Kitobni o'qish: «Барон по призванию. Путь дворянина»

С благодарностью моим родителям, Игорю и Виктории, и жене Ниночке как свидетельство того, что я достиг своей мечты.

Из рукописи «Современная религия, или История происхождения Матерь-Древа», 243 г. эры Льва

Очень часто, кроме гансовского ветвизма, разумеется, единственно правильного и принятого в крупнейшем из пяти королевств острова Гроссгриндия, встречаются и другие ответвления. Такие, как джисфридский ветвизм или фоерский ветвизм, а также много других, менее известных, главенствующих в отдельных регионах. Однако у всех у них общий тезис: мир наш, Антаэль, появился из семени из тьмы небес, со временем превратившись в прекрасное Матерь-Древо, богиню Мидру святую. Мидра породила из корней своих землю да камни, ставшие опорой для всего живого, листву да цветы, явившие моря и реки из росы своей, и тварей из бутонов своих, как и человека. Либо, по проповеди святого Джисфрида, Антаэль вырос из желудя, что в Саду божеств, а получившееся дерево присыпали землей и залили водой Садовые божества.

Любой разумеющий человек понимает: гансовский ветвизм гораздо ближе к истине, потому как никто никогда не видел опоры – травы или мраморных плит – на коей лежит Матерь-Древо по замыслу джисфридского ветвизма. Но это далеко не единственная причина, по которой джисы считаются еретиками. Возникает вопрос, почему так называемые Садовые боги не заботятся далее о Древе, кое сами взрастили, и об обитателях его? Разве вы сажаете своих овец в загон к гончим хаундам? А теперь обратите взор на бесконечные войны и катаклизмы. Только за двести тридцать первый год вулкан Тофий просыпался дважды, постоянные наводнения на востоке Гроссгриндии способствовали перебоям поставки рыбы, горел лес Биркенталь, и не перечесть всех бед. Разве боги не заметили бы людское горе и не пришли бы на помощь?

В подобных вопросах и зарождается недоверие к учению джисфридского ветвизма, равно как и фоерского. Зачастую жрецы последнего кричат, что конец света уже начался, а угли из костра Садовых божеств падают в листву Матерь-Древа.

Осмелюсь упомянуть, что всеми нами любимый король Бруно Манаэль начал «Стальное движение» на север Гроссгриндии, вдохновленный идеей одиночества человека в мире, вытекающей как раз из учения гансовского ветвизма. По его разумению, не стоит полагаться на несуществующих богов и пора брать ситуацию в свои руки. К несчастью, многие королевства поддерживают джисфридский или фоерский ветвизм. Например, Брэйтфельдерское королевство отказалось войти в «Общество вассалов Фестунга», в результате чего благородный и мудрый король Бруно был вынужден начать священный поход, названный «Стальным движением». Поход, стремящийся объединить всю Гроссгриндию под единым знаменем и сосредоточиться на преодолении внутренних бед и катаклизмов.

Вендель Виг,

историк и советник короля Бруно Манаэля из Фестунга

Глава 1

Род Манаэлей пришел к власти в сто пятьдесят втором году эры Льва. Первым представителем сего рода был Эрнест Манаэль Первопроходец, который самопровозгласил себя правителем Кронфеста после свержения короля Валандиса Нерка VII. Из этого следует, что род Манаэлей – один из самых долговечных из всех, кому удалось удержаться на троне. У нынешнего правителя, Сиджи Манаэля из Кронфеста, есть только один сын и наследник – Тэдэрик Манаэль.

Карл Летописец, 252 г. эры Льва

Утро выдалось холодным, и барон Рейнер Северин уже довольно давно не мог заставить себя вылезти из постели. Служанка трижды приходила и предлагала помочь своему господину одеться, но тот отправлял ее прочь, не находя сил подняться с перины. Бедная девушка, наверное, думала, что в чем-то провинилась, и именно из-за нее барон не соизволит просыпаться. Северин слышал, как она топчется за дверью и не решается войти в четвертый раз. Ему было немного стыдно перед ней. Многие дворяне подняли бы барона на смех за подобные мысли, ведь он – господин, и по его приказу все поместье должно просыпаться вечером, а ложиться ранним утром, а тут невиданное дело – барону жаль напрасных стараний служанки из-за его любви лежать по утрам в постели!

Не важно. Ему плевать, что бы они ни сказали. Придворная жизнь вообще утомляла Рейнера сама по себе. Бесконечные балы, церемонии и собрания не имели смысла, лишь ублажали животы и чресла знати. Не для этого он жил на свете. Барон из рода Северинов родился в семье воина, воином и вырос: прирожденным лидером, ведущим за собой людей, сокрушающим шеренги врагов одну за другой! Помнится, в своей последней битве он возглавлял Армию Топора под знаменами короля Сиджи Манаэля. То была настоящая битва, воистину жаркая и славная! Однако после нее король решил, что мудрость барона больше понадобится в тылу, нежели на поле брани, и отправил Северина разрабатывать стратегию, а два месяца назад Рейнера так и вообще отправили домой, в поместье Кляйн-Хохмауэр. На этом военные похождения дворянина закончились, и за минувшие с последней битвы пять лет он заметно измельчал духом. Нет, старый вояка не прекращал ежедневные тренировки, поэтому навыков владения мечом не утратил, но разве может детская забава сравниться с пылом сражения? Как давно не билось сердце, не вскипала кровь, да так, чтобы по-настоящему, по-старому! Слишком давно…

Мысли Рейнера прервал очередной скрип двери. Барон ожидал увидеть на пороге все ту же служанку, но в спальню бодрым шагом вошла домоправительница Эльвира. Это была крепкая грудастая баба с круглым и красным от природы лицом. Голову прикрывал платок, завязанный на затылке, на груди красовался широкий белый фартук, а в больших грубых руках она держала охапку дров. Эльвира резво закинула ветки и поленья в камин, забросила лучину и ястребом глянула на своего господина. Северин, хоть и был уже человеком в возрасте, прошедшим немало битв и не раз смотревшим в глаза смерти, мгновенно захотел спрятаться под одеялом.

– Господин барон! – сказала домоправительница учтиво, но достаточно громко, чтобы услышала служанка в коридоре, и достаточно требовательно, чтобы услышал лорд. – Солнце давно освещает флюгеры Хохмауэра! Пора браться за работу!

Тепло камина постепенно наполнило комнату, и барон почувствовал, что теперь выбраться из кровати будет значительно легче. Он отбросил одеяло, сел и ответил:

– Правдивы твои слова, Эльвира! Хватит лежать!

Эльвира тут же подала господину льняную рубаху, темно-красный камзол, пояс, льняные штаны и высокие сапоги. Все вместе представляло собой ежедневный наряд барона: не слишком броский и вычурный, но зато удобный, не стесняющий движений.

Рейнер не любил, чтобы слуги помогали ему одеваться, так же как не любил этого его отец Адлер. «Когда стану достаточно старым, чтобы мочиться в штаны, тогда и будете на меня штаны натягивать!» – говорил Северин-старший, земля ему пухом. Теперь эту фразу произносил Рейнер. Все, что он знал, все, что умел и почти все, о чем думал, было кровным наследием его отца. Адлер сам научил сына владеть мечом, ездить на лошади, читать, писать и разбираться в людях. Старший барон никогда не нанимал учителей или прославленных мастеров фехтования для маленького Рея, всегда сам занимался его воспитанием. Иногда даже слишком упорно.

Лорд Северин стянул с себя ночную рубаху, открывая утреннему солнцу шрамы от мечей и топоров, разбросанные по всему телу. Длинные и короткие, рваные и резные, глубокие рубцы и просто царапины. Все вместе складывалось в летопись огромного количества битв, оставленных за плечами.

Выйдя из спальни, барон спустился на первый этаж. Он всегда любил поместье Кляйн-Хохмауэр за уют и приветливость. Стены в столовой украшали яркие натюрморты, по углам стояли мраморные статуи мужчин и женщин с подносами или дичью в руках. Большой камин имитировал симметричный замок с двумя башнями-подсвечниками по краям, а в воротах его плясал огонь. В середине залы располагался стол с золотой каймой, скрывающейся под белоснежной скатертью. На серебряной посуде хозяина ждал сочный кусок свинины с овощами, а рядом – столовые приборы. Так требовал барон. Он не любил украшать стол яствами, к которым даже не притронется, тем более что завтракал в одиночестве. Ни жены, ни детей у него не было. То есть были когда-то, но очень давно.

В главной зале висел портрет счастливого семейства. У стоящего в левой половине полотна мужчины были острые скулы и вытянутый, мужественный подбородок, черные как смоль волосы, закрученные вверх усы и прямой нос. Рядом с главой семьи на стуле сидела красивая женщина с белым лицом и мягкими руками. Ее длинные светлые волосы дышали красотой и здоровьем, а большие голубые глаза и загадочная милая улыбка озаряли все вокруг спокойствием и нежностью. На переднем плане стоял мальчик лет семи с голубыми, как у матери, глазами и отцовскими чертами лица. Парнишка излучал уверенность и удаль.

Рейнеру Северину было шестнадцать, когда отец решил женить его и, договорившись со своим старым другом, отправил сына под венец с четырнадцатилетней Бертой Витэ из Апфельгарта. Жених и невеста, как говаривали слуги, впервые встретились чуть ли не на собственной свадьбе, но Рейнер об этом не жалел: как только он увидел красавицу Берту, голову вскружила любовь, а душа загорелась страстью. Берта тоже обрадовалась, что ей достался приятный и мужественный жених, и молодые люди сразу поладили. Бароны Витэ и Северин радовались удачной во всех отношениях партии и так яростно стучали кубками в тот славный день, что, кажется, больше пролили, чем выпили. Все были довольны и счастливы: феодалы радовались, что стало на одного потенциального противника меньше, а крестьяне – временному снижению налогов.

Вскоре Берта забеременела и родила Рейнеру сына, которого назвали Эдгаром. Малыш появился на свет здоровым, Берта тоже была в порядке. Когда Эдгару исполнилось шесть, отец и дед начали учить наследника верховой езде и фехтованию. Маленький Северин делал большие успехи: животные любили мальчика и не противились ему, а меч лег в руку как влитой. Несмотря на то что Адлер приказал выковать для внука меч в пять с половиной локтей в лезвии, как для взрослого человека, будущий воин постепенно привык к оружию и научился держать равновесие, использовать его большой вес и инерцию в свою пользу. Одним словом, парнишка оказался способным.

О жене Северин тоже не забывал. Мало кому везло на счастье в браке по расчету, но в этой семье царила настоящая гармония. Рейнер и Берта были действительно хорошей парой. Когда Рей не занимался с сыном, они с женой гуляли по окрестностям Хохмауэра. Другие женщины не интересовали Северина. Все, от слуг до вельмож-соседей, говорили о браке Берты и Рейнера как о союзе, необходимом жестокому и лживому миру.

Однако в один день благополучию пришел конец. Рейнер занимался с Эдгаром, когда к нему пришел отец Адлер и показал свиток пергамента с королевской печатью. Объявлен общий сбор. Один из герцогов восстал против короля, так что правитель собирал армию для уничтожения мятежников. Рейнер вынужден был покинуть любимую жену и сына и отправиться в поход вместе со своим отцом и шестьюдесятью солдатами.

Рейнер не мог понять, почему обязательно общаться с помощью меча и топора, если у человека есть язык, а отец отвечал, что королю виднее, стоит ли решать тот или иной вопрос с помощью диалога или пора взяться за оружие. А потом посоветовал сыну не лезть в дела высших чинов. Ту мудрость молодой человек не принял – он предпочитал думать своей головой.

Наконец небольшое войско под знаменами Северинов отправилось на восток и через полдня пути встретило основные силы союзников, а уже на следующий, еще до полудня, столкнулось с мятежниками.

Первая битва – всегда самая страшная. Сначала все шло достаточно хорошо, как по учебнику: солдаты держали строй, менялись местами, когда кто-то из первых шеренг выдыхался, и поддерживали железную дисциплину, но внезапно ситуация перевернулась с ног на голову. Отряд Рея был атакован из засады группой лучников, прячущихся в лесу. В первые же мгновения несколько солдат упали за землю, строй прорвали, лошади рыцарей испугались и начали беспорядочно шарахаться, вставая на дыбы. Постепенно замешательство превратилось в панику, подстегиваемую все новыми и новыми волнами стрел. Ряды выходцев из Хохмауэра таяли, люди валились в грязь под копыта коней один за другим, и сквозь затуманивающий глаза страх Рейнер вдруг увидел, как его отец безжизненно повис в седле, получив стрелу в глаз.

Подкрепление пришло очень скоро: люди другого барона обошли лучников с фланга и прижали врагов прямо среди деревьев, но Хохмауэр все равно понес потери. Когда бой закончился, от войска Рейнера осталось немногим больше трети. Мятежников разбили наголову, а восставшего герцога ждала плаха.

Внезапно из-за горизонта показался всадник. Еще издалека Рей узнал его: это был один из слуг, оставшихся дома, он принес скверную весть.

Оплакивать отца не осталось времени: Рейнер помчался к своему замку во весь опор, не жалея лошадей и вымотанных вояк, а когда в вечерних сумерках показался Хохмауэр, сердце забилось еще сильнее. Крепость горела.

Рейнер на полном скаку влетел в распахнутые ворота и сразу увидел, что внутри хозяйничают солдаты в обмундировании тех же цветов, что и люди восставшего против короны герцога. Двое из них тыкали клинками одного из стражников, тщетно пытающегося защититься обломанным мечом, где-то в доме непрерывно кричала и просила о пощаде женщина, у самых ворот лежал мальчик с рублеными ранами на груди и лице.

Барон спешился и достал меч. Гнев его вспыхнул адским пламенем, разум затуманился, а руки сами поднимали и опускали оружие, отсекая головы и конечности встречных врагов.

Когда Рей добрался до спальни Эдгара, то сразу заметил, что дверь открыта. Свет факела проскользнул в дверной проем, рассеивая мрак, и осветил изуродованное тело жены в разорванном платье, с неестественно вывернутой рукой. Она лежала ничком, отвернув лицо к стене.

Сына барон нашел позже под окном башни – разбившегося, но с окровавленным мечом в руках. Мальчик боролся до последнего и наверняка забрал кого-то из нападавших с собой. Не отступил, несмотря на то что враг был старше и сильнее его.

С тех пор Рейнер изменился. Он ушел в себя, стал замкнутым, молчаливым и апатичным, но переживать утрату ему пришлось в седле. Новая беда не позволила вдовцу удариться в долгую скорбь: королевство Брейтфельдер прознало о междоусобицах и решило, что внутренние склоки ослабили Фестунг, а значит, самое время напасть. Так последний представитель династии ушел еще дальше от родных земель – на войну с брейтфами. Рейнер сражался отважно и самоотверженно, но теперь не за короля. Просто чтобы выместить злость и попытаться заполнить сосущую пустоту в сердце, а может, и умереть, как подобает. Но из каждой битвы он выходил живым, и каждый раз командиры уводили войска все дальше и дальше. Прошел год, потом второй. Рейнер стал тверже, сдержаннее. Вид крови уже не пугал его, а сердце застыло кристаллом скорби.

Последнее сражение той войны стало самым жарким и самым значимым для Рейнера: так вышло, что его отряд снова был вынужден отделиться от общего войска прямо во время битвы и отправиться на помощь другому командиру, налетевшему на брейтфов. Началась сеча. На Рейнера напали сразу три копейщика. Бросив древковое оружие, он спешился, достал меч и хладнокровно зарубил всех. Оглядевшись, увидел человека, возвышающегося на лошади за пешим вражьим строем. Благоразумие покинуло барона. Он поднял копье одного из павших противников, прорвался сквозь рассыпавшийся строй врага и с разбега воткнул копье в шею лошади командира. Животное встало на дыбы и упало. Недолго думая, Рей отрубил голову обездвиженному всаднику. Противник отступил.

И вот, наконец, кровопролитие завершилось. Границы не сдвинулись ни на фут, а армию распустили. Но теперь Рейнеру незачем было возвращаться домой, потому что никто его там не ждал. Он записался в регулярную армию короля Бруно Манаэля и ходил под знаменами в качестве кутилье, став со временем жандармом.

Годы шли, одна сеча сменяла другую, пока все они не слились в одну большую бессмысленную историю, нить повествования которой была утеряна в сумерках ушедших дней.

Со временем душевные раны, оставшиеся после потери родных, стали болеть не так сильно, и барон Северин постепенно вернулся к жизни: он был добрым и справедливым господином, заботящимся о своих людях, так что вскоре снискал такое же уважение и любовь народа, как когда-то его отец, но тяжелая скорбь лежала на нем невыносимым грузом. Когда король отправил воеводу, прожившего больше четырех десятков лет, в столицу – от былого бравого и твердого, как сталь, Северина осталась лишь уставшая от жизни и войны тень.

Рейнер покончил с завтраком. Вытер рот салфеткой. В столовую вошла домоправительница Эльвира с кувшином вина и серебряным бокалом на подносе.

– Что случилось, милорд? – спросила она и обеспокоенно оглядела своего господина. Она-то знала, что случилось. Толстушка Эльвира, одна из немногих во всем проклятом Антаэле, помнила того веселого парня, каким когда-то был Рей. Она служила в Хохмауэре уже много лет и была со своим господином одного возраста. Дети, как известно, не признают чинов и сословий, поэтому так уж получилось, что сначала они просто вместе играли, а потом судьба перестала спускать им нарушение правил этикета. Несмотря на появившиеся ограничения, их дружба никуда не делась. Как только Рейнер вернулся с войны и объявил о кончине отца, их отношения с Эльвирой стали гораздо более доверительными. Только ей он рассказывал о тревогах и только ее он забрал из крепости в резиденцию Кляйн-Хохмауэр, которую получил от своего герцога за военные подвиги. Она одна понимала его боль и разделяла ее всей душой.

Эльвира обняла Рейнера за плечи и протянула ему бокал вина. Тот выпил. Она понимала все.

Сегодня особый день, Рейнер чувствовал это. Принц Фестунга пригласил к себе «невероятно перспективного» барона Северина из Хохмауэра, участника нескольких войн, выделившегося непосредственно на фронте «Стального движения». Что же сулило подобное проявление внимания? Все вот-вот могло разъясниться. В приглашении на аудиенцию было сказано приезжать ближе к вечеру, так что весь день барон провел в делах, и только когда солнце уже спускалось к горизонту, а небо начинало окрашиваться в сочный оранжевый цвет, Рей собрался.

Резиденция Кляйн-Хохмауэр, как и владения других вельмож, претендующих на роль королевских приближенных, располагалось в центре Кронфеста, недалеко от замка, в районе Знати. Королевская стража не пускала в этот район нищих, попрошаек и даже купцов без печати торговой гильдии.

Готовясь к официальному королевскому приему, барон переоделся в новый наряд. Он надел белую камизу¹ и красное котарди² поверх нее. Льняные штаны и высокие сапоги Рейнер менять не стал. Накинув темно-синий плащ с гербом семьи Северинов, барон вышел во двор и взлетел в седло.

Погода стояла холодная. Солнце не грело уже несколько недель, только-только наступила осень, за которой шла, вероятно, одна из самых суровых зим за последнее время. Большинство вельмож уже запаслись продуктами в преддверии заморозков, но Рея больше интересовала ситуация на фронте: как погодные условия скажутся на сражениях, и состоятся ли они вообще. Пять лет назад поля занесло настолько, что воины были вынуждены больше работать лопатами, чем оружием. Король Сиджи не хотел останавливаться ни перед чем и продолжал наступление, иногда в убыток себе, лишь бы не дать передышки врагу. Нельзя сказать, что подобные решения скверно сказывались на общей ситуации, но множество солдат погибло в ту пору от обморожения. Небоевые потери оказались слишком высоки, чтобы знать посчитала такую победу приемлемой и одобрила ее.

