Kitobni o'qish: «Дорогая, а как целуются бабочки?»

Name: Дорогая, а как целуются бабочки?
Author: Владислав Филатов
ISBN: 978-5-473-00690

Shrift:

От автора

Роман «Дорогая, а как целуются бабочки?» охватывает период с 1945 по 2011 год. Эта книга о нашем с Вами современнике, который начал свою жизнь в сороковых годах теперь уже прошлого века в стране, которой сегодня на карте нет.

Книга основана на реальных событиях, но все персонажи вымышлены, а возможные совпадения случайны.

Автор рассказывает о жизни обыкновенного человека, который родился после войны. Он и его друзья являются непосредственными наследниками войнов-победителей.

Книга повествует о жизни молодых людей, которые взрослеют и меняются в условиях, создаваемых государственной властью. Содержание книги не касается каких-то глобальных, государственного масштаба событий. Но эти события, так или иначе, влияют на судьбу героев книги.

Власть, как правило, ведет себя как «слон в посудной лавке» и все её телодвижения отражаются на жизни отдельно взятого человека. Это вечное противоречие государственной власти и простых граждан.

В романе любовь соседствует с ненавистью, дружба – с предательством. Семейные отношения превращаются в ад…

Книга рассказывает о любви главного героя к французской девушке и о том, почему два любящих человека так и не смогли соединиться.

Вместе с главным героем Вы совершите путешествие в Алжир и на Мадагаскар, где он работал переводчиком и преподавателем русского языка.

В настоящее время в условиях нескончаемых реформ и реорганизаций людям приходится постоянно бороться за выживание. А им хочется просто жить, работать, иметь свой дом, растить детей и видеть, что страна развивается, что их дети будут жить достойно и гордиться своей Родиной.

Отец и сын после парада

Посвещается:

моим родителям,

моей жене и дочери.

Глава 1

Я, я, я. Что за дикое слово!

Неужели вон тот – это я?

Разве мама любила такого,

Желто-серого, полуседого

И всезнающего, как змея?

Владислав Ходасевич.

О том, что случилось с Борецким, мои узнали одними из первых в полутора миллионном городе.

Я лежал в супружеской койке и, заслонившись «Правдой», вспоминал любовницу. Запах (девчонка пахла анисовым яблоком), неяркую, цвета молочного шоколада, родинку на бедре…

У меня появилась надежда. Надежда вновь увидеть Катрин. Минпрос искал для Сорбонны русиста. Убедил москвичей, что Владимир Петрович Игнатов именно тот, кто им нужен, и ждал из Франции вызова. Вызов – это все, чего я хотел сейчас.

В прихожей заверещал звонок. Жена взяла трубку.

– Ну, что там еще?

– Юру убили… – распахнув дверь спальни, выдохнула Ксения и зашлась истерикой.

Ксению с Борецким свела Соколова. Ирка Соколова, невестка первого обкомовского секретаря. Ввалилась за час до полуночи (с Ксенией дружила со школы, а жила в соседнем подъезде) и, с вызовом на меня поглядывая, сообщила, что нашла для Ксюши «потрясающую» работу.

– Главному конструктору КБ…Ну, я тебе, Ксюша, про него рассказывала. Ну, помнишь: нужно было смотаться в Москву? И мне дали самолет, помнишь? Вот он и дал. Ну да, тот самый, на водных лыжах. И теперь у него какой-то проект с канадцами. Или с англичанами? Короче, глубоко на Западе и нужна переводчица. Молодая, интересная, с хорошими манерами… Ксюшка, это твое! Там куча денег и бесконечная загранка. Пиши телефон!

Переговоры с работодателем шли больше месяца и занимали у Ксении Семеновны целые дни. Часами она рылась в гардеробе, делала лицо, на два, а то и три часа уходила.

Возвращалась в большом возбуждении, и, стягивая дедероновые чулки на ажурных подвязках (писк сезона, потеснивший колготки), рассказывала о Борецком ( « нет сорока, а уже доктор наук!») и его сверхсекретном («что-то лазерное делают») КБ.

В феврале я удрал в Москву. Повод был – в аспирантуре ждали отчета за полгода работы над кандидатской. Через неделю позвонила благоверная и, не скрывая торжества, сообщила, что ее вопрос решен.

– Оформляться буду сразу, как только Борецкий вернется. Он, между прочим, тоже в Москве, – заметила, демонстрируя осведомленность.

– В Москве, говоришь…

Аспирант Игнатов из столицы вернулся, вместо доктора наук Юрия Борецкого привезли изуродованное взрывом тело.

Церемония прощания проходила в помпезном, построенном в первые послевоенные годы и смахивающем на рейхстаг ДК. Стояла эта громадина на рабочей окраине. Мы жили в центре, но добрались быстро – о транспортных пробках город имел тогда смутное представление.

Припарковался в квартале от ДК. Ближе не смог, даже если бы захотел. На площади перед Дворцом колыхалась толпа: казалось, весь город явился поглазеть на покойного, лицо которому заменила восковая маска.

Народ имел три версии случившегося. Деньги (по слухам, у секретного конструктора их куры не клевали); происки НАТО (город полагал, что КБ Борецкого – это такой ответ американцам с их звездными войнами), ну и стюардесса Аэрофлота, которую конструктор, якобы, увел у кого-то из кремлевских.

Что думали по этому поводу следственные органы (дело вел КГБ и курировал лично Андропов)? Вот тут народ безмолствовал. Официальные же сообщения характер носили сугубо информационный и были более чем скудны.

Когда Ксения, изображавшая из себя вдовствующую императрицу, вылезла из машины, я, было, выдернул ключ зажигания, но, помедлив, сунул обратно.

– Ну, ты же знаешь, не выношу покойников, – кинул застывшей в высокомерном недоумении жене и развернул машину. – Буду ждать тебя здесь.

***

– Владимир Петрович, – просунула в аудиторию кроличью мордочку секретарша декана, – можно вас?

– Нельзя, но если очень хочется…– начал я.

– …то можно!– подхватил четвертый курс.

У секретарши заалела шея, вспыхнули щеки.

Шутка была с бородой, и студенты, принимавшие в ней участие, уже и не лыбились даже, но девица всякий раз заливалась краской.

– Вот вы издеваетесь,– потупив взор, пеняла Игнатову, – а вас там ждут.

– Кто может ждать? Тем более – там.

– Пронин.

Сергей Александрович Пронин, как и его мультяшный однофамилец, был силовиком. Но служил не в МВД, а в КГБ – курировал вуз, куда меня, вернувшегося из Алжира, взяли преподавать французский.

Более-менее плотно я общался с ним только раз. Когда, уже будучи преподавателем, оформлял командировку в Алижир. Но тогда сам искал с Прониным встречи.

– Здравствуйте, Владимир Петрович, здравствуйте. Надо бы поговорить, – лаская глазами, протягивал руку, чекист.

– Я вас внимательно слушаю, Сергей Александрович

– Нет, нет – не здесь. Надо бы проехать.

– Ну, вот закончу пару…

– Надо бы сейчас. Дайте ребятам задание, и поедем.

« Дал ребятам задание » и, бросив на заднее сиденье жигуля дубленку (после похорон Борецкого прошло больше месяца, и уже припекало), стал вставлять щетки, которые, если оставишь, непременно сопрут.

– Не-е-ет, на нашей, – подхватил под локоток Пронин и мягко повел к «УАЗику».

Через пять минут мы были на Пугачевской, в областном управлении КГБ, в кабинете человека, отрекомендовавшегося как Михаил Иванович.

Небольшой, кругленький, бодренький, он усадил меня, сел сам и, потирая ручки, поинтересовался:

– Догадываетесь, по какому поводу вас пригласили?

– Ну, примерно.

– Вот и славно. Вот и рассказывайте.

– Что?

– Все. Жизнь свою, Владимир Петрович, рассказывайте. И подробненько.

***

(…)

Как это писали у нас в романах? « Лишь под утро, обессилив от любви и разговоров, они заснули счастливым сном. И, возможно, именно в эту осеннюю ночь произошло таинство, которое мы называем зарождение новой жизни »…

В эту, в эту. По – другому быть не могло. Отец же не сразу после победы вернулся. Налаживал, как говорили тогда, мирную жизнь в Прибалтике. Комендантом. «Расчистка улиц, восстановление электрических и водопроводных сетей, обеспечение населения продовольствием». И все под прицелом снайперов – освобождение от «фашистского ига» горячие прибалтийские парни встретили с бо-о-ольшущим воодушевлением.

Рапорты писал. Просил об отпуске: семью не видел четыре года. Но только месяцев через пять ему этот отпуск предоставили. Краткосрочный, в несколько дней. Два добирался до станции Спирова, еще день до Каменки…

По хорошему от Спирова до Каменки час пути. Но дело было в осеннюю распутицу, к тому же никакого иного транспорта, кроме впряженных в телеги быков подполковник Игнатов на станции не обнаружил. Возле телег крутился щуплый в зипуне с чужого плеча мальчонка.

– Откуда, оголец, будешь?

– Так мы из Раменя. Зерно привозили на станцию.

– А не подбросишь ли военного до Каменки? Виноградовых знаешь?

– Так че не подбросить. И Виноградовых знаю. Ночь только переждем – быкам отдохнуть надоть.

Отыскали в здании вокзала свободные лавки, прилегли, но не надолго – тронулись до рассвета.

Шли по селу. В домах, в одном, другом зажигались керосиновые лампы, коровы мычали, тренькало о цинк молоко – хозяйки принимались за утреннюю дойку. За селом дорога змеей втянулась в лес. Стало еще темней. Парнишка шел впереди, указывая быкам путь: лес не отпускал влагу, и под ногами, колесами и копытами было сплошное месиво. Животные скользили, но упорно шли навстречу отдыху. Шли домой. С рассветом взялся накрапывать дождь. Люди в телегах накрылись плащ – палатками. Ехали молча.

– Эвон и Раменье! – крикнул возница, как только вышли из леса. – Да и вы, считай, приехали. Чуток обождите – я к председателю слетаю. Накладную за зерно отдам, да быков испрошу до Каменки.

У правления толпился народ. Женщины, в основном. Обступили, взялись наперебой расспрашивать о своих, все еще не вернувшихся. Мало что мог сказать им Петр Игнатов и почувствовал облегчение, когда на крыльце появился председатель. В гражданском пиджаке, но солдатских галифе, долго тряс фронтовику руку, зазывал в гости… Тронулись, и далеко уже ушли, а раменские все стояли гурьбой и смотрели вслед.

***

От Раменского до Каменки доехали быстро: здесь дорога – песок да галечка. На околице Петр спрыгнул с повозки, вымыл в ближайшей луже сапоги, обтер пучком сена, одернул гимнастерку и скорым шагом пошел к пригорку, на котором стояли первые каменские дома. До домов оставалась сотня метров, когда появилась Катя. За ней бежал пацаненок. «Юрка! – екнуло в груди. Бросился навстречу, схватил в охапку жену, сына, которого видел впервые, и застыл не в силах произнести ни слова.

Родня подоспела. Остановилась в нескольких шагах и почтительно ждала.

Первым молчание осмелился нарушить отец Екатерины – Павел Виноградов. Подошел и, поглаживая то зятю плечо, то дочери, повторял: «Вот и, слава Богу, вот и, слава Богу».

Тесть заметно усох. Росточком стал ниже. Походил на подростка, а в лице и вовсе появилось что-то детское.

Засуетились остальные. Мать Кати, ее сестра Антонина, Шура – жена старшего брата Михаила, ребятишки Михаила и Шуры – Римма и Владик и муж Антонины – Петр Подобедов, что вернулся с войны без руки.

После бани, где мужики до изнеможения истязали себя паром и березовым веником, Петр Игнатов предстал перед родственниками и гостями в парадном мундире, на кителе которого красовались четыре боевых ордена и три медали.

« Ну, Петро, уважил, так уважил … Знай наших, японский городовой! » – сиял дед, победно оглядывая присутствующих и потрясая кулаком, будто угрожал всем на свете врагам.

Пили, разумеется, за победу. За фронтовиков – Петра Игнатова и Петра Подобедова. За будущую мирную жизнь. Вспомнили младшую дочь Виноградовых – Дуняшу. Шестнадцатилетней ушла к партизанам, да так и сгинула где-то в лесах. Скорбно помянули старшего сына Павла Виноградова, Михаила – пал смертью храбрых 24 июля 1943 г.

