеждения, приобретал господствующее положение в шиитской религиозной общине.

С учетом наличия столь противоположных позиций двух основных исламских толков, не могло быть никаких сомнений в возникновении между ними серьезных трений. Было замечено, что концепция общины, столь решительно провозглашенная в самой ранней доктрине Корана, получила новый стимул и обрела новый контекст в ходе подъема суннизма. В то время, как Коран выделял мусульманскую общину из числа других общин, суннизм теперь выражал взгляды и обычаи большинство общины, противопоставляя его периферийным группам этой общины. Пророку Мухаммеду было приписано множество суждений, подчеркивающих, что мусульмане обязаны идти путем большинства, что меньшинства обречены на адский огонь, что Бог простирает свою спасительную длань всегда лишь над большинством общины, которое никогда не может ошибаться. «А если кто отказывается от Посланника (пророка – В. А.) после того, как стал ему ясен прямой путь, и он следует не по пути верующих, Мы обратим его к тому, к чему он сам обратился, и спалим его в геенне. Скверно это пристанище!»

Сунниты, и даже иные шииты-«двунадесятники», были яростными противниками измаилитов, ибо последние развивали неприемлемые для первых доктрины. По этой причине против измаилитов была развернута яростная пропагандистская кампания. Одним из главных возводимых на измаилитов в ходе этой разнузданной кампании тогдашними мусульманскими «конспирологами», было обвинение в том, что измаилиты, объединившись в тайное общество, изнутри исламского мира плетут нити зловещего заговора, направленного на уничтожение этого мира. Тем самым было положено начало развитию и разрастанию «черной легенды», представлявшей измаилизм в кривом зеркале враждебной, диффамационной пропаганды, искажавшей подлинный облик оппозиционного и гонимого движения порой до полной неузнаваемости.

Эти искажения реального образа измаилитов, шедшие не только от стремления очернить его, но и от незнания, усугублялись манерой, в которой измаилиты истолковывали своим адептам скрытое содержание священного Корана. Прежде чем новоявленный адепт удостаивался раскрытия ему этого тайного, скрытого, эзотерического («батин») смысла священной книги, он в обязательном порядке проходил церемонию посвящения, или инициации, в измаилитское сообщество. Лишь после прохождения целого ряда тайных посвятительных, или инициатических, обрядов, или ритуалов, его принимали в измаилитское братство и разъясняли ему скрытый смысл священной книги. Главным в посвятительных ритуалах был их тайный характер, который было бы сложно сохранить в секрете, если бы эти обряды были доверены перу и писчему материалу. Видимо, именно по этой причине измаилиты, с момента своего возникновения, как правило, мало и редко писали. Правда, из этого общего правила бывали исключения, и некоторые письменные документы были все же составлены измаилитами. Но касались они больше богословских, чем исторических тем и вопросов, вследствие чего мы имеем больше представлений об измаилитских верованиях, чем сведений о реальной, подлинной истории измаилитского движения.

Несмотря на общую скудость информации, до нас все-таки дошли отдельные отрывочные сведения о судьбе измаилитского движения во второй половине VIII и в начале IX века – в десятилетия, когда измаилизм, судя по всему, «дышал на ладан» (если выражаться христианским языком), постоянно балансируя на грани полного уничтожения. Фрагментарность этих сведений и почти полная незаметность измаилитов на поверхности общественной жизни халифата Аббасидов объяснялись тем, что измаилитское движение было загнано в подполье и лишено возможности действовать более-менее открыто. Тем не менее, в эти трудные годы подпольного существования измаилитами была раскинута целая миссионерская сеть проповедников – «даисов», «даев» или «деев» – практически по всему Ближнему и Среднему Востоку. Особенно восприимчивыми к измаилитской проповеди (или, выражаясь современным языком – религиозной пропаганде) оказались Иран и Сирия.

Прежде чем отправиться в свои смертельно опасные тайные проповеднические миссии, измаилитские даисы проходили специальную подготовку. По прибытии в область, как можно больше представителей населения которой им было поручено превратить в прозелитов, то есть новообращенных, «истинной» веры, миссионеры первым делом старались интегрироваться в местное общество, стараясь при этом возбуждать в отношении себя как можно меньше подозрений, выдавая себя чаще всего за ремесленников и торговцев, людей незаметных и скромных. Прижившись и пустив корни на новом месте, они начинали осматриваться вокруг, среди своих соседей, в поисках потенциальных кандидатов в прозелиты, пригодных к наставлению на путь истинной веры посредством тайной посвятительной церемонии. Операция была, несомненно, тайной, но ее тайный характер объяснялся не двуличием и лицемерием измаилитов, а их прагматизмом. Положение измаилитов в «дар-аль-исламе» было настолько нестабильным и угрожающим, что им приходилось все чаще прибегать к использованию, в целях обеспечения своей безопасности, упоминавшейся выше доктрины «такийи» – «благоразумия», «мысленной оговорки», «осмотрительности», «осторожности», дозволявшей измаилиту перед лицом угрозы смерти отрекаться от своих религиозных убеждений, становиться вероотступником. Естественно, подобная модель поведения казалась, по меньшей мере, странной и сомнительной «франкам», воспитанным на житиях христианских святых, многие из которых предпочитали становиться мучениками, но не отречься от веры во Христа даже перед лицом мучительных пыток и казней. Но в то же время нельзя отрицать, что тактика такийи оказалась необычайно эффективным и успешным средством выживания и продления существования измаилитов на протяжении веков в неизменно враждебном окружении…

Сердцевиной и основой тайной доктрины измаилитов была вера в существование «скрытого имама», потомка Мухаммеда ибн Измаила, остающегося религиозным лидером измаилитского движения вплоть до дня явления упомянутого выше «спасителя мира» Махди – провозвестника наступления на земле долгожданной эры справедливости и праведности. Личность этого «скрытого имама» была так надежно укрыта под покровом тайны, что мало кому из адептов измаилизма было известно, кто является им в данный момент. Хотя, в краткосрочной перспективе, эта скрытость, несомненно, предохраняла имама от убийства врагами измаилитской веры (а сохранение его жизни имело важнейшее значение для измаилитов, поскольку их вероучение требовало, чтобы их имамом непременно был тот, в чьих жилах течет кровь потомка Измаила), в более долгосрочной перспективе столь надежное сохранение в тайне личности имама означало, что, после превращении имама в публичную фигуру, как это произошло в начале X века, после появления измаилитской халифской династии Фатимидов, врагам измаилизма было нетрудно обвинять имама, внезапно переставшего быть скрытым от мира и вставшего во главе новой династии в качестве халифа, в самозванстве. Ему же было практически невозможно эти обвинения в самозванстве опровергнуть и подтвердить свое законное происхождение от Измаила. Ведь его прошлая жизнь была окутана тайной, и никто из «непосвященных» (составлявших подавляющее большинство мусульман, включая его новых подданных) не знал толком, кто он и откуда. И далеко не все были готовы верить своему владыке на слово. «Сказывают, халиф – не настоящий!»…

Только во второй половине IX века измаилиты начали выходить из мрака своих надежно скрытых от «непосвященных» секретных убежищ на свет Божий. Они настолько осмелели вследствие все большего обострения социальной обстановки в Аббасидском халифате. В его городах росло недовольство непривилегированных сословий общества. Ухудшение жизненных условий побуждало некоторых представителей этих обездоленных слоев склоняться на сторону наиболее радикальных элементов измаилитского движения. Самое яркое проявление социального недовольства произошло в районе иракского города Басры.

Предприимчивые мусульманские купцы проложили торговые пути в малоизвестные арабам ранее области внутренней Африки, да и в иные далекие земли «земного круга». Причем торговали они не только неодушевленными, но и одушевленными товарами. Работорговля играла в их бизнесе немалую роль. Значительную часть рабов составляли чернокожие из Восточной Африки (так называемые «зинджи»). Большинство использовавшихся в Арабском халифате рабов было занято в домашнем хозяйстве и сфере обслуживании, и потому было разъединено. В классической же форме массовый рабский труд применялся лишь в низовьях Тигра и Евфрата, где были сконцентрированы большие группы рабов (в основном – чернокожих), содержавшихся в казарменных условиях. В районе Басры имелись обильные залежи нитратов, а попросту говоря – солончаки. Необходимо было удалить с земной поверхности соль, чтобы расчистить путь к залегающей под соляным покровом плодородной почве, с целью ее сельскохозяйственного использования. Работа по расчистке солончаков была невероятно изнурительной и крайне вредной для здоровья. Условия труда занятых на расчистке солончаков чернокожих рабов-африканцев были, видимо, совершенно невыносимыми. Доведенные до крайности, как тяжестью труда, так и жестокостью надсмотрщиков, рабы решили искать спасения в восстании. И такое восстание действительно вспыхнуло в 869 году в районе Басры. Примечательно, что вождь восставших «зинджей» по имени Али ибн Мухаммед, не будучи сам ни чернокожим, ни вообще рабом, выдал себя за потомка «Меча ислама» Али и объявил себя спасителем-Махди. Он обещал рабам свободу, богатство и… собственных рабов, что привело в его стан тысячи готовых на все приверженцев.

Восстание «зинджей» нанесло удар в самое ближневосточное «сердце» Аббасидского халифата, застав врасплох багдадского владыку правоверных. Восстания против власти Аббасидов случались и раньше, однако на этот раз ошеломленное багдадское правительство полностью утратило контроль над ситуацией. Взбунтовавшиеся «зинджи» сумели создать на территории южного Ирака нечто вроде своего собственного «государства в государстве», просуществовавшего четырнадцать лет. Важность этого восстания для нашего правдивого повествования заключается в том, что оно стало одним из многочисленных примеров участившихся вспышек социального недовольства, воодушевивших измаилитов выйти из своего защитного «кокона». Не случайно именно в Ираке произошли первые заметные проявления активности вышедших из подполья измаилитских радикалов.

В годы «скрытого существования» измаилизма руководство миссионерами, распространявшими измаилитское вероучение – «дават», и контроль над их деятельностью осуществлялись с территории Сирии, где центром измаилизма стал город Саламия. На протяжении всего IX века измаилитское движение переживало почти непрерывный подъем. Однако его успех в конце этого века инициировал события, в конечном итоге приведшие к утрате измаилитским центром в Сирии контроля над миссионерской деятельностью «даисов».