Перед отъездом Рейнер посмотрел на резиденцию Кляйн-Хохмауэр. Будто в последний раз он оглядел щит с изображением рыцарского шлема с треугольными глазами, висящий над входом. Неожиданно из парадной двери выбежала Эльвира, придерживая юбку и размахивая запечатанным свитком пергамента.

– Мой лорд! Мой лорд, вам послание!

– От кого?

– Посыльный сказал только, что от друга, мой лорд!

– Срочное? Нет? Я прочту позже, когда вернусь!

Северин пришпорил коня и поскакал к замку Кронфест в сопровождении четырех мечников в кирасах, шлемах-саладах с забралами и темно-синих сюрко³ с таким же гербом, что и у господина.

Эльвира остановилась, провожая своего господина, и еще раз оглядела свиток с красно-черной лентой и аббревиатурой из четырех букв на печати. Домоправительница вздохнула и направилась обратно.

Цокот копыт по мощеной дороге разлетался по широким улицам района Знати, ударялся о стены, проникал сквозь окна и взлетал на черепичные крыши, забивался в закоулки и гас в них бесследно. Несмотря на то что приближался вечер и надвигались сумерки, на улице было немноголюдно. Обычно многие дворяне выходили на прогулку в такое время, но в тот день на пути редко встречались экипажи, а еще реже – всадники.

Ах, Кронфест! Самый красивый город на острове! Каких только людей не сыщешь в нем, кто только не населяет чудесную столицу: дворяне и худородные горожане, мудрые лорды и отважные рыцари, суровые строители и изнеженные счетоводы – каждый находит себе место по душе. Все дома, как на подбор, стоят ровно и гордо. Мощные балки, красные черепичные крыши, большие витражные окна. Мощенные камнем улицы сияют чистотой, а в вечернее время повсюду загораются огни. Отряды доблестной стражи следят за порядком, стерегут покой гуляющих и домоседов. Да, все это так, по крайней мере, в одной из трех частей, на которые условно разделен Кронфест. Помимо района Вельмож или Знати, на севере, где дома расположены близко к замку, а патрули бродят днем и ночью, есть район Почтенных. В нем живут горожане, имеющие постоянную работу, торговцы, прибывшие на время, прочие гости, расположившиеся в тавернах и трактирах, паломники и наемники. В общем, все, кому есть чем заняться. Улицы здесь не так чисты из-за тысяч пар ног, несущих на себе горы дорожной пыли, но все еще довольно опрятны. Порядок застройки начинает страдать: архитекторы все меньше заботятся об экономии пространства. Основным местом, где люди могут торговать, смотреть выступления и казни, является площадь Святого Мортеллиуса: там кутерьма не стихает сутками.

Но редко житель Кронфеста упомянет в своем восторженном рассказе о третьем районе, а если и решится, то не без стыда. Ту треть города называют прыщом, коростой на теле столицы. Расположившийся у широкой удобной бухты Кронфест имеет порт и солевую шахту, и эти два места привлекают к себе огромные толпы «крыс». Они отвратительны. Многие из них приезжают работать в шахту, добывать белое золото – соль, но гибнут под землей, всеми забытые, буквально растворяясь в минерале, который нужно было поднять на поверхность. Другие же занимаются контрабандой, промышляют воровством и грабежом. Отобрав у Почтенных несколько непримечательных кварталов, они закрепились под самыми окнами замка, расположенного на скале на тысячу футов выше, и назвали себя «районом Черни».

Барон Северин, как можно догадаться, жил в районе Знати. Он думал о своем, прикидывая, что вскоре впереди должен показаться замок Кронфест, но сначала нужно было заехать еще в одно место. Группа всадников съехала с главной дороги и через некоторое время оказалась у городской стены. Северин свернул вправо и поскакал вдоль фортификационного сооружения до следующего подъема: узкая извилистая крытая лестница, выдолбленная в скале, вела к одинокой цилиндрической башне, виднеющейся из-за яблонь. Форма постройки сразу выдавала ее небольшой, по сравнению с другими зданиями Кронфеста, срок службы, но она предназначалась не для обороны.

Прежде чем шагнуть на ступени, Северин велел своим людям ждать его, и только потом скрылся в узком проеме. Через несколько десятков футов камень над головой исчез, и слабый солнечный свет просочился сквозь густые ветки, закрывающие небо. Но вот и они расступились, а лестница вывела Северина на открытую местность. Перед ним показалась та самая круглая, обросшая лозой башня. На остроугольной крыше виднелся металлический круглый символ гансовского ветвизма: дерево, корни которого с нижней части изображения поднимались вверх и обволакивали ствол, и ветки, стремящиеся вниз, закрывающие корни, образующие окружность. Эта башня – храм.

Барон Северин неспешно направился по земляной дороге к зданию. Трава, еще не потерявшая цвет, плавно и умиротворенно шелестела на ветру, опускаясь и поднимаясь волнами, словно водная гладь. Плотная полоса деревьев, отделяющих территорию церкви от оборонительных сооружений, осталась позади. Шелест листьев постепенно стихал, и когда Рейнер добрался до двери, вовсе пропал.

Из дверного проема доносились голоса. Один из них Рейнер узнал: он принадлежал брату Гоцу. Второй был незнаком, но барон решил не мешать и отправился на задний двор, к фамильному кладбищу Манаэлей. Его встретило множество надгробий и мраморных статуй, все с символом ветвизма. По обычаю, тела благочестивых ветвистиан сжигали на костре, а прах развеивали по ветру, но поставить памятный знак все равно считалось необходимым, в качестве свидетельства о всеобщем уважении. Одна статуя изображала высокого тощего человека с каменной табличкой в руках, надпись внизу гласила, что сие сооружение воздвигнуто в честь Эрнеста Манаэля. Соседний памятник принадлежал некой Лилиане Манаэль, женщине с притягательными формами, намеренно преувеличенными скульптором, видимо, по заказу самой госпожи Лилиан. Поодаль располагался гордый воин с мечом наголо, имя ему – Гарвин Манаэль. Все они ушли из жизни: кто-то раньше, кто-то позже, кто-то от меча, кто-то дома в теплой постели, и все они глядели на запад, в сторону моря.

Ветер будто бы усилился. Плащ Рейнера беспокойно затрепыхался, а волны на траве зачастили. Барон увидел фигуру человека, закутанного в простой коричневый плащ без герба или ремесленного символа. Человек стоял спиной к Северину, склонив голову перед большой статуей из белого камня: мраморный плечистый мужчина с горбатым носом сидел на квадратном троне, окидывая взглядом бескрайний простор, раскинувшийся пред ним голубой скатертью. То был нашедший покой Бруно Манаэль, отец Сиджи Манаэля, действующего правителя Фестунга.

Барон сделал несколько шагов вперед, и человек в коричневом плаще, услышав звуки сквозь завывание ветра и шелест травы, оглянулся. Это оказался старик лет семидесяти, на фут уступавший Рейнеру в росте. Голова его была изрядно посыпана пеплом долгих лет, а короткая борода не отличалась опрятностью. Несколько глубоких морщин и мешки под глазами на лице, наполовину закрытом тканью капюшона. Не похоже было, что эта персона принадлежит дворянскому роду.

Увидев Рейнера, человек снова повернулся к склепу, и барон Северин приблизился. Он встал рядом с мужчиной в капюшоне.

– Как вы думаете, милорд, куда попал король Бруно после смерти? – спросил неизвестный. – Он стал листом или ушел в корни?

– Правитель должен олицетворять только то хорошее, что осталось после него, а не то, чем он являлся на самом деле, – уклончиво ответил Рейнер. – Какая разница, где он очутился после смерти?

– Древо пожинает всех, милорд. Только вам решать, станете ли вы листом и превратитесь во что-то новое, либо уйдете вглубь и послужите пищей для червя Фердербена. Разве вы не хотите снова жить? Не хотите созерцать историю мира людского?

Барон не ответил.

– Я не вижу цепочки у вас на шее, милорд, – не унимался старик. – Где ваше Древо?

Барон молчал.

– А-а-а… – Протянул человек в плаще. – Вы неверующий?

И снова воцарилась тишина.

– И что же тогда, по-вашему, будет после смерти? – задал незнакомец еще один вопрос.

– Надеюсь, пустота. Забытье.

Человек в плаще вздохнул:

– Трудно вам будет, милорд. Помяните мое слово.

– А кому нынче легко?

Старик невесело ухмыльнулся:

– Вот именно, кому сейчас легко, герр Рейнер.

Услышав свое имя, барон посмотрел на собеседника более внимательно.

– Мы знакомы?

– О, да, – ответил старик, отряхивая одежду под плащом. – Хотя правильнее будет сказать, что я вас знаю. Вы сражались при Ореншпиле, несколько раз сходились в битве с врагом под лесом Биркенталь, обороняли окрестности Эгте, отняли Рунбронд…

– В таком случае мне тоже следует знать ваше имя, достопочтенный, – перебил лорд Северин.

На такое предложение старик отреагировал без особой инициативы, молча покачал головой:

– Еще не время, герр. Однако рано или поздно судьба сведет нас снова, это я могу пообещать. Придя сюда, я стремлюсь заранее помочь вам с предстоящим выбором, сделав предложение, которое должно поступить гораздо позже. У меня найдется для вас работа.

Рейнер улыбнулся и безразлично захихикал через нос:

– Звучит не слишком притягательно. По моему опыту, подобные «предложения» не несут ничего хорошего. Во что вы хотите меня втянуть? Шпионаж, убийство? Может, соглядатайство? Простите, герр, но я не склонен к подобного вида работе и только потому, что мы стоим на святой земле, близ церкви, я не отрублю вам голову сейчас же. Вот встречное предложение – убирайтесь с моих глаз. Следующая наша встреча произойдет в не столь приятном месте, и я приму меры. А теперь прощайте.

Старик, услышав ответ, развернулся и пошел прочь, сказав напоследок:

– Трудно вам жить, милорд.

Рейнер еще какое-то время стоял возле статуи короля, зацепившись взглядом за какой-то камушек и глубоко задумавшись, но вскоре вернулся к церковной башне и приблизился к входу.

– Тогда подотрись ими, долбаный осел!

Дверь распахнулась, и из-за нее навстречу барону, едва не повалив дворянина с ног, вылетела еще одна незнакомая фигура в плаще, но уже в сером и поношенном. Этот человек, по всей видимости, находился в храме еще до прихода Северина. Неприятный тип быстрым шагом удалился в сторону лестницы.

Рейнер что-то прорычал вслед грубияну, а потом сквозь дверной проем увидел священника средних лет, брата Гоца, не менее оскорбленного, чем сам барон.

– Фердербен его пожри, это что такое было?! – Северин нахмурился и в негодовании развел руками.

– Да червь его знает. Видимо, иногда, чтобы быть хорошим человеком, веры недостаточно, – спокойно ответил брат Гоц. – Да ты заходи, старый друг. Я давно тебя жду!

Рейнер вошел в обитель. Тут было светло и уютно. Дневной свет просачивался сквозь восточное окно и мягко растекался по помещению. На дубовом столе в блюдце курились благовония. Шкаф, стоящий тут же, под винтовой лестницей, что по часовой стрелке уползала вверх по стене на второй этаж, был заставлен книгами об истории Фестунга и ветвизма. Напротив шкафа располагалась исповедальня, чтобы монах, берущий книги из шкафа и переписывающий их за дубовым столом, мог принять и выслушать любую заблудшую душу, а после как можно скорее вернуться к работе и не тратить время до заката на мирские мысли.

Рейнеру нравилось в уединенной обители брата Гоца. Теплое чувство спокойствия и доверия к этому месту не сравнимо ни с чем.

– Сегодня идешь к его высочеству, а? – спросил священник.

– Иду. Принц пригласил меня накануне вечером, хотя, мне кажется, правильней использовать слово «вызвал».

– Тебя просто очень давно не «вызывали», Рейнер. Если меня, Древо сохрани, вызовет его святейшество, я побегу к нему со всех ног, а ты жалуешься, что тебе дали целый вечер, ночь и утро, чтобы подготовиться и обдумать свои слова и действия!

– Да уж, червь, а ты прав…

– Не ругайся в храме.

– …Чем выше чин, тем тверже ложе.

– Поэтому мое ложе самое мягкое в этом дворце, друг мой. А ведь я сплю на досках. – Брат Гоц посмеялся с закрытым ртом.

Барон Северин приметил стул и устало опустился на сиденье:

– Гоц, я знаю, что ты меня пригласил не без причины, но… я тут отдохну? Недолго. А потом мы поговорим.

– Конечно, Рей. Я сейчас вернусь, сиди.

Луч желтого солнечного света прыгнул Северину на колени. Церковные благовония наполняли воздух тягучим сладким ароматом ранних яблок, и Рейнер блаженно прикрыл веки. Ему показалось, что он слышит женский голос, тихо вторящий мелодии, тоже взявшейся неведомо откуда. До ушей барона доносились и нежные звуки заморской арфы, и тягучая спокойная скрипка, и пастушья дудочка. Мелодия лилась к нему со всех краев необъятной страны, и даже из соседних стран, и из-за моря, а может, с облаков или из бутонов роз, умирающих в королевском саду.

Веки барона дрогнули, и он опустил руку в карман. В пальцах Северина что-то блеснуло на свету. Это был серебряный медальон овальной формы. Рей большим пальцем медленно приоткрыл его и взглянул на изображение внутри. На него со старой миниатюры размером не более дюйма большими голубыми глазами смотрела белокожая светловолосая девушка. Она слегка улыбалась Рейнеру. И он тоже ей улыбнулся. Своей Берте.

Барон захлопнул крышку медальона.

Брат Гоц спустился по лестнице и встал перед Рейнером. Тот, в свою очередь, поднялся со стула. Священник протянул ему маленькую вещицу, которую принес с верхнего этажа.

– Я знаю, что ты не очень-то суеверен, Рей, но, прошу, возьми это.

Барон Северин протянул руку и взял с ладони Гоца металлический браслет для плеча, на котором выделялась металлическая деталь в виде щита.

– Да ну, Гоц. Это… Это то, что я думаю, это…

– Диковина? – закончил священник. – Нет, это просто древнее украшение. Я знаю, что на войне ты повидал немало диковин и знаю, что ты их терпеть не можешь, поэтому это просто вещь, на удачу, так сказать.

– Я не хочу сюрпризов, Гоц. Магические вещи запрещены. – Барон осекся и заговорил громким шепотом: – Если нас поймают с диковиной в руках, да еще и с собственностью церкви… Где ты ее взял? Неужели из Хранилища?

– Я не вру, старый друг. – Голос брата Гоца не изменился. Он был все так же спокоен. – Послушай, возможно, скоро я отправлюсь в паломничество, освещать завоеванные нашим королем земли, так что долгое время мы с братьями будем находиться в непосредственной близости к фронту. Это действительно опасно, так что считай, что браслет – мой прощальный подарок.

Барон молчал, и его взгляд беспокойно прыгал с вещицы на священника и обратно. Северин колебался.

– Хорошо. Надеюсь, ты не врешь, – наконец согласился Рейнер. – Тем более что, если ты запустил руку в один из сундуков епископа, тебе это обязательно аукнется. Уверен, у тебя хватит мозгов этого не делать.

– Церковь изымает диковины, найденные на всем острове Гроссгриндия на протяжении веков. Поверь, если бы ты увидел хранилище диковин, ты бы разочаровался. Что, думаешь, там все как у алхимиков разложено – по порядку, по алфавиту и по запаху? Нет. Хранилище – это просто груда сундуков и шкатулок, наполненных волшебными предметами, которые пылятся там годами, а то и веками.

– Говоришь так, будто заранее оправдываешься.

– Нет. Этот браслет я купил у торговца на базаре. Недорого. Была бы это диковина, пебель не распрощался бы с ней так легко. Магические штучки – дело хорошее.

– Но ты же сам священник, Гоц, – непонимающе ответил Рейнер. – Разве диковины это не «коварные дары червя Фердербена, который силой предметов сих род людской ко злу ведет, а после смерти их во корнях пожирает»?

Брат Гоц вздохнул:

– Не все, что говорит церковь – правильно. Диковины – это просто некая аномалия, которая, на мой взгляд, не столько опасна для людей, сколько для влияния его святейшества. И никакой червь тебя за это под землю не утащит. Как я сказал только что? «Иногда, чтобы быть хорошим человеком, веры недостаточно». Но я не договорил. Вторая половина этой фразы: «…А кому-то она не нужна вовсе». Я хочу сказать, что ты хороший человек, Рей.

– Ты не все обо мне знаешь, – ответил барон. – Я убивал. Много крови пролил, топором и мечом рубил, руками рвал. Сотню душ извел, не меньше. Я точно не «хороший человек».

– Не знаю, с каких пор защита своих земель и подчинение господину являются грехом, – ответил священник. – Но одно я знаю точно – далеко не каждый вельможа может остановиться в дождь в районе Черни и обратить свой взор на маленького худого мальчишку в тряпье. Далеко не каждый укроет его плащом и накормит в своем доме. Далеко не каждый сможет использовать свое положение, чтобы дать мальчишке постоянный кров, образование и просветление.

Глаза Гоца заблестели.

Барон был сдержан, но священник сделал шаг вперед и обнял того, кто однажды вытащил его из трущоб. Рейнер заколебался, но тоже обнял Гоца. Они простояли так еще несколько мгновений, а потом отпустили друг друга с характерным для фестунгов смущением.

Рейнер сжал губы, посмотрел в глаза брату Гоцу и кивнул.

– Взгляни, что написано на внутренней стороне браслета.

– «Смерть утратит силу, буде у тебя ценнее монета».

– Вот именно! Я думаю, это защитный амулет.

– И от чего он защищает?

– От… смерти? Там написано «смерть утратит силу», но, как мне известно, такие высказывания всегда образны, метафоричны. Я не знаю ни одной диковины, дающей бессмертие, так что, повторюсь, это не она.

– Однако есть защищающие. Например, в древней легенде нормийского философа Влассиса обычный скотовод победил опытного солдата кочергой, потому что нашел диковину, отталкивающую оружие противника. Ты уверен, что у этого подарка нет похожих свойств?

– Надень мне на голову бадью и назови слепым, если я не прав. И, кстати, ты за многие годы никогда не рассказывал, почему так сильно опасаешься. Я знал, что ты против магии, но не настолько же, чтобы видеть опасность в любой безделушке?

– Особая история. Расскажу, когда вернешься из паломничества.

Рейнер засучил рукав, чтобы надеть браслет на правую руку. Он просунул кисть в овал украшения, поднял его до локтя, и вдруг металл, будто змея, сжался на конечности Северина. Тот вздрогнул и принялся стягивать браслет вниз по предплечью, но тщетно. Гоц понял, что что-то не так, помог Северину закатать рукав, чтобы не мешал, а другой рукой принялся тянуть браслет, но тут же отдернул пальцы, и Рейнер понял, почему. Браслет нагрелся и начал жечь. Он становился все горячее и горячее, пока барону, закаленному в боях и не привыкшему показывать свою боль, не стало сложно сдерживать крик.

– Оно жжет, жжет, тащи щипцы! – закричал Рейнер, и священник стрелой вылетел из башни.

Запахло паленым мясом. Браслет все раскалялся и продолжал сжиматься, погружаясь под кожу. Барон стиснул зубы, зажмурился и стал рычать, плеваться, выть, пока его сознание не поплыло, и он не рухнул на пол.

Когда Гоц вернулся с кузнечными щипцами, Рейнер был без сознания. Первым делом священник взглянул на рану товарища, чтобы оценить, какой ущерб причинил подарок. К его удивлению, рука была относительно цела. На том месте, где недавно украшение прожигало кожу и плавило мышцы, теперь виднелся шрам крайне необычной формы: он выглядел в точности как браслет, детально нарисованный белыми рубцами. Сам же подарок, похоже, ушел внутрь.

Гоц побрызгал лицо Северина холодной водой, барон пришел в себя.