– Так что у нас на все семейство, Петя, тепереча, три руки. Две моих, да одна Петра Подобедова. По самое, вишь, плечо отъяли. Хорошо хош, левую. Но ты, Петр… ты за нас не переживай. Не переживай, не беспокойся – служи. Служи Отечеству, как служил – и это выдюжим, – внушал зятю старик, не отходя от него весь вечер.

« Хаз Булат, удалой, бедна сакля твоя…», – затянула Шура.

Из-за стола встали за полночь. Чужие разошлись, родные остались ночевать у Виноградовых – кто на койке, кто на печке, кто на полу. Игнатовым постелили на сеновале.

– Как же долго, как же долго я тебя ждала…

Наутро отец уехал в Солнечногорск. На высшие командные курсы, а через девять месяцев « выстрелил » я.

***

« Выстрелил » я в июле 46-го. Год как кончилась война, и те, кто выжил в этой мясорубке, кто не угодил в родные лагеря, натерпевшись в неродных, не только поднимали страну из руин, но и вытаскивали ее из демографической пропасти. Днем победители вкалывали на трудовом фронте, а ночами истосковавшиеся друг по дружке мужчины и женщины делали ребятишек. Настрогали тьму: чаще, чем в конце сороковых в России уж более не рожали. «Вaby boomers», сказали бы союзники, у которых кривая рождаемости тогда тоже взметнулась.

Иллюстрация послевоенного «Вaby boomers», я родился у победителя и заточен был на победу. Звезды пророчествовали: «Возможности этого парня – беспредельны. В сфере воли и мудрости равных не будет ему. Он достигнет вершин власти и глубин философии. Вот только с бабами надо бы Вовчику, поосторожнее. Ну и известный труд « Государство и личность» не мешало бы проштудировать.

Говорили звезды, как водится, правду, только кто их слушает, звезды, которые над головой? Поначалу, впрочем, и намека не было на то, что проект, маркированный как «Владимир Петрович Игнатов», развернется куда – нибудь не туда. Поначалу карта ложилась…

***

Мне нет двух месяцев, а я уже лечу за границу: в Албанию военспецем назначен отец. Четыре года – в окопах (Москва, Сталинград, Курская дуга), три месяца – в госпитале, пять – в одной из советских комендатур Прибалтики, Высшие командирские курсы, и вот теперь – Албания. А подполковнику всего-то двадцать девять лет.

Албания – это, конечно, не Франция. Но, как и Франция граничит с Италией, и албанский лидер, когда еще лидером не был, учился в университете французского города Монпелье. Выгнали, правда, за неуспеваемость. Политической карьере Энвера Ходжи это, впрочем, не помешало. Даже наоборот.

Энвер Ходжа – это такой албанский Ленин. В 41-м сколотил компартию в лавке, где торговал табаком, назвал Албанская партия труда и в 44-м привел её (югославы, говорят, помогли) к власти.

Албания. Самая маленькая из стран Европы. Но – горы, солнце. Сразу два моря – Адриатическое и Ионическое. Курорт, короче, и стратегически территория немаловажная. Ну и, естественно все ее, Албанию эту, хотят. И имеют. И она все время борется за независимость. Не успела сбросить османское иго, итальянские фашисты установили свое. Теперь вот Ходжа строит коммунизм.

О политике в нашей семье не говорили. При детях, во всяком случае. И о войне подполковник Игнатов избегал говорить. Начинали говорить другие – темнел лицом и глубоко задумывался. Из того же немногого, что у него иногда прорывалось, выходила война совсем какая-то не такая, как в книжках или кино.

Война Игнатова – это « милая пехота»: от рубежа до рубежа и все на пузе». Это грязь, пот, мат, кровь, дерьмо, безумие. Это дула. Либо в лоб, либо в затылок. И победы чаще числом, чем умением.

На этой войне советский офицер мог уложить роту пленных. Прямо в своей, офицера этого, штабной землянке. Веером от живота. Без каких либо санкций. Просто потому, что кто – то из них как-то не так посмотрел. А потом спать с немкой, влюбившись в нее до беспамятства…

Это та еще сука – война, и отец не любил о ней говорить. Хотя наград у отца семь и все боевые…

***

Столицу, куда летит Петр Игнатов, и где только – только начали строить коммунизм, зовут Тирана. А главный архитектор строительства во всем, даже в костюмах, копирует другого социального зодчего, которого если и упрекнешь в гуманизме, то только абстрактного свойства.

Говорят, Иосифом Сталиным Энвер Ходжа восхищался. Не восхищался – в Иосифа Сталина Энвер Ходжа был влюблен. Во что обошлась любовь Ходжи к Сталину албанскому народу? Национализация, коллективизация, аресты – пытки – казни… Все прелести в ассортименте. Кое в чем копия оригинал даже превосходила. Скажем, религий в Албании вовсе не было никаких. Истребили вчистую и святые места, и священников, объявив страну первым в мировой истории атеистическим государством. В застенках «Сигурими» (прототип НКВД) побывал каждый третий албанец, бороды в Албании находились под строжайшим запретом, а культов личностей было аж два. Культ личности Ходжи и культ личности возлюбленного Ходжой Сталина. И когда родители выгуливали нас с Юркой по этой самой Тиране, то с плакатов за ними следили двое во френчах.

«Петя! – тянула мать отца к витрине, уставленной гуттаперчивыми пупсами, – ты погляди – соски!»

Соски пунктик моей матери. Когда в июне сорок первого громыхнуло, она была беременна Юркой. Восьмой месяц шел. И отец, тогда лейтенант, приписанный к одному из наших прибалтийских гарнизонов, отправил ее к родителям в Калининскую область. Вот в эту самую Каменку. Два дня пути. Добиралась его Катя две недели и жива осталась чудом – бомбили эшелон, не переставая.

Рожала тяжело. И молоко кончилось моментально. А сосок, конечно же, никаких. Так она их из марли умудрялась делать.

«Сложу, рассказывала, марлю в несколько слоев, привяжу к чекушке (бутылки были такие водочные, в четверть литра) и кормлю Юрку коровьим молоком».

Но скоро и у дедовской коровы молоко кончилось. У всех колхозных коров. На них же пахали – на женщинах и коровах. А больше не на ком – мужчины и лошади на войне, а быков – раз-два и обчелся. Так что Юрку на затируху перевели. Болел страшно. Мне же во всех этих смыслах отчаянно повезло. Албания моего младенчества еще не все оковы капитализма успела сбросить и жене советского военспеца казалась потребительским раем. На родину мать привезла из загранки целое состояние – отрез габардина (отцу на гражданский костюм), отрез креп – жоржета (себе и сестрам – на платья), ковер, машинку швейную Зингер и ящик мыла. Настоящего душистого мыла, а не черно-серых брусков, которыми в редчайших случаях удавалось разжиться в войну. И сильно расстроилась, когда узнала, что Албания порвала с Советским Союзом.

***

Случилось это после смерти Иосифа Виссарионовича. Отец тогда служил начальником гарнизона в небольшом городке. Мне было семь, и этот день – 5 марта 1953 года я помню отчетливо. Помню, как подполковник Игнатов формировал колонну, которая должна была идти в районный центр на траурный митинг. В ней и военные были, и гражданские, и они шли с флагами в траурных лентах, и у мужчин слезы стояли в глазах, а женщины плакали в голос.

Я тоже лил слезы. По другой, правда, причине: меня не брали в этот скорбный поход. А не брали потому, что люди решили идти на митинг пешком. Все семь километров.

Ну, и вы знаете: так было повсюду. Вся страна в едином порыве страдала тогда. А потом также дружно топтала того, кого только что боготворила. И вот тут вот Албания и порвала с нашей страной. Ее то кумир был еще очень даже жив. И жил, между прочим, долго. И ненавистного ему Хрущева пережил, и Брежнева, и Андропова, и Черненко. А после 53-го порвал не только с Советским Союзом. С одной Румынией в Европе Албания и дружила. Огородилась и жила сама по себе. Мало кого впускала, еще меньше выпускала и уверяла, что все у ней хорошо. Что еды собственной вдоволь, что промышленность и электрификация есть, а неграмотности и болезней нету. Но когда возведенный Ходжой забор рухнул, все, и сами албанцы в первую очередь, с удивлением обнаружили, что информация о коммунизме, победившем в одной отдельно взятой стране, сильно преувеличена. Магазины – потрясение матери, давным – давно опустели, даже телефон в Албании – непозволительная роскошь, а впереди планеты всей Албания лишь по количеству бомбоубежищ. 600 тысяч бетонных бункеров – у каждой семьи свой.

Тут недавно приятель мой расслаблялся в Поградеце. Один из самых роскошных албанских курортов. Вернулся, делится впечатлениями. Говорит от той Албании, которую на глазах отца моего начали строить, и где отец получил орден главного албанского воина – Скандербега, не осталось следа. Правительственный бункер типа Самарского, туристам демонстрируют. А памятники Ленину, Сталину и Ходже, что в центре каждого, абсолютно каждого населенного пункта стояли, снесли. Все до единого.

Мы с ним долго сидели, с приятелем моим, под коньячок. Павла Виноградова вспомнили. Вот этого деда моего по материнской линии. Его в свое время загоняли в колхоз. Сибирью грозя, загоняли. Всем семейством, со всей скотиною и инвентарем. Так, дед, как тетка свидетельствовала, одну только фразочку и сказал: « Ни хрена, сказал, у них с коммунизьмой этой не выйдет – неправедно это, не по-людски.» Как в воду глядел…

Но покуда – 46-й. Покуда 1946-й, Албания только – только встала на рельсы социализма, подполковник Игнатов летит выполнять очередное задание советского правительства, рядом – красавица – жена и два пацана, один из которых я.

Маленький Дуглас ныряет в воздушные ямы, и маму, еще не оправившуюся от родов, страшно мутит…

Черт! далась мне эта Албания. Два месяца мне было, когда я туда прилетел. Два года, когда улетел. А как услышу –Албания…

Знаете, есть у собачников выражение – пустая стойка. Это когда пес делает стойку по памяти. Пустостой – «беда» особо чутьистых собак. Вот, видимо, я такая собака. Албания ведь живет во мне даже не в образах. В ощущении. В ощущении скрутивших руки и ноги пеленок. И желании. Очень сильном желании вырваться из этих пут.

***

– « Выровнять ручки, выровнять ножки, все остальное скрутить, обмотать потуже и зафиксировать», – учит роддомовская медсестра молоденькую мамашу.

– « А зачем потуже? »

– «Чтоб ножки были ровненькие, чтоб не дергался, ну и чтоб знал, кто в доме хозяин».

Полвека прошло, выяснилось – ровность ног к технике пеленания отношения не имеет. Но меня пеленали туго. И, по рассказам мамы, я боролся за свободу свою как мог. И, видимо, побеждал в схватках с пеленками, потому что уже в три года демонстрировал абсолютную независимость, а в пять понуждал не только детей, но и взрослых независимость эту свою уважать. В пять меня сдали в детсад. Дело было в Чистополе, в небольшом городке, где отец служил после Албании военным комиссаром. 51-й шел, у нас с Вовкой появилась сестренка, и мама, ну что там – выдохлась. Послевоенный быт даже в семье военного комиссара комфортом не отличался. Керогаз, дровяная печка, вода из колонки, что в квартале от дома, белье кипятят в огромных цинковых баках, потом долго трут о стиральную доску, огород, а тут еще трое ребят мал – мала меньше…

Так живут одни победители. А у других в это время – «Golden 50-s». « Тратьте больше!» – несется с Капитолийского холма, и союзники потребляют как сумасшедшие. Они, «слава Всевышнему и мистеру Рузвельту» могут себе это позволить. Зарабатывают американские парни отлично. Ездят на Понтиаках, у каждого – боулинг по выходным, а в аккуратненьком, купленном в кредит (процентные ставки вполне приемлемы) домике каждого ждут два, а то и три прелестных малыша, опекаемых чернокожей няней, и собственная Лиз Тэйлор. Совсем недавно крошка довольствовалась коротеньким без архитектурных излишеств платьицем – ткани отпускались строго «по мерке». Косметикой вовсе не пользовалась – косметика и чулки в Мировую, не говоря уже о годах Великой Депрессии стоили бешеных денег. Теперь на лице ее голливудский мей кап, волосы уложены в сложнейшую конструкцию, талия утянута корсетом в рюмочку, на ногах нейлоновые чулки со швом, высокая шпилька, и в одной только верхней юбке не меньше девяти метров китайского шелка. Фрэнк Синатра что-то нашептывает из приемника последней модели… «Дорогой, я пригласила на ужин Смитов. Что ты наденешь?»

