Kitobni o'qish: «Pour la bonne bouche»
Собрание сочинений великих писателей
(Вариации на одну и ту же тему)
Чтоб ознакомить наших терпеливых читателей с манерой наших великих писателей, мы обратились ко всем современным «звёздам литературы» с просьбою написать «сочинение» на заданную тему.
Тема:
Он любил её. Она любила его. Так они вместе любили друг друга.
Великие писатели, разумеется, написали «сочинение» на пять с плюсом, а гр. Толстой, по своему обыкновению, отказался даже от гонорара. Выражая свою глубокую признательность всем русским писателям вообще, а гр. Л. Н. Толстому в особенности, мы приступаем к печатанию собрания «сочинений великих писателей».
I. В стране апельсинов и корольков.
Дон Себастьян-дель-Прима-Бестия, по справедливости, считался первым разбойником в горах Кастилии. Его знала вся Испания от Хереса до Мадеры и от Опорто до Лиссабона. Когда ему делалось скучно, он уходил в ущелья Сьерра-Невады и для развлечения резал там альгвасилов. Про его подвиги рассказывали чудеса. Говорили, что однажды, не имея шведской спички, чтоб закурить пахитосу1, он зарезал путника, раскурил от его трубки сигару и ушёл. Но вот уже 164 раза солнце совершило своё обычное путешествие из Сантьяго-де-Кампостелы в Вера-Кроче, – как Дон Себастьян-дель-Прима-Бестия переменился. В душу его закралась любовь к Пахите, красе Андалузии, 164 дня страдал Прима-Бестия, а на 165 отточил поострее наваху и засел в Пиренеях…
…Была чудная полночь, на небосклоне одновременно с разных сторон выходили месяц и солнце, – что бывает только в Испании. Пахита, краса Андалузии, только что выкупалась в прозрачных струях Гвадалквивира и возвращалась к себе в Альпухарру. Смеясь, она перебегала Пиренейские горы, напевая хабанеру и танцуя тарантеллу, – как вдруг из расселины скалы показался бледный, как пять упокойников, Дон Себастьян.
– Ни с места! – крикнул он, размахивая навахой. – Будь моей невестой, или, клянусь всеми чертями, я отправлю тебя ведьмам в зубы.
– Что за странный способ объясняться в любви с ножом и на большой дороге? – гордо спросила краса Андалузии.
– Себастьян всё привык брать с ножом в руке! – отвечал мерзавец.
– «Оббожаю, люблю, мой ррразбойник, тебя!!!» – воскликнула Пахита, и они укусили друг друга за губы.
Так они вместе любили друг друга.
Вас. И. Немирович-Данченко.
II. Хмурые люди.
На дворе бегали собаки. На улице шёл дождик. Зонтик стоял в углу. Пётр Петрович лежал на диване с вывихнутой от зевоты челюстью.
«Хоть бы взять зонтик, да ударить им собаку, или бы хоть Марфа Игнатьевна пришла!» – думал Пётр Петрович.
В это время дверь отворилась, и в комнату с заспанным лицом вошла Марфа Игнатьевна.
– Какая скучища! – сказала Марфа Игнатьевна.
– Тощища! – нехотя отвечал Пётр Петрович.
– В дурачки, что ли, сыграть или кошку опять выдрать?!
– Надоело! – зевнул Пётр Петрович. – Давайте от скуки хоть любить друг друга!
– Это вопрос серьёзный, – серьёзно ответила Марфа Игнатьевна, – это не кошку выдрать!
– Вы думаете? – рассеянно спросил Пётр Петрович.
– Над этим вопросом надо подумать, – продолжала Марфа Игнатьевна, – да думать-то лень.
– Ну, и не думайте! – отвечал Пётр Петрович и, повернувшись на другой бок, захрапел.
Марфа Игнатьевна села у окна и задумчиво начала ковырять в носу. Через два часа она легонько толкнула Петра Петровича под бок.