– Что ты мне подсунул? – прорычал он. – Ты божился, что это просто безделушка! Ты солгал мне, солгал!

– Я не знал, Рей! Сказал же, что купил ее у странствующего торговца. Я не думал, что это магическая червячина, да еще и такая болезненная! Но теперь понятно, почему ее никто не использовал до тебя! Она одноразовая!

Гоц дал Рейнеру немного вина и сунул под нос цонитовый корень, чтобы привести барона в чувство. Боль окончательно отступила, но Северина все равно не устраивало, что у него на плече клещом засела диковина, да еще и оставившая подозрительный шрам. Впрочем, Гоц убедил друга, что всегда можно придумать яркую историю о том, как барон попал в плен, был заклеймен врагом, а потом чудом бежал.

Рейнер был зол на священника. Зол невероятно, но, когда силы вернулись, он поднялся, вдохнул-выдохнул и успокоился. Пора было сделать то, ради чего барон Северин пришел. Святой брат подал другу две свечи из пчелиного воска и подвел к алтарю. Небольшой канунник – панихидный столик медного цвета с высоким окованным трюмо, чтобы человек мог посмотреть на себя, заглянуть в собственные очи и поразмыслить. Прямо перед зеркалом располагались чашечки-подсвечники с мизинец в диаметре. В некоторых торчали зажженные свечи – одни новые, другие совсем состарившиеся. Рей поднес фитили своих свечей к пламени других, оставленных прихожанами, принадлежавшими к королевскому кругу, и воткнул «восковых солдатиков» в подсвечники. Гоц сложил руки в молитве, и Рейнер, хоть и не носил амулет Матерь-Древа, сделал то же самое.

– Mater! Dimitte iram et dolorem. Custodi calor et amor in mundo. Amen⁴.

– С днем рождения, любовь моя, – прошептал Рейнер.

Скоро барон вернулся к своим телохранителям. Они вновь сели на лошадей и выехали на главную дорогу. Впереди высились угловатые стены Кронфеста: у парадного входа в крепость стояли две башни, выложенные елочкой, выступающие за контур стены, а между ними располагались ворота. На башнях развевались красно-белые ромбы с черными силуэтами коронованного волка.

Если бы барон имел крылья и взлетел бы ввысь, его взгляду явилось бы чудо архитектуры, прекрасное, как ни посмотри. Кроме двух этих башен Кронфест обладал еще тремя, расположенными справа, у северной стены, и именуемыми «братьями»: младшим, средним и старшим. Эти башни носили такое название потому, что стояли вплотную друг к другу, будто на портрете, хоть и выглядели совершенно по-разному. «Младший брат» был ниже остальных, хоть и возвышался над крышей основного корпуса замка и имел наибольший размер в диаметре. «Старший», напротив, был тонким и глядел на весь город, а «средний» представлял собой золотую середину.

По южную же сторону от Кронфеста располагался зал для балов: прямоугольный корпус с высокими потолками-сводами, изукрашенными мозаиками и великолепными картинами. Снаружи здание также не осталось без украшений: лестницы, берущие начало у фронтовой и тыловой стен, поднимались ввысь и приводили созерцателя на широкую плоскую площадку, идущую вдоль всего периметра крыши. По левую и правую стороны площадки крепилась черепица, так что, соскользнув, созерцатель сначала покатился бы по ней, как малыш с горки, а уж потом отправился бы в свободное падение с высоты более ста футов. По узким сторонам площадки возвышались каменные арки с орлами, указывающими на лестницу, чтобы гость, вдоволь насладившись видом с высоты птичьего полета, с легкостью нашел выход и поскорее покинул смотровую площадку, пока у него не закружилась голова.

Сам замок был окружен рвом и располагался на холме, поэтому лошадь Северина начала пыхтеть. Деревянный подъемный мост встретил барона еле заметным подрагиванием, а четыре стражника-щитоносца в воротах расступились. Рейнер въехал во внутренний двор.

Здесь можно было увидеть конюшню, казармы, склад с боеприпасами и широкую лестницу, ведущую к главной башне.

Барон спешился, и слуга отвел лошадей в стойла.

Пока Северин поднимался по лестнице, он задрал голову, чтобы разглядеть барбакан⁵, который назывался Ежом. На этих башнях величественно и непоколебимо покоились шесть металлических шипованных шаров по девять футов в диаметре. Предполагалось, что при наступлении противника и захвате им лестницы шары будут сбрасываться вниз по наклонной, давя неприятеля, падая до самого внутреннего двора, но Северин видел в них, скорее, декорацию. Он считал иначе: если уж кто-то и сможет прорваться сквозь многочисленные стены и рвы Кронфеста, то никакие «ежи» его не остановят. Это лишь демонстрация. Причем не силы, как он думал, а страха. Чем толще броня, тем сильнее страх.

Рейнер со своими людьми прошел под «ежами» и обратился к одному из стражников, патрулировавших у входа. Он велел солдату доложить, что прибыл барон Рейнер Северин из Хохмауэра, на что служивый кивнул и удалился. Вскоре дверь отворилась, и во двор вышел слуга-мажордом, облаченный в коричневую котту⁶. Барон и его люди прошли в замок.

К удивлению Северина, его не заставили долго ждать, а сразу пригласили в королевскую приемную. Чтобы попасть в нее, необходимо было пересечь тронный зал, и барон не отказал себе в удовольствии осмотреться.

Архитектор, который строил и украшал замок, был профессионалом. В первую очередь в глаза бросался трон, украшенный золотом и драгоценными камнями, стоящий под аркой, собранной из металлических ветвей, изображающих Матерь-Древо. Такая конструкция должна была уверить зрителей, что святая Мидра, она же Матерь, одобряет власть короля и способствует ему во всех делах. Далее, прямо перед троном, располагались сиденья для посетителей церемоний или масштабных королевских приемов. Скамьи можно было убрать, так что при необходимости зал становился просторной площадкой для танцев и иных мероприятий. Мраморные полы, колонны, поддерживающие балконы второго этажа, позолоченные карнизы и портреты – все говорило о безмерном богатстве и вопиющем расточительстве семьи Манаэлей из Кронфеста.

Следуя за слугой, миновав несколько лестниц и коридоров, Рейнер оказался в высокой полукруглой комнате, видимо, находящейся в одной из угловых башен с тыльной стороны замка. Его встретили огромные, поднимающиеся до потолка, прозрачные витражи. В центре комнаты стоял стол на семь-восемь человек, во главе которого находился деревянный резной трон с подушкой. Вдоль стола располагались стулья, чуть обращенные в сторону трона. Никаких шкафов, картин или иных предметов мебели, которые могли служить маскировкой для подслушивающих щелей в стенах.

Мажордом вышел, велев людям барона подождать в коридоре, попросил барона отдать свой меч на время аудиенции – ради безопасности принца, конечно. Тяжелая дверь закрылась, и Северин остался в полной тишине. Он заложил руки за спину, вздохнул и прошелся вдоль стола. Огляделся вокруг. Аккуратно постучал по стене, сделал еще два шага вдоль нее. Еще раз постучал. И еще. Камень отвечал глухим звуком. Ни малейшего намека на запасной выход. Тогда барон предпринял еще одну попытку: он подошел к трону и легонько толкнул его ногой. Трон оказался довольно тяжелым, так что Рейнер еще раз обернулся на дверь, а затем, навалившись всем весом, сдвинул большое кресло на пару футов. Того, что он увидел, было достаточно. Под троном виднелся угол люка. Неизвестно, куда вел этот лаз, но барон был готов поставить сто к одному, что он открывается легко и способствует быстрому исчезновению из переговорной.

Старый вояка невольно усмехнулся. Ничего удивительного, что даже в такой, казалось бы, изолированной комнате есть выход. В детстве отец рассказывал, что Манаэли так же изворотливы, как и сильны. У них всегда имеется путь к отступлению. «Лучше потерять руку, чем голову», – так, кажется, говорил Адлер Северин.

Только барон вернул трон на место, как дверь открылась, и в переговорную вошел принц Тэдэрик Манаэль, сын короля Фестунга Сиджи Манаэля из Кронфеста.

Принцу на вид было лет семнадцать. Он оказался высоким и стройным кудрявым парнем. Зеленые глаза, в которых читались заносчивость и вероломство, острый, прямо как у отца, подбородок, узкие строгие губы, окруженные едва растущей бородкой-эспаньолкой. Одет он был в белую камизу и длинную, до самого пола, тунику без рукавов, с расшитой каймой, красную, словно флаг Манаэлей. В руках Тэдэрик держал небольшой свиток пергамента.

Барон Северин сделал почтительный поклон, отведя левую ногу назад, а правую руку в сторону. Его движения были элегантными и натренированными.

Принц, как и положено по этикету, заговорил с бароном первым:

– Милорд Северин, как приятно видеть вас в моем доме. Прошу, садитесь.

Это был первый случай, когда Рейнеру приходилось разговаривать с принцем Тэдэреком с глазу на глаз, без посторонних лиц. Он не знал, как будущий правитель ведет беседу, выдают ли его эмоции и можно ли понять его умыслы, если будет необходимо. Барон не знал о собеседнике ничего, в том числе не знал и причины их встречи. Зачем Северина пригласили в замок? Почему разговор столь конфиденциален?

Барон сел. Тэдэрик опустился на трон со всей присущей ему королевской неторопливостью и вальяжностью. Он положил свиток на стол перед собой, потер ладонями края подлокотников и посмотрел в окно, по которому, от стеклышка к стеклышку, из ячейки в ячейку, бегали солнечные зайчики. За металлическим каркасом виднелось море, уходящее за далекий горизонт, размытый и сливающийся с таким же голубым небом. Внизу ходили торговые суда, покинувшие порт Кронфеста или, наоборот, идущие к нему. Над судами развевались красные фестунгские знамена и флаги, указывающие на принадлежность к торговой гильдии.

– Красиво, правда, милорд? – спросил Тэдэрик. – Отсюда корабли выглядят игрушками, а люди – муравьями. Я смотрю на них и вижу, как они неорганизованы, суетливы и, по сути своей, примитивны. Они делают то, что им выпало с рождения, и не умеют больше ничего. Если не распределять работу, если каждому из них не дать в руки инструмент и не обучить ремеслу, они не выживут. Не выживут, если не будет лидера.

Барон молчал. Жизнь научила его, что с монархами лучше не спорить, особенно, если их бросает в бессмысленные философские монологи.

Принц Тэдэрик отвернулся от окна и посмотрел в глаза барону.

– Милорд, сколько вы служите моему отцу?

– Всю его жизнь, ваша светлость. Я получил титул барона в двадцать шесть лет, после смерти моего отца в двести тридцать девятом году, еще при его светлости короле Бруно Манаэле.

– О, так вам, милорд, выходит, сорок два года от роду? Вы годитесь мне в отцы!

Принц чему-то посмеялся, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику трона и продолжил:

– Я наслышан о ваших подвигах во имя Фестунга и его народа, но, если честно, не слишком углублялся в хронологию событий… Признаться, я думал, что ваш знаменитый «таран», когда вы с боем пробились к полководцу армии брейтфов и закололи его, был немного… ближе к нынешним временам… Это ведь произошло не во время «Стального движения»?

– Нет, ваша светлость. Тот случай произошел как раз в год смерти моего отца. Это был спор за южное побережье.

– Но-о! – Принц попытался изобразить похвалу, явно подражая мимике придворных учителей. – У подвигов нет срока годности! Да и в «Стальном движении» вы не остались незамеченным! Ах, мне следует звать вас «ваше багородие»! Или «ваше мужество»!

– Вы мне льстите, государь. – Барон держал дистанцию и не показывал эмоций.

– И все же! Отец отправил вас в тыл. Он приказал вам сидеть в Кронфесте и ждать указаний! Вам, мастеру фехтовального ремесла, великолепному стратегу, человеку, умудренному опытом и наделенному скромностью, какой не сыскать! Поверьте, я далеко не о каждом своем подданном отзываюсь подобным образом, а вы, тем не менее, даже не граф и не виконт! Вы лишь барон!

– И я благодарен вам за похвалу, ваша светлость. – Рейнер просто принимал к сведению слова принца.

«Меня жутко раздражает напыщенный сопляк в дорогих одеждах, восседающий передо мной, – подумал он. – Этот молокосос слаб в истории, наверняка не умеет писать и, скорее всего, с трудом читает. И меч он, уверен, держит так, будто мочится, будучи пьяным в стельку. Хотя нет, пьяным в стельку он мочится в постель».

– Как обидно, правда, милорд? Многие трусы и подхалимы сидят в графах целыми поколениями, пока честная и храбрая фамилия Северинов зиждется в баронах.

«Червь, он, что, не знает значения слова «зиждется»? – подумал Рейнер. – И этому идиоту уготовано править моей Родиной?»

– Но… – Принц не унимался. – Так уж вышло, что мне выпала возможность восстановить справедливость. Уж поверьте, милорд, Фестунгу повезло находиться в руках такого короля, как я.

«Ты еще не король», – отметил Северин.

Принц встал из-за стола и подошел к окну, чтобы снова посмотреть на жалких простолюдинов внизу:

– «Стальной поход» идет хорошо, бодро, я бы сказал. Наша непобедимая армия завоевывает баронство за баронством, графство за графством, а скоро территории можно будет считать и в порабощенных королевствах.

«Удивительно. Твой дед и отец хотя бы прикрывались убеждениями и благими намерениями спасти человечество, а ты не утруждаешь себя даже этим! – Принц раздражал Северина все больше. – Что ж, по крайней мере, ты честен с собой».

Тэдэрик вздохнул и оглянулся на Рейнера.

– Границы расширяются, милорд. В моем распоряжении будет много новых городов и долин, и им нужны правители. Новые, верные правители. Такие, как вы, милорд. – Принц подошел к барону, и тот, опершись на стол, поднялся на ноги. – Барон Северин! Я хочу предложить вам титул графа Гольдли!

Барон этого не ожидал. Получить новый титул неплохо, но, во-первых, ему придется действовать на завоеванной территории, а значит, грядут бунты на фоне конфликтов разных вероисповеданий, патриотических порывов местных вельмож, что повлечет за собой проблемы с продовольствием, огромные затраты на подавление восстаний, дизентерию, возможно, другие болезни и прочие неприятные последствия войны. И кого сделают крайним? Его, Северина. А во-вторых, скорее всего, это означает, что отныне Рейнер останется в долгу у сопляка Тэдэрика и будет вынужден оказывать поддержку принцу, а не королю Сиджи, независимо от того, что у первого в планах. В общем, Северину предлагалось выбрать наименьшее из двух зол: либо стать козлом отпущения на завоеванных землях, либо поддерживать молодого правителя, который наломает дров и утопит Фестунг в крови и смуте. Но тут в голове Рейнера затрепетал огонек авантюризма и оптимизма:

«Могут ли в скором времени свергнуть короля Сиджи?» – подумал он.

Принц продолжил говорить:

– Изволю заметить, что не я первым выдвинул вашу кандидатуру на столь ответственную должность. Это была идея моего отца. Именно за этим он вернул вас в столицу. Скриптор! Эй, там, в коридоре! Скриптора сюда!

Вошел скриптор, мужчина в монашеской рясе с чубом на выбритой голове и с пергаментом в руках. Барон сразу заметил на пергаменте королевскую печать.

– Прочти нам тот отрывок… Э-э… касающийся милорда Северина.

– Повинуюсь, ваша светлость!

«…Вследствие этого первым кандидатом на должность графа Гольдли приказываю назначить барона Рейнера Северина из Хохмауэра. Рода с более хладным рассудком и незыблемой преданностью короне не сыскать».

– Так это приказ, а не предложение, ваше высочество, – довольно резко сказал Рейнер, что было с его стороны крайне неосторожным шагом, ибо принц имел терпение столь же скудное, сколь и ум.

Это письмо меняло ситуацию. Рейнер не мог отказаться от титула: воля короля. Тэдэрик лишь пытался расположить его к себе и сделать вид, что это великодушный подарок Северину, но теперь игра потеряла всякий смысл. А еще барон понимал, что ему все же придется выбрать какую-то сторону. Либо Сиджи, либо Тэдэрик.

Гольдли было крайне важным графством, добывающим железную руду, камень, медь, связывающим множество торговых путей, а потому играющим колоссальную роль в любой войне. Одноименный город-крепость выступал в качестве непреодолимой линии обороны благодаря мощной защите, а еще являлся масштабным поставщиком оружия и доспехов благодаря развитому кузнечному делу и добыче руды. С уверенностью можно было утверждать, что тот, кто владеет Гольдли, имеет больше шансов перерезать глотку противнику.

Скриптор удалился.

– Это, несомненно, приказ моего отца, – согласился принц Тэдэрик. – Но прошу принять во внимание, что он просто вешает на вас невероятный груз управления столь нестабильным регионом! Вы понимаете? – Тут разодетый мальчишка перешел на громкий шепот, а в глазах его появился нездоровый огонек, какой встречается у сумасшедших или у солдат в самом пекле битвы. – Я же обещаю, что не оставлю своего преданного подданного в трудной ситуации и уж точно предоставлю ему свободу действий. Никакого давления, никаких наказаний. Вы можете ввести налоги выше гор, вернуть право первой ночи или даже второй и третьей, если вам будет угодно, развить работорговлю, построить больше тюрем, если потребуется, а давить бунты позволяется любыми способами и не без помощи королевской армии! Только подумайте, только вообразите!

Северину было стыдно признаться в этом самому себе, но сердце его на мгновение ушло в пятки, а по спине пробежал холодок. Его бросило в пот при мысли, что судьба тирана – его неизбежное будущее. Работорговля? Подавление бунтов? Тюрьмы? Разве этому учил его Северин-старший, разве такого он хотел бы для своего народа? Нет! В Кляйн-Хохмауэре люди жили спокойно. Они любили, а не боялись своего господина. Уважали, а не ужасались! Так же, как любили и уважали Адлера Северина! Нет, на подобное Рейнер пойти не мог, будь он хоть трижды графом. Но и говорить о своих замыслах принцу было нельзя.

– Я крайне заинтересован сим предложением, ваше высочество. – Барон поклонился. – И я уверен, что правильно понял его, лорд. То есть король.

– Но я же еще не король, – усмехнулся Тэдэрик.

– Короля Сиджи здесь нет, государь, – ответил Рейнер и заговорщицки улыбнулся.

– Детали обсудим позже, милорд. Можете идти, – когда принц говорил это, улыбка сползла с его лица.

Барон, вернее, уже граф Северин направился было к двери, как вдруг голос принца заставил его замереть:

– Еще кое-что, милорд, – за спиной Рейнера зашелестел пергамент, и когда Северин обернулся, увидел, как Тэдэрик читает то, что написано в свитке, который он принес с собой в начале встречи. Свиток мерцал изумрудным светом.

– Милорд Северин. Вы правда думаете, что я не умею читать и мочусь в постель?

Сердце начало биться чаще и уже через мгновение его удары эхом отзывались в ушах. Этот свиток – диковина. Рейнеру хватило остроты глаз, чтобы увидеть то, что там написано:

«…напыщенный сопляк в дорогих одеждах…»

«Этот молокосос слаб в истории, наверняка не умеет писать и, скорее всего, с трудом читает».

«…он мочится в постель».

«Ты еще не король».

Дверь открылась. Из темноты коридора показался человек. Рейнер узнал доспех своего дома. Только воин был без головы.

Труп сделал еще два шага, а потом упал на грудь, извергая из шеи реку крови и роняя меч прямо под ноги своему господину.

– Видно, мой отец плохо разбирается в людях, раз выдвинул на роль графа крысу, – сказал принц и резким движением свернул пергамент.

В дверном проеме появились двое королевских стражников. Их мечи были окровавлены, а в глазах читались уверенность и удовольствие.