Был среди измаилитских «даисов» человек по имени аль Хусейн аль-Ахвази. Он проповедовал в районе города Куфы, где наставил на путь истинной веры, среди многих других новообращенных, некоего Хамдана по прозвищу Кармат (возможно – человека иранского происхождения, чье прозвище означало то ли «Красноглазый», то ли «Коротконогий»). Этот Хамдан Кармат, со всем пылом неофита, принялся, в свою очередь, проповедовать, и очень скоро обрел множество сторонников. Его проповедям сопутствовал такой успех, что обращенные им неофиты очень скоро начали именоваться, в честь него, карматами. Основой их успеха было умелое разжигание воинственных настроений и использование социального недовольства в регионе, чему в немалой степени способствовало восстание «зинджей» (около 880 года карматы даже предприняли попытку вступить с «зинджами» в союз). В описываемое время многие представители угнетенных слоев населения Арабского халифата были недовольны пассивным отношением к их нуждам и правлением господствующей верхушки, манеру поведения которой переняли и многие из лидеров умеренных шиитов. Идея коренного, радикального социального переворота, к которой призывали и стремились карматы, помогла им обрести множество сторонников среди этих недовольных. Карматы воспользовались недовольством угнетенных масс и овладели рядом областей, население которых обложили высоким налогом (составлявшим пятую часть всех доходов каждого налогоплательщика), используя налоговые поступления в целях финансирование своей борьбы за власть (или, если угодно, религиозно-социальной революции). Шансам карматов на успех в немалой степени способствовало ослабление власти Аббасидов на юге Ирака в результате восстания «зинджей» и иных социальных неурядиц, буквально сотрясавших Аббасидский халифат. Карматское движение просуществовало несколько десятилетий, прежде чем Аббасиды осознали угрозу, исходящую их власти от карматов – настолько ослабла коммуникация между центром и периферией в распадавшемся на части Аббасидском халифате. И потому Аббасиды предприняли первые активные шаги к подавлению карматского восстания не ранее начала первого десятилетия IX века, когда загнать вырвавшегося из бутылки карматского «джинна» обратно в бутылку было уже невозможно…

Впрочем, измаилитским проповедникам-«даисам» сопутствовал успех не только на территории Ирака. Измаилитская «благая весть» не менее активно распространялась ими также в южном Иране и Йемене. Йемен стал особенно щедрым поставщиком измаилитских неофитов. «Дайс» Али ибн Фадль добился в Йеменском регионе прямо-таки выдающихся успехов. Сам он обратился в измаилитскую веру в ходе своего паломничества в священный город Кербелу. Вместе со своими сторонниками и коллегами он укрывался в труднодоступных горных твердынях, расположенных в дикой и непроходимой местности, откуда распространял свою «благую весть» по всей округе. Пребывая в почти полной безопасности на своих базах в Йеменских горах, они могли не опасаться нападений местных недругов (примечательная модель поведения и тактика, впоследствии перенятая низаритами).

Около 906 года измаилиты, при активной поддержке местных арабских племен, недовольных властью «неправедных» Аббасидов, сумели взять под свой контроль фактически весь Йемен. Хотя впоследствии часть Йемена вышла из-под их контроля, основная территория Йемена по-прежнему оставалась важной базой измаилизма (измаилиты выжили и существуют в Йемене по сей день). С этой йеменской базы экспедиции измаилитских миссионеров отправлялись в еще более отдаленные места. На Восток – вплоть до полуострова Индостан, через Синд. И на Запад – вплоть до Магриба (Северо-Западной Африки), где в результате произошло величайшее событие в истории измаилизма – возникновение измаилитской халифской династии Фатимидов. Но деятельность измаилитских проповедников была не менее активной и успешной и в других частях Аравийского полуострова – Омане и Бахрейне (в Восточной Аравии). «Даисы» несли свою «благую весть» также на Север – в Хорасан (Восточный Иран) и Мавераннахр (среднеазиатскую область между реками Амударья и Сырдарья), а наиболее удачливые «деи» добирались даже до далеких земель Центральной Азии, вплоть до Памира. Впоследствии преемником Фадля на стезе проповеди измаилизма стал «даис» Абу Хатим ибн аль-Рази, донесший «благую весть» до Адербагана (современного Азербайджана). В общем, в описываемый период измаилиты весьма энергично и успешно расширяли сферу своей деятельности во имя своей «истинной» и «спасительной» веры.

Но неожиданный выход измаилитов из подполья после столетнего периода их скрытого существования повлек за собой непредсказуемые последствия. С одной стороны, «даисы», даже весьма успешный и удачливый во всем Хамдан Кармат – были вынуждены смириться с ослаблением влияния измаилитского «центра контроля и влияния» в Сирии на другие территории. С другой стороны, немало проблем было связано с самим тайным, эзотерическим характером измаилитской доктрины и концепцией «скрытого имама». Тайна, окутывавшая развитие измаилизма, вызывала массу неясностей, неопределенностей, недопонимания, противоречивых мнений и точек зрения. От этих неясностей, сомнений и неопределенностей был всего только шаг до разногласий и недоразумений даже среди самих членов измаилитского движения. Таким образом, процесс дробления ислама как бы возобновлялся, уже на новом уровне.

Как уже мог убедиться уважаемый читатель, ислам к описываемому времени успел разделиться на два главных толка – составлявших большинство суннитов и составлявших меньшинство шиитов (взаимно считавших своих оппонентов еретиками и нечестивцами, неправильно понимающими заветы пророка Мухаммеда), но в середине VIII века сами шииты разделились на «двунадесятников», измаилитов и третью группировку, или толк, не упоминавшуюся ранее – зейдитов (или зейдидов). Эта третья группировка была обязана своим названием основавшему ее пятому по счету шиитскому имаму Зейду ибн Али, внуку претерпевшего мученическую смерть имама Хусейна, поднявшему в 740 году восстание против «незаконной», «неправедной» халифской династии Омейядов, окончившееся поражением повстанцев и гибелью самого Зейда в бою (в которую, однако, последователи сложившегося вокруг него культа не верили, считая, что Зейд в действительности не погиб, а «скрылся»). Поскольку зейдиты верили, что будущим спасителем, которому надлежит явиться в мир в конце времен, будет именно пятый имам Зейд ибн Али, они получили название «пятеричников». Действия этой третьей группировки представляются во многом противоречивыми. С одной стороны, зейдиты-пятеричники снискали себе среди шиитов репутацию умеренной в религиозном плане группировки, поскольку они не отвергали законность и «праведность» первых халифов, правивших после пророка Мухаммеда и до Али, и менее жестко, чем измаилиты, критиковали мусульман, не признававших права потомков Али на его преемство. С другой стороны, зейдиты были по сути дела политическими революционерами, нередко оправдывавшими вооруженные восстания против правящего слоя аббасидского режима⁹. С течением времени зейдиды, в свою очередь, разделились на три течения, признававших право имамата за теми или иными потомками Зейда ибн Али. Вследствие указанных различий, эти расходящиеся во взглядах сегменты, или группировки, шиизма в последующие века не раз вступали между собой в ожесточенные конфликты и вооруженные столкновения.

Теперь же и сами измаилиты оказались на грани разделения. К концу IX века исламский мир стал свидетелем очередного раскола, произошедшего на этот раз в самом сердце измаилитского движения. По иронии судьбы, эти разделения послужили катализаторами, ускорителями цепной реакции событий, приведшими к значительным изменениям к лучшему в судьбе измаилитов. Этим событиям предшествовало столкновение между карматами, с одной стороны, и прочими мусульманами шиитского толка, с другой. Хамдан Кармат потерял контроль над основанным им же движением, названным в его честь. Радикальные тенденции, свойственные этому движению, настолько усилились, что карматский предводитель оказался не в силах их обуздать, вследствие чего реальное руководство воинствующим крылом карматов перешло к человеку по имени Закаравайх ибн Михравайх (судя по имени, иранцу по происхождению; Михр – имя маздаяснийского божества, древнеарийского Митры). Под командованием Закаравайха вооруженные отряды карматов предприняли целую серию опустошительных набегов на Ирак и Сирию.

Войско, высланное аббасидским халифом против карматских «уравнителей», было разгромлено вооруженными силами карматов, состоявшими, в большинстве своем, из фанатично настроенных бедуинских воинов, сыгравших главную роль в одержанной карматами над Аббасидами победе. В 903 году карматы обратились острия своих мечей и копий против измаилитов, захватив и разграбив Саламию – штаб-квартиру измаилитского движения. Этот набег однозначно свидетельствовал о назревшем к описываемому времени серьезном конфликте между карматами и измаилитским руководством. Но, если карматы, согласно утверждениям некоторых источников, ставили главной целью своего набега на Саламию физическую ликвидацию самого руководителя измаилитской группировки, то цели своей они не достигли. Ибо, уведомленный о том, что предназначен стать целью карматского нападения, тогдашний глава измаилитского движения – одиннадцатый имам Абу Мухаммед Абдуллах ибн аль-Хусейн (вошедший в историю ислама под принятым им позднее именем Убайдаллах аль-Махди) успел спастись бегством, прежде чем карматы добрались до Саламии. Аббасиды, своевременно уведомленные о бегстве измаилитского имама из Саламии от карматов, предприняли попытку перехватить и пленить главу измаилитов, но потерпели неудачу. Имам бежал дальше на запад, через Миер, в Магриб (где и укрылся, предположительно на территории современного Туниса).

Магриб даже после арабского завоевания развивался, в общем, вполне самостоятельно. Уже его отдаленное географическое положение и слабая связь с центром халифата служили причиной довольно слабой реальной власти халифа на западе Северной Африки. Поэтому Магриб нередко служил убежищем сектантам, да и вообще недовольным порядками, царившими в центральных частых халифата. Не случайно единственный Омейяд, избегнувший аббасидского меча, бежал из Сирии в Магриб, на Запад, чтобы уже оттуда завладеть Испанией. Ярко выраженное стремление берберских племен, обитавших в Магрибе, к политической и религиозной независимости нередко проявлялся в мятежах, ибо берберы, даже после обращения в ислам, так и не влились окончательно в арабскую «мировую» державу. Берберским эмирам Магриба не раз удавалось добиться политической независимости. Однако все эти магрибские государственные образования были очень недолговечными, эфемерными, неизменно сменяясь анархией, царившей до их образования. Но довольно об этом…

Укрывшийся в Магрибе от длинных рук карматов и Аббасидов, Абу Мухаммед Абдуллах был человеком незаурядным. Он отнюдь не относился к числу религиозных фанатиков-зилотов. Совсем напротив! Этот имам измаилитов (которому его религиозно-политические противники ставили в вину, наряду с проповедуемой им «ересью», также его якобы иудейское происхождение), судя по всему, обладал ярко выраженным талантом действовать с поразительной политической сообразительностью и умением договариваться с разнившимися между собой во всех отношениях силами о союзе и совместных действиях. Магрибские власти предержащие – наместники Ифрикии из вассальной по отношению к Аббасидам династии Аглабидов, признававшие над собой суверенитет багдадского халифа – само собой, отнюдь не расположенные к измаилитскому имаму – очень скоро почувствовали, что умение Убайдаллаха договариваться и находить себе потенциальных союзников из самых разных лагерей делает его центром притяжения и консолидации для всех недовольных Магриба, и потому поспешили бросить непредсказуемого пришельца в темницу. Однако имам ко времени своего ареста уже успел обзавестись влиятельными союзниками и сторонниками. Самым могущественным из них был измаилитский «даис» по имени Абу Абдаллах. Этот проповедник успешно распространял учение измаилитов в землях Магриба, начиная с 893 года, и к моменту прибытия туда Абу Мухаммеда Абдуллаха в первом десятилетии IX века уже обрел немало сторонников, готовых поддержать измаилизм не только словом, но и делом. Возможно, он предварительно на протяжении некоторого времени вел с Абу Мухаммедом Абдуллахом переговоры, и не исключено, что имам бежал в Магриб именно по совету и приглашению ожидавшего его там Абу Абдаллаха, готовившего почву для прибытия измаилитского лидера.

При известии о заключении Абу Мухаммеда Абдуллаха в тюрьму, Абу Абдаллах счел арест измаилитского имама подходящим моментом для вооруженного восстания против магрибских вассалов аббасидского халифа – Аглабидов. Собрав своих вооруженных сторонников, он объявил томящегося в темнице Абу Мухаммеда Абдуллаха тем самым имамом, прихода которого так долго ждали все измаилиты. В ответ на это широковещательное заявление под знамена Абу Абдаллаха стало стекаться великое множество приверженцев, охваченных волной эсхатологического (хилиастического, или выоажаясь языком западноевропейских «франков»-«латинян», милленаристского) энтузиазма. Вспыхнул вооруженный конфликт с магрибскими властями предержащими, режим которых был, в итоге, свергнут, а Абу Мухаммед Абдуллах – освобожден из тюрьмы и объявлен халифом измаилитов под «тронным» именем Убайдаллаха аль-Махди (под которым и вошел в историю). Таким образом, в 909 году измаилитский имамат, просуществовавший в подпольных условиях на протяжении ста лет «с гаком», со времен исчезновения имама Мухаммеда ибн Измаила, вышел из подполья на свет Божий в Магрибе, подчинившемся его власти, и стал измаилитским халифатом.