В шестидесятые генеральным в Советском Союзе был лозунг – «Догнать и перегнать Америку». Но уже в пятидесятых мы тянулись за ними. И преуспевали. В два года ( в два!) после разрушительнейшей из войн восстановили тяжелую промышленность, взялись было за легкую, но… Черчилль поведал миру о коммунистической угрозе, ну и пошло поехало. Они нам – НАТО, мы им – Варшавский договор, они нам – ядерную бомбу, мы им – водородную … К семидесятым сложился паритет: раз тридцать они нас могли уничтожить, и мы их, раз тридцать. Вот только с комфортом паритета не получалось…

***

Короче, однажды поутру меня подняли раньше обычного. Надели пояс с резинками для чулок (тогда такие пояса и чулки и мальчишки носили), матроску, парадный мой костюм, и отвели в детсад.

Я когда в армии служил, бегал к одной студентке из педучилища. В воспитательницы ее там готовили. За солдатский ремешок девчонка держалась со страстью и редким для юной леди профессионализмом. Но детей, а равно будущую свою профессию на дух не переносила, о собственном же опыте пребывания в дошкольном учреждении иначе как с содроганием не вспоминала. «Мой личный маленький Бухенвальд» – говорили о детсаде, в который ее водили. А мне и тут повезло. Я не знал, что такое «час позора», когда с описавшегося снимают трусы и держат на виду у всей группы. И перья вареного лука («ешь – иначе не выйдешь из-за стола!») не выворачивали меня наизнанку. Детсадовская жизнь не оставила в моей душе не только шрамов, вообще – ничего. По одной простой причине – в детсаду я пробыл пять часов ровно.

***

Привели, оставили, я не ревел. Были такие, которые слезы лили безостановочно. Ваш покорный слуга не проронил ни слезинки. Хотя когда за Игнатовым – старшим затворилась, обитая дерматином дверь, а Игнатова – младшего возле нее решительно остановили, он заподозрил, что попал не туда, где хотел бы быть. Как – то это его напрягало – сидеть на скамейке, когда хотелось бегать. Бегать за другими детьми по кругу, когда хотелось сидеть. Не понравилась манная каша в комочках. Но больше всего не понравилось то, что средь белого дня уложили на одну из тридцати маленьких коек и приказали спать.

К койке я не имел претензий. Дома спал ровно в такой же, железной с панцерной сеткой. Но дома днем я спал в исключительных случаях. Если, к примеру, корь. А тут …

Мне велели закрыть глаза, и я их закрыл. Но только нянька из спальни вышла, стал пялить сердито глаза на потолок. «Солнце не спит, никто не спит, а я должен?!» – негодовал, помню, и после полдника, на прогулке, нашел в заборе дыру и минут через десять уже стоял в сенях комиссарского дома.

– Вовка?! – ахнула мать. – Они ж там в саду с ума сойдут…

Наказала следить за сестрой и помчалась успокаивать воспитательниц.

Утром следующего дня разбудить меня не успели – проснулся сам. Обнаружил возле кровати чулки, матроску и двинул на кухню, где у крошечного в темных пятнах зеркала, брился отец. Уперся глазами в пол и сказал негромко, но твердо: « Я туда не пойду».

Около получаса Игнатов старший пытался убедить Игнатова младшего, что детский сад это совсем не так плохо, как можно вообразить. Не смог. Детский сад я победил точно также, как когда – то побеждал пеленки. Так что манную кашу ел теперь мамину – без комков. Когда хотел – сидел, когда хотел – бегал. Бегал преимущественно во дворе, образованном зданием военкомата, принадлежащим военкомату гаражом, дровяным сараем с погребом и домом, в котором жила семья военкома.

Двор не был большим, но очень хорошо подходил для мальчишьих забав. Там было много всяких закуточков, а посреди – низина, которая по весне становилась лужей настолько большой, что мне, пятилетнему, казалась морем, а море я любил больше всего на свете. После мамы, папы, брата, сестры и, конечно же, моряков.

***

Живьем моряков я в детстве не видел – только в книжках. А море – на репродукции картины художника Айвазовского «Штиль на Средиземном море». Вставленная в помпезную раму, она прикрывала неистребимую ничем плесень в углу, но моря это не портило. Гладь его золотилась в лучах вечернего солнца, и если я долго-долго на гладь ту глядел, то в животе у меня делалось тепло, немного тревожно, а потом вдруг все – и комната, и дом, и городок, в котором мы жили, все исчезало! Справа и слева – золотистое море, а прямо по курсу – таинственная земля.

– Это что? – взобравшись на табуретку, тычу пальцем в скалистый берег.

– Алжир?– предполагает отец.– Страна такая.

– Хочу в Алжир

– Да там – пустыня.

– Хочу.

Отец пожимает плечами, и я понимаю, что если сам себе не помогу, мне никто не поможет, и решаю плыть. На чем? А у меня был корабль. Стоял в дровяном сарае и ждал своего часа. Все думали фанерный ящик. На самом деле – флагман отечественного флота «Варяг», герой песни, которую мы пели втроем – папа, Юрка и я.

И вот час «Варяга» настал. Я вытащил его из-за поленицы и, отбуксировав к луже, толкнул в ее воды. Ящик призывно покачивался на ряби, которую устроил весенний ветер. Я втиснулся в судно и… почувствовал, что иду ко дну. Дно оказалось неглубоким – мне по колено. Но задача была не дойти до того берега лужи, а доплыть.

Стал размышлять над тем, как усилить плавучесть. Умом и сообразительностью я отличался уже тогда, и решение нашел моментально – шуба. Шуба, которая была на мне, могла спасти ситуацию. Скинуть ее было делом минуты. И это было большим облегчением – скинуть шубу.

***

Шубу свою я ненавидел. Всей силой ненависти, на которую способен пятилетний организм. И дело было даже не в том, что на дворе стояла весна, а шуба одежда зимнего сезона. А в том, что она была девчачья! Но других шуб у мамы для меня не было. Вообще в стране были большие проблемы с шубами, как и со всеми прочими товарами группы «б», и за этой цигейкой мама стояла… ну я не знаю…сутки! Ей писали на руке химическим карандашом номер очереди, и она убегала нас покормить и возвращалась. Потом убегала снова…

За этой шубой мама стояла черти сколько времени, и сначала шубу носил Юрка. После меня она должна была достаться сестре. И досталась, но в значительно менее достойном виде, чем тот, в котором могла достаться, не примени я ее в борьбе с водной стихией.

Скидываю, значит, шубу, устилаю ею дно корабля, вода с корабельного дна исчезает, но корабль по – прежнему не плывет. Представляете мое разочарование?

Домой я пришел, волоча мокрую шубу за рукав, и был, мягко говоря, ошарашен приемом.

Мама не снимала сухое белье с натянутой в сенях веревки. Она мокрое на веревку вешала, и удар, который нанесла по моей заднице простыней, был, как понимаете, неслабым.

Но не сила удара перекрыла мне кислород. Я недоумением захлебнулся. Никто за все пять лет моего существования не поднимал на меня руку. Никто! Крика и того не было. Даже когда оставил детсад. А тут, из-за какой – то гадской шубы!

Недоумение перешло, как у меня водится, в негодование, но я и его не выплеснул в рев. Сжал, что было силы губы и кулаки, и стоял. Молча стоял, и не шевелясь. Стоял, и когда мать лупила меня мокрой простыней, и когда, бросив лупить, бросилась на крик сестры в комнату. Долго стоял. Потом прокрался на кухню, отрезал от кирпичика черного два здоровенных ломтя, густо посыпал сахаром, склеил (когда склеишь, хлеб влагу дает и вкуснотища такая, что пирожных не надо), завернул этот свой сухой паек в отцовскую «Красную звезду», и вышел из дома с тем, чтобы уже никогда в него не вернуться.

– Не вернусь, ни за что не вернусь. В Алжире буду жить. Там тепло – шубы не надо. До моря дойду, в лодку сяду…Хотя, до моря пешком не дойдешь, пожалуй.

Последняя мысль не лишена была логики. Я взял ее в качестве руководства к действию и заглянул в гараж, где стояла принадлежащая военкомату полуторка. Водитель, Иван Никифорович Гурьянов, куда – то явно собирался.

– Ты, дядь Вань куда? – поинтересовался я, как бы между прочим.

– В лес по дрова.

– Доеду, решил, до леса, там видно будет. – Возьми, прошу Ивана Никифоровича, – и меня с собой.

– Чего не взять? Только ты пойди у мамки спросись

Пошел. За угол. Постоял там минуты три и обратно. Отпустили, говорю.

Сели мы в полуторку и погнали за дровами.

***

Лес, в котором у военкомата была делянка, от нас километрах в двадцати. А время обеда. Так что пока до леса добрались, пока грузили, стемнело. Грузил в основном дядя Ваня, конечно, а я так – прыгал рядом, и за прыганьем этим как –то призабыл и о побеге , и о том, что к побегу подвигло.

Стали груженые возвращаться назад и застряли. Дядя Ваня рубит сучья, под колеса пихает: полуторка – ни туда, ни сюда.

– Ну, че, браток, ночевать будем.

Сидим. Есть охота… Вспомнил про «пирожные». Достал, разлепил ломти, умяли мы их с дядей Ваней. Повесело, но потом опять сжалось все в животе. Никифорович задремал, а я глазенки в тьму таращу. Жуть. А тут еще вдруг – огоньки: один, второй, третий…

– Волки, – ору, – волки!

– Да какие волки, – дядя Ваня смеется. – Батька тебя ищет.

И действительно – отец. Снял роту солдат и в лес – прочесывать. Ни слова упрека. Отмыли, накормили, уложили спать. На другой только день, вечером, папа присел на краешек моей койки, подоткнул одеяло, спрашивает:

– Знаешь, Вовка, что в армии самое главное?

– Что?

– Устав. А он велит докладывать командиру: куда солдат идет и что собирается делать.

– А моряку велит?

– И моряку, и летчику. Так что, давай – ка, сынок, по уставу жить.

Вы знаете, я пытался. Я помнил этот наш разговор и даже когда сам стал отцом, пытался жить по уставу. Но всякий раз оказывался в такой жопе… А те, кто жил вопреки нормам и правилам, они оказывались на коне. Не укладывается человечья жизнь в параграфы устава. Не человечья – легко. День, как и положено, сменяет ночь, зима – осень. Вот и за той весной наступило, как и предписано, лето.

***

За той весной наступило лето. То было последнее лето мое перед школой, и этого лета я тоже не забуду. Даже если вдруг захочу. Как гляну в зеркало, так обязательно вспомню. Вот этот вот шрам на лбу напомнит.

В то лето у старшего брата появился новый приятель – Трясило, фамилия. Одного с Юркой возраста. Он был точной копией своей матери, хирургической медсестры, и полной противоположностью своего отца – рабочего какого-то предприятия.

Трясило – младший был тощий и анемичный пацан. Мы его звали Моль. Трясило – старший походил на медведя. Под метр девяносто, с толстым загривком, поросшим мехом. В свободное от работы время папаша Моли коллекционировал бабочек. Делал это вдохновенно, яростно, я бы сказал, и все, буквально все стены их большой, метров в двадцать, комнаты (они в барак вселились) обвешены были коробками, за стеклом которых сидела на иглах засушенная красота.

Эта красота завораживала нас, и мы под любым предлогом стремились просочиться к Моли в барак.

Трясило-старший реагировал на наши визиты добродушно.

Энтомологическая коллекция Трясило-старшего изыском, как я сейчас понимаю, не отличалась – типичные чешуекрылые среднерусской полосы. Но у коллекционера была библиотека. Книжки с картинками, и вот там вот – преудивительнейшие образцы. Зацепила меня, впрочем, не самая выдающаяся по размеру и окрасу особь. Сантиметров семь от крыла до крыла. Оливкового цвета грудь, оливковое брюшко, оливковые с пеплом по краям передние крылья, а задние – розовые с двумя черными полосками и с черным и красным пятнышками.

Чем? Может тем, что походила на колибри? Ну, очень бабочка эта похожа была на птаху, которую я обнаружил, разглядывая с отцом энциклопедию Брокгауза и Эфрона. Я потом долго ей грезил. Ну и в этой вот бабочке колибри узнал.