Северин схватил упавший меч своего солдата. Они не забрали оружие его свиты. Забыли? Пытались усыпить бдительность, заставить довериться? Рука среагировала мгновенно. Страж, что стоял по левую руку от барона, размахнулся и попытался разрубить его мечом, но Рейнер блокировал удар, вытащив оружие из ножен лишь наполовину, погасив инерцию клинка противника. Второй удар от стража справа он парировал уже полностью извлеченным оружием. Сделал батман, а затем резкий выпад, ранив воина в подмышку. Тот, что слева, снова попытался атаковать, но еще при взмахе получил кулаком в лицо левой рукой, а затем укол мечом.

Оба стража закричали, схватившись за раны, но к ним на помощь тотчас подоспели еще четверо. Сражаться было бесполезно. Будь ты хоть лучшим фехтовальщиком Гроссгриндии, тебе не победить в одиночку всю стражу Кронфеста, поэтому Рейнер предпринял отчаянный шаг: он схватил принца, наблюдавшего за происходящим, за шею, словно котенка, отступил к окну, а затем со всей силы пнул деревянный трон к выходу. Вслед за сиденьем он пинком отправил принца. Моля провидение о толике удачи, барон дернул люк запасного выхода. Крышка поддалась, и Северин прыгнул в темноту туннеля. Он несколько мгновений летел вниз по искусственному склону, потом ему в лицо снова ударил свет. Барон оказался в крохотном помещении с деревянными трухлявыми стенами, которые легко рушились от удара ноги. Далее его повела вниз каменная лестница. Рейнер миновал последнюю ступень, когда услышал, как колокола забили тревогу. Пробежав еще один темный туннель, барон очутился в порту, который был виден из окна переговорной.

Зоркий глаз Рейнера заметил красные сюрко стражи, поэтому он живо скинул с себя герб Северинов, поднял оставленный на тюках каким-то корабельным грузчиком плащ из мешковины и смешался с толпой.

Глава 2

Издревле магические предметы, что диковинами называют, считаются вещами древопротивными и опасными. Они есть коварные дары червя Фердербена, кой силой предметов сих род людской ко злу ведет, а после смерти их во корнях пожирает.

Учение отца Оливьера Светоносца, 132 г. эры Медведя

Площадь Святого Мортеллиуса у подножия Кронфестбурга в это время дня была очень шумным и суетливым местом. Возле лавок фермеров, где пахло сыром и мясом, кудахтали куры и гоготали гуси, у посудных лавок, где скрипели гончарные круги и дымили печи, у портных, прелестные наряды коих притягивали взгляды, у соледобытчиков, сидящих возле белых как снег гор соли, преобладало женское общество. Мужики же торчали рядом с кузницами, дровосеками и, несмотря на ранние часы, трактирами. Торговцы кричали, жестикулируя и призывая горожан оценить товар.

Купцы, приехавшие из других графств, пользовались особенным вниманием: стоило кому-нибудь из них, стоя на бочке, вытащить из крытой повозки вещицу из Кеалало, Лансе или Триброна и показать ее толпе, тотчас один из пебелей, или мобов, как называли всю чернь в Фестунге, поднимал руку и выкрикивал цену. Сразу же другой пебель, нередко подставной, предлагал в полтора раза больше, и тогда первый тоже поднимал ставку. Тогда уже вещица уходила к нему, но иногда торг не прекращался достаточно долго: мужики спорили, добавляя к предложенному по одному-двум пенсам, пока у кого-то из них не заканчивались деньги или запал.

Но и это ерунда: если спросить местных нищих, до каких крайностей доходили споры, то многие расскажут историю о фермере, купце и богопротивной диковине. Как привез купец на площадь зеркало, что показывает человеку его смерть. Один фермер присмотрел вещицу себе и предложил десять пенсов, но у купца был подставной покупатель, или махекойфер, который положил на стол двенадцать пенсов, другими словами, один шри. Тогда пебель предложил полтора шри, на что обманщик ответил тремя. Фермер снова поднял цену, предложив торговцу пятак, и ни пенсом больше, что по цене уже соизмеримо с коровой или несколькими овцами, но махекойфер не унимался: он предложил двадцать шри, то есть – один гольден. Тут в бедном пебеле заиграла гордость, и он начал предлагать еще и еще, но каждый раз подставной покупатель давал больше. Наконец моб начал кричать: «Один гольден и коза! Один гольден, коза и собака! Один гольден и корова!» Когда мужик отдал всю живность, что была у него во дворе, он принялся раздавать мебель, потом части дома: «Один гольден, дом, корова, коза, десяток курей, инструменты!» Наконец махекойфер замолк, и моб получил свое зеркало. Когда он вышел на дорогу и поглядел в зеркало, увидел отражение смерти своей – как его лошадь топчет. Вскрикнул пебель, уронил зеркало. Диковина упала на дорогу и разбилась. Как раз в ту пору ехал рыцарь на коне резвом. Выскочил тот из-за угла, да и затоптал пебеля неуемного. А все из-за диковины богопротивной, червем посланной.

Погода была ветреная, вот-вот грозился начаться дождь. Мальчишка лет восьми подкрался к лавке сыровара, стащил головку сыра и попытался скрыться в толпе. Торговец, тощий тип с волосатой бородавкой на подбородке, выскочил из-за прилавка и сцапал мелюзгу за руку, но в это время другой мальчик, немного постарше первого, схватил целый круг сыра и ринулся в другую сторону. Продавец отпустил вора помладше и уже собирался спасать более солидную порцию продукта, однако парнишка был достаточно далеко, он затерялся в толпе и юркнул в щель между домами. Оттуда снова выбежал на площадь, пересек ее, держа обеими руками сыр, чуть не столкнулся лбами со своим сообщником и вместе с ним поспешил к переулку, ведущему в бедный район Кронфеста. Как только они завернули за угол, врезались во что-то твердое и холодное. Перед мальчишками стоял странный человек. Они оглядели его – от кожаных коричневых сапог с каблуками и застежками на крючках до клепаного камзола с высоким воротником, закрывающим челюсть и нос. Лысая, будто отполированная, голова повернулась, и на воришек посмотрели холодные колючие глаза.

Человек отошел в сторону, и мальчишки с опаской, стараясь не прикасаться к нему, убежали.

У мужчины на поясе висел тонкий изогнутый меч с острым концом, круглой гардой и обмотанной полосками кожи рукоятью. Руки странного человека защищали перчатки-наручи, а за плечами темнел черный плащ с красными вертикальными полосами. Подозрительный тип скрывался во мраке подворотни и глядел на снующих туда-сюда людей с корзинами.

Вдруг на помост вышел глашатай в красной котте и сюрко, на котором была изображена желтая труба. Он взмахнул пером, торчавшим из остроконечной шляпы с полями, и зычно прокричал что-то о повешении. Из-за всеобщего говора было не разобрать, что же точно крикнул глашатай, но народ в одном порыве повалил через площадь Святого Мортеллиуса к лобному месту. Человек в темно-красном плаще вышел из переулка, протиснулся между пебелями и скрылся в толпе, но от нашего взора он не ускользнет.

Площадь расширялась. Теперь можно было заметить, что она имеет форму груши. На самом видном месте, в центре, стоял эшафот с пятью петлями. Палач уже ждал. Красный колпак с прорезями для глаз скрывал его эмоции.

Открылись ворота тюрьмы, и стража вывела пятерку пленников. Первым шел нескладный костлявый мужик с узким лицом и длинной шеей. Он кричал, вырывался из рук державших его стражников, но даже если бы он и вырвался, деревянные колодки, сковывающие его ноги, не позволили бы убежать далеко. За ним, тоже в колодках, следовал немного более упитанный, но не сказать чтобы толстый, парень с рыжими короткими волосами. Он держался лучше первого заключенного, но и в его взгляде читался страх. Следом, в лохмотьях, как первые два и двое последующих арестантов, закованный в колодки, ковылял курносый горбун с рассеченной скулой и разбитой губой. За горбуном, несмотря на скованные руки и ноги, гордо подняв голову, шел высокий, короткостриженый, смуглый мужчина с горбатым носом и зажившим старым шрамом от правой скулы до рассеченной верхней губы.

Увидев его, люди закричали еще сильнее, и в пленников полетели огрызки, гнилые яблоки, камни. Но смуглый пленник их не замечал. Он шел уверенно, сохраняя непокорность и высокомерие.

За ним плелся парень лет шестнадцати. Руки у него были тонкие, хоть и жилистые. Из-под тюремных лохмотьев проглядывал торс – сплошные ребра, – длинные черные волосы до плеч связаны в конский хвост. Его худое бледное лицо, слегка вздернутый нос, тонкие искусанные губы и маленький подбородок говорили, что это не боец или отморозок. Парень ежился, опуская темные карие глаза.

Пятерка доковыляла к эшафоту, построенному у ног огромной статуи святого Мортеллиуса, изображающей героя легенд и сказаний с мечом Нанбрул в руках. Поднялась на эшафот, где вот-вот должно было разыграться представление с убийственным сценарием, финал которого всем был хорошо знаком и понятен. Заключенных поставили на бревна под петли, горбуну под ноги пришлось подставить два чурбака. С преступников сняли колодки.

Тот же глашатай, что зазывал людей на площади, вышел на эшафот, развернул свиток пергамента и поднял правую руку, требуя тишины. Галдеж прекратился. Глашатай прочистил горло и начал читать:

– Дэдрик Бэск, Дрю Торнборнсен, Грюндвик Дальноход, Корст Красный и Ренфилд Быстроногий, да будет вам известно, что ввиду неоспоримых доказательств и неоднократных засвидетельствований суд королевства Фестунг признал вас виновными в преступлениях против короны и ее подданных. Среди них: воровство, мошенничество, кражи, грабеж, разбой. За вышеупомянутые преступления, учитывая военное время, суд вместо отрубания правой руки приговаривает вас к казни через повешение после дневного удара колокола. Да исполнится воля короля Сиджи Манаэля! Да помилует святая Мидра ваши души!

Глашатай свернул свиток и отошел в сторону, чтобы не перекрывать горожанам обзор.

Человек в черно-красном плаще слегка повернул голову и посмотрел по сторонам. Его взгляд скользнул по крышам. На одной из них, среди зевак, желающих получше рассмотреть, как повиснут преступники, расположился другой неизвестный, похожий на него: черный плащ, перчатки, высокие сапоги.

Лысый поглядел в другую сторону и заметил, что у самого эшафота расположился второй такой же тип, а через мгновение из ниоткуда появился третий. Тот, последний, осторожно протиснувшись через толпу, подобрался к лысому и еле слышно произнес: «Капитан». Человек в черно-красном вытащил из-под плаща некий крестообразный предмет и передал помощнику.

Звонарь на городской колокольне начал раскачивать колокол, чтобы набрать размах, а потом отпустил язык. Тот с низким и протяжным звоном ударился об устье колокола. Звуковая волна прокатилась по всей площади, вибрируя и щекоча нервы в преддверии чьего-то конца.

Палач подошел к Дэдрику Бэску, худому мужчине, и с размаху выбил бревно у него из-под ног. Дэдрик упал, повис и обмяк. Толпа охнула. Площадь разразилась аплодисментами.

– Давай еще! Второго давай! Вешай его, вешай! – кричали горожане.

Палач подошел к рыжему Дрю Торнборнсену, и тот вдруг потерял всякое самообладание.

– Нет, прошу! – закричал Дрю. – Я не хочу, не хочу!

Преступник начал дергаться, вертеться, и бревно выскользнуло. Дрю повис в петле, но шея его не сломалась. Он захрипел, задергал израненными колодками ногами, посинел. Глаза вылезли из орбит. Так он дергался под хохот и улюлюканье толпы, пока силы не покинули парня.

Пришел черед горбуна. Палач подошел к нему. Несмотря на то, что лицо рыцаря смерти скрывал колпак, вся его фигура выражала отвращение.

– Чего ждешь? Ты посмотри на меня, уж мне-то терять нечего. Вешай давай. – Сказал горбун и тоже остался без чурбаков под ногами.

Теперь, согласно приговору суда, пришла очередь Корста Красного. Палач взглянул приговоренному в лицо и проворчал:

– Жаль, что тебя не велели колесовать. Я бы с удовольствием выпотрошил тебя, подонок.

Корст не ответил. Хотя через мгновение ему уже некому было отвечать: палач рухнул прямо перед преступником, демонстрируя всем стрелу, торчащую из спины. Черный плащ на крыше не опустил лук, а положил на тетиву новую стрелу. Тотчас два других темных типа влезли на эшафот. Они обнажили оружие и преградили страже путь наверх. Лысый же, за которым мы следили от самой торговой площади, не влезал в бой, а наоборот, попытался держаться подальше: он проверял, чтобы все прошло исправно. Один из людей в черном достал из сапога нож и заученным экономным движением перерезал веревку над головой Корста Красного и путы, стягивающие руки приговоренного. Лысый, убедившись, что Красный не погибнет, под шумок исчез в толпе.

Стража уже пыталась штурмовать лестницу эшафота. Один из солдат от удара ноги ассасина покатился кубарем вниз, сталкивая остальных и затрудняя подъем. Плащ с ножом развернулся и ударил ногой в лицо стражника, изловчившегося влезть по балкам, тот с грохотом рухнул на площадь.

– А меня, меня спаси! – закричал Ренфилд Быстроногий, оставшийся последним живым пленником, чье горло еще стягивала веревка.

Человек в черном плаще приготовился спрыгнуть с эшафота, как вдруг что-то, будто нитки марионеточника, дернуло его в обратную сторону. Несостоявшийся висельник Корст мотнул головой, и ассасин одним махом перерубил веревку над головой Ренфилда. Парень бессильно упал на деревянный помост, чуть не провалившись в дыру.

– Все, дальше сам, – махнул рукой Корст и вместе с тремя спасителями спрыгнул с эшафота и врезался в толпу, раскидывая горожан налево и направо.

Ренфилд увидел, как по лестнице поднимаются стражники со щитами и короткими мечами, но они тут же развернулись и поспешили обратно, лишь бы не упустить Корста. На Ренфилда всем было наплевать.

Парень, упираясь лбом в доски, встал на четвереньки, поднялся на ватные ноги и побежал по ступеням вслед за стражей. Спрыгнул на каменную кладку и тоже принялся продираться сквозь плотный строй визжащих баб и орущих мужиков. На него никто не обращал внимания, всем было важно поймать Корста Красного. Поэтому Рен, словно доказывая правильность своего имени, быстро побежал и вскоре оказался в переулке, пахнущем мочой и гнилью. Там он нашел отломанный кусок обода старой бочки и перетер им путы. Освободился.

Колокол звенел, поднимая тревогу. Луч света, проникающий между домами, то и дело дергался от пробегающих мимо групп пешей стражи. Город наполнился криками и визгом испуганных жителей, попавших под горячую руку детей, упавших на камни стариков. Ренфилд сел, прислонился к стене и закрыл глаза. Ему было стыдно признаться самому себе, что слезы страха так и просились наружу, и он не в силах был сдержать их. Соленые струйки побежали из-под век парня. Он думал, что умрет. Он работал в соляных пещерах неделю, свыкаясь с мыслью, что это конец, и тут случай даровал ему жизнь. Какое это счастье и сколь страшно осознание того, что он находился на волосок от кончины! Как не хотелось ему умирать, как не хотелось висеть там, рядом с другими несчастными!

Выходить было опасно, поэтому Рен забрался в обломки бочки, у которой одолжил обод, и принялся ждать, когда на город опустится ночная спасительная темень. Ждал он долго, то и дело теряя сознание от усталости, вздрагивая от обманчивого чувства падения. Голод отзывался в затылке и животе тянущей болью. Холодный воздух просачивался сквозь доски бочки и кусал Рена за ноги и руки. Когда стало достаточно темно, чтобы горожане зажгли факелы, беглец выглянул наружу, словно побитый щенок. Убедившись, что никто его не видит, он выбрался из убежища и заковылял к окраине города.

Со временем он перешел на бег трусцой. Бежал, ссутулившись, обхватив себя руками и втянув голову в плечи. Иногда на пути виднелись факелы патрулей, и тогда Ренфилд сворачивал, обходил их. Он прекрасно ориентировался в Кронфесте, это была его стихия, его большой дом, где стенами служили здания, а крышей ночное, усыпанное звездами, небо.

Так он добежал до большой двухэтажной таверны с крутой кровлей, покрытой гонтом⁷. Внутри горел свет, слышались крики отдыхающих горожан, звуки лиры, скрипки и свирели.

Рен обошел таверну и постучал в заднюю дверь с круглой ручкой. Внутри послышались шаги, и в дверную щель парень увидел очертания головы на фоне света.

– Кого червь принес? – раздался возглас, больше похожий на лай собаки.

– Это Рен. Рен Быстроногий. Открой, Хульф.

– Брехня! – снова гавкнул Хульф. – Я никакого Рена знать не знаю, проваливай!

– Да это правда! Меня не повесили! Посмотри, вот же я!

Хульф Медовар помедлил некоторое время, потом отодвинул засовы, верхний и нижний, опасливо открыл дверь, первым делом выставил наружу стилет, потом фонарь. Рассмотрев в темноте осунувшееся лицо знакомца, он огляделся по сторонам и приглашающим движением головы дал знать, что Быстроног может заходить. Тот шмыгнул внутрь.

– На, ешь, пока горячее. – Хозяин таверны поставил перед старым другом блюдо с картошкой и двумя куриными крылышками. – За счет заведения в час крайней нужды, так сказать.

Услышав заветные слова, парень накинулся на порцию и смел ее в два счета. Хульф сидел напротив и дивился его зверскому аппетиту.

– Что, в тюрьмах нынче не кормят? – спросил хозяин таверны, когда его клиент закончил с порцией, и, на этот раз не жалея, положил еще картошки и еще два куриных крылышка, которые, впрочем, исчезли так же быстро, как и первые. – Рассказывай давай, как тебя схватили и, главное, как ты выбрался? Ходили слухи, будто ты решил сдать Корста Красного, да только тебя самого повязали и отправили на эшафот. Говорю сразу, я в это не верю, чтоб без обид.

– И правильно, потому как это все визг свиней, не больше. – Рен вытер рот запястьем. – Эх, и история приключилась неделю назад! Слушай…

Корст Красный сидел в «Заслуженном отдыхе». Он заказал пива, и Хульф Медовар принес ему кружку темного Рентрийского. В тот день в таверне народу было немного, всего несколько свечей освещали залу. Кроме Корста в зале находились еще несколько человек. В дальнем углу у окна над тарелкой овощной смеси склонился Вардай Бесхвостый. Он был задумчив, изредка загребал кусочки пищи деревянной ложкой или просто перебирал их без особенного интереса. С другой стороны, за большим столом с кружками сухого татеима, тихо переговаривались Шард и Бренуин Островитянин.

Таверна «Заслуженный отдых» пользовалась почетом у местных бандитов. Хульф Медовар когда-то и сам был членом братии, если не лидером ганзы. Достоверно никто не знал, какое имя или погоняло он носил в той, особенно темной, половине жизни. Лично Корсту было известно, что Хульф с самого детства жил на материке и промышлял мошенничеством, а также организованным грабежом. Долгие годы копил золото, чтобы купить себе титул графа, или, на худой конец, барона, но его постигла неудача: власти накрыли шайку, и Хульф оказался единственным, кому удалось сбежать, прихватив с собой пару мешков монет. Один мешок он потратил на то, чтобы без документов и доносов сесть на торговое судно, плывущее на остров Гроссгриндия. Второй ушел на постройку таверны. Для привлечения клиентов Хульф назвал ее «Заслуженный отдых». Он рассчитывал, что такое имя будет ассоциироваться у работяг с приятным времяпрепровождением, но судьба повернула в другую сторону.