Это был великий момент и подлинный триумф как для имама Убайдаллаха аль-Махди, так и для Абу Абдаллаха. Впрочем, судьба последнего оказалась весьма незавидной. Всего через год измаилитский имам, обязанный свободой и властью Абу Абдаллаху, недовольный поведением и отношением последнего к своей особе, повелел его казнить. До сих пор не совсем ясно, почему это произошло, хотя одно из самых убедительных и логичных объяснений заключается в следующем. Абу Абдаллах, принадлежавший к числу приверженцев жесткого, непримиримого измаилитского курса, или, выражаясь современным «новорусским» языком, «хардлайнеров», был для более осторожного, умеренного и осмотрительного имама чрезмерно радикальным. Ибо имам, строя отношения со многими из своих новых подданных старался действовать дипломатически, путем хитроумных уловок, поскольку эти подданные были, в большинстве своем, обращенными арабами в ислам только в результате долгой вооруженной борьбы берберами, известными своим гордым характером, любовью к свободе и независимым духом. Подобная гибкость в поведении и философии впоследствии стали характерными чертами многих вождей позднейших низаритов.

Хотя Убайдаллах аль-Махди (или аль-Махди биллах) успешно утвердился у власти в Магрибе, и со временем основал в Северной Африке новую могущественную халифскую династию, успех достался ему недешево. Ибо он оказался перед дилеммой, из которой, казалось, не было выхода. С одной стороны, ему необходимо было увериться в преданности ему народов Магриба. А это было делом далеко не простым. В Магрибе обитало два берберских племенных союза, а именно: 1) зената – проживавшие в древности на территориях от западного Египта до Марокко, и 2) санхаджи, или муласамины, проживавшие в Сахаре и в горных хребтах Телль-Атлас. Как зената, так и санхаджи пользовались вполне заслуженной ими репутацией свободолюбивых людей и в то же время – неуживчивых соседей, поскольку постоянно были готовы вцепиться друг другу в глотки по любому поводу. Их непрекращающиеся конфликты сильно дестабилизировали обстановку в регионе. С учетом того, что сам аль-Махди смог прийти к власти лишь в результате переворота, свергнувшего власть местного аглабидского истеблишмента, не представляется удивительной проявленная им крайняя осторожность и осмотрительность в отношениях со своими подданными, которые вполне могли уготовать ему участь, аналогичную участи прежних магрибских правителей. Кроме того, аль-Махди был окружен внешними врагами: у власти в расположенном по соседству с Магрибом Миере пребывал режим, откровенно враждебный измаилитскому имаму. По-прежнему враждебны Убайдаллаху аль-Махди были и багдадские халифы-Абба-сиды. А неподалеку от Магриба, на другом берегу Средиземного моря (которое арабы называли по-разному – Белым, Румийским, Сирийским, Срединным и Западным), в Испании – стране аль-Андалус, стояла у кормила власти также враждебная измаилитам уцелевшая ветвь династии Омейядов.

С другой стороны, власти фатимидского халифа аль-Махди угрожали и многочисленные среди самих измаилитов радикалы, а то и прямо-таки экстремисты. Эти религиозные фанатики были, несомненно, глубоко разочарованы и крайне недовольны тем, что основанная их имамом и продолженная его преемниками измаилитская, казалось бы, династия Фатимидов отнюдь не торопилась осуществить те преобразования, которые эти радикальные представители измаилизма считали совершенно необходимыми для установления чаемого ими исламского варианта «царства Божия на земле». Долгое время считалось, что измаилиты-Фатимиды взаимодействовали и сотрудничали с карматами, но современные исследования показали, что в действительности это было не так. Прежнее представление об их тесном сотрудничестве основывалось на том историческом факте, как Фатимиды, так и карматы в равной степени не пользовались доверием и были под подозрением у многих других влиятельных исламских группировок, часто ошибочно отождествлявших карматов с измаилитским движением вообще и употреблявших слова «карматы» и «измаилиты» как синонимы. И, поскольку династия Аббасидов была, вне всякого сомнения, общим врагом как карматов, так и Фатимидов, делался чересчур поспешный вывод, что карматы и Фатимиды якобы всегда действовали рука об руку.

В действительности же подобный взгляд на тогдашнюю ситуацию представляется сильно упрощенным. Силы карматов были, в конце концов, сломлены, но, когда они потерпели окончательное поражение в Сирии, этот разгром лишь придал их действиям особенно ожесточенный характер. Карматы повергли весь исламский мир в страх, ужас и негодование своими нападениями на караваны благочестивых паломников, направлявшихся в священный город Мекку. В ходе наиболее кровавого из этих нападений число убитых достигло двадцати тысяч человек. Сильно страдали от карматских набегов и многие крупные торговые города, расположенные за пределами Аравийского полуострова, включая Куфу и Басру. И, наконец, в 930 году произошло самое страшное и кощунственное событие, которое мог себе представить правоверный мусульманин. В этот году карматы неожиданно напали на сам священный город Мекку, переполненную на тот момент паломниками, совершавшими хадж. Мекка, совершенно не готовая к нападению, была захвачена карматами в мгновение ока безо всякого сопротивления. С налету овладевшие священным мусульманским городом карматы учинили в Мекке поголовную резню. Кровь убитых захватчиками жителей святого города и прибывших в него паломников буквально текла по улицам священного города. Беспощадно перебив паломников, карматы завершили свой набег чудовищным святотатством. Они кощунственно выломали из стены Каабы вделанный в нее, почитаемый арабами еще с доисламских времен, священный черный камень (упавший с неба в незапамятные времена метеорит) и увезли его (либо целиком, либо – частично, отколов от святыни половину) в качестве военной добычи, в свой восточноаравийский анклав под названием Аль-Ахса (откуда черный камень был возвращен в Мекку из Куфы, куда ее доставили карматы из своего «государства, именуемого порой «коммунистическим», поскольку там якобы была отменена частная собственность, и все было общее, включая рабов и даже жен! – только в 951 году).

Данный вопиющий факт служит наглядным свидетельством существования к тому времени глубоких теологических конфликтов между разными течениями ислама. Не подлежит сомнению наличие определенных элементов, не удовлетворенных положением дел в исламском мире, и стремившихся, к восстановлению его прежней чистоты, или, выражаясь современным языком, к его «перезагрузке». Вне всякого сомнения, резня паломников и жителей, учиненная карматами в Мекке – месте зарождения ислама, потрясла многих других мусульман до глубины души. Чудовишная мекканская бойня дала анти-измаилитским пропагандистам очередной желанный повод к обвинению не только подлинных преступников и святотатцев – карматов, но и всех измаилитов в целом в заговоре с целью разрушения ислама. Подобные комментаторы происшедшего, возводя на всех измаилитов обвинения в убийствах, святотатствах и немыслимых кощунствах (вплоть до публичного мочеиспускания на похищенный ими священный черный камень), сознательно (скорее всего) игнорировали то обстоятельство, что карматы давно уже отделились от других измаилитских группировок. Между тем, самое вопиющее кощунство карматов (с точки зрения их противников) было еще впереди.

В 931 году возглавлявший карматов человек по имени Абу Тахир аль-Джаннаби, несший всю полноту ответственности за набег на Мекку, объявил, что якобы узнал «подлинного Махди» в некоем молодом иранце, незадолго перед тем прибывшем в Бахрейн (представлявший собой главную опорную базу карматов в описываемое время). Уже сам факт подобного утверждения красноречиво свидетельствует о том, что на тот момент карматы отнюдь не действовали рука об руку с магрибскими измаилитами из дома Фатимидов. Ибо Фатимиды утверждали, что их имамы ведут свое происхождение напрямую от Мухаммеда, и были вынуждены вести скрытое существование на протяжении длившихся долгие десятилетия гонений на измаилитов. И что в силу данного обстоятельства только Фатимиды являются истинными вождями ислама. Выдвинутое же карматами утверждение, будто они распознали «истинного Махди» в некоем никому не известном иранце, невозможно было расценивать никак иначе, чем открытый вызов притязаниям и авторитету Фатимидов.

Впрочем, провозглашение карматским лидером Абу Тахиром молодого иранца «истинным Махди» оказалось для карматов роковым. Очень скоро выяснилось, что они допустили серьезный просчет, сделав ставку явно не на того человека. Во-первых, якобы «опознанный» Абу Тахиром «истинный Махди» имел крайне необычные для мусульманина религиозные наклонности. В этом он, впрочем, не был одинок – к примеру, многие карматы увлекались астрологией и, узнав о конъюнкции, или соединении, планет Мустари (Юпитера) и Зухал (Сатурна), восприняли это небесное явление как предзнаменование грядущего великого события. Сохранились сведения о том, что новоявленный «Махди» – милостью Абу Тахира – проявлял большую склонность к почитанию огня, и что, следовательно, его мировоззрение уходило корнями в иранскую маздаяснийскую веру – зороастризм. Избранный по воле Абу Тахира «истинный Махди» проявлял все больше религиозных пристрастий, никак не могущих быть свойственными мусульманскому «спасителю-мессии». Сложившееся положение дополнительно осложнялась тем, что новый Махди либо страдал чрезмерной самоуверенностью, либо был напрочь лишен необходимых политическому деятелю талантов. В скором времени «истинный Махди» начал все активнее утверждать свое господство в той самой группировке, которая вручила ему власть. Ведущие деятели карматского руководства обвинялись им в совершении разного рода преступлений и подвергаться казни. Даже ближайшие родственники Абу Тахира лишились своей былой неприкосновенности. Осознав допущенную им роковую ошибку в выборе «ведомого праведным путем Аллаха», Абу Тахир решил покончить со своей оказавшейся столь непредсказуемой и вышедшей из-под его контроля марионеткой, отрешив ее от власти всего через восемьдесят дней после провозглашения «истинным Махди», а затем – и вовсе ликвидировав.

Все эти явно аномальные явления ясно показали, что движение измаилитов еще было способно порождать все новые ультрарадикальные группировки, невзирая на то, что лучшие дни карматов остались в прошлом. Хотя карматы продолжали контролировать Бахрейн и в новом веке, они оказывались во все большей изоляции и неуклонно теряли влияние в «дар-аль-исламе». При этом воинственность карматов невероятно возрастала. Путешественники XI века, посещавшие контролируемый карматами Бахрейн, замечали, что там практически не сохранилось мечетей, (в которых не постящиеся и не молящиеся Богу еретики-карматы якобы не видели никакого прока). Противники и критики «безбожных» карматов обвиняли их в том, что те якобы обмениваются не только своими вещами (у этих «уравнителей» все было общее), но и собственными женщинами, как неодушевленными предметами, осуществляя, таким образом, на практике пресловутый прицип «общности жен». В данной связи представляется необходимым подчеркнуть, что речь идет об XI веке, нравы которого были настолько суровы, что за прелюбодеяние могли просто-напросто забить камнями. А «горькая правда земли» (выражаясь словами нашего замечательного поэта поэта Сергея Александровича Есенина) заключалась в том, что для многих малоимущих мусульман, ввиду невозможности заплатить калым за невесту, женщины (или даже одна-единственная женщина) были прямо-таки недоступной роскошью (в отличие от визирей, эмиров, султанов, улемов и прочих счастливых обладателей золотых динаров, серебряных дирхемов и многочисленных гаремов). Кстати сказать, аналогичная ситуация существовала еще в доисламском Иране – Эраншахре, «Арийской державе» – при Сасанидах, вследствие чего тогдашний персидский революционер, маг-мобед (зоро-астрийский жрец) Маздак – первый засвидетельствованный в истории проповедник уравнительного коммунизма – требовал введения «общности жен» (то есть обобществления, или, выражаясь более современным языком, социализации женщин). Но это так, к слову… Вернемся к нашим карматам.