– Бражник помаренниковый – блеснул эрудицией Моль, заметив, что я завис над страницей.

Бражницей у нас звали продавщицу овощного ларька, сваренного из сетки – рабицы. Самородок, женщина эта могла поправить здоровье любому в самый из неурочных часов, поскольку умудрялась гнать самогон ну разве что не из топора. И я, конечно же, удивился: почему и бабочка – бражник?

– А фиг ее знает. Она во Франции водится.

–А Франции это где?

–Далеко. Отсюда не видно, – утомился удовлетворять мое любопытство Моль и конфисковал книжку.

Но я почему – то не терял надежды. Надежды встретить похожую на колибри бабочку в наших краях и следовал за Трясило – старшим неотступно, когда, взяв сачок и повесив на шею лупу и ножик, тот отправлялся охотиться.

***

В конце – концов мы с братом тоже сделали себе по сачку, раздобыв кусок алюминиевой проволоки и вымазавшись с ног до головы зеленкой, когда красили марлю. Брали также на охоту коробку из – под конфет, но коллекции не составили. Поймаем бабочку, почуем, как та трепещет под пальцами, и отпустим. И вообще непосредственно ловлей занимались не долго. Больше носились и орали счастливо от переизбытка сил. Моль участия в этих наших оргиях не принимал, только взирал меланхолично. Зато, рыская по окрестностям, мы открыли много замечательных мест. В частности – поле подсолнухов.

Забив на бабочек, ломали подсыхающие стебли, затачивали ножичком корень и, получив, таким образом, дротики, превращались в индейцев племени апачей. Я – Железный коготь, Юрка – Ястребиный глаз…

И вот выскочил как-то из зарослей Железный коготь, а Ястребиный глаз подумал, что – бледнолиций враг и вписал этим своим копьем прямо Когтю в лоб.

Рванули домой. Кровищи… Мать, помертвела, а отец схватил меня в охапку и помчался в санчасть. Зашили, укололи от столбняка, сижу – «голова обвязана, кровь на рукаве», в коридоре санчасти, рядом – отец, мимо идет офицер, буквой «Г» скрючился.

– Че это он?– спрашиваю отца

– Да это у него, сынок, радикулит

Ну, думаю, не-е-ет. Вот этого у меня уж точно не будет.

Как же я ошибался! Вся моя причудливая биография, все мои комедии, драмы и трагедии будут разворачиваться на фоне радикулита. Все!

Но следователь просил «подробненько», так что, с вашего позволения, я продолжу. Конечно, следователю я излагал не так подробно факты из своей биографии. Но, если вам это интересно, то я рассказываю дальше.

***

1953-й. Отца переводят из небольшого городка в крупный областной центр. В штаб военного округа. С одной стороны – повышение, с другой – нет квартиры. Снимаем в частном, как тогда говорили, секторе.

Частный сектор в нашем случае – это ветхий домишко одинокой старушки. Это дровяное отопление, клозет – на ветру и колонка в квартале от дома. Ну, положим, и в Татарии – грелись печкой, и вода, и туалет – на улице, но там целый дом

был нашим, а тут на пятерых на нас одна, метров шестнадцати, комната.

Как-то отец приходит со службы и буквально сияет: «Все, мать, квартиру дают. В самом центре, трехкомнатную. Приеду из командировки, пойдем смотреть».

Приезжает, квартиры нема. Руководитель оркестра округа перехватил.

Вечером, накормив и рассовав нас по койкам, мама сядет штопать носки. Тык – тык иголкой о лампочку ( лампочку в носок вставляли, чтоб сподручнее было штопать), а у самой слезы в три ручья. Отец китель накинул и – на крыльцо. Тоже переживал сильно.

Больше года мы вот так вот маялись, наконец, дали в штабе округа адрес. Езжайте, говорят, посмотрите. Всем семейством поехали. Не центр, но и не окраина. Две, а не три комнаты, но кухня большая, большая прихожка, ванная, туалет…Мама опять в слезы, но уже от счастья. Короче, вселились.

Вселились, и стали ходить мы с братом в школу (в двух кварталах от дома), но вот она не застряла в моей памяти. А потому что ничего особенного в этой школе не происходило. Особенное произошло во дворе. Я, братцы мои, во дворе этом нашем впервые влюбился.

Сколько мне было? Да лет, наверное, девять. Но, уверяю вас, это была любовь. И никакая не платоническая. Шапка густющих волос, рот большой и припухшие как бы губы, ноги длинные и удивительно для девятилетней девочки женственные… Бриджит Бордо в миниатюре! Взрослые мужики на нее заглядывались, а я так и вовсе ум потерял.

– Как тебя девочка звать? – спрашивали ту, что вскружила мне голову.

– Анечка, – отвечало дитя с достоинством принцессы крови, хотя рождено было в семье пролетариев. Отец, правда, дорос до начальника цеха подшипникового завода, мать трудилась там конролером ОТК. «Наша Анечка». Иначе и они ее не звали.

И вот этой вот их Анечкой я бредил. И ночью, и днем. Быть рядом, слышать голос, чувствовать запах волос, касаться – рукой, плечом, спиной… хотя бы края одежды. И возможности для этого были. У нас во дворе жили сразу несколько мальчишек моего приблизительно возраста. Мы сколотили теплую такую компанию, к ней примкнули две девочки, и одна из них – Анечка.

Сарай. Огромный сарай стоял посреди двора – склад магазина «Гастроном», что был на первом этаже нашего дома. Зимой возле сарая этого наметало высокий сугроб, и мы падали в него со складской крыши, устраивая кучу – малу. Я делал все, чтобы в руки мне попалась, как бы нечаянно, та, которую обнять мне хотелось страшно. И она попадалась!

И между строительством снежной крепости и догонялками, я как понимаете, всегда выбирал догонялки. Вообще все наши забавы, зимние или летние, все эти казаки – разбойники, выбивалы, штандеры, ножички, прятки, снежки, оценивал с позиции «страсти нежной» исключительно и продвигал ту, которая давала мне возможность максимальной в тогдашней ситуации близости.

Я часами сидел в комнате у окна – окно комнаты выходило во двор. Я уроки на окне этом делал – только бы не пропустить момента, когда принцесса выйдет во двор. Увижу рыжую лисью шапочку и мчусь в прихожую.

– Вова! – оклинет мать, – не забудь Наташу и санки.

Наташку катать! Мне бы Анечку! Но я находил выход и из положения. Я сажал пятилетнюю сестрицу на санки и носился с такой скоростью, и такие виражи крутил, что Наташка то и дело падала в снег. Отводил промокшую сестру домой, и начиналось счастье – я катал Анечку. И тут, конечно же, не тащил санки ни за какую веревку. Становился у Анечки за спиной и сани толкал, опустив голову так, чтобы можно было тереться щекой о рыжий мех ее лисьей шапки.

Летом катал на трехколесном велосипеде. Усаживал на седло, а сам бежал сзади, взявшись руками за руль и получив, таким образом, возможность прижиматься не только щекой – всем своим телом.

***

Летом не нужно было делать уроков, и, сгорая от нетерпения увидеть Анечку, я часами торчал в ее подъезде. Она жила на третьем этаже. На лестничной площадке между вторым и третьим было окно с широким подоконником. На нем я сидел.

И вот, помню, как-то, сгоняв по просьбе матери за хлебом, вбегаю в Анин подъезд, но слышу голос ее и торможу.

Прислушиваюсь и понимаю, что сидит она на «моем» подоконнике. И сидит не одна, а с подружкой своей, тоже, между прочим, Аней, и как-то не по-девчоночьи той внушает:

– Замуж выйду только за военного. Посмотри, на Игнатовых. Как Екатерина Павловна одевается. Какая у них мебель. У кого такая есть? Ни у кого!

Достаток моей семьи – вопрос, скажу вам я, спорный. Отец приносил 3 тысячи 500 рублей (350 после реформы 61 года). Деньги неплохие, но работал один, а в семействе, напоминаю, пять ртов. Рабочий подшипникового завода, а в нашем дворе преимущественно рабочие жили, получал не меньше. А если двое работали, то больше вдвое, а работали у ребят нашего двора, как правило, и отец, и мать. Куда уходили деньги? Ответ вы могли бы найти в рюмочной – в нашем гастрономе была. И в пивнушках – имелось несколько на пути от заводской проходной до арки нашего дома.

Ну, а вот насчет мебели Аня была права: такой – ни у кого. Вообще мебель тогда была дефицитом, у нас был – антиквариат. Генерал Кудинов, отбывая в Москву на повышение, продал отцу гостиную, которую вывез из Германии. Круглый на ножках в виде львиных лап стол, резная горка, диван, часы с боем, стулья, со спинками из плетеной соломки. Внушительная такая, на века сделанная мебель. Отец все ходил, ходил вокруг этих стульев и говорит: «Больно большие, надо продать», дает объявление в газету, приходят люди из местного драмтеатра и стулья у нас покупают.

Потом мы расстались и с диваном. Вынуждены были расстаться. Соседи с верху нас затопили так, что мебель плавала, и диван пришел в полную негодность. Но стол, горку и часы спасли. Я отыскал отличного реставратора – стоят теперь в моем доме и являются предметом вожделения приятеля, большого любителя и знатока всякой такой старины. На одной из ножек он обнаружил римскую цифру VII, а на крепеже – эмблему льва и сказал, что я могу сделать состояние: лев свидетельствовал о том, что изготовлена мебель в Баварии, а римская семерка – о том, что произошло это в 1907 году.

–Если когда – нибудь твой бизнес рухнет, бедствовать тебе не придется. Ты продашь гостиную мне, и будешь продолжать пить Шато Грюо Ляроз 1995 года, – строит прогнозы приятель, рассказывая попутно, как мы промахнулись со стульями.

Стулья отец продал уже после денежной реформы 61 –го. Десятка – стул. На десятку в России можно было тогда посидеть в ресторане с девчонкой. Но, конечно же, не под Шато Грюо Ляроз. Далеко не под Шато. Но когда я стоял, притаившись, на первом этаже анечкиного подъезда и, трепеща, внимал ее голосу, гарнитур еще был в полном составе. То же, что было произнесено этим голосом, меня потрясло.

– Елы –палы! –думаю, я же в третьем классе! Это ж сколько мне еще до военного. А она уже собирается замуж!

Я был в ужасе. В ужасе! Но до 56-го как-то дожил.

***

Первого мая, первого, а не девятого, прежде были парады. Отец на этих парадах командовал сводным батальоном офицеров штаба округа – шел впереди, с обнаженной шашкой.

В 1956-м он впервые взял меня, а не Юрку на этот парад. И до самой площади, а это довольно далеко, мы шли пешком (общественный транспорт в этот день не ходил), и я нес отцовскую шашку. Тяжеленная, но я не выпускал ее из рук. Милицейские кордоны стояли. Чем ближе к площади, тем больше кордонов. И там всех задерживали, на этих кордонах. А нас с отцом пропускали. И казалось, что все, абсолютно все на меня смотрят и страшно завидуют. Для абсолютного счастья не доставало одного: чтоб среди тех, кто смотрел на меня, была Анечка. Чтоб и она… прежде всего она видела, как шел я с шашкой через кордоны и как стоял (единственный мальчик!) на трибуне под памятником.

Офицерский батальон открывал парад, и когда отец присоединился ко мне, площадью проходили курсанты.

– Кто это? – спросил я отца.

– Военными будут. В военном училище учатся.

«Здоровенные тоже мужики. И до них расти, и расти, – думаю я, и внутри у меня начинает мрачнеть…Но тут на горизонте показалась коробка черная. 10 х 10. За ней – вторая, третья…

– Суворовцы, – поясняет отец.

Первой «коробкой» шли тоже совсем взрослые парни. Ну, как курсанты примерно. Те, что двигались следом, были, как и мой брат, подростки. Но последними… Последними на площадь выдвинулись мальчишки того самого возраста, в котором имел «несчастье» пребывать я.

Вот оно решенье проблемы! Вот!

Всю дорогу домой отец вынужден был рассказывать мне о Суворове и суворовцах. Утром стал просить его пойти в училище и узнать, с какого возраста в суворовцы берут.

– По-моему, с пятого класса – предположил отец.

У-у-ух! -провалилось сердце.

– Нет, ты пойди и узнай точно!

– Ты, знаешь, с четвертого, – сказал, вернувшись со службы, отец. – Формируют целую роту.

– Хочу в суворовское, – сообщил я за ужином.