Довольно скоро «Заслуженный отдых» подожгла местная шпана, чтобы показать, кто тут власть и кого следует бояться. Они ошиблись. В ту же ночь, едва управившись с пожаром, Хульф взял серп, по горячим следам нашел поджигателей и отрезал им уши. Эти уши он доставил на дом Корсту Красному, авторитету преступного мира Кронфеста, и вежливо предупредил, что недвижимость в Кронфесте дорогая, и если некий храбрец еще раз попробует испортить кому-то «заслуженный отдых», то свой заслуженный отдых он получит тотчас и навеки. Однако Корст, ко всеобщему удивлению, не разозлился на зазнавшегося торговца выпивкой, а наоборот, выразил уважение и предложил вести совместные дела. С той поры, когда кто-то говорил: «Отправлюсь вечером на заслуженный отдых», – он имел в виду, что в таверне будет планировать дела или укрываться.

Хульф прикрывал Корста, Корст прикрывал Хульфа. Такой баланс позволял держать заведение в рамках закона и экономической стабильности, а бандитам всегда предоставляли убежище в потайных подвалах и личную комнату с тайным выходом для переговоров. Хозяин сначала был Хульфом Серпом, а потом стал Хульфом Медоваром. Раздобрел понемногу, подобрел, по крайней мере внешне, постарел и со временем, чтобы не рисковать прибыльным бизнесом, решил вести дела исключительно с Корстом Красным и несколькими его приближенными. Среди приближенных был и Ренфилд Быстроногий, который хоть и не приносил особого дохода, но необъяснимо будил в Медоваре отеческие чувства.

Свою кличку Ренфилд получил из-за многочисленных удачных побегов от стражи или преступных группировок с запада Кронфеста. Каждый раз, когда парень принимал участие в потасовке или отчаянной попытке вырваться из окружения с боем, его либо выносили за шиворот случайно проявившие сострадание сообщники, либо чудом не замечали противники. Другими словами, боевая единица из него оказалась, как из сыра наковальня. Тогда он начал драпать, спасая свою шкуру, и этот метод оказался наиболее действенным.

Дверь таверны открылась, холодный ветер с улицы заставил поежиться местных обитателей. В «Заслуженный отдых» вошли трое: Дэдрик Бэск и Дрю Торнборнсен, а за ними явно прибывший в то же время по случайности Ренфилд Быстроногий. Они сели за стол к Корсту Красному.

– Старшой, – обратился к атаману Дэдрик.

Здороваться первым считалось нарушением этикета, но Корст был не из тех, кто отдавал должное вежливости. Рен сразу понял, что Дэдрик и Дрю не из того же теста, что преступный авторитет. Кроме того, у них имелись вторые имена, что свидетельствовало об их принадлежности к среднему классу. У Ренфилда и Корста было только одно имя, что говорило об их безродности и жизни в нищете. «Красный» и «Быстроногий» считались погонялами или прозвищами. Престижнее всего было иметь два имени с добавлением города-отчизны, вот тогда в обществе тебя принимали за дворянина. Помнилось, Корст некоторое время называл себя «Корст Красный из Кронфеста», но вскоре отказался от этой затеи, потому как знать презирал и не хотел быть похожим на нее.

– К чему эти формальности, Дэд, Дрю. Садитесь, закажите себе пива, у меня есть дело к вам обоим. И к тебе, Быстроногий, сядь.

Все трое расположились за столом и приготовились слушать.

– Времени у нас мало, – начал Корст. – Это дело отличается внезапностью. Ни одна крыса не успеет предупредить стражу или влезть в долю, поэтому либо вы все согласны, либо расходимся и забыли! Условились?

Дэд и Дрю переглянулись:

– Одно скажи, дело стоящее? – спросил хриплым голосом Торнборнсен.

– Стоящее. Тридцать гольденов каждому из вас.

– Тридцать гольденов – этма не шутки. Говори, Красный, мы в деле.

Корст скрестил пальцы и наклонился поближе к сообщникам:

– Короче, есть маза хапануть шкатулку с монетами, которую на лекарства для армии доставляют местным аптекарям. Гонец тот под нищего замаскирован, чтоб на него никто не позарился. В городе гонца этого должен небольшой отряд встретить, чтобы обезопасить ту шкатулку.

– Да как же мы ее хапанем тогда? – спросил Дэдрик. – Я против, стражу грабить не хочу.

– Тихо, не перебивай! Я что говорю-то, стражи с другим человеком пойдут, а мы гонца этого за городом схватим.

Все трое, Дэдрик, Дрю и Ренфилд непонимающе переглянулись.

– Это с каким?

– А вот с Ренфилдом!

С этими словами Красный вытащил из-под плаща круглую брошь с изображением сандалии с крылышками:

– Это отличительный знак гонца Фестунга. Дадим его Быстроногому и отправим раньше гонца. Рен скажет, таки-так, я и есть гонец, да стража и уйдет вместе с ним. А когда настоящий гонец придет, мы скажем, мол, мы и есть стража. Отведем посыльного в сторонку да там и порешим. Далее сотню гольденов разделим: Дрю и Дэдрику по тридцать, мне сорок, вот сотня и разошлась по рукам. Шкатулка та ничего не стоит, потому как специально дурную выбрали, для маскировки, стало быть.

– Эй, а мне что? – возмутился Ренфилд. – Ты сказал, каждому по тридцать.

– А для тебя отдельное предложение. Тебе, жучара, диковина.

Корст знал, куда жать. Ренфилда сильно бесило, что он всю жизнь убегает. Он хотел научиться стоять за себя, может даже, убить кого-нибудь, но на свои силы рассчитывать не приходилось. Поэтому Быстроногого преследовала идея завладеть диковиной, какие есть у знаменитых воинов или королей. Он выискивал информацию, глядел, что имеется у торговцев, но случая заполучить что-то эффективное не представилось.

– Что за диковина? – спросил он.

– Она называется «Нож Тысячи Ударов». Ну, там нож метательный и браслет. Ежели ты браслет наденешь, а нож кинешь в кого-нибудь, то оружие к тебе в руку само вернется. Хоть тысячу бросков сделай, всякий раз в руку возвращаться будет.

Заинтригованный названием Ренфилд задумался.

– А тысяча – это много? – недоверчиво спросил он у Корста.

– Много, – улыбнулся Красный, понимая, что его молодой сообщник заглотил наживку и уже сидит на крючке.

После вечернего колокола Рен, укутанный в плащ, шел по дороге в сторону города, откуда должен был появиться гонец. На рубахе под плащом была приколота брошь, а в импровизированном дорожном мешке, перевязанном через плечо, лежала шкатулка с камнями, которую ему вручил Корст.

Сначала Ренфилд услышал тихое ржание лошадей, а потом в свете луны появились фигуры пятерых всадников с красными ромбами и черными коронованными волками на сюрко и щитах.

– Укусы хаундов чешутся нынче! – сказал один из всадников.

– Полей уксусом и посыпь солью, и они перестанут чесаться и начнут щипать, – последовал ответ Ренфилда. Пароль был принят.

– Как добрались, герр посол? Без происшествий? Не приходилось встречаться с хаундами, чьи укусы, к-хех, чешутся?

– Нет-с, не приходилось, – ответил Ренфилд, пытаясь подстроиться под манеру речи «адристократов», как в подслушанном им однажды диалоге. Один из дворян говорил «да-с» или «нет-с», «господин-с».

– Прошу за мной, герр посол. Господин Гоннисон ждет. Вы, верно, устали с дороги. Где ваша лошадь?

Ренфилд сглотнул. Вроде как его не разоблачили, значит, стоит и дальше добавлять эту глупую «эс» к каждому слову, и чем чаще, тем лучше.

– Она издохла-с, герр стражник-с, – придумал на ходу Ренфилд. – Так-с загнал-с бедняжку-с, что она-с свалилась-с без сил-с.

– Угу, свалилась, значит. Понимаю, – кивнул стражник. – Ну, так-с. Следуйте за мной. Сударь-с.

– Короче говоря, они сразу отвели меня в тюрьму, отобрали узелок и открыли шкатулку. Тот, что главный у них был, сказал, что дружков моих уже сцапали, и что план наш коровьей лепешки не стоит. «Какой гонец, – говорит, – в одиночку пойдет с кучей денег? Это вам, – говорит, – не в кости играть, это военная вопирация». А я почем знаю, что это за «вопирация» такая? И как они поняли, что Красный задумал? Да только швырнули нас всех в соляные пещеры, соль добывать. И его, и Дэдрика с Дрю. Вон как у меня получилось: ни денег, ни диковины, чуть шеей не расплатился. Повкалывали недельку, а потом нас на эшафот выволокли, вешать. Дрю и Дэдрика сразу повесили, а Корста какие-то удалые парни в плащах из пасти червя вытащили. Вот клянусь, еще бы пару ударов сердца, и все, не было бы Красного в живых! Парень в плаще и мне напоследок веревку перерубил, ну я и убег.

– Да, повезло тебе, паршивец, – почесал подбородок Хульф. – Сказочно повезло. И сдалась тебе эта диковина! Мертвому она тебе не нужна будет.

– Скажешь тоже, сдалась! Всем известно, что диковины только у королей да лордов есть, потому как это сила и власть! А у кого нет, тот, что жук в навозе: сколько хошь работай, а человеком не станешь!

– Диковина – это тебе не молоток и не пила, – погрозил парню пальцем Медовар. – У нее душа своя есть да свое разумение, потому не каждому человеку диковина положена и не каждого слушаться будет. Почему, думаешь, даже у лордов по одной диковине? Потому как волшебная вещица – как жена, одна должна быть да на всю жизнь. Ревнивые они. Выбрал одну, так носи с гордостью, а не за какую попало хватайся. У одного сеньора из Трасларка, княжества на материке, были сразу две диковины, так он их подбирал долго и тщательно, пока та, что он первой завладел, вторую не приняла. Но это редко кому удается. Моя мне досталась от отца, например, и я ее…

– У тебя есть диковина? – Глаза парня загорелись пламенем глубочайшей заинтересованности. Хульф вздохнул и встал. Спустился в винный погреб и вылез из него уже с серебряным серпом в руках.

– Вот, гляди. Это Серп Луны! – сказал он и показал парню инструмент, не давая, однако, прикоснуться. – Инструмент для защиты, рабочему человеку предназначенный. Если все хорошо у тебя, то работай им в поле, пшеницу срезай, а если бандиты на дом твой нападут, так серп этот оружием станет непобедимым и дом твой, и жену с детьми защитит.

– Хульф, у тебя же нет жены.

– Да не важно! Важно, что это чудо со своим характером, который понимать надо и уважать. Я этот серп не продам и в кости не проиграю никогда, потому как он только моему сыну по наследству перейдет или со мной в могиле останется.

– А у тебя есть сын, Хульф?

– А кто его знает, может, и есть.

Едва взошло солнце, Ренфилд, не привлекая особого внимания, вышел из «Заслуженного отдыха» в камизе, дублете, которые ему до поры одолжил Медовар, и в старом затасканном плаще. Чтобы вернуть Хульфу долг за одежду и, если удастся, за еду и ночлег, Рену предстояло разжиться деньгами, хоть это и было опасной затеей после вчерашнего погрома. Но дела есть дела.

Когда очень надо, а время поджимает, есть несколько способов быстро набить карман. Например, заказное убийство. Хорошо оплачиваемое, хоть и рискованное занятие. Для этого у Рена не хватало боевых умений, но для воровства у парня было все необходимое: быстрые ноги и ловкие руки.

Даже если ты решился заняться бизнесом такого рода, стоит сначала убедиться, что награбленное добро есть кому сбыть. Еще удобнее – заранее договориться о конкретной сумме, количестве или конкретном предмете. Поэтому Ренфилд направился к старому знакомому, который жил на западе Кронфеста.

Он обходил людей, движущихся ему навстречу, будто танцуя, увеличивая и уменьшая темп ходьбы, длину шага, проскальзывал боком, пригибался, уворачиваясь от горшков и ящиков, которые торговцы передавали и перебрасывали друг другу. Он вышел к торговой площади, на которой недавно чуть не был повешен, обогнул ее, избегая открытых пространств, и направился к одному из старых ветхих домов, спрятанных среди городских построек. Один из его углов был сломан, крыша покосилась, а двери не имелось вовсе. Мало кто мог заметить хижину, зажатую между красивыми двухэтажными жилищами. Тут было мало света, повсюду грязь и мусор. Воняло немыслимо. Если бы случайный человек по воле судьбы оказался в этом переулке у входа в хижину, он не смог бы поверить, что подобное безобразие может находиться в столице.

Однако и здесь имелись свои обитатели. Шлепая по грязи и дерьму, закрывая нос локтем, Рен удивлялся, как таким спертым воздухом, полным болезней и смрада, могут дышать бездомные, жмущиеся вдоль стен или находящиеся внутри хижины. В основном в холодной слякоти сидели старики, прокаженные, иногда бывшие блудницы, состарившиеся или не пригодные к своему ремеслу по другим причинам. Ренфилд старался не смотреть на них. Пусть он проходил здесь далеко не первый раз, но ему все еще было невероятно противно осознавать, что все вокруг совсем не призраки, а люди, которые прямо сейчас мучаются из-за собственного существования и сами становятся грязью, в которой лежат.

Рен подошел к низкому дверному проему и вошел в хижину. Несколько бездомных пугливо расползлись по углам, стараясь спрятаться в тени. По полу прошмыгнула крыса, и парень с омерзением отпрянул. Он не любил крыс, они несли болезни и смерть. Быстроногий отодвинул крышку погреба, спустился под землю. В погребе было гораздо холоднее и темнее, хоть глаза выколи. Юный вор наощупь добрался до противоположной стены и отодвинул одну из вертикальных досок, за которой был скрыт тоннель. Пробираться снова пришлось наощупь, но хоть грязи под ногами поубавилось. Земля стала твердой. Тоннель был узким, довольно однообразным. Рен ходил по нему уже много раз, поэтому, отсчитав в кромешной тьме сто сорок шагов, остановился и протянул руку вперед. Его пальцы наткнулись на что-то деревянное. Вор знал, что это дверь и что она откроется, только если отстучать правильную комбинацию. Ему пароль был известен. Он ударил три раза, потом четыре, потом подождал и с силой сделал два удара, один за другим. В двери открылось узкое окошечко, свет факела брызнул в тоннель, и два подозрительных глаза уставились на Ренфилда.

– А, да это же Быстроногий, – промычал страж, задвинул окошечко, и с обратной стороны заскрипели засовы.

Вскоре дверь отворилась, и Ренфилд вошел в комнату. Здоровяк, который узнал его, закрыл дверь, снова задвинув два засова.

Перед Ренфилдом была небольшая зала с четырьмя сводами, которые поддерживали центральный столб и стены. Когда-то помещение явно имело еще два выхода, но оба они оказались завалены. В дальнем углу комнаты горел камин. Здешний хозяин собрал трубу так, чтобы снаружи дым выходил прямо под трубой таверны, оставаясь незаметным для непосвященных.

Рядом с камином стояли стол со стулом, множество шкафов с ящиками и сундуки. Рен знал, что все они наполнены краденым.

Вскоре показался хозяин – невероятно тощий и бледный мужчина с дряблой кожей и торчащей в разные стороны бородой. Одет он был в кожаный колет⁸ на манер дворян, хоть на вельможу не смахивал вовсе. И дело не в том, что он был грязен, как крот, и волосат, как медведь. Вельможи не чешут зад и сразу после этого не ковыряются в зубах. Хотя, если учесть, что публика здесь была немногочисленной, Артур (именно так звали местного обитателя) мог себе позволить делать что угодно.

– Ренфилд, червь тебя поглоти, ты все-таки выжил. – Мужик посмеялся и дружелюбно похлопал парня по плечу. – Мне уже рассказали, как ты убежал в последний момент. Повезло тебе, что с тобой в один день вешали Корста, а то бы никуда ты не делся.

– Да уж, повезло, – согласился Быстроногий. – Я чуть было не погиб и у меня отобрали все мои пожитки.

– Понимаю, к чему ты ведешь, – хихикнул мужик. – Нужна работа?

– Да, именно. Желательно, чтобы оплата была побольше. Очень нужны деньги.

– Я смотрю, ты времени не теряешь, молодец. – Артур сразу направился к столу, где лежало несколько свитков пергамента.

Он поиграл пальцами, выбирая подходящий, и подал Ренфилду. Парень развернул свиток с рисунком. На нем был изображен круглый медальон с большим камнем в центре.

– Это белое золото с рубином, – ответил на немой вопрос Ренфилда Артур. – «Алая слеза». Стоит бешеных денег.

– Значит, и получу я за него много?

– Для тебя неплохо. Если достанешь его для меня – получишь десять шри.

– Десять шри это, конечно, много, но все же не «бешеные деньги». Если эта безделушка столь дорога, то и украсть ее будет непросто.

Артур всплеснул руками.

– Не в этот раз! Новый владелец медальона – ювелир из богатого района. Он так отвык от того, что ему суют руки в карман, что оставляет сокровища на витринах! Главное, не наткнуться на стражу по пути туда или обратно, а сама операция – пара пустяков. Поэтому и оплата не слишком высока для подобной вещицы. Ну так что скажешь? Для тебя – самое то! Быстро и безопасно, деньги неплохие. Единственное условие – нужно стащить его непременно сегодня ночью, после закрытия лавки.

Ренфилд взялся. Он пришел к магазину, когда солнце уже скрылось за горизонтом, а добропорядочные горожане разошлись по домам. Теперь по улицам ходили только патрули или… преступные элементы.

Быстроногий решил, что сначала неплохо осмотреться, и встал в переулке за углом, где свет факела случайного патруля не застанет врасплох. На его удачу, тут хоть и проходил маршрут патруля, но только одного. У Рена было отличное чувство времени, так что парень подождал, пока стражники дважды пройдут мимо, и понял, сколько времени у него для попытки влезть в дом.

Как только трепещущее пламя патрульного факела исчезло за поворотом, Быстроног подбежал к ювелирной лавке и первым делом попробовал открыть дверь. Естественно, она была заперта, но всегда стоит проверить самый простой вариант. Парень заглянул за ставни, но на на окнах были решетки. Да уж, теперь понятно, почему ювелир так спокоен за свое добро. Тогда придется действовать по-другому.

Ренфилд разбежался и легким кошачьим движением вскочил на стену соседнего двухэтажного дома, ухватившись за выступающий фахверк⁹, подтянулся и перелез на следующий, диагональный. Под карнизом крыши Ренфилд достал из-за пояса крюк, прикрепил его на одну из балок каркасной конструкции крыши, отполз на несколько футов назад и, повиснув на веревке, перелетел на фахверк «Алмазного панциря». Ренфилд так и не выпустил веревку «кошки» из руки – тряхнул ее, и крюк послушно слетел с опоры, снова оказавшись у грабителя.

Вор, держась за балку, пополз вдоль стены дома, обогнул угол и увидел окно чердачного помещения. Снова воспользовавшись «кошкой», Рен повис напротив входа, свободной рукой достал из-за пояса узкую металлическую палочку и просунул ее между ставнями. Попытался поддеть крючок, чтобы открыть окно, но тот не поддавался, а шуметь было нельзя, и так привлек много внимания, когда прыгнул на крышу.

У Рена почти получилось приподнять крючок, но вдруг люк чердака открылся, и в щели ставней Быстроног увидел, как внутри замелькал свет фонаря. Он тут же выдернул палочку и прислушался, готовясь спрыгнуть.

– Марта! Дрянная девчонка, помои воняют! Не понимаю, как клиенты не помирают от такой вонищи! Немедленно вынеси! Клянусь, ты рассеянна, как ребенок! Ты что, хочешь вернуться к себе?! – послышался с нижнего этажа сварливый мужской голос.

– Нет, герр Альперрт! Я сейчас все сделаю, хозяин, – пропищала высоким голоском служанка, что-то взяла из сундука и торопливо вернулась вниз. Судя по звуку, люк тоже запирался на задвижку, а потому путь через окно был закрыт. Зато вот-вот мог открыться еще один.

Ренфилд спустился на землю, снял «кошку» и подбежал к выходу. Как он и предполагал, через некоторое время дверь открылась и «дрянная девчонка» Марта выбежала на улицу с ведром помоев.