Ходили слухи о том, что карматские «безбожники», в ходе своих бесчисленных набегов, награбили за пределами зоны своего влияния столько богатств, что даже перестали взимать налоги с собственного населения – им и так всего хватало. Карматам приписывали экстремизм, как в религиозных верованиях, так и в половой жизни (носившей, якобы, совершенно беспорядочный характер, вплоть до промискуитета). Отголоски этих слухов о карматских «беззаконниках» повторялись позднее в обвинениях, выдвигаемых уже против низаритов.

По мере того, как звезда карматов клонилась к закату, шло возвышение магрибских Фатимидов. Их возвышению способствовал прогрессирующий упадок династии Аббасидов. К середине X века положение режима Аббасидов стало хуже некуда. Халифатом управляла целая череда правителей один слабей и ничтожней другого. Его все больше расшатывали социальные конфликты и экономические потрясения. Утрачивавшая реальную власть, династия Аббасидов доживала свои последние дни. В Багдаде в качестве носителя реальной власти, при сохранении номинального главенства аббасидского халифа, утвердилась династия Бундов (или Бувайхидов) – шиитов иранского происхождения, присвоивших себе наследственное звание верховных военачальников вооруженных сил Арабского халифата и иранский светский титул «шаханшах (шааншах) аль-азам» (по-арабски: «малик аль-мулук»), то есть «царь царей» («император»). Возвышение шиитов-Буидов ознаменовало собой конец реального правления, хотя и сильно иранизированных, но все-таки придерживавшихся суннитских верований, Аббасидов. По-прежнему считаясь, формально, верховным духовным и светским правителем, аббасидский халиф-суннит представлял собой в действительности всего лишь лишенную реальной власти марионетку, за ниточки которой дергали подлинные правители – Буиды-Бувайхиды. К тому же он был низведен до уровня креатуры шиитов, поддерживаемой только шиитской группировкой, а не большинством своих суннитских подданных-единоверцев. Так что положение последних халифов из дома Аббасидов было, прямо скажем, незавидным. Можно себе представить, насколько они были раздосадованы и разочарованы необходимостью влачить столь жалкое существование под зорким надзором иранцев-дейлемитов из династии Бундов…

Не в меньшей степени разочарованы и недовольны происходящим были и шиитские экстремисты. Для тех, кто стремился к торжеству воинствующего шиизма, большим ударом стало то обстоятельство, что Бунды поддержали багдадского халифа-суннита, даже лишенного реальных властных функций. Для этих шиитских радикалов, которые считали свой путь единственно истинным и воплощающим их духовные искания, главной мечтой было установление священного чистого шиитского режима; тем более к этому стремились и те, кто был неудовлетворен своей судьбой в силу социальных причин, и кто не собирался мириться с насквозь прогнившим режимом халифата. Единственной альтернативой суннизму стал радикальный измаилизм. Фактическое полновластие Бундов при их бессильной марионетке-Аббасиде еще более дискредитировало и без того уже пребывавший в состоянии глубокого упадка суннитский халифат. В то же время оттеснившая повелителя правоверных на задворки политической жизни, Буидская «шаханшахская» династия, в конце концов, расправилась с умеренными шиитами, усмотрев в них серьезных соперников, в том числе и в плане влияния на аббасидского халифа.

Тем временем в Ифрикии набирал силу режим измаилитов-Фатимидов. На протяжении первых десятилетий X века они несколько раз совершали вооруженные вторжения в Египет-Миср, но всякий раз терпели поражения. Однако магрибские халифы-Фатимиды не только мерились с Египтом силами в открытую, на поле боя, но и усердно плели в Миере свою агентурную сеть. Тайные агенты Фатимидов раздували среди египетского населения чувство недовольства, одновременно снабжая свое фатимидское руководство в Магрибе ценными сведениями о положении дел в соседней стране. Таким образом, в сфере подобной подпольной пропагандистской и агентурной деятельности пальма первенства отнюдь не принадлежала низаритам, которых в описываемое время еще попросту не существовало. Очередное возводимое на низаритов обвинение оказывается, при ближайшем рассмотрении, таким же ложным и несправедливым, как и предыдущие.

Окончательного триумфа Фатимиды добились после прихода к власти четвертого измаилитского халифа по имени Абу Тамим Мадд аль-Муизз Лидиниллах. Величайшим из его военачальников был человек иноземного происхождения по имени Джавхар аль-Руми (то есть «румиец», «ромей», «византиец»), или ас-Сикилли (что значит «сицилиец»). В 969 году Джавхар, (привезенный в свое время в Ифрикию с отнятой мусульманами у ромеев Сицилии в качестве раба, обратившийся в ислам и сделавший у «агарян» блестящую военную карьеру), преодолев пустыню, вторгся в Миер во главе стотысячного войска. Войска тюркской династии, правившей Миером, но чуждой по происхождению местному населению, были разгромлены близ древнего города Фустата, и скоро весь Египет оказался завоеванным экспедиционным корпусом лучшего полководца Фатимидов. Джавхар ас-Сикилли привез с собою в покоренный Миер план нового города, который был заложен им неподалеку от Фустата на Ниле. Этот новый город, возведенный посреди песчаного плоскогорья и получивший название «аль-Кахира», то есть «Победоносный», снискал себе известность во «франкском» мире под искаженным названием «Каир» (или «Вавилон»).

Триумф измаилитов-Фатимидов над Миером был окончательно завершен и закреплен в 973 году, когда халиф аль-Муизз вступил в новый город аль-Кахиру, дабы в нем воцариться. С собой халиф привез не только колоссальные богатства для подкупа своих новых, египетских подданных, но и гробы своих предков, которых намеревался перезахоронить в «стране пирамид». Он учредил немало учебных заведений, включая высшее религиозное училище под названием аль-Азхар, претендующее на звание первого в мире университета и существующее в Египте по сей день. Казалось, что претворяются в жизнь давние притязания Фатимидов на гегемонию над всем «дар-аль-исламом». Похоже, не было в мире силы, достаточно мощной, чтобы воспрепятствовать измаилитским халифам Магриба и Миера идти поистине семимильными шагами к этой заветной цели…

Но так только казалось со стороны. В действительности их гегемонистские расчеты во многих отношениях не оправдались. Немало представителей шиитской правящей касты Магриба перебралось, вслед за фатимидскими халифами, в Миер. Многие из магрибских подданных Фатимидов по-прежнему сохраняли дух независимости и готовность, при удобном случае, доказать свое свободолюбие на деле. Переселившись из Магриба, закрепившись в Миере и начав уделять основное внимание восточным делам, Фатимиды стали довольно быстро утрачивать контроль над подвластными им западными, магрибскими областями. Но и осуществление планов задуманного Фатимидами подчинения их власти отдаленных от Миера областей Востока сталкивалось со все большими трудностями. Карматы-«уравнители» (хотя апогей их могущества остался в прошлом) по-прежнему были влиятельной силой, имевшей мало общего с Фатимидами и с интересами последних (что лишний раз доказывает неверность утверждений об их идентичности и взаимной поддержке). Вследствие ожесточенных боестолкновений с карматскими радикалами, Фатимиды решили воздержаться от проникновения в центральные области Ирака и Ирана.

Вполне естественно, буидские «шаханшахи» также не были намерены отказаться без сопротивления от своих завоеванных в ходу упорной борьбы позиций в Ираке. Буиды-Бувайхиды были шиитами умеренного, «двенадцатеричного» толка, и потому – «естественными» противниками измаилитов-Фатимидов. Бунды были, несомненно, могущественными и амбициозными властителями, не мыслившими об отказе от подчиненных им областей в пользу соперничавшей с ними, да еще измаилитской, династии Фатимидов. На севере оправившаяся от поражений православная Ромейская Василия, переживавшая период очередного возрождения своего военно-политического могущества, наступивший после предыдущего многолетнего периода упадка, энергично противилась попыткам Фатимидов расширить зону своего влияния в северном направлении. И потому Фатимиды, чьи «даисы», высланные во все концы земли проповедовать «благую весть», проникали даже далеко на восток, добиваясь определенных успехов в создании во многих районах этих отдаленных земель отдельных «очагов измаилизма» (впрочем, достаточно изолированных), ощущали себя зажатыми, как в железные тиски, между «безбожными» карматами, «двунадесятниками»-Бундами и «многобожниками»-ромеями. Дальнейшему расширению фатимидекой державы препятствовал целый ряд реальных и потенциальных противников, обладавших, как по отдельности, так и вместе взятые, внушительной военно-политической мощью.

Апогея своего военно-политического могущества измаилитский халифат Фатимидов достиг в конце X века, при халифе аль-Азизе Биллахе. В годы своего правления этот халиф проявлял большую религиозную терпимость по отношению к проживавшим в его владениях христианам. Возможно, эта терпимость к христианам объяснялась тем, что аль-Азиз был женат на христианке. Под его властью христиане могли делать успешную служебную карьеру, достигая самых высоких должностей. Что наверняка вызывало недовольство некоторых подданных религиозно терпимого халифа, исповедовавших мусульманскую веру. Но, с другой стороны, Миер под фатимидской властью превратился в процветающую и богатую страну с высоким уровнем благосостояния, невиданного египтянами со времен Античности. Александрия (или, по-арабски, аль-Искандария) снова превратилась в один из величайших портовых городов Средиземноморья. К тому же к описываемому времени наметилась тенденция перемещения основных торговых путей с прежнего, сухопутного направления, через Ирак, к Красному морю и Миеру, что шло на пользу Фатимидам, а не суннитским правителям, упускавшим торговую выгоду, получаемую ими прежде. Росту благосостояния фатимидского Миера, в решающей степени, способствовало создание им мощного и многочисленного флота, являвшееся одной из главных целей династии Фатимидов, начиная с самых ранних лет ее правления. Наличие такого флота позволило Фатимидам завладеть островом Сицилией, отнятым египетскими измаилитами у Ромейской Василии. Базируясь на Сицилии и в других изолированных анклавах – например, на части средиземноморского побережья, принадлежащей ныне Франции – мусульманские морские разбойники на протяжении длительного времени беспокоили своих христианских соседей, постоянно становившихся жертвами грабительских набегов египетских пиратов.

В силу всех этих факторов, в руках Фатимидов скапливалось все больше богатств. Однако некоторые особенности, или аспекты, правления халифа аль-Азиза создали, вместе взятые, после его смерти, немалые сложности и трудности его наследникам. Подобно аббасидским халифам-суннитам Багдада, аль-Азиз стал набирать в свое войско тюрок – прирожденных воинов, воинственных, строптивых и свободолюбивых, в скором времени начавших конфликтовать с берберами, отличавшимися аналогичными качествами и составлявшими до тех пор основное ядро вооруженных сил фатимидских халифов. Вскоре между находившимися на службе у Фатимидов тюркскими и берберскими воинами стали вспыхивать вооруженные конфликты, положившие начало процессу разложения вооруженных сил измаилитского халифа Миера. В то же время религиозная терпимость аль-Азиза, хоть и сблизила его со своими христианскими подданными, вызывала все возрастающее недовольство подданных мусульманских. Сын аль-Азиза, принявший, после смерти своего отца-«либерала», бразды правления и «тронное» имя аль-Хаким (под которым он и вошел в историю), став халифом, внес немалое смятение в фатимидский мир. Если верить сохранившимся источникам, этот «безумный халиф» Абу Али Мансур ибн аль-Азиз аль-Хаким би-Амр Аллах (таково было его полное имя) как будто старался свести на нет итоги предыдущего правления и уничтожить все плоды либерального и толерантного курса своего отца.