– Только через мой труп, – отрезала мать. – Мотаться по гарнизонам! С меня хватит отца.

И так весь месяц: я заявляю, что ни в какую школу не пойду – только в училище, а мать – «убивайте меня – не пущу».

За неделю до экзамена ( сдавать нужно было русский – диктант, и арифметику) собрали семейный совет. Я букой сижу, мама – в слезах, отец из угла в угол ходит. Ходил, ходил, наконец, говорит:

– Ну, это же не концлагерь. Ну, отдадим мы его в суворовское, не потянет, или, вдруг, разонравится – возвратится домой. Да и по окончании совсем не обязательно в высшую военную школу идти. Можно и по гражданской части. А? Кать?

Глава 2

– Диеп? Ты учился в Диепе?! – ахнула Катрин

Судьба свела нас в международном студенческом лагере. Мне чертовски нравилась эта стройная француженка. Я жаждал взаимности, и, зная обольстительную силу своих вербальных импровизаций, начал рассказывать ей о кадетсве.

–Почему Диеп? – удивился в свою очередь я.

То, что слово «кадет» имеет французские корни ( “капдет” на гасконском наречии «младший по возрасту», а в XVII веке так назывались молодые люди благородного происхождения, предназначенные для военной карьеры), мне, конечно же, было известно. Французский – моя специализация. Но что вплоть до 1964 – го, сначала в Версале, а потом в Диепе действовал кадетский корпус, где учились дети русских эмигрантов, было для меня открытием. Тогда, впрочем, развивать эту тему не стал. Тогда меня занимало совсем другое, и от слов я переходил к делу.

И вот теперь, выстраивая на досуге «генеалогическое древо» своего суворовского училища, выясняю, что и у нас, и у воспитанников закрытого учебного заведения, квартировавшего сначала в резиденции французских королей, а затем на берегу Ла Манша, учебные программы писались практически под копирку.

Даже балы свои мы открывали одним танцем. Котильон называется.

Случайное совпадение? Да, нет. Не случайное. Эмигрантские кадетские корпуса (а они, между прочим, были не только во Франции) замышлялись как приемники кадетских корпусов царской России. Человек, которому мы обязаны суворовскими училищами, думал, как ни странно, в том же направлении.

С 1943-го по 1944-й в Советском Союзе, все еще воюющем Советском Союзе, открыли два нахимовских училища и семнадцать суворовских. И, говорят, визируя проект соответствующего постановления, Сталин сделал приписку – «по типу царских кадетских корпусов». Тех самых корпусов, что в 18 –м ликвидировали как образовательную систему, не совместимую с новой политической ориентацией России. Корпусов, чьи воспитанники на манифест об отречении Николая II отвечали пением «Боже, Царя храни», а в Гражданскую сражались отнюдь не на стороне «революционной России». И, тем не менее – «по типу».

"Кадетские корпуса имеют целью доставлять малолетним, предназначенным к военной службе в офицерском звании, и преимущественно сыновьям заслуженных офицеров, общее образование и соответствующее их предназначению воспитание", – читаю в «Положении о кадетских корпусах».

"Суворовские военные училища имеют целью- подготовить мальчиков к военной службе, дать им общее среднее образование и соответствующее их предназначению воспитание", – читаю в «Положении о Суворовском».

С одной стороны, шаг вроде естественный – открыть начальные военные школы на полном пансионе: тысячи беспризорных мальчишек в стране, да и командный корпус армии, обескровленный войной и предвоенными, в скобках заметим, репрессиями, требовал притока свежих сил. Но если вдуматься … Были ж детдома. И специальные учебные заведения, готовившие из юношей призывного возраста офицеров, имели место быть. Почему вдруг понадобилось открывать военные училища еще и для детей, воссоздавая уничтоженную систему?

Вообще говоря, это отнюдь не отечественное изобретение – кадетские корпуса. Тут впереди планеты всей Пруссия. Мы позаимствовали.

Идея принадлежит Петру I. Но абсолютное воплощение она нашла с воцарением Анны Иоанновны. Опираясь на опыт Пруссии, племянница Петра Алексеевича, учредила “Корпуса кадет шляхетских», заложив, таким образом, систему воспроизводства не только военной, но и государственной элиты. Времена стояли для российской государственности смутные, а в системе этой все было направлено на то, чтобы заложить в сознание воспитанника вкусы, привычки и представления, необходимые для формирования должного мировоззрения. Мировоззрения «истинных патриотов и государственников». И получалось! Обработанные этой системой люди, и блестящую образованность демонстрировали, и великолепные человеческие качества и при этом становились мощнейшей опорой действующей власти.

Система была жесткая. Даже жестокая: "Содержать надлежит молодых людей весьма строго и за преступления штрафовать. (…) которые ж будут провождать свое время в лености и не будут показывать ни малейшей охоты к наукам, таких сперва наказывать фуктелем, арестом, не пускать их со двора, наряжать в шуточное платье; если ж ничто не поможет, то чтоб такие не занимали места у других, отсылать для написания в армейские полки, в унтер-офицеры или рядовые, смотря по их поведению. А если кто из кадет впадет в большие преступления и пороки, в воровство или в другое тому подобное бесчестное дело, таковых наказывать публично розгами, и, выписав из корпуса, определять в фузелеры, или отсылать по тому ж в военную коллегию для написания в солдаты в армию".

При Александре II систему решили «гуманизировать» – система начала давать сбои. Александр III вернул все на круги своя, и Александра III можно понять: в российском обществе зрели протестные настроения, идеи анархизма овладевали все большим количеством умов, терроризм сделался модной забавой, все ощутимей становился дефицит «истинных патриотов и государственников».

XX-й. Сороковые. Тут локомотивом «падения нравов» стала война. Люди повидали уже самое страшное, потеряли все, что могли потерять, и для них невозможного было мало. Его уже практически не осталось – невозможного. Ушел и страх. «Однова живем!»,– решали выжившие и становились морально все менее разборчивыми. И все менее управляемыми. Особенно молодые. И репрессивных методов тут было мало. Нужна была идеологическая подпорка. Коммунистическое завтра мало кого грело – прозорливый Сталин обратился к историческому прошлому. Возвратил армейцам погоны, ввел новые, учрежденные в честь великих русских полководцев, ордена, и открыл суворовские училища.

Богу, Царю и Отечеству служили кадеты. У суворовцев воспитывали «беззаветную преданность и любовь к Родине и Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)". Но сути дела это не меняло: опора действующей власти. Опора, и на ресурсах Сталин не экономил. Лучшие здания, лучшее обеспечение, блестящие педагоги, воспитатели все – фронтовики в чине не ниже майора, у руля – боевые генералы.

***

«Хватит с меня одного военного! Слышишь? Хватит! – сердилась мама, едва я заводил речь о Суворовском. Но отцу все-таки удалось ее уговорить.

В нашем городе Суворовское появилось в 44-м. В начальниках – советский генерал, а в прошлом – полковник русской армии и выпускник одного из пятидесяти кадетских корпусов царской России. И вторым по счету начальником был генерал. Великолепный гимнаст и фехтовальщик, тоже когда – то носивший форму кадета. Ну, вот нашлись такие.

Впрочем, когда я поступал, а было это, напомню, в 56-м, нашим Суворовским командовал Петр Павлович Гречишников. Как и мой отец – полковник. И, как и отец, прошел всю войну.

Здание, меня оно поразило.

Анна Иоанновна своих первых кадетов разместила во дворце сосланного Меншикова. Роскошном совершенно дворце. Нашему училищу досталась одна из жемчужин модерна.

Голубой кафель облицовки, мрамор лестниц и перил. Когда-то в этом здании «сидело» губернское правительство, потом его занимало реальное училище, от которого училищу суворовскому достались оборудованные кабинеты естествознания, минералогии, химии, столярно-токарная и переплетная мастерские, музыкальный и рисовальный классы, две библиотеки – фундаментальная и ученическая. И был у нас еще один корпус. На соседней улице. В четыре этажа, а рядом – стадион с футбольным полем, беговой дорожкой, волейбольной и баскетбольной площадками. В этом корпусе жили младшие воспитанники. Поселили на время экзаменов там и нас.

Нас около ста. Сто – это рота. Строят, знакомят с распорядком и ведут в столовую. Первый обед в Суворовском. Боюсь его страшно. Больше, чем диктанта и примеров.

«Нет, тебя не возьмут», – вздыхал отец, глядя, как я ковыряюсь в жарком, которое мама приготовила к прощальному ужину. Эти его вздохи не выходят из моей головы, и я в напряжении жду, что в Суворовском дадут на обед.

На первое подали щи, на второе – макароны с рагу. Щи я кое-как проглотил. Кое – как запихал макароны, а вот рагу.

Там был кусок сала, и мне никак не удавалось этот кусок проглотить. Я его – в глотку, он – обратно.

– Замуж выйду только за военного, – слышу жаркий шепот девочки, по которой схожу сума, и продавливаю мерзкий жирный кусок. Мутит страшно. Оглядываюсь: там – щи недоеденные, там – макароны…

Из сотни «абитуриентов», по-моему, я один оставил тарелки пустыми. Ну, думаю, ничего – примут. Главное теперь – экзамены сдать.

Первый – по русскому языку, и, готовясь к нему, мы несколько дней пишем диктанты. Пишем диктанты, потом обед, после которого по распорядку – прогулка. Гуляем на стадионе. Кто на турнике пытается подтянуться, кто в футбол играет. И вот на одной такой прогулке возникает ситуация, которая вновь ставит все под угрозу. Буквально все.

Мы только три дня в Суворовском, и друзьями я еще не успел обзавестись, а неприятель у меня уже есть. Сергиенков такой. Здоровенный, на голову выше меня, но с нервным тиком. Веко у него ходуном ходило, и мы его звали Моргуша. Прозвище придумал не я, но именно мне доставалось от Сергиенкова более прочих. Задирал беспрестанно, внутри меня все клокотало, и однажды я не сдержался.

Там яма для прыжков в длину, на стадионе. Ребята прыгают, я не могу – Сергиенков меня толкает. Раз толкнул, другой, третий.

– Ты, Моргуша! Кончай, понял?

А он мне – подзатыльник, и я носом прямо в этот песок. Обида страшная! Набираю, не поднимаясь, горсть и песок летит ему в глаза, и пока он моргает, накидываюсь, валю, начинаю сладострастно дубасить, но чувствую – на плечо ложится рука. Тяжелая такая рука и, вот так вот встряхнув за рубашку, с неприятеля стаскивает. Оборачиваюсь – генерал. Отец Сергиенкова.

– В чем дело, товарищ воспитанник?

У меня аж руки похолодели: «Теперь уж точно не примут».

– А чего он сам, – гнусавлю, как это у нас, у пацанов, водится.

– Стоять. Здесь. До моего приказа, – чеканит генерал и вместе с сыном уходит.

Стою. Мальчишек на самоподготовку позвали – я ни с места. Жарища, голову печет, а я возле вот этой ямы. Для прыжков в длину.

Час стою, другой – выходит из корпуса майор Нестеренко:

– Игнатов, ты почему здесь, когда вся рота на самоподготовке?»

– Генерал Сергиенков приказал.

– ?

– Я с его сыном подрался.

– Драться, конечно, нехорошо, но я отменяю приказ генерала.

– А вы разве можете?

– Могу, – говорит. – В некоторых случаях.

Весь остаток дня и полночи, наверное, мучила мысль: что будет? Нас по взводам расформировали, двадцать пять человек – в каждом. Но спим мы, все сто, в одной огромной, со спортзал, заставленной рядами железных коек, комнате. Так вот, я не сплю.

Утром приехал отец, говорил с командиром. Не знаю о чем, но оргвыводов не последовало. И экзамены я сдал. На пятерки.

Форма, которую нам выдали, зачитав приказ о зачислении, была копией той, что носили кадеты царской России. Черные шерстяные брюки с красными лампасами; гимнастерки – зимняя черная и летняя белая, парадный мундир, со стоячим красным воротничком, украшенном по окружности золотой лентой. К парадному мундиру прилагались белые перчатки.

Гимнастерки носили на выпуск, но под ремень, а шинель тоже была черной. Черной, очень длинной и очень взрослила нас, что нам, как вы понимаете, нравилось. Шинель наша нам нравилась, хотя с непривычки казалась страшно жесткой и сковывала движения. И в ней было не жарко зимой. Но потом не было ее родней. Она была нам и одеялом, и палаткой – дождевые капли скатывались с шинельного сукна, как с брезента.