Но это не огорчило русского корреспондента.
Он погладил ушибленное место и сказал:
– Это будет мне воспоминанием о Востоке, нравы которого я опишу.
Сергей Филиппов.
Успех у женщин
(Их-то и просят того не читать)
Успех у женщин! Кто бы не хотел его иметь?!
– Но если вы, мой друг, – говорил мне старый каналья-волокита Х., виновный «на сумму более трёхсот женщин», – если вы, в своей погоне за счастьем, хотите и здесь установить какую-нибудь теорию, – предупреждаю, вы даром потеряете время. Теорий и систем в этом деле не существует. Систем столько же, сколько и женщин. Каждая требует своей особенной!
Но, ведь, должны же и тут быть какие-нибудь свои законы!
Как умирающий от жажды ищет воды, – я обегал всех известнейших сердцеедов. Всех, за кем молва установила репутацию наиболее ловких и счастливых дон Жуанов.
К каждому из них я обращался с одним и тем же вопросом:
– Ваша система?
– Лесть! – отвечал мне счастливый баловень всех модных и известных актрис г-н ***. – На эту приманку женщины ловятся лучше всего. Вы знаете, мой друг, что сфера моей деятельности – преимущественно артистический мир. Когда мне нравится какая-нибудь бабёнка, я начинаю ей льстить. Если мне нравится шансонетная артистка, – я знакомлюсь с ней, прикидываюсь поражённым и говорю: «Почему вы не поступаете в оперетку? С вашим шиком, изяществом, грацией, молодостью и красотой пропадать на кафешантанных подмостках, в то время, когда в столицах днём с огнём ищут таких примадонн! Да вас оторвут отсюда с руками и ногами!» Опереточной я говорю: «Почему вы не поступаете в оперу? С таким голосом тратить свои способности на эту, – извините меня, – дрянную оперетку, тогда как вас с распростёртыми объятиями, без дебюта, примут на большую оперную сцену». Провинциальным драматическим я советую смело дебютировать на любой столичной сцене, а столичных с удивлением спрашиваю, почему они до сих пор ещё не на сцене Малого театра? Вы понимаете, – я единственный человек, который понял и оценил её способности как следует! И даёт мне преферанс перед всеми другими ухаживателями. Ну, затем я, разумеется, немножко вру и обещаю своё содействие.
– Всё это великолепно относительно актрис. Но что вы делаете с женщинами обыкновенного света?
– Это, по большей части, любительницы театра. Я «угадываю в них таких», уговариваю принять участие в каком-нибудь глупейшем любительском спектакле. Прохожу с нею роль, восхищаясь каждым скверно сказанным словом, вздыхаю о том, что «такой талант гибнет для искусства». Я заклинаю её не губить таланта, умоляю бросить всё и поступить на сцену. Разумеется, на сцену она не поступает, – но мои труды увенчиваются другим, гораздо лучшим, успехом. Льстить женщине – это значит её подкупать. А кого не подкупишь в наш панамский век!
– Вздор! – говорил мне г-н Н., когда я ему передал теорию его предшественника. – Помните одно: у женщины есть всегда потребность спасать котят, щенят, больных и погибающих. Верьте беллетристу, за которым вы не станете, надеюсь, отрицать маленького права на звание психолога. Но ещё больше верьте человеку, у которого в 38 лет голова более похожа на колено! Я делал так. Я под шумок говорил о той роли в литературе, которую мне пророчили, и о своих кутежах. А когда меня спрашивали, для чего я, такой умный, такой талантливый, делаю всё это, – я отвечал: «А для чего мне ум, для чего мне талант? Для того, чтобы ещё более чувствовать всю пустоту жизни?» – «Но неужели у вас так-таки нет никакой цели, никакого интереса?» Я отвечал: «Не было!» и тут же намекал, что на тёмном фоне мелькнула одна яркая звёздочка, но о ней так же смешно было бы мечтать как о далёкой звезде. Через несколько дней я снова «проговаривался» о своих кутежах. Меня начинали «спасать». Просиживали со мной целые вечера, а когда я начинал хандрить окончательно и в один прекрасный день выражал твёрдое желание бросить литературу и поступить в писцы к какому-то мифическому дядюшке, управляющему несуществующим департаментом, – мне давали сил на новую борьбу! Женщины – дети. Им нравится игра «в спасенье», пусть спасают, – благо, мы от этого далеко не в убытке. Хе-хе!