На момент смерти фатимидского халифа аль-Азиза в 996 году, его сыну было всего одиннадцать лет. В столь юном возрасте мальчик, естественно, не в состоянии был исполнять обязанности халифа. И потому визирь – глава правительства – скопец (кастрат, каженник, евнух) Барджаван (родом, подобно Джавхару аль-Руми – христианский раб с Сицилии, принявший ислам в его шиитской форме) взял на себя все тяготы правления вплоть до момента достижения мальчиком возраста, позволявшего ему править самостоятельно. Визирь Барджаван был жестоким, властным и высокомерным человеком, с нескрываемым презрением относившимся как к малолетнему халифу, так и к подданным последнего. Он прилюдно называл аль-Хакима «ящерицей» и пользовался любым предоставлявшимся ему поводом унизить юного халифа. Подобными действиями всемогущий евнух, сам того не зная, готовил себе незавидную участь, фактически заранее подписывая себе смертный приговор, ибо халиф помнил все нанесенные ему с детства обиды и со временем превратился в человека, весьма опасного для всех своих обидчиков и недоброжелателей.

Достигнув подросткового возраста, аль-Хаким организовал дворцовый переворот, давший ему реальную власть, и покарал всех, кто «мыслил о нем злое». Одной из первых жертв переворота стал зловредный визирь Барджаван, заколотый кинжалом в халифском саду. Дошедшие до нас сведения о дальнейших годах правления аль-Хакима кажутся во многом сомнительными и недостоверными, хотя известно, что он стал фигурой, сыгравшей важную роль в развития измаилизма. Новый фатимидский халиф представлялся современникам мрачной и зловещей личностью. Он нажил себе множество врагов и фактически предрешил своей судьбой и своим поведением грядущее неизбежное падение Фатимидской династии. После ее свержения, многие успехи и достижения Фатимидов стали сознательно замалчиваться, история их правления – переписываться. Большинство дошедших до нас сведений о Фатимидах были сообщены потомству историками, откровенно враждебными Фатимидам и вообще измаилитам. В особенности это относится к фигуре аль-Хакима, ошельмованного своими недоброжелателями как «безумец на престоле». Большинство из того, что нам известно об аль-Хакиме, вышло из-под пера представителей религиозных кругов, негативно, а то и с откровенной, неприкрытой ненавистью относившихся к нему и ко всему, что он делал и во что верил. Поэтому необходимо с крайней осторожностью относиться к тому, что было написано о «безумном халифе» представителями этих непримиримых в своей ненависти к нему и к его памяти кругов.

С учетом всех этих оговорок, аль-Хаким, невзирая на возведенные на него ненавистниками наветы, представляется, несомненно, неординарной личностью с сильным характером. Стремясь компенсировать ущерб, причиненный, по мнению молодого халифа, истинной вере и единству «уммы» его чрезмерно «либеральным» отцом, аль-Хаким явно «перегнул палку» своей религиозной политики в противоположном направлении. Христиане и другие «гяуры»-иноверцы были подвергнуты унизительным ограничениям (хотя одной из характерных особенностей «безумного халифа» стало периодическое чередование периодов гонений на инаковерующих с периодами проявления к «кафирам» относительной терпимости). Желая повсеместно внедрить принципы строгой исламской морали, Хаким, если верить некоторым источникам, якобы, переодевшись нищим, бродил ночами по улицам столицы Миера, подслушивая разговоры своих подданных, чтобы уличить их в несогласии с данными им установками и в нарушении таковых (впрочем, подобное поведение приписывали еще аббасидскому халифу Харуну ар-Рашиду – другу правителя франков Карла Великого, а до него – древним римским императорам Гаю Калигуле и Клавдию Нерону). Уличенных в нарушении установленных халифом правил праведной и благочестивой жизни (особенно женщин нескромного поведения) ожидали суровые кары. Запрещалось пить вино, уничтожались виноградники. Все чаще заключались под стражу и предавались жестоким казням признанные виновными в «неблагочестии» представители высшего сословия. Постепенно весь Миер погрузился во мрак государственного террора.

Наведя, по его мнению, порядок среди своих подданных-мусульман, аль-Хаким в 1009 году взялся за христиан. И совершил нечто, воспринятое всеми христианами как крайняя степень кощунства и нечестия, обрушив свой гнев на главную святыню Иерусалима – Храм Святого Живоносного Гроба Господня, возведенный на месте упокоения Иисуса Христа и потому почитаемый всем Христианским миром. Стремясь продемонстрировать всему свету неоспоримое превосходство ислама над верой «назареев», аль-Хаким повелел снести церковь Гроба Господня до основания. Христианский мир был вне себя от возмущения и праведного гнева. В предшествующие годы Ромейской Василии удалось установить с Фатимидским халифатом хорошие отношения, но с осквернением Гроба Господня аль-Хакимом ситуация резко ухудшилась. Отношения между двумя державами стали более чем прохладными. В результате аль-Хаким оказался вынужденным умерить свой религиозный пыл. Однако в период его правления произошли и иные события, приведшие на этот раз к очередному разделению измаилитского движения. В 1017 году группа неких старцев-шейхов – людей святой жизни – прибыла в Миер из Ливана. В своих проповедях эти люди заявляли, что аль-Хаким – не просто святой человек, как они, но и поистине божественная личность. Подобные заявления представлялись многим подданным аль-Хакима кощунственными. И, хотя «безумный халиф» никогда не выражал публично свое согласие с проповедуемым пришельцами в Миер из Ливана явно еретическим учением, включая утверждение о его, халифа, божественности, сам факт подобной проповеди, вероятно, не мог не возмутить, по крайней мере, часть подданных аль-Хакима.

На улицах Каира вспыхнули направленные против нового учения беспорядки. Главный проповедник кощунственной ереси – Мухаммед ибн Исмаил Наштакина ад-Дарази – был вынужден, спасая свою жизнь от возмущенных египтян, бежать обратно в свой родной Ливан. Тем не менее, аль-Хаким был обречен на гибель. Как-то он по своей давней привычке решил прогуляться в полном одиночестве по улицам ночного аль-Кахиры (или выехал за город) и пропал без вести. Больше никто его никогда не видел и ничего о нем не слышал. Исчезновение «безумного халифа» произошло в 1021 году. Вероятнее всего, он был убит (как утверждал, в частности, Джувейни), но труп его так и не был найден, что дало почву для появления и распространения самых невероятных слухов. Между тем еретик Дарази, спасшийся бегством из Египта, укрылся со своими последователями в Ливанских горах. Его последователи, названные в честь него «друзами» верили и утверждали, что аль-Хаким «скрылся из вида», ушел из мира сего в мир иной, мир оккультный, скрытый, мир потусторонний. Что он вовсе не умер, но непременно вновь явит себя меру сему, когда настанет предназначенный для этого день, став провозвестником конца света. Короче, что аль-Хаким стал из «открытого» имама вновь имамом «скрытым», со всеми вытекающими из этой трансформации последствиями. Основанная Дарази секта «друзов» (именовавших себя «мувахиддун» – «единобожники», или «ахль ат-таухид»– «люди единобожия», широко практиковавших такийю и веривших, в частности, в переселение душ) была крайне засекреченным сообществом (весьма сходным, в плане этой своей крайней засекреченности, с будущим братством низаритов), чьи учение и верования хранились ее членами в строжайшей тайне от «внешнего» мира. Но важность феномена друзов заключается еще и в том, что их возникновение стало очередным примером схизмы, расколовшей как исламский мир вообще, так и мир измаилитский – в частности, в большей степени, чем схизмы, разделявшие «умму» в ранние годы ислама.

А также внесли путаницу в представления историков, как современников «друзского раскола», так и живших позднее, многие из которых даже путали и смешивали друзов с низаритами.

Однако одними только друзами дело не кончилось. В правление аль-Хакима продолжали возникать все новые «неправильные» измаилитские течения. Измаилитское движение все больше утрачивало единство и сплоченность. Споры между его толками шли, например, вокруг явного противоречия. Как можно было примирить эзотерическую, скрытую («батин») природу измаилитской веры, ее доктрину о скрытом для «непосвященных» содержании священного Корана, и факт «скрытого» существования измаилитского имамата, с сохранением цепи имамской преемственности, на протяжении столь продолжительного времени – последних десятилетий VIII и всего IX века, безо всяких доказательств, должного восприниматься исключительно на веру – ставил под сомнение возможность подтвердить его истинность посредством разума, а не подобной слепой и нерассуждающей веры. Многие измаилиты отказывались признавать истинность происхождения Фатимидов от Али ибн Абу Талиба и, соответственно, законность их халифской власти. Ситуация усугублялась тем, что Фатимиды никогда не пользовались широким признанием в землях, составлявших самое «сердце», самое «ядро» мусульманского мира – например, в Ираке и Иране – причем, даже признанием существовавших в этих землях полулегально или нелегально измаилитских общин. В силу всех этих причин власть Фатимидов, несмотря на все их притязания, никогда не была верховной, общепризнанной и абсолютной.

Тем не менее, в годы правления непосредственных преемников «безумного халифа» аль-Хакима казалось, что великая мечта Фатимидов близка к осуществлению, как никогда. В 1058 году сам Багдад – гордая столица Аббасидов – оказался во власти тюркского военачальника, симпатизировавшего измаилитскому делу, и большую часть указанного года город – по крайней мере, номинально – принадлежал измаилитам. Однако этот успех оказался временным. Багдад всегда был, прежде всего, суннитским (проживавшей в его стенах шиитской общине, временами удавалось жить в относительной гармонии с суннитским большинством жителей столицы Аббасидов, однако такие периоды мирного существования часто прерывались периодами гонений на шиитов), и факт принятия узким правящим слоем шиитского вероисповедания не имел особого значения для основной массы жителей Багдада.