«А ведь точно. В богатом районе запрещено выливать дерьмо из окон. Слава брезгливости короля!» – ехидно ухмыльнулся Ренфилд и тихо, словно мышь, прошмыгнул в ювелирную лавку.

В доме было три комнаты. В первой, самой большой, располагалось несколько запертых витрин с драгоценностями и прилавок. За прилавком находилась дверь, ведущая в жилое помещение хозяина, на второй этаж, но туда ему было не нужно: медальон, скорее всего, должен храниться где-то здесь, на витрине.

Внезапно дверь за прилавком открылась, и ювелирных дел мастер Альперрт, увидев, что вход в лавку не заперт, что-то зло прошипел. Когда Марта вернулась, он встретил ее у самого порога.

– Что я тебе говорил насчет двери, Марта? – спросил ювелир гнусавым скрипучим голосом.

– Вы говорили прикрывать ее и не оставлять надолго, герр Альперрт, – покорно опустила голову девушка.

Послышался короткий щелчок, и Марта упала, держась за щеку.

– Ты дура! Кошка, и то умнее! Так, может, мне стоит нанять кошку?! Сегодняшнюю плату не получишь! Ты могла лишить меня всего своей рассеянностью, понятно?! Будешь знать! Впредь работай лучше!

С этими словами ювелир развернулся и, гремя большой связкой ключей на поясе, скрылся за прилавком.

Что-то кольнуло Ренфилда глубоко в сердце, но теперь ему казалось, что он хочет ограбить «Алмазный панцирь» не только из-за заказа, но и в качестве личной мести Альперрт. Быстроног, хоть и вырос на улице и был жестоким и алчным, не переносил женских слез.

Когда Марта ушла, он стал на цыпочках ходить от витрины к витрине, рассматривая украшения. В одной из витрин, за решеткой, на шее деревянного бюста с элегантной шапочкой висело то, что Рен искал. «Алая слеза».

Вор снова полез за пояс. Ему повезло, что Артур одолжил для заказа воровской набор, так что все необходимое у Ренфилда было. Грабитель достал отмычку и поковырялся в замке витрины. Он чутко прислушивался к движениям механизма, отвечающим на повороты отмычки, но то и дело сбивался, теряя ту или иную пластину, пока Марта снова не ворвалась в зал для посетителей, сильно напугав увлекшегося вора. К счастью, погруженная в свои дела служанка не заметила Быстронога и выбежала прочь, но Ренфилд решил, что без ключа тут не обойтись. И верно, Быстроног не славился способностями к взлому. Скорее, он был знаменит умением быстро улизнуть, что логично вытекало из его клички.

Парень подкрался к двери, приоткрыл ее и убедился, что никто не стоит у него на пути. Проскользнул в комнату, прислушался. Тяжелые шаги ювелира раздавались за стеной.

– Марта, я хочу, чтобы к утру все, что я наказал, было выполнено, ты поняла меня?!

– Да, герр Альперрт!

– Я иду спать! Будешь шуметь – закрою в погребе!

Ренфилд сразу смекнул, что к чему. Сейчас хозяин «Панциря» пойдет на второй этаж, чтобы готовиться ко сну, поэтому нужно найти ключ до того, как ювелир поднимется. Вор быстро и бесшумно юркнул на второй этаж. Там располагалась небольшая комнатка с кроватью, шкафом, окном с закрытыми ставнями, выходящим на улицу, стол, заваленный бумагами, печатями, сломанными перьями, стул.

Свеча горела. Ее маленькое пламя еще не успело съесть слишком много воска. На столе лежал развернутый и прижатый чернильницей пергамент. Ренфилд не удержался и заглянул в текст. Грамоты он не знал, поэтому текст был для него самым сложным замком. Шаги на нижнем этаже заставили его быстро, но все так же бесшумно отскочить от стола. Дверь открылась, и в комнату вошел Альперрт. Он почесал бок, взял со стола письмо и начал быстро, вполголоса читать его содержание. В этот момент Ренфилд превратился в слух, стараясь не пропустить ни звука.

– Так-так-так… «Дорогой друг, я рад, что могу на тебя рассчитывать…» Бла-бла-бла, любезности. «…Я хочу предоставить тебе одну из моих самых могущественных диковин, обязательно сделай про-о-о-обу….». Так-с… «Можешь поднять цену, как посчитаешь нужным… Я сам не смогу ее реализовать, сделай, что должно». Пу-пу-пууум… «Она действует раз в семь дней, не продешеви, а главное, помни о долге…»

Альперрт отложил письмо и, все еще не замечая Ренфилда в тени угла, достал ключ, висящий у него на шее. Этим ключом он отпер сундук, стоящий рядом со столом, и извлек из него торбу. Грязную и невзрачную, на такую вор точно не позарился бы. Из торбы ювелир вынул небольшую зеленую шкатулку, поставил ее на стол, поднял крышку и недоверчиво огляделся. Ренфилд затаил дыхание и слился с темнотой, но похоже, что это движение ювелира был лишь привычкой. В руке Альперрта что-то блеснуло, и Ренфилд сверкнул глазами в ответ: «Алая слеза».

Медальон тотчас опустился в шкатулку. Альперрт закрыл крышку и принялся крутить маленький рычажок, торчащий спереди. Заиграла музыка, успокаивающая и мелодичная, словно она была написана для двух влюбленных лебедей, живущих на розовом берегу. Мелодия, однако, оказалась довольно короткой. Альперрт нервозно положил левую руку на крышку ларца и, томясь в ожидании, вздохнул. Внутри что-то сверкнуло, будто молния, и когда ювелир открыл крышку снова, его лицо выразило удивление, а из глотки вылетел неприятный гортанный звук, выражающий удовольствие. Торговец украшениями извлек из шкатулки сразу две «Алых слезы». Все понятно. Диковина. Диковина, удваивающая что угодно.

Альперрт еще некоторое время охал и ахал, подняв медальоны над головой и пританцовывая, как жрица любви. Ювелир попробовал снова опустить «Алую слезу» в шкатулку, но на этот раз ничего не произошло. Еще раз взглянув в письмо, он недовольно фыркнул и тут же забыл о неудаче, вернувшись к рассматриванию «Алых слез». Потом, не в силах нарадоваться, вышел из комнаты, оставив дверь нараспашку, а маленький ключик в сундуке.

Ренфилд, осторожно ступая, заглянул в дверной проем, чтобы убедиться, что путь свободен, юркнул к столу, схватил шкатулку и неслышным ветром спустился на первый этаж. Он застал Альперрта кладущим одну из «Алых слез» за стекло. Вторую тот положил на витрину рядом. Быстроногий не стал упускать шанс. Он молниеносно подполз к ювелиру и попытался быстрым движением взять амулет, но вдруг доска под ногой предательски скрипнула. Герр Альперрт обернулся и встретился взглядами с Ренфилдом! Ювелир открыл рот, но прежде чем успел издать хоть какой-то звук, Ренфилд инстинктивно бросился на него и ударил шкатулкой по голове. Торговец стукнулся о витрину с «Алой слезой», которую так и не успел закрыть, и повалился на пол, как мешок с навозом.

– Герр Альперрт, хозяин, у вас все хорошо? – послышался голос служанки Марты из соседней комнаты. Ренфилд осел на пол, одной рукой держась за угол витрины, а другой прижимая к груди окровавленную зеленую шкатулку. Лицо Альперрта изменилось до неузнаваемости. Глазные яблоки недоуменно выкатились наружу, рот открылся, одна рука неестественно вывернулась. До этого случая Ренфилд никогда не убивал никого, кроме крыс. Ему вдруг стало страшно. Снова послышались шаги, и в комнату вбежала Марта. За деревянными квадратами витрин она не увидела тела ювелира, распластавшегося на полу, поэтому вновь скрылась в дверном проеме.

В этот момент к Ренфилду частично вернулись силы. Он встал, взял обе «Алых слезы», отпер дверь и, убедившись, что не наткнется на патруль, выбежав на улицу, скрылся в ночи. Он бежал долго, пока не остановился, будто чувствуя зов диковины, которую прижимал к груди. Она вибрировала, она вырывалась у него из рук, она не принимала Ренфилда. Ей нравилось там, в «Алмазном панцире», где было много блестящих изящных штучек, которые можно дублировать, дублировать, и дублировать…

Ренфилд выбежал к порту. Где-то вдалеке слышался одинокий звон колокола прибывающего торгового судна. Шкатулка в руках вибрировала все сильнее, капли крови падали на мостовую одна за другой. В один момент Ренфилд услышал стук – будто стук сердца, который доносился из ларца. При каждом ударе ларец дергался, словно пойманный еж. Стук усиливался, учащался, пока вдруг не стал похож на бой барабанов. Быстроногий остановился на мосту через канал, ведущий к морю. Его сердце билось в такт ударам шкатулки, болью отзывалось в висках. Уши словно пульсировали, глаза заливал пот, а ноги стали ватными. Ренфилд зажмурился, коротко вскрикнул и размашистым движением выбросил дублирующий ларец в канал Кронфеста.

Сердце почти сразу замедлилось, но все еще беспокойно колотилось. Быстроногий нашел в себе силы добраться до грязного переулка с осевшей хижиной. Он вошел в потайной ход, без факела вслепую доковылял до двери и вскоре вновь стоял перед Артуром, протягивая ему «Алую слезу». Тот взял украшение, повертел его, приглядываясь, попробовал на зуб и отдал Ренфилду мешочек с монетами.

– Ты молодец, Быстроног. Как все прошло?

– Гладко, – коротко ответил вор.

– Видел там что-нибудь… необычное? – подозрительно спросил Артур.

– Нет, – солгал Рен. – Ювелир говорил что-то о диковинах, но я не расслышал. Свистнул висюльку и бежать.

– А-а, – протянул скупщик. – Говорил о диковинах?

– Да. Но, повторюсь, я не расслышал. Артур, мне нужна информация. Подскажешь?

Было видно, что скупщик все еще погружен в свои мысли, но он все же ответил:

– Да, по старой дружбе. Что тебе нужно?

– Ты меня знаешь, Артур, я хочу диковинку. Страстно. Волшебное оружие, но я не знаю, где искать. Мне нужен скупщик, контрабандист, вор, информатор, кто угодно. Я. Хочу. Себе. Диковину.

В ночи среди каменных и деревянных стен гулял ветер. Он пересек торговую площадь и направился к одному из старых ветхих домов, спрятанных среди городских построек. Один из углов был сломан, крыша покосилась, а двери не было вовсе. Немногие могли заметить хижину, зажатую между красивыми двухэтажными жилищами. Тут было мало света, повсюду грязь и мусор. Воняло немыслимо. Если бы человек по воле случая оказался в этом переулке у входа в хижину, он не смог бы понять, как подобное безобразие может находиться в столице. Но еще труднее было предположить, что эта невзрачная хижина – всего лишь вход в маленькое и душное убежище скупщика краденого.

Из этой уродливой хижины вышел парень, одетый в лохмотья. Он шел, держась за стены, пока не вернулся в «Заслуженный отдых», чтобы рухнуть на кровать и уснуть беспокойным, полным кошмаров и ужасов, сном.

Глава 3

Как известно, церковь Святого Ганса считает диковины древопротивными предметами, но я не вижу в них никакой ереси. Все знают, что диковины существуют как таковые, но никто не задумывался, откуда они берутся. Я проводил исследования, расспрашивал владельцев волшебных предметов, мудрецов со всего света и понял, что все ниточки тянутся к одному клубку: оказывается, диковина появляется сама по себе, когда человек сильно в ней нуждается. Диковиной может стать как фамильная ценность, например, подвеска или кольцо, так и простой предмет, используемый в хозяйстве, например, лопата или плащ. Святые видят в этом феномене происки червя, а я думаю, что подобные явления – не что иное как ответы Матерь-Древа на молитвы человека. Более подробно о происхождении магических вещей мы поговорим позже.

Шарль дэ Луго. Энциклопедия «Диковины: происхождение и подразделение», 237 г. эры Льва

Хульф отсчитал плату за еду. Получилось три фартинга, и тогда хозяин таверны дал парню немного сушеного мяса на один фартинг, чтобы округлить до пенса. Так у Ренфилда в запасе осталось чуть больше девяти шри и «Алая слеза», которой парень успел похвастаться другу.

– Советую купить себе новую одежду, – пробубнил Медовар. – И новое оружие, пока не прогулял все. У тебя же отняли кинжал в тюрьме?

– Да, – кивнул Рен, поднося кружку с пивом ко рту. – Кинжал, конечно, жаль, но на этот раз я не буду покупать бесполезную железку, а поступлю умнее. От Артура я узнал, что некий Гост или Готц, как-то так, продает диковинки. Он священник. Ты знаешь, где его найти?

Хульф на мгновение задумался.

– Да, помню такого. Слышал, что раньше он был бродягой, но какой-то дворянин забрал его к себе, а потом сдал в монастырь. С тех пор прошло много лет. Теперь Гоц, так его зовут, слуга святой Мидры, Матерь-Древа. Думаю, он каким-то образом смог пробраться в тайник хауптъепископа и украсть несколько диковин, либо перехватил те, что поступили недавно. Или это элементарная ловушка.

– Тайник, говоришь?

– Что? Нет, ты дурак? Церковь годами изымает диковины и вешает всех, кто держит магические вещи! Это опасно! Ты только позавчера избежал петли и уже лезешь обратно? Что за безрассудство! Червично-нетактично!

– Вчера я смог украсть дорогущий амулет. Удача на моей стороне, хоть в карты играй.

О том, что в деле «Алой слезы» были жертвы, Рен умолчал. Хульф покачал головой и погрозил пальцем:

– Вот и играй в покер, а в это дело не лезь! Заклинаю тебя, откажись от опасной затеи!

– Нет, Хульф. – Ренфилд допил и со стуком поставил кружку на стол. – Ты сам сказал, с каждым годом церковь забирает все больше диковин, и с каждым годом они становятся все ценнее и ценнее. Те, что продаются контрабандистами, крайне дорогие, а просто украсть не выйдет, потому что владельцы диковин – не простаки. Пойми ты, Хульф, мне нужна эта сила! Я не хочу вечно убегать, я хочу встретиться со своим противником лицом к лицу и однажды дать отпор! А для этого мне нужна магия.

Хульф хотел возразить, но Ренфилд не стал дожидаться ответа. Он вышел из «Заслуженного отдыха» и, накинув на голову капюшон, направился в сторону Кронфестбурга. Парень был настроен решительно, готовился преодолеть любые преграды, чтобы заполучить желаемое. Поэтому перед выходом он незаметно стащил со стола нож и сунул его себе за пояс.

Выйдя на площадь Святого Мортеллиуса, Ренфилд оглядел статую человека, в честь которого она была названа. Герой легенд сурово оглядывал дома, проверяя, не спрятался ли под одной из крыш циклоп Нагру.

Поскольку читать вор не умел, ему оставалось только слушать рассказы стариков на улицах и площадях. О Мортеллиусе, сыне Матерь-Древа и доблестном защитнике людей, легенд ходило много, но две из них нравились Рену больше остальных.

Первая повествовала о циклопе Нагру, который обитал на северном горном хребте. Монстр попирал людей, живущих у подножия скал, железной пятой. Он регулярно требовал дань в виде пищи, которой в тех местах и без него было немного, либо молодых людей, которых Нагру уводил в горы, и те не возвращались. Ренфилда восхищало, что Мортеллиус победил циклопа хитростью, а не тупой силой. Герой изучил слабости врага, прежде чем вступать в бой. Например, оказалось, что циклоп жаден до блестящих вещей. Одноглазый грабил древни и города, складировал, как сорока, в своей пещере все, что отражало свет: золото, серебро, столовые приборы, осколки стекла, камушки, подковы. Узнав об этом, Мортеллиус устроил монстру ловушку: он подвесил над пещерой два золотых кольца на веревочке, звенящих на ветру. Когда чудище вышло и задрало голову, хитрец сбросил огромный булыжник прямо в глаз Нагру, ослепив его. После этого зарубить великана не составило труда.

Другая легенда рассказывала о могущественном волшебнике Хальдустине, умеющем подчинять себе волю других людей. Однажды злой Хальдустин пришел к королю Брейтфельдера и потребовал, чтобы тот отрекся от престола и передал корону ему, но правитель лишь посмеялся. Он приказал немедленно выгнать Хальдустина, за что тотчас поплатился. Чародей взмахом руки подчинил себе волю короля и всех его подданных, находящихся в зале, а когда на помощь монарху прибыла стража, Хальдустин приказал своим заколдованным рабам перебить воинов. Брейтфельдер лишился верховной власти, и вскоре несколько южных графств отвалились от королевства. Так и появились небольшие по сравнению с Фестунгом и Брейтфельдером королевства Сокель, Нахборн и Зитор.

Узнав о беде, нависшей над населением восточной части острова Гроссгриндия, Мортеллиус немедленно отправился в Зонн, столицу великого королевства Брейтфельдер, но там уже царил хаос. Хальдустин захватил город и приказал своим подданным убивать любого, кто осмелится напасть, а если подданных становилось слишком мало, чародей захватывал новых. Только Мортеллиус смог изменить ситуацию: он принялся читать молитву Матерь-Древу, занимая голову только ею, чтобы не позволять чарам отравить его разум. Даже сражаясь, герой не переставал повторять одни и те же слова, восславляя богиню Мидру. Разбрасывая людей в разные стороны голыми руками, святой Мортеллиус добрался до замка, где засел маг, и могучим ударом кулака разбил его чары, от чего Хальдустин лишился сил и всех зубов.

Пожалуй, именно святой Мортеллиус являлся для Ренфилда человеком, на которого он в глубине души равнялся, но жизнь повернула не туда. Рен был беден, слаб и необразован. У него не имелось ни отца, ни матери, ни крыши над головой. С детства он занимался тем, что старался стащить на рынке что-нибудь съестное – лишь бы увидеть завтрашний день! А когда через несколько лет он подумал о том, чтобы начать зарабатывать честным трудом, то оказалось, что кроме воровства парень ничего не умеет, да и скверная репутация присосалась к Быстроногому, как пиявка. Даже крепче: пиявку хоть, стиснув зубы, оторвать можно, а из людской памяти худого не выкинешь. Единственное, что ему хотелось и оставалось перенять у своего кумира – жажду приключений и побед. Однако первое он себе позволить не мог, а второе никак не давалось. Ренфилд вздохнул.

Парень некоторое время побродил по площади и купил себе белую камизу-рубаху, шоссы¹⁰, новый капюшон, и изрядно потратился на хорошие кожаные сапоги. Ботинки без подошвы, чтобы тише красться, у него и так были, а вот действительно удобная обувь – редкость. Правда, денег на плащ уже не хватило, но Рен решил, что лучше где-нибудь стащит недостающий предмет гардероба. Переодевшись, он зашагал по улице к замку.

Этой ночью Артур все же рассказал Быстроногому, куда идти, но добавил, что информация не подтверждена. Вор следовал инструкциям и сначала добрался до колокольни, которая служила основным ориентиром. От нее прошелся дворами вдоль главной улицы, свернул налево и продвигался, пока не уперся в городскую стену, а потом, спустя некоторое время, оказался возле узкого тоннеля с лестницей, укрытого под яблонями.

Ренфилд по привычке обернулся и, не увидев за собой хвоста, которому и неоткуда было взяться, нырнул в тоннель. Парень вышел по ту сторону яблоневой рощи к высокой цилиндрической башне, над которой крутился флюгер в виде Матерь-Древа.

Трава шелестела под ногами, порывистый ветер дергал полы плаща. Ренфилд подошел к башне и еще раз оглянулся. Вокруг были только ветви яблонь, будто бы башня стояла не в столице, а посреди дикого сада. О том, что через какую-то тысячу футов кипит жизнь, напоминали только клубы дыма, поднимающиеся из труб жилых домов, таверн и цехов.