Я кинулся к её ногам, – она оттолкнула меня и сказала просто, строго и спокойно:
– Чтоб это было в последний раз. Иначе я попрошу вас не бывать.
Я читал стихи, – она слушала с удовольствием.
Я то говорил, что никогда не любил, то уверял, что много любил в жизни, – она выслушивала меня с интересом.
Но когда я сказал, что у меня в Черниговской губернии умер богатый дядя, – я имел успех.
Свадьба по объявлению
«Повесть страшна и достопамятна».4
Эта история так же коротка как и жалостна.
Достаточно вам сказать, что было такое счастливое время, когда я ещё не знал о существовании моей теперешней супруги.
Кажется, какого, с позволения сказать, чёрта мне нужно было ещё от жизни?!
Нет, меня, видите ли, заинтересовало Панамское дело!!!
Зачем меня научили читать?!
– Эта Панама всегда доведёт до гадости! – как говорил Корнелий Герц, кладя в карман триста украденных тысяч.
Читая одну из одесских газет, я однажды наткнулся на четвёртой странице на такое объявление (тогда они ещё не были запрещены):
«Молодая, интеллигентная девушка хочет выйти замуж за молодого, обеспеченного человека. Письма с фотографическими карточками просят адресовать на буквы X. Y. Z., до востребования».
Объявление, как видно по цифрам внизу, сдано на 5 раз. В нём 20 строчек.
– Эта молодая, интеллигентная девушка, – сказал я себе, – должно быть, добродетельна: имея 10 рублей в кармане, она не поспешила растранжирить их на какие-нибудь перчатки, а истратила на объявление. Затем, она, должно быть, недурна собой, – иначе печатание таких объявлений было бы бросанием денег за окошко. Очевидно, она не заражена особенными предрассудками, если ищет жениха по газетам. И, кроме того, обладает огромным достоинством: у неё нет родителей, – иначе бы они не позволили ей печатать объявление. Чего же мне больше желать?
Я написал письмо на литеры X. Y. Z. и отправил со своей фотографией до востребования.
О, зачем меня выучили писать!!!
Карточка понравилась, и я получил приглашение явиться лично.
В маленькой, хорошенькой комнатке маленькая, хорошенькая девушка объяснила мне, что умершая год тому назад мамаша изо всех денег, оставленных покойным папашей, сберегла дочке всего 1000 руб.
Из них она 10 рублей истратила на публикацию.
Это так меня тронуло, что я тут же кинулся к её ножкам, – тем более, что и ножки были маленькие и хорошенькие.
Через две недели я был несчастлив, – другими словами, через две недели я был уже женат.
О, проклятый дурак! Когда вспомню, что тогда я благословлял даже Панаму и Лессепса, благодаря которым я наткнулся на это отвратительное объявление!
Моя маленькая супруга, взятая мною с четвёртой страницы газеты, была страстной патриоткой.
Она любила свою четвёртую страницу и читала её всю, с начала до конца.
На этой странице печатаются одни гадости!
– Коко! – говорила она мне. – Какое интересное объявление: «Молодая девушка, опытная, элегантная камеристка, умеющая хорошо ходить за госпожой, идёт хорошего места, не дешевле 25 руб. в месяц. Адрес там-то». Коко, это находка! Моя Аннушка никуда не годится. Она дерёт мне волосы и, кроме того, беспрестанно колет булавками.