Между тем, в жизнь исламского мира властно вступила новая, могущественная сила. Точнее говоря, могущественная сила, присутствовавшая в «дар-аль-исламе» уже на протяжении столетий, приобрела в исламском мире столь большое значение, которого до тех пор не имела. Это были уже упоминавшиеся нами ранее тюрки. Первые исторические свидетельства о тюрках датируются VI веком (китайские историки упоминали их и ранее, но тюркско-китайские отношения выходят за рамки нашего правдивого повествования). Было бы слишком упрощенно говорить о тюрках как о едином народе. Они состояли из множества отдельных племен, обладавших как некоторыми общими чертами, так и различиями. Однако эти общие всем тюркским племенам черты представляются достойными особого упоминания. Все тюркские племена были коневодческими и кочевыми. Кроме того, все тюрки были, как правило, гордыми, упрямыми, своевольными и свободолюбивыми людьми, отличавшимися независимым образом мышления, с детства привыкшими к коню и оружию, любившими и умевшими воевать. Многие тюрки охотно нанимались на военную службу к чужеземным правителям, втягиваясь, вследствие этого, в политическую жизнь мусульманского мира. Еще в 866 году тюркские наемники, взяв Багдад, сменили бывшего им не по нраву аббасидского халифа на другого Аббасида, своего ставленника. Этот совершенный служилыми тюрками переворот даже дал некоторым авторам основание датировать 866 годом конец господства собственно арабов над «Арабским» халифатом. Автор настоящего правдивого повествования уже кратко упоминал присутствие тюрок в Миере, но они активно втягивались и в события, происходившие в иных частях «дар-аль-ислама», включая Ирак и Иран. Мало того, тюркское влияние распространилось и гораздо дальше – вплоть до границ полусказочной Индии. Одним из тюркских племен, или племенных союзов, занявшим наиболее выдающееся положение, были сельджуки (известные также под неточным названием «турок-сельджуков»). В середине X века многие из сельджуков, традиционно исповедовавшие шаманизм (или, иными словами, поклонявшиеся силам природы) приняли ислам. Подобно всем неофитам, независимо от племенной принадлежности, сельджуки стали рьяными и истовыми приверженцами своей новой веры (хотя

нисколько не утратили присущих им, еще со времен их «язычества», качеств, и в первую очередь – воинственности). Приняв ислам в его суннитской разновидности, сельджуки, силою вещей, сделались яростными противниками шиитов-Фатимидов. Тюрки-сунниты впервые захватили Багдад в 1055 году, еще до его подчинения в 1058 году измаилитами, но дальнейшие действия сельджуков отвратили от них значительную часть местного населения, что способствовало утрате сельджуками гордой столицы халифов. И вот теперь, в 1060 году, они взяли реванш, вновь овладев Багдадом. Предводитель сельджуков Тугрул (Тогрул, Тогрил, Тугрил) – бек (бей), провозгласил себя султаном – светским правителем Багдадского региона, при аббасидском халифе-сунните, как его духовном правителе. Хотя формально Аббасидский халифат был восстановлен сельджуками, он был бессилен, как еще никогда в своей истории (считая даже период его пребывания под «опекой» шиитов-Буидов), ибо полностью зависел от милости тюрских султанов – «царей Востока и Запада», вертевших халифом, как своей послушной куклой.

Разумеется, дальнейшие столкновения между тюрками-сельджуками и Фатимидами стали абсолютно неизбежными. Однако у тюркского экспансионизма имелись и другие цели. Самой богатой, но и самой подверженной внешним угрозам частью Ромейской Василии издавна была Малая Азия, обладавшая огромными продовольственными запасами и служившая казавшимся неиссякаемым источником живой силы, необходимыми для поддержания вооруженных сил «Византии» на должном уровне. И тюрки приступили к завоеванию этого благодатного ромейского региона. «Византийский» император-василевс Роман IV Диоген (или Дигенис) решил дать сельджукам решительный отпор, раз и навсегда отбив у них охоту покушаться на земли империи. Он собрал огромное войско и лично возглавил его, выступив из Константинополя-Царьграда против тюркских «варваров». Василеве ромеев сошелся с сельджуками (которым помогали курды и воины Аббасидского халифата) в 1071 году в битве при Манцикерте (или Маназкерте, современном турецком Малазгирте) – городе, расположенном на крайнем востоке Малой Азии. Битва закончилась полным поражением ромеев и пленением самого василевса сельджуками султана Альп-Арслана, что имело поистине роковые последствия для дальнейших судеб Ромейской Василии. Вся ромейская Малая Азия, или Анатолия, как и Армения, оказалась беззащитной и открытой для тюркского вторжения. Чем сельджуки и не преминули воспользоваться. Со временем на землях отнятой тюрками у «урумов» (ромеев-греков) Анатолии возник сельджукский Иконийский, или Конийскмй, султанат, именуемый самыми победоносными тюрками, в память о прежних владельцах этих земель, «Рум» (то есть «Рим»).

Однако тюрки-победители не смогли в полной мере воспользоваться плодами своей победы. Они не были единым народом, не составляли единого целого. Между ними вскоре начались распри. Сельджукская знать была лояльна к центральной, султанской, власти до тех пор, пока султаны вели успешные завоевательные войны. В ходе этих победоносных войн сельджукский правящий слой получал богатую добычу, новые земли, воинскую славу. Как только процесс покорения чужих территорий остановился, в среде сельджуков – «воинов по жизни» – начались брожения. Тюркская знать начала добиваться все больших привилегий, а затем и вовсе захотела независимости. В общем, Сельджукский султанат пошёл по пути Арабского халифата – захватив за короткий срок огромные земли, тюркское государство рухнуло в пропасть раздробленности. Как только у какого-то семейства появлялось чуть больше власти и сил, оно сразу же стремилось обрести независимость. Первым центральной власти фактически перестал подчиняться занимавший территории юго-восточного Ирана и Омана Керманский султанат (хотя и остававшийся формально частью государства сельджуков). В семидесятые годы XI века произошло обособление Сирийского и Румского султанатов. Огромное число различных тюркских вождей-суннитов создало множество локальных государственных образований, враждовавших между собой не менее яростно, чем с христианской «Византией» и с измаилитскими Фатимидами. В результате отнятая тюрками у «Византии» большая часть малоазиатского региона раздробился на мелкие и мельчайшие осколки. Малая Азия, Сирия и побережье Срединного моря попали под власть тюркских региональных правителей, во многих случаях номинально зависевших друг от друга, и столь же номинально признававших верховную власть сельджукского султана, однако практически бывших совершенно независимыми, вследствие хаотического состояния, в котором пребывал весь регион. Дальше на восток располагались очаги сопротивления экспансии тюрок, рассматриваемых многими тамошними измаилитами (особенно – обосновавшимися на территории Ирана) как незваные гости и нежелательные элементы.

Измаилитская династия Фатимидов оказалась неспособной дать тюркам эффективный отпор. Частым театром военных действий между фатимидскими и сельджукскими армиями становилась Палестина, столица которой – аль-Кудс-Иерусалим, некоторое время входившая в Фатимидский халифат, несколько раз переходила из рук в руки, от египтян к сельджукам и обратно. Однако при египетском халифе Мааде аль-Мустансире Биллахе, чье правление длилось шестьдесят (!) лет, Фатимиды стали утрачивать свою энергию и целеустремленность, отступая и сдавая одну позицию за другой, на протяжении периода с конца XI по начало XII века. Многие радикально настроенные группы измаилитов пришли к печальному для них выводу, что Фатимидская династия не в состоянии решить терзавшие ислам проблемы и уж никак не предназначена Всевышним для священной миссии установления на грешной земле «царства праведности».

Главной особенностью изменившихся условий существования раздробившегося в XI веке малоазиатско-ближневосточного региона была прогрессирующая децентрализация. Прежняя система централизованного контроля приходила во все больший упадок. Ослабление централизованных властных структур использовалось внешними врагами всего «дар-аль-ислама». В западной части региона, на средиземноморском побережье, римско-католические христианские «вооруженные паломники» из Западной Европы, действуя при поддержке православных христиан-ромеев, в итоге I Крестового похода (это выражение не употреблялось современниками, называвшими походы западноевропейцев-«франков» в Землю Воплощения «вооруженными паломничествами» или просто «паломничествами», по-латыни – «перегринацио») овладели в 1099 году его главной целью – Святым Городом Иерусалимом – и основали в Сирии и Палестине ряд своих, «франкских», государств. Захват «франками» аль-Кудса стало настоящим шоком для всех мусульман, для которых Иерусалим был такой же святыней и таким же местом поклонения, как для христиан («многобожников», с точки зрения «муслимов») и иудеев.

Дальше на восток, заметно оживились и другие враждебные прежнему порядку внешние силы, также стремившиеся, по-своему, воспользоваться последствиями разделения и раздробления мира ислама. Радикально настроенные измаилиты были разочарованы совершенно очевидным и безнадежным ослаблением и упадком власти Фатимидов, их явным стремлением как-то договориться и примириться с врагами того, что эти измаилитские радикалы считали «истинным исламом». Все это создало нечто вроде вакуума, заполнить который поспешили иные измаилитские группировки. Радикальные элементы присутствовали в измаилитском движении с самого начала и на протяжении всей его истории, карматы и друзы были не более чем двумя из примеров, которых можно было бы привести гораздо больше (достаточно указать хотя бы на сирийских алеитов-алавитов). И вот, наконец, появилась очередная такая группировка, произведшая наибольшее, поистине неизгладимое, впечатление на всех современных ей и позднейших историков (в том числе и европейских, «франкских»), не только заинтересовав их, но и дав обильную пищу их живому воображению.

* * *

З. Прозорливец

Сегодня мы невольно поражаемся тому, насколько мобильными и легкими на подъем (по сравнению с жителями тогдашнего христианского Запада – правда, до начала эпохи «вооруженных паломничества» на Ближний Восток, известных как Крестовые походы) были обитатели «дар-аль-ислама». Дошедшие до нас жизнеописания большинства из них представляют собой, по сути дела, нескончаемую череду сменяющих друг друга, как в калейдоскопе, селений, стран и городов, в которых они побывали, то ли по делу, то ли торгуя, то ли путешествуя от двора одного владыки ко двору другого. Через весь мусульманский мир тянулись вереницы паломников, совершающих паломничество-«хадж», стремясь достичь священного города Мекки, чтобы поклониться черному камню-метеориту Каабы (тому самому, от которого нечестивые карматы святотатственно откололи половину). Через весь «дар-аль-ислам» (а если быть точнее – от Испании – «страны Аль-Андалус», исламизированной почти целиком, до Турфана, граничащего с «недвижным Китаем» Туркестана) ехали по своим делам мудрецы и поэты, купцы и искатели приключений (а проще говоря – авантюристы, любители половить рыбку в мутной воде). И для каждого была важна принадлежность к той или иной исламской подсистеме, к тому или иному направлению, той или иной секте. В каждом городе у каждого находились союзники и помощники среди единоверцев. За высоким, глухим глинобитным забором-ду

валом всякий, кто нуждался в крове и защите, мог укрыться у единомышленников от враждебных властей и недругов. А также от агрессивных инаковерующих. Живший в описываемое время иранский историк Абу Бекр Наджм ад-Дин Мухаммед Равенди, придворный каллиграф сельджукского султана Торгула II, горестно повествовал о печальной судьбе древнего персидского города Нишапура, раздираемого религиозными распрями. В городе, и без того разграбленном тюркскими кочевниками-огузами, «по причине различия в религиозных толках еще со старинных времен кипела взаимная вражда. Каждую ночь какая-нибудь партия созывала из какого-нибудь квартала ополчение, поджигала кварталы противников и все, что еще оставалось после огузов, уничтожалось…».

В середине XI века (точная дата никому не известна) в иранском городе Кум родился мальчик. Кум был одним из первых городов Ирана, в котором стали селиться (или, точнее, были поселены халифами, чтобы «разбавить» местное иранское население и способствовать его ускоренной исламизации) арабы, после того, как они вырвались, подобно вихрю, из своей пустыни, несколькими столетиями ранее. К моменту рождения ребенка, получившего имя Хасан ибн (ас-) Саббах, Кум превратился в главный центр иранской общины шиитов-«двунадесятников». Семья Хасана ибн Саббаха была родом с далекого юга. Хотя его отец, Али ибн Мухаммед ибн Саббах аль Химьянхад, родился в Куфе (том самом городе, куда, как, вероятно, помнит уважаемый читатель, направлялся злополучный имам Хусейн, в преддверии своей мученической смерти), его семейство, как утверждало семейное предание, переселилась в Куфу из Йемена, и, следовательно, имело изначально арабские корни. Впрочем, таково была фамильная легенда. По другим сведениям, Хасан ибн Саббах был иранского или даже иудейского происхождения (впрочем, последний «грех» ставили в вину и многим другим исламским бунтарям и реформаторам – например Хамдану Кармату, основателю измаилитского халифата Фатимидов имаму Убайдаллаху альМахди и даже – страшно сказать! – самому пророку и посланнику Бога Мухаммеду). Если наши сведения о раннем периоде жизни Хасана соответствуют действительности, он был ребенком необычным. Его биограф утверждал, что уже в семилетием возрасте высокоодаренный мальчик был твердо уверен в том, что станет не кем-нибудь, а ученым богословом, но в то же время живо интересовался, наряду с теологией, и другими отраслями знания.