Невероятно гордились мы красными погонами: суворовца, вице-сержанта (командиров отделений), вице-старшины (заместитель взводного командира). И вообще к своей форме относились с трепетом. Гладили по нескольку раз в неделю брюки, борясь с пузырями на коленках. Натрем изнанку мылом и утюжим через газету. С мылом стрелки держались значительно дольше. Кстати, делали мы их и на рукавах гимнастерок. И на спинке. Модники на спине утюжили по три: две вертикальных и одну горизонтальную.

Начищали, само собой, до блеска пуговицы (они у нас из латуни были) и пряжку ремня. И именно в Суворовском я впервые взял в руки иголку. Сначала для того, чтобы пришить подворотничок. Потом, чтоб модифицировать брюки – ширина наших брюк колебалась вместе с колебаниями моды.

В пятидесятых мода предписывала брюки широкие. Очень широкие. А у нас были не очень. Но мы не мирились. Мы выбивали у стула седушку, сиденье, хорошенько мочили свои суконные штаны, натягивали на эту самую седушку, и к утру получали клеши, которым мог бы позавидовать моряк революционного Балтийского флота.

Ну а потом пошли «дудочки», и мы стали брюки свои ушивать. Ушивали вручную. Изобрели «машинный шов» и «строчили». Некоторые с бешеной просто скоростью.

Сергеенков умудрялся делать это в течение одной перемены. Тогда ж борьба была со стилягами, да и не по уставу это – узкие брюки, и, естественно, нам влетало. Нет, никаких розог. Мы отделывались нарядами вне очереди.

Идешь, к примеру, по расположению роты, навстречу – офицер. Видит, брюки на тебе не установленного образца, приказывает:

– Распороть! Сто восемьдесят клеточек!

« Сто восемьдесят клеточек » – это наряд вне учереди на мытье полов в коридоре. Длинный такой коридор. Выложен плиткой, или клеточками, на языке командного состава. По субботам мы эти клеточки всей ротой драили. В остальные дни – индивидуально, в качестве наказания.

Отсчитываешь сто восемьдесят клеточек, взбиваешь в ведре хозяйственное мыло в пену, берешь мочалку и – добела. Но сначала приводишь брюки в надлежащее состояние. Распарываешь вот этот свой машинный шов. Распарываешь, разделываешься с клеточками, а потом – в укромной уголок осуществлять обратную швейную операцию.

Так вот, этот Сергеенков до того насобачился, что на одной перемене швы распарывал, а на следующей зашивал. У него были самые узкие брюки во всем училище.

Но, понятно, что все эти экзерсисы мы позволяли себе в преддверии суворовского « дембеля ». А когда все еще только начиналось, были счастливы той формой, которую получили.

Села неплохо. Фуражки кое у кого на ушах держались, а так совсем даже ничего. Нарядились, и на – улицу, к парадному входу. Туда, где на постаментах стояли трехдюймовые орудия системы Шнейдера образца 1902-1907 гг. И часа, наверное, полтора там торчали, и всем отдавали честь. Всем, кто входил в корпус, или выходил из него. И офицерам, и старшим суворовцам, если те попадались – каникулы ж были, и солдатам. Ну, очень это нравилось: быть в форме и отдавать честь. А еще хотелось домой – щегольнуть. Ох, как хотелось! Аня же дома. Но, как и в армии, у нас был карантин.

***

Август, сентябрь… первую увольнительную я получил в октябре. Хотя меня, разумеется, навещали.

Царские кадеты учились 15 лет. Брали их пятилетними, а от родителей требовали подписок в том, что отдают детей своих в заведение добровольно и "даже во временные отпуски их брать не будут".

Законы, по которым жили мы, не были столь суровы. Первую увольнительную я получил в октябре, но отец ко мне заглядывал часто. И, конечно же, навещала мама,

Приедет и обязательно груши мои любимые привезет. Мы садились на скамеечку стадиона, я брал грушу, двумя руками брал – огромная груша, надкусывал, сладчайший сок тек по подбородку …

– Нам груш не дают, – рассказывал маме о своем житье – бытье. – Только яблоки.

Яблоки в Суворовском давали ежедневно. В двенадцать, после трех уроков у нас был второй завтрак, который мы обожали. Второй завтрак – это творог, сметана и вот эти вот яблоки. И вообще суворовцев кормили отменно, даже в войну.

– Утром у нас зарядка, – продолжал просвещать маму. – А потом бег.

Бег это обязательно. Метров пятьсот младшие, старшие – полтора – два километра. Строимся в колонну по четыре и бежим. В любую погоду. По пояс голые. Офицер – воспитатель – впереди.

Спорт внедряли в нашу жизнь фанатично. После обеда по регламенту – несколько часов свободного времени. Условно свободного. Почему условно? Да потому, что каждый обязан был посещать спортивную секцию. Плавание, гимнастика, легкая атлетика, бокс. Бокс – непременно. В остальном выбор был нашей прерогативой, но за меня его сделал командир. В роте устроили соревнование по гимнастике. Я умудрился занять второе место.

– Будешь гимнастом, – сказали мне.

Страсть как хотелось вон из душного зала, на волю хотелось, но командир приказал, и я делал и делал кульбиты. И гранит наук с остервенением грыз – увольнительная светила только тому, кто демонстрировал «высокую успеваемость и прилежное поведение».

Погода на улице стояла роскошная. Ну, знаете, какая бывает в октябре. И тянуло на стадион, мяч погонять. Но желание предстать, наконец, перед Аней во всем блеске своего нынешнего положения, было сильней. И я дождался его – первого своего увольнения.

Боже как я готовился! Часа, наверное, два драил пуговицы и ботинки, гладил гимнастерку и брюки, через газету гладил, чтоб не спалить, на ночь положил штаны под матрас, и почти не спал – грезил предстоящей встречей. Представлял, как войду во двор, и как они все меня уви-и-и-дят… И Аня! Анечка! Анюта!

Четвертый класс. Начало четвертого класса. Десять лет. И вот, я в парадном мундире, в белых перчатках стою, полчаса уже стою на остановке, а троллейбус все не идет и не идет. До дома я мог добраться одним единственным маршрутом, а троллейбусы тогда ходили редко.

Как и военные, суворовцы в те поры ездили общественным транспортом бесплатно. К училищу троллейбус в выходные подходил практически пустым – конечная была неподалеку. Но это был длинный маршрут. Маршрут был длинный, троллейбусы ходили редко, и даже в выходные народу набивалось столько, сколько у нас сейчас в часы пик.

Учился я хорошо, в увольнительные к Ане своей ходил практически еженедельно, всегда садился на заднее сиденье, но уже на третьей, максимум четвертой остановке уступал место. Устав суворовца требовал помогать детям, женщинам, старикам и больным. Но я не мог себе позволить сидеть, даже если рядом стояла девочка.

Наконец, моя остановка. Через дорогу перейти и – двор. Дорогу не перебегаю – в один прыжок перепрыгиваю, но в арке торможу. Сердце ошпарено кипятком и колотится. Вхожу во двор медленно – медленно, в парадном мундире, в белых перчатках…

У нас беседка, в центре двора. Мы всегда там летом торчали – наша беседка. Но Ани там нет. Там одни только наши мальчишки, и они меня явно не узнают.

« Гля, – толкает Митька Скворцов Кондратьева Славика, – красноперый.

« Да это ж Вовка! – орет Кондрат, пацаны срываются со скамеек и ко мне. В глазах восторг, и я рассказываю им про форму, про распорядок дня, про занятия на плацу, про гимнастическую секцию и про бокс… Говорю, и говорю, и говорю – вдруг Аня появится.

– Оружие? Вам дают хоть какое-нибудь оружие?

– Конечно, мелкашки. Пистолеты мелкокалиберные. А летом мы будем стрелять из автоматов.

Я вру. Безбожно. Вру. Малыши в суворовском имеют дело лишь с пневматическими ружьями. Но удержаться от соблазна не могу, и для большего драматизма рассказываю об убийстве. Как один наш суворовец убил другого. Нечаянно. Как пришли восьмиклассники с занятий по стрельбе, начали чистить вот эти вот свои мелкокалиберные пистолеты, а офицер из оружейной ушел. Он не имел права уходить, но он ушел. И ребята решили развлечься. И стали вынимать из мелкашек пульки, вставлять бумажные шарики и друг в друга стрелять. И тут вбегает Воронок, Воронков Сергей, из другого отделения паренек, и один начинает целиться в него, и Воронок пугается по настоящему – он не знает про бумажки в стволах. Он пугается, прячется за шкаф… Выстрел и мальчишке пробивает череп.

Они не все пульки вытащили. Одна осталась.

Три дня комы, а потом умер. Мы хоронили его всем училищем. Это была первая смерть в моей жизни. А потом в Суворовском еще один мальчик погиб. И тоже страшно.

Возле вот этого нашего стадиона башня стояла. Круглая такая башня из кирпича. И слух пошел, что там -обсерватория. И ребята решили проверить. Дверь – на замке, на окнах – решетки, но проржавели. В прах. Ну мальчишки и залезли туда, в эту башню. И потом рассказывали, что никакой обсерватории нет, но есть колодец. Метров сорок. Винтовая лестница, и если по ней спуститься, то окажешься в туннеле.

Слух о таинственном туннеле распространился по училищу мгновенно, народ в башню пошел косяком. Офицеры заметили – послали старшину выяснить, в чем там дело. Кто-то из мальчишек увидел, крикнул: «Атас!», стали разбегаться, а в башне темно, ну и один на край колодца и наступил.

Там балки поперечные, и вот он об них. Об одну, о другую, о третью…

Старшина три полотенца связал и вытащил. Салажонок совсем. Шестой, ну, может, седьмой класс. Я уже в девятом учился. Пятнадцать мне было. А когда впервые увольнительную получил, было десять.

***

Мне десять, я привираю, рисуя свои суворовские будни и праздники. Рассказ обрастают новыми, все более захватывающими подробностями, а Ани нет и нет. И я продолжаю тянуть время – если зайду домой, то вернусь уже в гражданском. Куда она подевалась?!

Моя мама потрясающе печет, и в суворовском они мне снились, эти ее пирожки. А теперь стоят комом в горле. Проглатываю один с трудом, страдая, стаскиваю форму, и – во двор. Ани нет. Нет, нет и нет. А мне в училище надо быть в десять. И чтобы успеть, из дома я должен выйти часа за два минимум. Троллейбуса же не дождешься!

Три часа дня, четыре, пять… Наконец, появляется. В глазах – вопрос: два месяца меня не было, и никто из ребят не знал, где я.

« Он – в Суворовском, представляешь Анька?– орет Кондрат. – Ему уж и форму дали. И он там чемпион по гимнастике. Кульбиты только так крутит! »

Вопрос в глазах любимой сменяется интересом. И я готов расцеловать Славку за эту презентацию.

Провожали они меня всей нашей компанией. Они все меня провожали – и мальчишки, и девчонки. И на мне уже снова форма, и Аня – рядом. Ну что говорить – я был счастлив. Счастлив и горд. И только троллейбус захлопнул двери, начал мечтать о лете. О летних каникулах. Когда можно будет видеть Аню не раз в неделю, а каждый день. Все лето!

В мае старшина сообщил нам, что каникулы временно отменяются. Лето суворовцы встречают – на лагерных сборах. А каникулы начнутся только в июле. Опять ждать!

Наш лагерь разбит за Волгой. Паром, и шесть километров пешим строем. Скатка через плечо, страшная, градусов тридцать пять, жара. Казалось, путь этот будет вечным. Но рядом – офицеры – фронтовики, и мы терпим. Не показываем, как нам трудно. В сущности, малышам. И подвиг наш не напрасен. Опушка леса, чудное озеро рядом. Шеренги палаток. Армейских. Палатка – на отделение. И «грибок» для часового впереди палаток, где располагается рота. Под «грибком» мы несем службу. Стоим на часах, охраняя покой товарищей и днем, и ночью. Покой, впрочем, и в летнем лагере суворовцу только снится. Строевая подготовка, плавание, тактические занятия: синие против зеленых, занятия по подготовке огневой.