– Но, мой друг…
– Как? Вы хотите, чтоб ваша жена была плешивою и ходила вся исколотая булавками?
– Нет, но 25 рублей в месяц!!
– Зато опытная, хорошая и ещё вдобавок, как сказано в объявлении, элегантная камеристка!
Иногда мы мечтали:
– Не поехать ли в Ниццу? Отель «Лувр», на самом берегу моря, публикует, что есть комнаты от 5 до 40 франков. Это баснословно дёшево.
Но чаще мы просто говорили:
– Коко, дай денег! Madame Антуанет публикует, что только что вернулась из-за границы и привезла новые модели.
Я не стану перечислять вам этих ежедневных мучений, которые доставляла мне проклятая четвёртая страница!
Буду краток.
Однажды, вернувшись домой, я застал какого-то молодого брюнета.
– Коко! Позволь тебе представить! Тот самый молодой человек, который, помнишь, одновременно со мной публиковал, что ищет место домашнего секретаря или чтеца у одинокой особы. Мы в одно время сдавали объявления и познакомились в конторе газеты.
Через неделю мне говорили:
– Коко! Отчего бы тебе не взять этого молодого человека к себе в секретари. Он такой бедный, что у него нет даже денег больше на публикации.
Вы догадываетесь о конце, а я вам доскажу только финал.
На проклятой странице ежедневно красуется объявление:
«Молодая, красивая, независимая женщина желала бы ехать за границу».
Следует новый адрес моей супруги.
Зато и я каждый день печатаю:
«Одинокий господин ищет молодую экономку».
На праздниках
(Из рассказов «самой»)
Началось честь честью. Авдей Прохорович фрак надел, две гвоздичины для запаха съел и начальство целовать поехал.
А я в директорском платье в зале села визитёров принимать и ветчину есть зачала. Спервоначала меня свои, всё свои целовали: кухарка целовать приходила, няня полоумная да две горничные и приказчики.
Из оных Трифон пронзительнее других. Про этакие поцелуи я только у господина Немировича, который Данченко, читала. Я даже ему заметила:
– Довольно испанисто!
– Это вы, – говорит, – Фёкла Евстигнеевна, верно. Потому хотя я и Сидоров, но душа у меня испанская, ко всякому испанскому занятию страшное пристрастие имею и даже давно в мыслях ту мысль содержу, чтобы роман из испанской жизни написать, но только ожидаю того времени, когда в Москве такая газета откроется, где бы грамотности не требовалось. Чего, – говорит, – читая московские газеты, надеюсь в не весьма продолжительном времени и дождаться.
Потом пошли меня целовать посторонние. Которые услужающие. Полотёры целовали, а апосля полотёров – банщики, а опосля – банщицы. А потом целовали дворники и городовые.
Один унтер даже речь держал:
– Оттого, – говорит, – я вас целую, что вы у нас на хорошем счету.
– Рады, – говорю, – стараться!
Не умею я, признаться, с начальством разговаривать. Одначе, велела им по полтине дать.
А опосля всех этих целовальщиков, которые берущие, настоящий визитёр пошёл. Спервоначала кум был Тимофей Саввич.
– Честь, – говорит, – имею и проч.
У этого разговор небольшой, потому у него рот не тем занят: у него рот либо ест, либо пьёт. И уж опосля пошёл гость разговорный.
Спервоначала новоизбранный гласный один, из купечества, приезжал. Целовал и практиковался: руку за пуговицу, в позицию встал и начал:
– Не знаменательно ли, – говорит, – сие, что вы, супругой подрядчика будучи, тем не менее заготовили всю сию снедь хозяйственным способом? И не есть ли сие прямое указание на то, что хозяйственный способ есть способ наиболее разумный?! Ибо что, – говорит, – было бы, если б вы, уклонившись от хозяйственного способа заготовки провианта, сдали подряд на поставку праздничного стола с вольных торгов подрядчику?