Ренфилд не решался постучать. Он некоторое время колебался, пока краем глаза не увидел, что из-за башни ему навстречу выходит седой старик в лохмотьях. Лицо деда было покрыто морщинами, а белая редкая борода выглядела так, будто ее несколько раз крайне неудачно подстригли.

– Чего вы здесь ищете, молодой человек? – спросил он.

– Мне нужен брат Гоц, – ответил Быстроногий. Почему-то ему не показалось опасным распространяться о том, куда и к кому он идет. Несмотря на истерзанный внешний вид, человек не вызывал неприязни. Наоборот, он внушал доверие.

– И зачем тебе брат Гоц?

– Мне нужно кое-что у него взять.

Дед оценивающе взглянул на парнишку.

– Что ж, он в башне. Постучи и входи без опаски, мальчик.

Ренфилд накинул на голову капюшон и постучал в большую тяжелую дверь молотом в виде неизменного знака гансовского ветвизма. Внутри послышалась возня. Открыл Ренфилду молодой человек в рясе, около пяти с половиной футов ростом, черноволосый и бледный, как большиство фестунгов, с тонкими губами, зелеными глазами, острым носом и узким подбородком. Голова его, как и подобает священнику, была обрита снизу до кончиков ушей. На шее висел медальон святой Мидры.

Священнослужитель недоуменно посмотрел на незваного гостя и дернул бровями:

– Что вам нужно, брат мой?

Ренфилд растерянно потоптался на месте и снова стрельнул глазами влево-вправо. Он не знал, нужен ли пароль или комбинация стуков в дверь, чтобы получить возможность взглянуть на «товар», поэтому боялся, что ему откажут.

– Мне нужен брат Гоц.

– Так это я, брат мой.

Они еще некоторое время стояли так, в дверном проеме, пока священник наконец не отошел в сторону и не сделал пригласительный жест рукой. Ренфилд заметил, что старика рядом уже не было. Парень вошел в круглое светлое помещение, обставленное простенько, но уютно, и как только дверь закрылась, продолжил:

– Тут есть еще кто-то, кроме нас?

– Нет, брат мой. Сейчас я здесь один. Вы хотите покаяться?

Перед глазами Ренфилда молнией пролетело обезображенное лицо герра Альперрта.

– Нет, я по другому вопросу. – Вор сделал несколько шагов к священнику и понизил голос. – Я слышал, ты торгуешь диковинами, священник?

Тот отпрянул.

– Это кто вам такую глупость сказал, брат мой?

– Да есть человечек. Так вот, я хочу приобрести одну.

Священник прищурился.

– Диковины – дары червя Фердербена. Они опасны для мира людского Антаэля, и еще святой Ганс Теган признал их существование древопротивным. Их хранение и сбыт приравниваются к богохульству и караются сожжением на костре.

– Не парь мне голову, святоша, – процедил Ренфилд сквозь зубы и достал кухонный нож Хульфа.

Лезвие сверкнуло в мягких лучах солнца. Священник вздрогнул, когда Быстроногий схватил его за локоть и приставил нож к горлу. Сам же Гоц рефлекторно схватился за свой священный медальон.

– Давай по-хорошему, – продолжал Ренфилд. – У тебя есть товар, а у меня – деньги. Итак, я хочу товар. Показывай.

– Н-нет, – пролепетал Гоц, заикаясь. – Даже если бы и б-были… диковины не всегда работают как н-н-надо, если с-сам-ми не захотят. У них есть своя в-воля, понимаешь, ты?

Ренфилд не мог не согласиться. Он вспомнил, как этой ночью от него «сбежала» дублирующая шкатулка, как она сопротивлялась и вырывалась. Священник был прав – у магических предметов есть душа, характер и желания.

– Тогда сделай ее мне! Или скажи, где найти человека, который делает диковины на заказ!

– Д-диков-вины не делаются на заказ. Это не украшение. Они появляются сами, когда в них есть необходимость.

Священник тяжело дышал, на лбу выступил пот.

– В самый нужный момент они бе-берутся непонятно откуд-да. Вот, казалось бы, об-бычный предмет, но, если вдруг очень припечет и помощи ждать не приходится, то она обязательно п-появится. Диковина появится.

Ренфилд вспомнил слова Медовара Хульфа, рассказывавшего о Серпе Луны: «Это инструмент для защиты, рабочему человеку предназначенный. Если все хорошо у тебя, то работай им в поле, пшеницу срезай, а если бандиты на дом твой нападут, так серп этот оружием станет непобедимым, и дом твой, и жену с детьми защитит».

– То есть, хочешь сказать, святоша, что диковины когда угодно появиться могут? А только что ты мне лепил, что это червивые дары. Что червь Фердербен их всем подряд раздает, так?!

Губы Гоца задрожали, и священник был вынужден опереться спиной о стену, чтобы устоять на ногах.

– Тогда почему я все еще не получил свою диковину, а? Мне она нужна! Я хочу ее! Я хочу диковину! – чуть ли не прокричал Ренфилд Быстроногий. – Где же она, ну?!

– Я не знаю! – зажмурился Гоц и сжал зубы, ожидая, что кухонный нож сейчас перережет ниточку его жизни.

Но вместо этого Ренфилд в гневе толкнул священника к столу.

– Тогда подотри себе ими серево, гребаный осел! – вскричал Ренфилд, толкнул ногой дверь и, выходя, врезался в человека в богатой одежде и темно-синем плаще. Опасаясь лишних вопросов, Быстроногий поторопился удалиться. Он прошел сквозь узкий тоннель, наткнулся снаружи на нескольких стражников с изображением шлема на сюрко и направился в «Заслуженный отдых».

Ренфилду хотелось напиться. Последние несколько дней возможность добыть диковину возникала у него дважды, добыча находилась на расстоянии вытянутой руки, но в первый раз исполнению мечты помешал сам волшебный предмет, а во второй – ложная наводка Артура.

Сегодня утром Ренфилд потратил на одежду девять шри, а остальные монеты решил спустить на еду и выпивку у Хульфа.

Вор уже уходил с торговой площади, когда зазвенели колокола. Стража во всем Кронфесте как с цепи сорвалась. Мимо пробежал отряд стражников, ритмично топая и гремя доспехами. Резко увеличилось количество патрулей, которые ходили по три-четыре человека.

Не желая попасться под горячую руку, Быстроногий поторопился в таверну, где остался до вечера. В основном он пил пиво и болтал с Хульфом, пока солнце не опустилось за горизонт и в «Заслуженный отдых» не начали прибывать горожане. Медовар гонял служанок, поваров и принимал гостей, а Рен сидел в углу гостевой залы и ел соленые сухари в масле, запивая их пивом. Парню было о чем подумать. Его грызла обида из-за утери шкатулки и неудачи с Гоцем. Но больше всего терзаний приносило мертвецки-бледное лицо ювелира Альперрта, который сверлил Рена взглядом, лежа в ширящейся лужице темной крови и показывая желтые зубы. Ренфилд не жалел ювелира – он человек мерзкий и жадный, но парню было страшно. Кого он боялся? Матерь-Древа? Раньше он никогда не задумывался о своей душе. Неужели после смерти он станет пищей для червя Фердербена? А вдруг ему действительно стоит сходить в церковь и покаяться? Может, тогда ему станет легче?

Вокруг собралось много компаний: тихие и шумные, маленькие и большие. Одни перешептывались, другие – играли в покер или в кости, швыряя карты на стол или молясь госпоже удаче, чтобы выпало «семь».

– А чего нынче стража-то бунтует? – спросил один мужик у другого. Ренфилду стало интересно, что же такого случилось, что колокол надрывался как бешеный.

– Предателя ловят, – отхлебнул пиво второй мужик. – Нынче на площади глашатай горланил, мол, лорд какой-то объявлен вне закона. Рейнер Север, говорят, короля предал.

– Так, а что он сделал-то, Север ентот?

– Ну а шут его знает. Может, ковруцией занимался. Многие сейчас делают ковруцию энту. Им бы все денег да денег.

Ренфилд встал из-за стола и подошел к стойке, к Хульфу.

– Мне снова нужна комната, – попросил парень.

Хульф был слишком занят, чтобы ответить. Он постоянно наливал пиво, кричал поварам, что еще требуется пожарить или запечь, подгонял служанок, поэтому Медовар просто махнул Ренфилду рукой в знак разрешения остаться на ночь. Эта процедура была обыденностью – Быстроногий всегда занимал одну и ту же комнату. Она располагалась на втором этаже в углу таверны, так что из нее был хороший обзор и удобный запасной выход в виде двух окон. В «Заслуженном отдыхе» любой вор чувствовал себя спокойно.

На этот раз Рен, как обычно, потушил лучину, снял сапоги и лег на кровать, набитую мягкой соломой. Снаружи снова послышался металлический шум доспехов: солдаты прошли мимо. Патрулей было больше, чем обычно, и это немного настораживало Ренфилда: вдруг все эти мероприятия направлены на поиски его несносной головы? Но ни один из его знакомых не рассказывал о расспросах, облавах или чем-то подобном. Нет, стражники и не думали соваться в норы воров и грабителей, они явно искали кого-то покрупнее. Кого? Ренфилду уже не хотелось об этом думать. Его мысли путались, становились вязкими, словно мед, и медленными, как улитки. Несколько раз тело резко и беспокойно дергалось, пока парень не уснул. Он не успел полностью окунуться в свой первый сон, когда что-то побеспокоило его. Непривычный и непонятный звук резанул Рена по ушам и отозвался зудом в голове. Все мышцы мгновенно напряглись, руки ухватились за края кровати, глаза открылись сами собой.

В дверном проеме стояла фигура, укутанная в красный плащ. Из-под которых виднелись кожаные сапоги с застежками на крючках. Дорогие. Ренфилд знал, что о человеке можно многое сказать по обуви – перед ним был не простой грабитель и не торговец.

– Эй, приятель, эта комната занята! – Ренфилд постарался придать уверенности голосу. Однако человек не вышел вон, а наоборот, сделал быстрый шаг вперед и захлопнул за собой дверь. Он подошел к кровати, схватил Ренфилда за грудки и ударил о стену так, что пыль посыпалась. Капюшон слетел с головы вторженца, и Ренфилд узнал смуглого горбоносого мужчину с разрезанной губой. Это был Корст Красный, тот, кто совсем недавно снял парня с петли на площади.

Мрак придавал лицу Корста особенно зловещее выражение, так что страх сразу разлился в груди Рена. Он беспомощно хватался за руку Красного Корста, тщетно пытаясь вырваться.

– Ты ходил в «Алмазный панцирь» той ночью? – коротко спросил атаман.

– Да, – ответил вор, едва касающийся пола пальцами босых ног. Рука сжимала горло парнишки, и тот едва выговаривал слова.

– Тебе было велено выкрасть «Алую слезу»?

– Да. – Ренфилд не медлил с ответами. – Ахтур скажал принехти эму медальон.

– Где. Шкатулка. – Рука Корста сжалась сильнее.

– У миня ие нетю. – Ренфилд давился, потому что пол вдруг начал уходить из-под ног.

– Врешь. Артур приказал тебе украсть «Алую слезу» без шума и пыли. Ты убил ювелира и украл диковину. Она стоит дороже, чем вся эта халупа и твои потроха. Мой человек следил за «Алмазным панцирем», он видел, как ты выбежал с ларцом в одной руке и с двумя «Алыми слезами» в другой. Несомненно, ты знаешь, что украл, и просто врешь мне. Спрашиваю последний раз перед тем, как вспорю тебе брюхо, крысеныш, и начну вытягивать из тебя кишки.

– Я ее выкинул. – В глазах у Ренфилда потемнело.

Рука Корста сжимала горло слишком сильно. Сердце колотилось, как бешеное. В свете луны блеснул изогнутый нож в свободной руке Красного.

– Клянуфь, я выкинул ларец! Он стучал и дергался, как еж! Я его выкинул!

– И куда же ты его выкинул, таракан?

– В ближайший от ювелилки канал! Прям туда выбросил!

Внезапно дверь открылась, и Корст, не отпуская Ренфилда, оглянулся. В комнату вошел Хульф с Лунным Серпом в руке. У него было спокойное, но строгое лицо. Фартук, измазанный жиром и забрызганный пивом, лысая голова, небольшое пузо… Те же привычные черты, но мягкость и доброжелательность исчезли. Внутри Медовара проснулся старый воротила, который когда-то давно поднял весь преступный мир Кронфеста на уши. В его глазах отражался мрак души, повидавшей боль и страх.

– Сегодня тебе здесь не рады, Корст. Уходи.

Красный ответил не сразу. Он отпустил парнишку, который с грохотом рухнул на пол, и подошел к Хульфу почти вплотную. Медовар был ниже Красного на полголовы, но явно шире в плечах.

– Мы ведем совместные дела, Корст. Тебе не стоит донимать моих друзей и устраивать расправы в моем заведении. Уходи, – настойчиво повторил Хульф.

Красный отступил в угол между окнами. Он все еще молчал, но Ренфилд уже знал, что Корст выбор сделал, как и Медовар.

На улице мелькнули тени, и через несколько ударов сердца в обоих окнах появились фигуры в черных капюшонах, но не такие, как тогда на площади во время казни.

Хульф был готов. Он сделал одно резкое движение рукой, и Серп выпрямился в тонкую острую рапиру, сверкающую серебряным лунным светом. Послышался дрожащий металлический звон клинка. Ренфилд догадался: диковина Медовара что-то шепнула хозяину на ухо, и бой начался.

Корст Красный сделал резкое движение туловищем, будто подался вперед, и ассасины, легко, как тени, спрыгнув с подоконника, бросились на Хульфа. Тот, заложив левую руку за спину, сделал сначала колющий удар, потом сразу же, в одно движение, рубящий горизонтальный. Убийцы растворились в воздухе, как клубы дыма. Воспользовавшись моментом, Ренфилд на полусогнутых ногах шмыгнул в коридор, а Хульф предусмотрительно подвинулся в сторону, тут же закрыв собой дверной проем.

Корст был укутан в плащ, и можно было увидеть только верхнюю половину лица, но и этого Хульфу хватило: брови Красного Корста дернулись, и Медовар предугадал удар. Вновь появилась фигура в плаще. Выпрыгнув буквально из воздуха, она нанесла два коротких удара тонким мечом и тут же испарилась, но рядом появилась вторая, с топором, и тоже попыталась достать Хульфа. Серп Луны делал свою работу быстро и четко. Гладкое, бритвенно-острое лезвие отражало удар за ударом, контратаковало.

Корст раскрыл пасть и зло, воинственно закричал, разрывая ночную тишь. Из окон выпрыгнули фантомы – один, второй, третий. Каждый из них наносил два-три удара и испарялся, а на его место вставал следующий. Убийцы сыпались с улицы снова и снова, едва не задевая Корста Красного, но комнатка оказалась слишком маленькой, чтобы Медовар мог столкнуться больше чем с двумя противниками сразу. А с двумя хозяин таверны справлялся легко и элегантно.

Как только дыхание Корста иссякло и его крик прекратился, ассасины тоже перестали появляться. Хульф зарубил последнего, поудобнее уперся ногами и направил оружие в сторону бандита.

– Стареешь, – заметил хозяин таверны, вышел из комнаты и захлопнул дверь. Развернулся, грузно побежал по коридору к ступеням, ведущим вниз, рассчитывая, что на публике Корст не решится устраивать бой, но ошибся. Уже у самых ступеней появился следующий фантом, да так внезапно, что Медовар не успел вовремя затормозить и чуть было сам не напоролся на нож. Хульф успел повернуться на пятках, сделать финт, и отделался небольшим ранением в бедро. Сзади его преследовали еще два фантома, а следом по коридору твердо шагал Корст Красный, скаля зубы сквозь распоротую губу.

Хульф спрыгнул на ступени и мигом оказался на первом этаже. Выбежал в зал, по инерции перекатился через прилавок и встал между столами в общем зале. Посетители недоуменно уставились на него, остановив кружки на пол пути ко ртам, а потом завизжали и ринулись наружу, чтобы не попасть под горячую руку. Корст не заставил себя долго ждать, он появился вместе со своими фантомами уже через пять спокойных ударов сердца. Его ассасины сразу стали окружать тавернщика, а сам бандит наконец-то вытащил меч. Началась сеча, быстрая, словно молния, и яркая, как звездопад. Фантомы сомкнули круг и напрыгивали по трое. Они не прикрывали Корста, но зато, не жалея себя, атаковали Хульфа. Однако тщетно. Тот будто заранее знал, что и когда они будут делать, предугадывал, контратаковал, крутился волчком, делал пируэты, словно танцор, защищался от самых, казалось бы, безнадежных и опасных ударов, оставаясь неприкасаемым.

Наконец ассасины испарились все разом, на мгновение наполнив опустевшую залу темным маревом.

– Ты так и не научился как следует контролировать сразу несколько фантомов, Корст! Плохо! – крикнул Хульф, смахнув большим пальцем капли пота со лба, а затем сам пошел в атаку. Он заставил Красного сражаться, навязал бой, не давая думать и отвлекаться на что-то, кроме Лунного Серпа, не оставляя времени, чтобы сформировать мысленный приказ его диковине, не позволяя появляться новым фигурам. Он колол и наступал, наступал. В пространстве за Серпом Луны следовал серебряный след, а от ударов клинков разлетались желтые искры. Но и Красный тоже был не промах. В один момент бандит контратаковал, отвел оружие Хульфа в сторону и пнул противника ногой в живот. Тот налетел на стол, снова принял стойку, и оба фехтовальщика замерли.

Послышался скрип открывающейся двери. Хульф быстрым взглядом оценил пришельца. Латный доспех, лысая голова и выбритое орлиное лицо, суровый надменный взгляд, руки заложены за спину. На левой половине груди на доспехе прикреплен значок в виде короны с пятью зубцами, глазом в центре и тремя листьями сверху. Что в таверне забыл королевский следопыт?

Об этом Хульф поразмыслить не успел. Следом за королевским следопытом в «Заслуженный отдых» оперативно вбежала дюжина лучников. Они встали в одну шеренгу, без команды подняли луки и единовременно выстрелили.

Медовар, утыканный стрелами, едва удержался на ногах, но сразу понял, что бой проигран. Он схватился за край стола и тяжело опустился на скамью. Корст усмехнулся, убрал меч и подошел к тавернщику. Тот посмотрел на бандита исподлобья. Красный взялся за лезвие Серпа Луны и мягко потянул оружие на себя. Сначала Хульф сопротивлялся, но силы покинули его, и пальцы выпустили черную круглую рукоятку. Лезвие размякло и согнулось, будто от жары, но потемнело, а не раскраснелось. Рапира снова превратилась в серп, поцарапанный и неприглядный.

– Это будет мой трофей, – сказал бандит и взмахнул мечом.

Медовар погиб, его голова траурно покатилась под скамью.

Уходя, Корст кинул на пол факел и вышел во дворик. Достав из сапога нож, он вырезал на дверном проеме символ: нечто, похожее на треугольник с горизонтальной прямой палочкой на макушке и двумя ножками, как у человечка. Через какое-то время толпа собралась смотреть на полыхающую таверну «Заслуженный отдых». Сначала казалось, что здание выстоит, удержит в себе огненную бурю, задушит ее, но когда подпорки сгорели – крыша рухнула, и таверна упала, сложилась внутрь самой себя, похоронив под стенами и обломками хозяина Хульфа.

Как только Рейнер Северин вышел с территории порта, он первым же делом направился в Кляйн-Хохмауэр. Необходимо было бежать из Кронфеста как можно скорее, но опыт и интуиция подсказывали лорду, что к тому времени, как он окажется у ворот, стража уже получит приказ схватить его. Значит, надо было в первую очередь добраться до своего дома, взять с собой денег, коня, доспех и, если выйдет, небольшой эскорт, чтобы вырваться из города. В столице оставаться нельзя, а план побега казался невероятным. Как выбраться из такой крепости, как Кронфест? Северин никогда не задумывался над путями бегства из столицы, ведь до недавней поры эти стены должны были защищать его, а не способствовать скорой поимке. Требовалось разработать план.