Стреляли в поле. Ставили мишени и стреляли. Сдавали кроссы и плавали на время. Участок озера огораживали, канатами обозначали дорожки, и запускали нас. Мы и умывались, и зубы чистили в этом озере. И как-то приехал отец с товарищем. И мы пошли в этом озере раков ловить. Бреднем. Здоровенные… Весь день ловили, сварили раков, когда уже солнце село. Поставили ведро в «ГАЗик-69ый», был такой на отделение со скамейками по бокам, и ели в абсолютнейшей темноте. Не разбирая ели – и клешни, и хвосты и головы… Вкуснотища… В жизни таких раков больше не ел. И такой земляники. У нас ведь еще горные марш-броски были. Километров шесть при полной амуниции. Но не могли дождаться очередного. И знаете почему? Там поляна была в горах – земляничная. А вокруг – черемуха росла. И мы там паслись. На этой поляне, и в этих зарослях. А еще у нас в лагере был французский.

***

Вот так мы встречали лето. Вплоть до восьмого класса. После девятого встречали лето в мотострелковой дивизии. В « учебке ».

Нас долго везли на грузовике, привезли в чистое поле, и комдив Шпагатиков начал стращать.

– Это вам, товарищи суворовцы, не ваши тепличные условия. Тут вы – солдаты, службу нести будите со всеми надлежащими тяготами, а за нарушения дисциплины караться. По всей строгости устава» Командирами отделений нам назначили солдат-срочников из пулеметного взвода.

Нас от срочников можно было отличить только по кадетским погонам. Форма – одна, солдатская, полевая, и быт один, и задачи. И возраст почти один, но. Мы то служим шесть лет, а они года не служат. И мы все – спортсмены. А у них разрядников – ни одного. Но – качают права. Мы, естественно, возражаем.

– Ребята, так не надо. С нами.

Некоторые не поняли. Был такой Язиев, с Кавказа. Рядовой, но назначили в отделение командиром, и парень из штанов буквально выпрыгивал. Решили вправить мозги.

Вечер. Все в палатках. Набивают подушки сеном. Набиваем и мы, но как только протрубили отбой, скручиваем Язиева этого и говорим: «Не наладишь с нами нормальные отношения, бит будешь. И сегодня, и завтра, и послезавтра. Вопросы есть?»

В каждом отделении в эту ночь суворовцы провели аналогичную разъяснительную работу. Нет, воинской практике такого рода демократия не мешала. Работу свою мы делали, а война не простая работа. Даже учебная.

– Вперед, в атаку! – командует офицер.

И ты бежишь, с автоматом.

–Противник открыл пулеметный огонь!

Пулемет косит низко, ложишься – роешь окоп.

Земля как камень, а ты ее саперной лопатой. Долбишь, головы не подымая. Подымешь, командир тебя по ней – прутиком, приговаривая: «Вы убиты, суворовец!»

А жара несусветная – степь! Но: «переходим к обороне!», и ты начинаем углублять окоп для стрельбы с колена. « Для стрельбы стоя!» – роешь яму в рост.

– Переходим к длительной обороне! – командует командир, и это означает одно: используя все то же орудие труда, все так же головы не высовывая, ты должен соединить свой окоп с окопом товарища. Траншею соорудить. Скорость имеет значение – противник, он ведь не ждет.

– Вспышка слева!

63-й. Американцы уже спалили Хиросиму и Нагасаки. И Советский Союз уже взорвал на Новой Земле самый мощный – 50 мегатонн в истории ядерных испытаний заряд. И команда – «вспышка слева» означает для суворовца одно: суворовец – в зоне атомного взрыва. «Вспышка слева» – это значит надо лечь лицом в землю, пятками к эпицентру, спрятать оружие и кисти рук под себя, закрыть глаза и, когда ударная волна пройдет ( а это дело секунд), надеть противогаз и продолжать выполнение боевой задачи. А задача такая – увернуться от «снарядов», которыми забрасывает тебя офицер.

Сидит на пригорочке и пуляет в подчиненных взрывпакеты. Подожжет шнур и пульнет. И они хлопают . То впереди тебя, то позади, то над головой…

– Во дворе бы такой фейерверк забабахать. Народ порадовать. Опять же на рыбалке незаменимое средство, – мечтает ночью Штык и клянет солому, что лезет в ухо из наволочки.

Мечтай осторожней, сказано, может осуществиться. Но нам осторожность не свойственна была в принципе.

Утром кто- то разнюхал: старшина уехал в город по делам. А склад «боеприпасов» как раз у него, у старшины, в палатке. Ящики, и взрывпакеты с ракетами до верху. А у нас сборы кончаются. Нам только день простоять и ночь продержаться, и мы ныряем туда. В эту его палатку. Группами, и по одному. И много чего уносим, но – тишина. Старшина вернулся, а шороху нет. Шороху нет, а к обеду следующего дня мы расположение дивизии должны покинуть.

– Нет, – думаю, – шмонать обязательно будут. Привязал взрывпакеты веревками к ремню, опустил в галифе, и от товарищей скрывать ноу-хау не стал. Поделился с товарищами.

Завтрак – тихо. После обеда сажают на грузовики, везут, и только мы расслабились в предвкушении маминого борща, машины одна за другой разворачиваются, в поле, тормозят, и нас на построение с вещмешками.

– В две шеренги становись! Мешки – на землю, десять шагов вперед, кругом!

Вытряхивают содержимое: ни взрывпакетов, ни ракет. Начали нас ощупывать – дохлый номер.

– Командиры взводов ко мне! – майор командует, – и Штык идет характерным образом, который свидетельствует: взрывпакеты у него. Глубоко в штанах.

Минут сорок пыталось начальство следы похищенного обнаружить. Командиры аж взмокли. Один единственный патрон. От крупнокалиберного пулемета. У рыженького такого мальчонки из другого, не нашего, взвода

Нашли и на десять суток урезали парню каникулы. Сначала устроили допрос, а потом перед строем о взыскании объявили. Допрашивали с пристрастием. Отчислением пугали – не сдал. Хотя и про наши походы в палатку знал, и про галифе. Но молчал: донос по суворовскому кодексу чести из грехов – самый страшный. За годы в училище помню только один случай стукачества. Да и такой, знаете ли, мазохистский что ли.

***

То, что кто-то из роты стучит, нам было ясно давно. Чуть что не так, тут же команда: « А подать сюда Ляпкина-Тяпкина ». И вот зовут меня как – то мальчишки в класс, лезут в парту Мишки Фризоргера и протягивают амбарную книгу – читай. Мишкин дневник, а в нем каллиграфическим Мишкиным почерком – хроника предательств. Когда кому и кого он, Михаил Фризоргер, закладывал. Себя он при этом сравнивает … С кем бы вы думали? С Печориным. Пишет о своей исключительности и ввиду исключительности этой одиночестве, и невыразимой скуке, которая одолевает его в окружении таких безмозглых плебеев как мы, и которую он преодолевает, сталкивая нас лбами и наблюдая, как нас прессуют за наши выходки… Короче интригуя, шпионя и наушичая.

– Да ни черта он не понял в Печорине!

– Вот и мы про то же, – лыбится Вовка Санников по прозвищу Штык. – Надо этому Фризоргеру объяснить, кто герой нашего времени.

– Карать Фризю, карать, – соглашаются с Вовкой ребята.

Розог у нас не было. Но был подвальчик один рядом с бассейном. Вот там Мише и поведали, что Печорин хоть и был лишним человеком, но на товарищей по оружию не доносил, и посоветовали впредь быть осторожней с интерпретацией классиков. Миша не принял наши рекомендацими к сведению. Он их руководством к действию сделал. Нет, никаких синяков. Бокс был в числе обязательных спортивных дисциплин, и мы умели объяснять, не оставляя следов.

А что касается выходок… Да обычные мальчишеские. Хотя будь на дворе 18 – й век, нам бы, конечно, не поздоровилось.

Весна, каникулы – через месяц, солнышко. Сдаем последний экзамен ( в Суворовском каждый год сдавали) и на улицу через окно. Греться. А там труба. Водосточная. Тетрадки исписанные шваброй в нее запихаем метра на полтора, подожжем и опять в это свое окно. Тяга страшная, труба гудит, аж трясет ее. И дыму, дыму… А рядом – пожарная часть.

Ой, пожарные матерились. Их же вызывали всякий раз. А тушить то нечего.

Или вот, скажем, уехали, как – то офицеры наши на стрельбы ночные. С нами – одни старшины, и преподаватели. Преподаватели после отбоя ушли, будучи в полной уверенности, что мы спим. И мы решили уйти. В самоволку. У многих барышни появились, кому-то просто надоело в казарме сидеть – погулять захотелось. Время то детское – 10 часов.

Через дверь, понятное дело, не выйдешь: дежурный старшина – на вахте. Но мы знали способ. У нас голубятник был – так он через чердак по пожарным лестницам в самоволку ходил. Окна нашего класса глядели на темную и безлюдную улицу. Этаж первый, довольно высокий, под окном – яма подвального окна. Опасно! Окно класса заколочено насмерть. Но форточка открывается. И как раз для суворовской головы. А вы знаете, если голова прошла, то и все остальное пройдет, главное технологично выполнить. А мы ж гимнасты. Открываем форточку, встаем на подоконник, вытягиваем левую руку – по швам, правую руку – вперед через форточку ставим на отлив и вываливаем корпус на улицу ногами на тротуар.

Две старшие роты таким образом просочились. И, кто –куда. Я к Анечке не успевал по – любому. С Пашком пошел – он дружбу водил с ребятами из соседней школы. Они неподалеку, во дворе собирались. Ну что – то как то быстро надоела мне эта компания, и я вернулся. Тем же самым макаром. И к приятелю – Давиду Мамиконяну из 7-й роты. Сидим, разговариваем. Влетают вдруг офицеры в спальню, впереди капитан один. Ноздри огромные, трепещут, глаза навыкате. Безумец мы его звали. Зырк по койкам – все, кроме нас с Давидом, спят. Мертвецки. Но командиры не уходят, а начинают срывать одеяла, и обнаруживается, что людей ну, может, человек пятьдесят, а спальня на сто. На одних койках – шинели скатанные под одеялом, на других – книжки в форме спящего выложены.

Безумец – ко мне:

– Ты из какой роты?!

– Из шестой

– Марш в расположение!

Я тюк – тюк – тюк. Смотрю, у нас наши командиры свирепствуют.

– Откуда?

– В туалет ходил

– Марш в постель!

Лег, нас пересчитывать – все!

Наша, шестая рота, в таком виде как дисциплина, золота не брала. Мы даже на бронзу не тянули. А тут – все как один. Ну, как – то вот нам тогда повезло. Но вообще шуму было много. То есть самоволки, они у нас систематически случались. Но чтобы такие масштабные…

Недели две, может, три прошло, заскакиваю по каким-то своим делам в канцелярию, там – командир нашей роты, подполковник Старостин.

– Игнатов, – тормозит меня – Как так вышло, что седьмая на самоволке вся погорела, а из шестой ни одного не взяли? Ну не может же быть, чтоб из вас ни один не ушел за компанию.

– Григорий Михайлович, честно?

– Как отцу.

– Только без последствий.

– О чем ты? Могила.

– Смотрите, вы обещали

– Да, давай, колись уже.

– Григорий Михайлович…

– Ну!

– Вы нам как отец родной. По – отечески вы с нами. А у них, в 7-ой, командир кто? Подполковник по прозвищу Штольц. Одним словом немец! Айн, цвай, драй – палочная дисциплина. Несознательная, то есть. А у нас – сознательная. Нас на самоволку подбивают, а думаем: зачем командиров подводить? Легли все и спим. Так что, если война, вся надежа только на нас.

– Ну а если честно, Игнатов?

– Честно? Да нам, Григорий Михайлович, по будням-то надоело в самоволки бегать.

Ничего не сказал командир – только эдак выразительно крякнул. И тут собрание. Комсомольское.На повестке – вопрос о дисциплине. Я как это у меня обычно на собраниях бывает – в глубоком трансе. На Аню медитирую. И как будто бы через толщу вод пробивается ко мне до боли знакомый голос ротного:

– А Игнатову за одни только слова его следовало бы тройку влепить по поведению. Лень, видите ли, шестой по самоволкам в выходные бегать. В будни набегалась.

Грохнули все, включая, офицеров-воспитателей. Но последствий не было. Даже до четверки оценку не снизили. Ни мне, ни кому бы то ни было еще из нашей роты. И я, конечно, вздохнул с облегчением. Ведь не застукали же никого, а тут Игнатов со своим неистребимым желанием приколоться.

Был, впрочем, случай, когда из-за меня наказали всю роту. И тоже, между прочим, в выходные случилось.