– В предупреждение!
И отчего, ежели мужчина, то он беспременно охальник?
И отчего, ежели ты купеческая жена, то беспременно тебя целуют либо бьют?
Даже противно!
Не успел смотритель с кулаками уехать, как кум в третий раз приехал. Не люблю я этих визитов: одни недоразумения.
Спервоначалу всё ветчину целовал, потом мыла и бритву потребовал, чтобы окорок начать брить, потому на окороке всё-таки щетина, а под конец меня за собственную жену принял и колотить принялся.
– Я, – говорит, – тебе покажу. как с присяжными поверенными целоваться.
Ужли и она с Щелкопёровым?
Больно, а я молчу, потому любопытно, за что он дальше свою жену будет бить.
Одначе, любопытного мало, – потому кум только ругался.
Тут я благим матом заорала, и кума вывели.
Апосля гласный опять заезжал:
– У вас, – говорит, – очистка хозяйственным способом?
Вывели.
Потом многих ещё выводили и не допущали.
А к вечеру сам приехал, и запах от него – опопонакс.
Посмотрел он на меня, посмотрел.
– Какая, – говорит, – у этой свиньи голова несуразная… Даже противно!
И плюнул.
* * *
На этом записки Фёклы Евстигнеевны кончаются.
Через сто лет после смерти
Прошло сто лет с тех пор, как меня нет на свете. Я сам забыл о том, что когда-нибудь существовал. Как вдруг меня вывела из этого забытья игра на кастаньетах.
Около меня стоял господин. Приличной наружности. Скелет – как скелет. Как и у всякого черепа – улыбка удовольствия вплоть до ушей.
– Вставайте, дружище! – крикнул он мне.
И когда он задвигался, кости защёлкали, словно какая-нибудь этакая Пепиточка играла на кастаньетах.
Как видите, я даже через сто лет после смерти не потерял своего легкомыслия. Люди умирают, их легкомыслие – никогда.
Но на этот раз я был испуган.
Мы были поверх земли!
– Что случилось?
– Нас беспокоят потому, что через нашу местность проводят железную дорогу. Кладбище отчуждено. Инженеры отчудили эту штуку с мёртвыми, потому что живым пришлось бы платить за отчуждение их владений.
Весёлый скелет снова заиграл на своих кастаньетах:
– Свет становится всё умнее! Это приводит меня в восторг. Слава Богу, что я умер сто лет тому назад. Теперь все кругом так поумнели, что, того и гляди, останешься без последней рубашки… Посмотрите, как ловко они нас обработали. Ни одного камешка! Все памятники пошли на постройку железнодорожного моста. И деньги за камень, вместо половины, попадут в инженерский карман полностью… Хо, хо, хо!
– Неужели я умер уж сто лет?
– Хоть справляйте сегодня юбилей. Жаль только, вас некому будет поздравить. Всё ваше поколение тоже успело перемереть. Замечательное было поколение, – в френологическом отношении. Крепость лба – поразительная! Вот уже два часа, как я его изучаю положительно с восторгом.
– Изучаете?!
– Разумеется. Теперь всё это видно как нельзя лучше. Все косточки наружи. Если хотите, вы можете тут увидеть многих из ваших знакомых… Жаль, нельзя узнать, как кого звали. Все беспаспортные. Паспортами у нашего брата, покойника, называются памятники. А они, как я вам уже докладывал, пошли на постройку железнодорожного моста. Надо думать, что он когда-нибудь провалится с целым пассажирским поездом, и долг кладбищу будет, таким образом, заплачен. Но всё-таки жаль, что нет памятников. Имена узнать невозможно, но профессии определить вам я берусь.
– Профессии?
– По костям. Всякое профессиональное канальство сидит у человека в костях. По скелету можно отличить адвоката от поэта как волка от простой собаки, которая только и делала, что выла на луну. Вам угодно?