Впрочем, ранний период его духовного обучения проходил обычным для его семейства образом. Он признавал правоту учения шиитов-двенадцатиричников, как единственных, по его убеждению, правоверных мусульман, и жил согласно их законам и установлениям. Однако впоследствии, в юношеском возрасте, Хасан сошелся с группой других, более радикально настроенных, студентов-богословов – талибов. Хасана ввели в кружок «батинитского» проповедника-вербовщика по имени Амира Зарраб, – измаилитского «даиса», присланного в Иран из Миера. Распознав в молодом, впечатлительном талибе потенциального адепта измаилизма, Зарраб (как и другие измаилиты из его окружения) стал заводить с Хасаном религиозные диспуты, пытаясь убедить того в ложности учения двунадесятников.

Поначалу молодой человек и слышать не хотел об этом. Воспитанный как пламенный и преданный приверженец учения шиитов-«двунадесятников», Хасан потребовал от Зарраба прекратить свои кощунства, ибо он не желает их слышать и никогда с ними не согласится. Тем не менее, несмотря на его возмущенные протесты, Амира Зарраб, судя по всему, сумел своими доводами посеять в душе Хасана семена сомнения, ибо тот впоследствии сообщил своему биографу, что, обдумав в одиночестве сказанное ему Амирой, усомнился в правильности своих верований, хотя и не признавался в этом человеку, пытавшемуся склонить его к переходу в измаилизм. Между ними шли споры и дебаты, в ходе которых батинитский проповедник ставил под сомнение и разрушал веру Хасана. Тот не признавался в этом батиниту, но его слова глубоко запали в сердце юноши. Амира Зарраб сказал ему: «Размышляя по ночам в своей постели, ты осознаешь, что сказанное мной убедило тебя».

Впрочем, скорее всего, дело так и закончилось бы одними разговорами, если бы Хасану не пришлось пережить глубокий душевный и телесный кризис. Как уже не раз случалось в истории со многими людьми, мысль о грозящей смерти привела Хасана к радикальной перемене его религиозных воззрений. Хасан заболел, как все полагали – безо всякой надежды на выздоровление. В преддверии неминуемой кончины, Хасан осознал, что обречен окончить жизнь в состоянии греховности, или, как писал о нем биограф, «умереть, так и не постигнув истины». Но случилось чудо, и смертельно больной не умер, а выздоровел. Оправившись от последствий тяжелой, едва не сведшей его в могилу, болезни, юноша стал пламенным приверженцем дела измаилитов. Он принес измаилитскую присягу и был посвящен батинитом Мумином – порученцем Абд аль-Малика ибн Атташа, являвшегогся в описываемое время «даисом» в Ираке. В своей религиозной аффектации, принявший посвящение Хасан возомнил себя человеком, родившимся заново, переродившимся, возродившимся к новой жизни ради выполнения вверенной ему свыше священной миссии. Эта миссия заключалась в основании на территории входящего в Сельджукский султанат Ирана тайного измаилитского ордена и «праведного» измаилитского государства, оказавшего огромное влияние на региональную политику и глубокое впечатление – на воображение грядущих поколений.

Изложенной выше историей личного перерождения Хасана фактически исчерпываются все наши сведения о ранних годах будущего вождя иранских измаилитов (называть его «Горным старцем» или «Старцем горы» у нас нет веских оснований, поскольку никто из современников его так не именовал), если не считать еще одного исторического анекдота. Последний тоже стоит привести, хотя бы потому, что он служит наглядной иллюстрацией того, как истории о Хасане и о руководимой им группировке буквально очаровывали воображение многих людей, склонных к романтическому восприятию мира и происходящих в этом мире событий. Если верить этому историческому анекдоту, Хасан ибн Саббах учился в медресе (или, по-нашему – религиозной школе) вместе с двумя учениками, которым также была предназначена великая судьба. Одним из них был юноша по имени Абу Али аль-Хасан, впоследствии снискавший себе известность под именем Низам аль-Мульк (по-арабски – «Порядок царства», в смысле – «Устроитель государства»), заняв пост визиря при властителе Сельджукского султаната. Другим – знаменитый впоследствии астроном и стихотворец по имени Гияс ад-Диин Абуль-Фатх Омар ибн Ибрагим Хайям Нишапури (более известный как Омар Хайям). Эти три отрока-талиба якобы стали закадычными друзьями и, будучи уверенными в том, что хотя бы один из них троих когда-нибудь добьется выдающегося положения, заключили между собой тайный договор. Согласно его условиям, тот из троих связанных клятвой верности друзей, кто первым «выбьется в люди», клялся сделать все от него зависящее для поддержки карьерного роста двух других. Случилось так, что первым добился успеха и «вышел в люди» Абу Али, ставший на службе у сельджукского султана визирем Низам аль-Мульком. Не забыв о своей юношеской клятве, всемогущий визирь предложил двум своим бывшим однокашникам должности областных правителей (именовавшихся в Сельджукском султанате по-тюркски «субаши», а по-арабски – «вали»). Омар Хайям отказался от должности правителя области, как слишком хлопотной, скромно приняв взамен нее от Низама аль-Мулька «стипендию» или «пенсию» – пожизненное денежное содержание. Хасан же, строивший в отношении себя гораздо более амбициозные планы, счел предложенный ему пост правителя области слишком низким для него, и тоже отказался. В ответ нисколько не обидевшийся на старого друга, Низам предложил ему более важную должность на султанской службе.

Вступив в новую должность, Хасан ибн Саббах проявил себя чрезвычайно одаренным и ловким политиком и скоро стал, по утверждениям завистников, якобы представлять угрозу для облагодетельствовавшего его Низама. Поверив порочащим ибн Саббаха слухам, осторожный визирь, чтоб избежать опасности, приказал взять Хасана под стражу, вынудив старого школьного друга спасаться бегством под угрозой смерти. С трудом ускользнув от рук преследователей, Хасан поклялся отомстить Низаму. Став создателем и руководителем секретной низаритской группировки, известной «франкам» как «ассасины», он вспомнил о былой обиде, нанесенной ему соучеником по медресе. Визирь Низам аль-Мульк стал одной из первых высокопоставленных жертв низаритских «кинжальщиков».

История, что и говорить, весьма впечатляющая. Причем создающая у ее слушателя или же читателя впечатление, что уже в ранние годы своей жизни Хасан был человеком крайне честолюбивым и мстительным. Однако эта впечатляющая история – увы – недостоверна. Исторические факты неопровержимо свидетельствуют о том, что в молодости ее герои никогда не встречались, вместе не учились, да и жили в разных частях Ирана. Мало того! Эти трое «верных друзей-однокашников» вовсе не были сверстниками. Когда Омар Хайям появился на свет, Низам аль Мульк был уже вполне зрелым, тридцатилетним мужчиной. Хасан же, хотя и прожил более ста лет (нам точно известно, что он умер в 1124 году), тоже не был сверстником Низама. Таким образом, они наверняка не посещали одновременно одно медресе. Однако очевидная, казалось бы, недостоверность этой увлекательной и драматической истории впоследствии не помешала ей кочевать из книги в книгу…

После своего чудесного обращения в измаилизм, Хасан направился в город Рей (расположенный на окраине современной иранской столицы Тегерана) – традиционный центр измаилитских радикалов (бывший в глубокой древности, под названием Раги – местом рождения древнего иранского пророка Заратустры-Зороастра, основателя маздаяснийской веры, названной в честь него на Западе «зороастризмом»). Прибыв в Рей в 1072 году, аль-Саббах встретил там мужа святой жизни по имени Абд аль-Малик ибн Атташ. Египетские Фатимиды продолжали рассылать своих миссионеров-«даисов» с целью вербовки как можно большего числа сторонников для поддержки своего дела (как правило, измаилиты не принуждали никого принимать их веру, стараясь действовать проповедью, а не силой). Даже пресловутый «безумный халиф» аль-Хаким – и тот учредил в Миере нескольких особых школ для обучения «даисов». На тот момент ибн Атташ был главой измаилитских «даисов» в Иране. Он оказался достаточно прозорливым человеком, чтобы распознать кроющиеся в новом адепте выдающиеся задатки проповедника. И потому посоветовал молодому Хасану, уже достигшему к описываемому времени степени помощника «даиса», отправиться в Миер, продолжавший оставаться центром и, так сказать, «Меккой» измаилитского мира, чтобы завершить свое духовное образование, пройдя обучение в одной из тамошних миссионерских школ.

Хотя предложение ибн Атташа могло показаться весьма заманчивым, Хасан принял его не сразу, но лишь через несколько лет. Прежде, чем отправиться в Миер, он прожил некоторое время в расположенном в Центральном Иране городе Исфагане – столице Сельджукского султаната. Примечательно, что именно Исфаган был центром измаилитской миссии в Иране. Тем не менее, вопрос «учебной стажировки» Хасана в Миере был решен, и примерно в 1076–1077 годах молодой человек, при поддержке своего благодетеля ибн Атташа, отправился в странствие, причем не напрямик, а кружным путем, через Азербайджан и Сирию, где он остановился на некоторое время в городе Майяфарикине. По пути Хасан вступал в религиозные прения со сторонниками суннитского течения ислама и однажды был за это насильно изгнан за пределы города, избранного им в качестве временного пристанища. Затем он продолжил свое странствие через города Мосул и Дамаск. Убедившись в невозможности продолжить свой путь через Палестину из-за постоянных военных столкновений между войсками Фатимидов и Сельджуков, он повернул к средиземноморскому побережью и сел в приморском городе Кайсарии (Кесарии, или Цезарее) на корабль, шедший в Миер.

Хасан ибн Саббах провел в столице измаилитского Миера – аль-Кахире – несколько лет, поднаторев в риторике (искусстве говорить) и в диалектике (искусстве спорить, находя противоречия в аргументации оппонентов). Он научился у египетских измаилитов и искусству вербовать сторонников. Словом – приобрел необходимые ему знания и навыки «даиса». Тем не менее, об этих нескольких годах обучения Хасана в фатимидском Миере нам известно очень мало. Он, несомненно, встретил радушный прием у своих тамошних единоверцев, включая власти предержащие, с уважением относившихся к его влиятельному благодетелю ибн Атташу – главному измаилитскому «даису» на территории Ирана, однако, ни разу не удостоился приема у тогдашнего фатимидского халифа-долгожителя аль-Мустансира (или аль-Мустазхира), правившего с 1032 по 1094 год.

На основании дошедших до нас весьма скудных данных, трудно узнать что-либо еще о «стажировке» ибн Саббаха в Миере. Тем не менее, можно предположить, что от столь проницательного и умного, невзирая на свою молодость, человека, не укрылся очевидный закат звезды Фатимидов, подтверждаемый все новыми успехами сельджуков в борьбе с египтянами. Высоко в духовной иерархии Фатимидского халифата Хасан не поднялся.