Город уже погрузился в вечернюю тьму, зажглись факелы, но спокойнее не становилось. По улицам шастали патрули. Северин знал, что стоит ему высунуть голову, как его в лучшем случае тут же скрутят, а в худшем – порубят на куски, поэтому он действовал осторожно. Скрытность не была его коньком. Иной раз пройти мимо того или иного патруля оказывалось сложно. Приходилось искать обход, подолгу ждать, приглядываться и прислушиваться. Стоит ли говорить, что лорд-беглец потерял кучу времени. До дома было еще далеко, а надежды найти своих людей живыми, а имущество неразграбленным, стремительно таяли.

В одном из переулков Рейнер попал в затруднительную ситуацию: ему нужно было пересечь освещенную факелами дорогу, но на его пути встал патруль из шестерых стражников Кронфеста. Идти в обход было невозможно, улица попалась длинная, без ответвлений. Вариантов не оставалось, пришлось разворачиваться. Вернувшись к началу переулка, Рейнер Северин нырнул во дворик и принялся размышлять над лучшим маршрутом. Его раздумья прервал топот, и Рейнер прислушался.

Кто-то бежал. Судя по звуку шаркающих шагов, сбивающемуся дыханию и неясным то ли крикам, то ли стонам, человек был в страхе, даже в истерике.

Достигнув двора, где прятался Северин, бегун потерял равновесие, споткнувшись о камень, и упал, ободрав локти и колени. Тут же пополз дальше, скользя ногами по пыльной земле, но, увидев фигуру Рейнера на фоне освещенной дороги, остановился. Он не сразу понял, кто перед ним, друг или враг.

Перед Северином на четвереньках стоял парень лет шестнадцати, растрепанный, пыльный, босой, с перекошенным от ужаса лицом.

Ренфилд и вправду не понял, кто перед ним. В темноте двора стоял высокий мужчина в богатой одежде и отвратительном разорванном плаще из мешковины. Острые скулы и подбородок, закрученные черные усы и прямой нос.

Паника еще не отпустила Ренфилда, когда низкий басистый голос привел его в чувство:

– От кого бежишь, парень? На тебе лица нет, будто сама смерть за тобой по пятам скачет.

Человек с закрученными усами подошел к Ренфилду и подал руку. Быстроног встал, но ноги все еще не слушались.

– Уходить… Надо… Уходить… Корст, он… не знает пощады… Он всех убьет… – Парень часто и мелко дышал. Пот дождем падал ему на лоб, заливая глаза, стекая по носу и подбородку.

– Кто? – непонятливо уточнил лорд Северин.

Вдруг над ними обоими мелькнула тень. Потом послышались шорох, скрип деревянных ставень, и на землю спрыгнул еще один человек. Он был в красном плаще с капюшоном. Преследователь тут же достал меч и направился к Рейнеру и Ренфилду.

– А, наверное, этот? – Барон звякнул мечом, доставая его из ножен, и сделал несколько шагов навстречу Корсту. Северин уже по походке определил, что человек в красном плаще владеет оружием не очень хорошо. Он самоучка. Может быть, сильный, выносливый, но самоучка.

Первые несколько мгновений решили все. Красный нанес три быстрых удара с претензией на обманную технику, но лорд не повелся: он зеркально отразил все удары, намеренно замедляясь, делая вид, что стоит в глубокой защите, дождался, пока Корст привыкнет к игре в одни ворота, а потом сделал быстрый контрудар. Так он намеревался вызвать защитный рефлекс, что и произошло. Корст поставил блок и тут же получил вложенный удар. Красный сжался, оттолкнул клинок Северина и отскочил назад.

Рейнер сделал эффектную двустороннюю мельницу мечом:

– Тут тебе не победить. Проваливай, сегодня у меня нет настроения отрубать заносчивые головы.

Корст немного помедлил. Убрал меч.

– Правильное решение, – одобрил лорд.

Но Красный не собирался уходить. Он выставил вперед левую ногу, прижал локти к ребрам и будто бы схватил пальцами невидимое ведро или большой шар. Тотчас неведомо откуда появились еще две фигуры в черных плащах, которые без церемоний бросились на Рейнера. Но тот даже бровью не повел. Он уклонился от одного клинка, контратакой разрубил второго противника и, вернувшись к первому, разобрался с ним так же быстро.

– Да, чем больше диковин и магических фокусов встречаешь на поле боя, тем однообразнее они кажутся, – громко и досадливо хохотнул Рейнер Северин. – Диковина второй или третьей категории, относится к виду «компаньон» атакующего типа. Дает хозяину возможность создавать своих фантомов и атаковать ими противника.

Корст недоуменно выпрямился, внимая. Рейнер продолжал:

– Мне тоже нравятся «компаньоны». Но у них, как и у любой диковины, есть своя слабость. Слабость твоего «компаньона» в том, что в каждого фантома ты вкладываешь свои собственные силы. Пока дерется подставной солдат, ты не отдыхаешь. – В голосе Рейнера вдруг явно почувствовалась угроза. – И, судя по движениям и скорости фантомов, ты изрядно утомился перед нашей встречей. Ну так что, будешь продолжать?

Корст продолжать не хотел. Он боком зашагал в сторону, не отрывая взгляда от Ренфилда, и скрылся в ночной тьме.

Рейнер вложил меч в ножны и повернулся к спасенному парню:

– Чем ты так ему насолил?

Ренфилд был обескуражен и не мог вымолвить ни слова.

– А впрочем, не важно. Давай руку, вставай с колен. Что расселся, как пес побитый? Так-то.

– Спасибо, дядь, – наконец смог вымолвить Рен.

– Я тебе не дядя, – хохотнул Рей, но шум марширующего отряда стражников заставил дворянина осечься и прижаться к стене дома. Быстроногий инстинктивно последовал за ним. Когда патруль прошел мимо, Ренфилд спросил:

– Это за тобой?

Рейнер не ответил. Он привык не распускать язык и не выкладывать первому встречному все секреты, но Ренфилд и так понял.

– Пойдем. – Парень призывно махнул рукой. – Я знаю, как отсюда можно свалить по-тихому. Ты помог мне, а я помогу тебе.

Выбора у Рейнера особо не было, и он, придерживая рукоять меча, последовал за новым знакомым.

– Не знаю, куда направляешься, но ты забрел в тупик, – говорил парень, не ожидая ответов или комментариев. – Чтобы выйти из него и не попасться страже, нужно либо вернуться на полверсты назад и обойти широкую дорогу, либо…

Они подошли к концу переулка, где мрак частично рассеивался несколькими факелами и фонарями у дверей. Там по-прежнему стояла группа стражников, заставившая Рейнера отступить.

– Либо нужно знать пару фокусов, – закончил предложение Ренфилд. – Жди тут, дядь. По моему сигналу быстро, но тихо перебегаешь на ту сторону дороги мимо стражи и ныкаешься между вон теми двумя домами.

С этими словами парень влез по каменной стене первого этажа здания, схватился за диагональный фахверк второго этажа, ловко, словно кошка, полез вверх по балкам-опорам и пропал из виду. Рейнер, прислонившись боком к стене, выглянул из-за угла. Солдаты вели беседу, иногда оглядывались по сторонам. Вдруг из темноты раздался крик: «Помогите, убива-а-а-ают! На помощь!» Солдаты тут же ринулись к источнику шума, и Рейнер понял, что это и был сигнал. Он перебежал дорогу и стал ждать напарника. Тот появился довольно скоро, выскользнув из глубины переулка. Дальше они оба шли дворами, не прячась, но и не теряя бдительности.

– Так куда тебе надо-то, дядь? – спросил Ренфилд.

– К жилищам лордов. – Северин решил не говорить, куда именно, но толковый проводник ему не помешал бы.

– Это в дворянском районе, что ль? И что тебе понадобилось от лордов? Там сейчас стражи пруд пруди, тяжело будет добраться.

Рейнер не ответил.

– Ну да ладно, – продолжал говорить сам с собой Быстроног. – Ты мою шкуру сегодня от Корста спас. Как я струхнул, не представляешь, дядь. Думал, он меня прям там, в подворотне, прирежет, как собаку. Хорошо, на знающего человека наткнулся, Мать-Земля дорожку проложила. Хотя ты, вижу, и сам от кого-то ныкаешься. Ты сам-то чей будешь, дядь?

– Я тебе не дядь. – Рейнер оглядывался по сторонам, удивляясь беспечному поведению и деланому спокойствию проводника. – Меня зовут… Рейнер.

– Стражников опасаешься, Рейнер. Значит, от закона бежишь. Убил кого или украл что?

– Ну вроде того. – Северин был краток и неразговорчив, но все же спросил: – А тебя как звать?

– Меня Ренфилдом Быстроногим кличут.

– Понял. Так что за Корст, о котором ты говорил?

– Ты что, – удивился Ренфилд, – не знаешь Корста Красного? Раз свой, должен слышать о нем. Хотя это объясняет, почему ты влез в драку с ним. Если бы слыхал о Корсте, не стал бы с ним кусаться. Это старшой здешний. Под ним почти все воры и грабители ходят. Он решает, кого можно грабить, а кого нельзя. За порядком следит, чтобы мужики не разгулялись особенно, ну и золото за это гребет, конечно. Он за счет диковины своей всех прочих старших на колени поставил, а кто противился – в море бросил. Я только одного мужика знаю, который ему отпор дал – Хульф Медовар. Во мужик! Так о чем я? А… Короче, знал бы ты Корста, не стал бы с ним драться, потом проблемы могут быть, на тебя весь город ополчится.

– Да уже, – проговорил Рейнер.

– Хотя чего я тебя, дядь, жизни учу? Сам увяз в этой трясине по колено. Валить мне надо из Кронфеста. Не рады мне тут больше.

Ренфилд часто сворачивал, огибал дома и обходил некоторые пути, которые казались Рейнеру открытыми, но лорд не вмешивался и предоставил выбор маршрута проводнику. Еще два раза напарники прибегали к фокусу с отвлечением стражи, когда Ренфилд горланил о помощи откуда-то с крыш, и вся ближайшая охрана сбегалась к нему, а парень ускользал. Так продолжалось, пока они не попали в район Знати. Дороги тут были выложены камнем, дома тоже были в основном из камня либо из дорогих пород дерева. Патрулей тут встречалось меньше, чем прежде, вразрез предостережениям Быстрогоного, но скоро нашлось объяснение и этому.

Рейнер и Ренфилд оказались у задней стороны дома, стоящего напротив поместья Кляйн-Хохмауэр. Уже тогда лорда насторожили крики, громкие команды, лязг доспехов, женское визжание и обилие света. Напарники выбрали удобное место для наблюдения, и Рейнер увидел то, чего больше всего боялся. Кляйн-Хохмауэр был захвачен городской стражей. Вокруг здания стоял усиленный патруль со щитами и мечами, имущество выносили и грузили на повозки, под окнами кучей лежали тела нескольких слуг, конюхов, рабочих. Двое солдат вывели из главного входа брыкающуюся и визжащую девушку. Это была новая молодая служанка, которая стеснялась будить барона по утрам. Один солдат держал ее за волосы. Второй ударил кулаком в лицо. Быстро оглянулся, не видит ли командир, и оба стражника потащили служанку в конюшню неподалеку, скалясь от предвкушения.

Ренфилд глядел на солдат и трупы. Он давно не видел, чтобы в дом лорда так бесцеремонно врывалась стража, будто к преступнику. Когда парень повернул к спутнику голову, он увидел, что Рейнер Северин искусал губы до крови. В его глазах читалась бессильная злоба, а по рукам бежала крупная дрожь.

Вдруг из имения вывели еще одну женщину.

– Вот червь, это Эльвира, – громким шепотом сказал Рейнер, и его ладонь сжала рукоять меча так, что пальцы побелели.

Женщина держалась достойно. Она отбросила одного из стражников, что-то потребовав властным тоном, но удар мечом заставил ее безжизненно упасть на землю. Рейнер побагровел, хоть в темноте этого не было видно.

Раздался цокот копыт. Прибыл командир. На вороном коне на двор Кляйн-Хохмауэра въехал латник без шлема. Бритая голова, орлиный нос. К нему сразу же подскочил один из офицеров в неполном комплекте: кираса была кожаной, а шлем и латы на руках и ногах – металлическими.

– Ваше-бродие, герр капьтан! – затараторил офицер. – Разрешите доложить!

– Докладывайте, обер-лейтенант, – не слезая с лошади, спокойным, но властным голосом разрешил латник.

– Имение захвачено удачно! Всех, кто оказал сопротивление, пришлось ликвидировать!

– Да, вижу. – Лысый стрельнул взглядом на кучу тел под окнами. – А что с предателем? Вы нашли Северина?

– Никаких следов, ваше-бродие!

– Ладно. Я предполагал, что он не решится явиться сюда. Заканчивайте с конфискацией имущества. Слуг и прочих в темницу, приготовить к допросу. Тут оставьте дозорных. Лейтенант!

– Я, ваше благородие! – подскочил и встал по стойке смирно еще один офицер.

– Какова ситуация с патрулированием восточного и северного выходов из города?

– Патруль удвоен по вашему приказу, ваше благородие, мышь не проскочит!

– Хорошо. Отправляйтесь к восточному выходу и лично проверьте, чтобы стража следила за воротами.

– Ворота заперты, капитан!

– Обер-лейтенант!

– Я, ваше-бродие!

– Вы к северным воротам. Достаньте мне предателя Северина!

После этих слов капитан ударил коня по бокам и понесся в темноту. Стражники выдохнули. Обер-лейтенант и лейтенант принялись командовать своими людьми. Часть из них двинулась к северным и восточным воротам, часть отправилась сопровождать повозки, а еще несколько человек остались в доме или расселись на ступенях, пользуясь отсутствием офицеров.

Быстроног снова обернулся и посмотрел на Рейнера. Багровый, как свекла, из последний сих сдерживая волну ярости, Северин сдавленно шипел:

– Мои люди. Мой дом. Все пропало. Все.

– Погоди, так это твой дом? – удивился Ренфилд, но Рейнер не стал ему отвечать. Он тихо, но быстро пересек дорогу и побежал вдоль бокового забора Кляйн-Хохмауэра. Рен, недолго думая, пустился за ним. У стены Рейнер остановился.

– Ну-ка, помоги мне.

Ренфилд встал спиной к препятствию и сложил руки, чтобы Северин смог подняться на стену. Оттуда дворянин подал руку напарнику, и через мгновение они оба были на заднем дворе, напротив кухни. Ставни окна на первом этаже оказались открыты настежь, и Рейнер с Ренфилдом воспользовались тем же способом подъема, что и у стены. Их не заметила ни одна живая душа.

– Куда дальше? – шепотом спросил Быстроногий.

– В мой кабинет, на второй этаж.

Чтобы подняться наверх, им требовалось пробраться по холлу, откуда на верхний этаж вели две полукруглых лестницы. Сквозь кухню, разгромленную, будто в ней побывал целый легион, путь вел как раз в холл. Парадные двери стояли распахнутыми, вся мебель была разбросана и переломана, на полу виднелись кровавые подтеки и алые ровные дорожки, ведущие наружу, брызги на стенах. Тут устроили настоящую бойню. Слуги вряд ли смогли хоть как-то защититься, их просто перерезали, как свиней, и эта мысль выводила Рейнера из себя. Бессильная злоба застилала ему глаза, но он держал себя в руках, понимая, что сейчас важнее не оказаться обнаруженным. Он прокрался по лестнице вверх и знакомым путем добрался до кабинета.

Тут все основательно подчистили: стол разрубили на части, силясь найти тайные отсеки, из шкафов повынимали и повыкидывали свитки, книги и листы пергамента. Суму, вытряхнутую и вывернутую наизнанку, бросили на пол. Все найденные документы забрали. Подставной тайник тоже нашли – это была емкость в стене, где стоял запертый сундучок с небольшим количеством денег и поддельных документов, которые, на первый взгляд, могли показаться важными, но на деле не представляли никакой ценности. Имитация тайника, чтобы ввести вора в заблуждение, заставить прекратить поиски. Такому трюку Рейнера научил отец. Вообще создавать для противника иллюзию победы, а потом молниеносно разрушать ее – было любимым способом борьбы для Адлера Северина. Особенно он любил отправлять в бой небольшую группу хороших солдат и приказывал им держать оборону, а потом обходил уверенного и расслабившегося врага с флангов и брал в клещи.

Фальшивый тайник сработал как надо. Полость в стене, выдолбленную за шкафом со свитками, вычистили основательно, но не нашли главного. Рей достал меч и ударил набалдашником рукояти по внутренней стенке тайника, и она легко поддалась. Лорд запустил руку в отверстие и извлек оттуда несколько звенящих мешочков, которые положил в суму и, повесив через плечо, закрепил на поясе специальным крючком, чтобы не болталась. Оттуда же он забрал оригинал купчей на землю и кольцо, которые тоже положил в суму.

Пока Рейнер возился с тайником, Ренфилд разглядывал свитки и книги, валяющиеся на полу.

– Почему солдаты не забрали книги? Они же очень дорогие! – спросил Рен.

– Скорее всего, командир приказал искать золото и документы, – ответил лорд. – Приказа забирать книги не поступало, вот и оставили. Хотя, будь они поумнее, эту наверняка забрали бы.

Рейнер поднял с пола книгу в кожаной обложке и протянул ее своему новому знакомому.

– Держи, дарю. Энциклопедия Шарля дэ Луго. Эта книга о диковинах: тут написано, какие бывают виды магических вещей, их слабые и сильные стороны. Очень полезное знание. У Шарля дэ Луго не самый простой язык, зато по делу. Я прочел ее всю, поэтому сразу раскусил уязвимость твоего… Корста, так? Тебе тоже не помешало бы знать, что к чему.

Заметив на лице Ренфилда сожаление и растерянность, Рейнер добавил:

– А ты читать-то умеешь?

– Нет.

– Значит, будет причина научиться. Что теперь? Заскочим в арсенал, а потом уходим, – ответил лорд на немой вопрос спутника.

Так они и сделали: тихо, словно мыши, спустились по ступенькам и направились к входу в оружейную комнату. Как только напарники оказались внутри, Ренфилд увидел, что арсенал не тронули, потому что доступ к нему преграждала толстая решетка. Рейнер достал ключ из сумы, отпер вход, а затем плотно закрыл дверь, чтобы лязг стали не привлек оставшихся стражников. Принялся собираться. Быстро сбросил красное котарди, надел кожаный жилет, на руки прикрепил клепаные наплечники и наручи на ремнях.

– Бери, что найдешь, – разрешил Рейнер спутнику. – Все равно скоро разграбят. Уж лучше тебе, чем им.

Ренфилд не знал, что лучше взять. У него просто разбегались глаза, но, глядя на лорда, решил надеть то же, что и он. Благо, таких доспехов было много.

– А зачем нам эти куртки? – спросил Быстроног. – Вот же лежат латы. Они крепче, разве нет, дядь?

– Латы привлекут больше внимания, – напряженно ответил Северин, затягивая ремни и подгоняя элементы доспеха под себя. – И это не куртка, а стеганка. В ней легче передвигаться. Мы же не воевать идем.

– А куда?

– Прочь отсюда. Мне опасно оставаться в Кронфесте, и теперь меня тут вообще больше ничего не держит. Я забрал все, что нужно для путешествия, – с этими словами Рейнер вытащил из-под скамьи еще две сумы, связанные веревкой. – Вот. Тут вяленое мясо, фляга с водой, точильные камни, карта… Словом, чуял, что придется уходить. Не знал, когда, но чуял… Сделал этот запас еще в двести пятьдесят третьем.

– Там мясо не испортилось-то за такое время? – брезгливо спросил Ренфилд.

Рейнер развязал одну суму и заглянул внутрь. Вода была свежей, мясо приемлемым. Очевидно, Эльвира регулярно проверяла мешок и своевременно меняла испорченную еду и воду. Рей горько вздохнул о ней.