Молодому, но честолюбивому не по годам начинающему религиозному деятелю стало совершенно ясно, что Фатимидский халифат измаилитов, переживший пик своего развития, дряхлеет и слабеет. Фатимиды уже утратили свои владения в Северной Африке (в частности, Тунис), уступили остров Сицилию воинственным «франкам»-норманнам, а многие свои владения в Сирии – сельджукам. Провести жизнь, ратуя за египетского халифа, означало согласиться на горькую судьбу безвестного мученика. Хасану необходимо был идти своим путем. Для достижения успеха молодой зилот-измаилит готов был использовать фатимидского халифа, но не наоборот.

О пребывании Хасана в Миере сохранился исторический анекдот, согласно которому Хасан рассорился с халифским визирем до имени Бадр аль-Джамали, бывшим, судя по всему, своего рода «серым кардиналом» и реальным носителям верховной власти в Фатимидском халифате. Достоверность этого исторического анекдота представляется весьма сомнительной. Скорее всего, он был сочинен задним числом, в попытке объяснить позднейший, произошедший несколько лет спустя, разрыв между Египтом и Хасаном. Тем более, что, если верить Джувейни, Хасана невзлюбил совсем другой египетский вельможа – эмир (амир) аль-Джуюш. Как бы то ни было, Хасану пришлось, спасая свою жизнь, бежать из Миера на «франкском» корабле, который буря понесла к берегам Сирии, где, по воспоминаниям Хасана, с ним случилось чудо. Видимо, он стал жертвой кораблекрушения, но благополучно добрался до берега, Хасану, вероятно, пришлось продолжать свой путь домой по суше, через Сирию. В 1081 году он, наконец, добрался до Исфагана.

Годы, проведенные на «стажировке» в Миере, несомненно, убедило ибн Саббаха в бесперспективности упований на помощь иранским измаилитам со стороны измаилитов египетских, явно не способных справиться со своими собственными трудностями и проблемами. Иранским измаилитам надлежало самим позаботиться о себе, не надеясь на помощь извне, от иноземных собратьев по вере.

Звездный час Хасана ибн-Саббаха еще не наступил. По возвращении из Миера в Иран, он провел почти десять лет в странствиях по родной стране, страстно, убедительно и с большим успехом проповедуя измаилитское учение. В ходе своих странствий молодой «даис» мог убедиться в могуществе сельджуков. Эти завладевшие Ираном воинственные тюрки были весьма многочисленны, обладали превосходными военными навыками и бойцовскими качествами. Вдобавок ко всему, сельджуки, как уже говорилось выше, были ярыми приверженцами суннитского течения в исламе. В сочетании эти качества сельджуков представляли собой огромную угрозу для измаилитского дела. Однако тюрки были слишком могущественны для того, чтобы измаилиты могли осмелиться помериться с ними силами в открытом бою. В случае открытого вооруженного столкновения победа, при подобном неравенстве сил, несомненно, осталась бы за сельджуками. Это прекрасно понимал Хасан ибн Саббах, остававшийся, несмотря на всю грандиозность своих планов, человеком сугубо практичным и трезвым, никогда не испытывавшим «головокружения от успехов». Странствуя по закабаленному сельджуками Ирану с проповедями и вербуя новых адептов измаилизма, он не прекращал размышлять о возможных путях к победе над сельджуками, к устранению сельджукской угрозы проповедуемому им «единственно верному учению».

Не приходится сомневаться в том, что, наряду с другими выдающимися качествами, Хасан обладал талантом прирожденного стратега и тактика. Понимая, что в неизбежной грядущей схватке с суннитами-сельджуками сила будет на их, а не на его стороне, Хасан обдумывал, какие средства, кроме военной силы, могли бы ему помочь уравнять шансы и исправить положение. Разъезжая с проповедями по Ирану, он попутно расширял свои познания о географии этой страны. Иран богат обширными равнинами, как бы самой природой предназначенными для действий многочисленной сельджукской конницы. Биться с сельджуками в равнинной местности, да еще при их подавляющем численном превосходстве, было бы для измаилитов равнозначным коллективному самоубийству.

Но было в Иране и много гористых областей. Построенные там в стратегически важных пунктах крепости и селения могли стать неприступными и недосягаемыми для сельджукских нападений. Трудность доступа к этим областям и трудности проникновения в них стала бы непреодолимым препятствием даже для многократно превосходящих сил сельджуков. В подобной природной среде численное превосходство не только оказалось бы сведенным на нет, но даже создало бы дополнительные трудности. Ибо необходимость кормить многочисленные войска вызывала бы огромные проблемы в области обеспечения бесперебойного продовольственного снабжения. С учетом всех этих обстоятельств, Хасан принял решение поднять восстание против династии Сельджуков. У него были основания для оптимизма и надежда обрести немало сторонников. Как уже говорилось, тюрки были суннитами, в то время как значительная часть населения Персии-Ирана придерживалась шиитской версии ислама. Однако оппозиционные настроения иранцев по отношению к сельджукам объяснялись не только и не столько религиозными разногласиями. Персия по праву могла гордиться своим великим во всех отношениях прошлым. Память о нем жила среди коренного, иранского, населения этой части Сельджукского султаната (формально продолжавшего считаться «арабским Багдадским халифатом»), вследствие чего это население всегда исповедовала ярко выраженный персидский, или иранский, «национализм», «религиозным оформлением» которого, собственно говоря, и стал распространенный в Иране шиизм. Поставив себе на потребу этот иранский «национализм», Хасан, поощряя и дополнительно подогревая и без того распространенные среди его паствы антитюркские настроения, учил внимающих ему иранцев, что «тюрки не из детей Адамовых происходят, а некоторые называют их джиннами (нечистыми духами, или по-нашему, по-русски – бесами – В. А.)». Кроме того, в иранских землях было сильно недовольство сложившимся экономическим и социальным положением, и персидские измаилиты, превратившиеся под руководством Хасана ибн-Саббаха в своеобразное «бесклассовое общество», без особого труда смогли добиться поддержки своего дела многими персами, причем не только исповедовавшими измаилизм.

Хасан решил избрать центром намеченного им «национал – революционного» восстания против ненавистной иранцам сельджукской власти район в сердце иранских гор, до которого сельджукам было бы трудно добраться, чтобы нанести повстанцам эффективный ответный удар. Он понимал, что в сложившейся обстановке, при вопиющем неравенстве сил, не мог рассчитывать на освобождение от тюркского господства всего Ирана (во всяком случае – сразу), и потому решил удовольствоваться – по крайней мере, на первых порах, установлением контроля хотя бы над труднодоступной частью Персии. Как еще убедится уважаемый читатель, это не означало, что Хасан не уделял в своих далеко идущих планах внимания иранским городам. Но он отдавал себе отчет в том, что главным источником силы возглавляемого им движения станут именно труднодоступные районы. Ибн Атташ был все еще жив и оставался главой всех измаилитских «даисов» Ирана. Нам неизвестно, одобрял ли он планы Хасана поднять восстание против господства Сельджукидов. Однако Хасан продолжал осуществлять задуманное, с одобрения главного «даиса», или без него. Первоочередное решение, которое ему предстояло принять, касалось места начала восстания. Затем надлежало решить, как именно осуществить задуманное. То, как он это сделал, не оставляет никаких сомнений в том, что Хасан обладал выдающимися организаторскими дарованиями, логическим мышлением, способностью использовать как сильные, так и слабые стороны своего положения. Избранный им способ и образ действия позволил ему в полной мере использовать первые и минимизировать вторые.

1.Хазрат (хазрет) – почетный титул религиозного деятеля в исламе, примерно соответствующий «святейшеству» у христиан.

2.Слово «султан» – арабского происхождения и означает «единство власти». В священной книге мусульман Коране слово «султан» используется для обозначения не персонифицированного правителя, а отвлеченного понятия власти как таковой. Именно в этом смысле следует понимать приписываемое пророку Мухаммеду изречение (хадис): «Султан есть тень Бога на земле, и у него ищет убежища всякий обиженный». Впоследствии, однако, султаном стал именоваться в мусульманском мире всякий представитель светской власти, в противоположность имаму (религиозному авторитету). Впервые слово «султан» в этом новом, персонифицированном, смысле, было употреблено историком Табари по отношению к Муваффаку, брату аббасидского халифа аль-Мутамида (876). После 946 года, когда мусульманские военачальники-шииты иранского происхождения – Бунды – лишили багдадских халифов-суннитов из Аббасидской династии светской власти, сделавшись при них наследственными верховными главнокомандующими всех войск Халифата, «султанами» стали называть всех светских правителей, независимо от размеров контролируемой ими территории. Сами Бунды, фактически превратившие арабский халифат Аббасидов (от которого откололись Испания и Египет, где образовались собственные халифаты – Кордовский халифат наследников прежней династии Омейядов и Фатимидский халифат измаилитов), в возрожденную (на мусульманской основе) Иранскую державу, присвоили себе старинный титул персидских владык из династии Сасанидов – «шаханшах (шааншах, шахиншах) аль-азам» (по-арабски: «малик аль-мулук»), то есть «царь царей» («император»). С середины XI века, когда туркменские (туркоманские) племена-огузы, ставшие известными под именем турок(тюрок) – сельджуков, свергнув власть Бундов, заняв их место светских владык при бессильных аббасидских халифах Багдада, установили свою власть над большей частью Арабского Халифата (и, в свою очередь, достаточно быстро иранизировались), «султанами» стали называть себя только главы независимых династий (например, султаны династии Сельджукидов), в то время как их родственники и вассалы должны были довольствоваться титулом «царь» (по-арабски: «малик», по-персидски: «шах»).

3.Хан (по-монгольски: «каан», или «хаан» – «властитель», «монарх») – азиатский владетель, тюркский и монгольский титул, а также носитель этого титула. Изначально ханами называли племенных вождей.

4.Мульхид, буквально «уклоняюзийся» (от правой веры) – исламский религиозный термин, означающий вероотступника, еретика или безбожника, отщепенца от исламского большинства (общины-«уммы»). Этим термином приверженцы разных исламских течений пользовались для обозначения своих религиозных оппонентов.

5.Это слово в искаженном западноевропейцами-«франками» виде вошло во многие европейские языки как «ассасины».

6.В 800 году римский епископ-папа увенчал царя германцев-франков Карла Великого короной «римского императора», чем формально «восстановил» Западную Римскую империю. В 962 году она была «обновлена» королем Германии Оттоном I Великим под названием «Священной Римской империи» и официально просуществовала, в виде весьма рыхлой конфедерации, до 1806 года, неоднократно меняя свои границы. Причем основу этой «возрожденной Западной империи» составляла Германия с прилегающими землями, хотя столицей официально считался Рим на Тибре. Многие (хотя и не все) германские короли венчались в Риме короной «римских императоров».

7.Харун ар (аль-) – Рашид поддерживал дружеские отношения с франкским правителем Карлом Великим, поддерживавшим аббасидского халифа Багдада в борьбе с Кордовским халифатом утвердившихся в Испании Омейядов, и даже, по легенде, передал Карлу ключи от иерусалимского Храма Живоносного Гроба Господня.

8.Далеко не все иранцы смирились с поражением, периодически поднимая в своих исконных областях восстания против арабского владычества – например, восстание Абу-Муслима, восстание аль-Муканны (в Средней Азии) или восстание Бабека (Бабака, Папака) в Адербагане (Азербайджане), даже сопровождавшееся попыткой отменить ислам и возродить древнюю иранскую маздаяснийскую веру.

9.Современная численность зейдитов составляет около семи миллионов человек; они преимущественно сосредоточены в Йемене, где составляют свыше трети населения. Около одного миллиона зейдитов проживают на юге Саудовской Аравии

Bepul matn qismi tugad.