***

Выходные, но подъем в суворовском, не как обычно, в семь, а в восемь. Благодать! Но всё портили лыжи. Почти каждое воскресенье устраивались соревнования на Острове. Хотя вовсе это был не Остров, а лесистая местность, зажатая между Волгой и двумя ее притоками. А там – либо кросс, либо «бег патрулей».

«Бег патрулей» – это, значит, что кроме лыж на тебе еще автомат, вещь – мешок, фляжка, лопата саперная…Короче, вся амуниция.

«Бег патрулей» – это значит – регонсцинировка и : «Первое отделение первого взвода шестой роты – «по-о-о-шли»… Через минуту: «Второе отделение первого взвода шестой роты , по-о-ошли…», еще через минуту: «Третье отделение…»

И так все роты, в каждой из которых – три взвода по три отделения. Все роты, и – по кругу. 3- 5 км, если ты суворовец начинающий. А если со стажем – 10-15.

Бегал я хорошо. И всегда с удовольствием. Но в это воскресенье я не мог бежать. В это воскресенье я должен был идти с Аней на день рождение. К кому-то из ее одноклассников. Она взяла с меня слово. Слово я Ане дал, а мне увольнительную не дали. Беги, и все тут. И такая злоба взяла. Стартанули, и только отделение наше в лесок въехал, я – с лыжни.

«Отметьтесь, – говорю Печникову, – на контрольном, а я вот так срежу, и когда вы кружок сделаете, к вам примкну».

– А давай, – предлагает Пашка, – и мы срежем, а ко второму отделению примкнем. Или пусть Санников кружок сделает, а мы с тобой к нему примкнем.

– Я что рыжий? – возмущается Штык.

Ну и пока мы выясняем, у кого какого цвета шевелюра, второе отделение нас догоняет, и тоже находит идею срезать дистанцию весьма привлекательной. За вторым отделением третье … вся рота таким образом собирается и черной стаей ( мы ж в шинелях бегали) входит в деревню, чтоб отсидеться , пока другие роты наматывают круги.

Нашли какой-то полупустой овин, упали на соломы – лежим. Жрать охота… А деревня словно вымерла. Собака и та не тявкнет. Вдруг движение за стеной. Шушуканье, шебуршение. Штык – на волю, тащит двух мальчишек лет десяти.

– Пусти, дяденька, – канючат те

– Шпионы – рекомендует Печников.

Сидим дальше. Мальчишки возле автоматов крутятся.

– Дай, посмотреть, – просит один у Санникова.

– Сала принесешь? С хлебом

Мелюзгу ветром уносит, и минут через десять тащат сала шматок и две буханки хлеба. Ну и пока мы сало это рубали, снабженцы наши – деру. Вместе с автоматом , что характерно. Туда – сюда кинулись – нет пацанов.

Автомат учебный, но это мало что меняет в нашей ситуации.

–Ну и что будем делать? – интересуется Печников.

–Что-что! – взрывается Штык – деревню прочесывать.

И вот мы в черном с ног до головы населенный пункт окружаем и начинаем ну совсем как фашистские гады подворовой обход.

Обнадеживали две вещи. Деревня состояла из достаточно ограниченного количества домов, мальчишек десяти лет и в ней было и того меньше. То есть ровным счетом два. И одного из них звали Колька, а другого Васька, и в третьей, если не изменяет память, избе мы Васю вот этого и обнаружили.

Семейство в панике. Не столько от нашего визита, сколько от того, что приволок с прогулки отпрыск. Конфискуем автомат, выходим из деревни: на равнине – снег клубами, и сквозь беснующуюся эту взвесь танком движется на нас майор Бурковский. Мы – на лыжню…

– Стоять! – майор орет, – Что вы тут делаете? Пятая рота пришла, седьмая пришла – шестой нет! – и – по матери нас.

Дурака включаем: – «Товарищ, майор, заблудились. Лыжню замело, флажков не видать», бегом на исходную, а там… Начальник училища, зам. начальника училища… ЧП – рота пропала!

«Следствие» провести поручают полковнику Мельниченко. Командиру учебной части. Нос с горбинкой, форма как литая сидит, слова чеканит, вообще вся выправка вышколенного немецкого офицера. Мы его Гансом звали, хотя честь он отдавал на американский манер.

– Объяснитесь, – предлагает.

Мы на своем стоим: заблудились. Намертво стоим и дружно – от рядовых до командиров отделений.

–Дистанцию перебежать! – отдает приказ Мельниченко, осознав, что правды и ему не добиться. И рота вместо того, чтобы идти в увольнительную, все следующее воскресенье потеет на лыжне. Вся. Из – за меня по сути. Ни словом, ни взглядом не упрекнули. Но мучился я страшно. Еще и из-за Ани, как понимаете.

Как это нынешние говорят? Подсел? На Аню я подсел капитально. Зависимость была наркотическая. Хотя мы не спали. До койки дело еще не дошло, но уже целовались.

И все часы увольнительных я озабочен был тем, чтобы найти возможность с Аней уединиться. Публичный поцелуй по тем временам рассматривался как крайняя степень падения. Да мы бы и не рискнули. Хотя когда собирались своей компанией вдали от глаз взрослых вели себя довольно ракрепощенно. В бутылочку вообще лет, наверное, с четырнадцати играли.

Да, нам было четырнадцать, когда, уговорив ситро – другого тогда не употребляли, сели на пол кружком и впервые ее крутанули.

То ли майские праздники, то ли на Новый год… Вообщем родители (уж не помню чьи) где-то гуляли.

Целовались в губы. Но поцелуи были скорее символическими. Впрочем, мне хватило и этого, чтобы мое, во многом еще платоническое чувство, обрело плоть, со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде эротических, мягко говоря, фантазий.

Они приходили ко мне на суворовскую мою койку, фантазии эти. Правда, только во сне.

Днем я себе такого распутства не позволял. То есть, и днем я только и занимался тем, что холил и лелеял дорогой мне образ, но днем все было пристойно. Выну карточку, и смотрю, смотрю, смотрю на нее…

Как переживала наши отношения Аня? Не думаю, что так же остро. Скорее девочке льстило, что первый парень на деревне (во дворе у меня не было конкурентов) сходит по ней сума. А я не просто сходил сума. Я подвиги ради нее совершал.

***

Вот эти вот дома, в которых мы жили, их шарико- подшипниковый завод строил. Тот самый, где родители Ани работали. Его из Москвы к нам в войну эвакуировали. И первым жильем, которое «Шарик», построил, были бараки. Мальчишек, что в этих бараках жили, мы звали барачными. Они отвечали нам взаимностью, и искали любой возможности чувства свои известным способом продемонстрировать. Временами конфликт достигал такой степени остроты, что в одиночку ходить по территории барачных было опасно. Своим считали они и стадион, где зимой заливали каток: бараки стояли прямо за стадионом.

И вот – очередное обострение, но я не в курсе. И, скинув форму, обегаю ребят. Зову на каток.

Каток, это Аня. Это руки крест на крест. Или просто: рука в руке. Там за талию можно взять, и держать целый круг! На катке. И я обегаю мальчишек. Один отказывается идти, другой… И у кого – фонарь под глазом, у кого – ухо как сизый пельмень.

– И ты не ходи. Прибить обещали, если сунемся.

– Кто?

– Барачные. В пятницу наших отделали.

А Аня уже на катке.

– Идешь? – буравлю глазами Кондрата. – Нет, – мотает тот головой, но квартала через два нагоняет и всю дорогу рассказывает, какой я дурак, что тащусь на этот проклятый каток, и какой он дурак, что тащится следом.

Логика в нытье Кондрата имеется. Если случится серьезная битва, я мало что смогу противопоставить. Я только что из госпиталя. «Зализывал раны» прошлого сражения. Нет, тогда – не барачные. Тогда меня уделал вполне взрослый дядя.

Сидел, я, как водится, во дворе. Рядом, как водится , с Аней. Прибегает парнишка с улицы: наших бьют. Я, разумеется, к нашим. Заварушка приличная, но враг отступает, мы преследуем, я за одним – в подъезд, он с криком «Папа!» – в квартиру, а оттуда мужик с молотком и замахивается. Ставлю заслон рукой, и он мне по этому моему заслону – хрясть! Рука – плетью. А уже в училище ехать. А надеть гимнастерку я не могу – рука опухла.

– Чего ты возишься? – кричит мама из кухни.

Кое-как просунул эту руку свою в рукав, в троллейбус… В медсанчасти – допрос: где да как?

– Поскользнулся, – говорю. Упаси, бог, Суворовцу в «военных конфликтах» участвовать – вылетишь из училища.

– В увольнении был, спешил – поскользнулся.

Снимок делают – перелом.

Месяц в гипсе, и это моя первая после госпиталя увольнительная, и рука еще слабенькая, и вообще. Но барачных на льду не видно. Переобуваюсь в прокуренной раздевалке, а Кондратьев не без зависти наблюдает. Он без коньков. Надеялся меня остановить и не взял. Да и коньки у него дрянь.

Коньки у нас тогда четырех видов были. Снегурки. Эти хороши для укатанных дорожек, а по льду если, то точить замучаешься, и вообще для малолеток. Ледянки для льда, но ужасно глупые. Лезвие у них срезано слева направо, в каждую трещину втыкаются – знай коленки йодом смазывай. Хорошие коньки – «дутыши». Или "хоккеи". И вот у меня «дуты». Батя из Москвы привез.

– Не горюй, Кондрат, – полчасика погоняю и тебе дам, – утешаю приятеля, и на лед – Аню в толпе искать. Но даже полкруга сделать не успеваю. Накидывается кто-то со спины. Я лягнул его коньком по ногам и вперед. Оглядываюсь – барачные. Человек шесть и за мной гонятся. Но на перерез им Кондратьев с Валеркой Лебедевым.

Валерка Лебедев – это приятель брата. Взрослый парень, ремесленное закончил, и как раз вот на этом шариковом работал, и тоже в бараках жил.

– Стоять!– приказывает тем, что за мной несутся, и Гришке, главарю их: «Айда – ка в сторонку потолковать надо».

Не знаю, о чем уж они говорили, но в тот день барачные нас не трогали.

« Здоровенный такой, – – и за тобой. – Сморю, Валерка – я к нему. А ты Вовка здорово его лезвием. По кости прям, он попомнит, – бурлил Кондрат, задыхаясь и подпрыгивая от возбуждения. – Ну хоре уже – мне «дуты» давай.

В 63-м…Да, в 63-м мы с Кондратом Валеру хоронили. Нет не мы одни, конечно. И брат мой Юрка, и еще ребята из нашего двора. Барачные все.

Он умер смертью, о которой мечтают актеры – на сцене. Он и собирался актером стать. Днем работал на «Шарике», а вечером играл в Народном театре.

Фильм только что вышел, «Человек –амфибия» по книжке Беляева. Ну, помните, там еще песня была: «Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы – всем на дно. Там бы, там бы, там бы пить вино»…Мы его обожали, этот фильм. А в Народном спектакль поставили. Валерка играл Ихтиандра и, убегая от Педро Зурита, прыгал в бутафорское окно.

Это был седьмой по счету спектакль. Седьмой или восьмой. Валерка прыгнул, и больше уже спектаклей с его участием не играли. Перелом основания черепа. Ему не было и двадцати…

Глава 3

Катрин раскрыла ладонь и замерла. Капустница размышляла недолго.

–Я загадала: если сядет, ты всегда будешь со мной. Всегда-всегда –всегда -всегда.

(…)

***

– Ежедневно. Страницу. На пересказ. Лично мне, – приказал майор Родкевич и протянул книжку. «Операция «Папийон» прочел я на обложке.

По- французски папийон, а по – русски, бабочка, только капустница, на которую семь лет спустя загадает французская девчонка к книжке этой отношения не имела. Речь в книжке шла о борьбе вьетнамских коммунистов с французскими колонизаторами. О первой Индокитайской войне. «Папийон» – кодовое название одной из операций, в которой участвовала французская авиация.

Книжка была на французском, и получил я ее после того, как с треском провалился на одном из уроков французского.

– Странное дело, – недоумевает брат. – Пять лет учил немецкий в школе, три года в военном училище, а только – гебен зи мир бите и знаю, и то спасибо – Ильфу с Петровым.

В отличие от меня, профессионального лингвиста, Юрка безъязыкий. И он не один такой. Таких тьма. Рожденный в СССР и иностранный язык вещи мало совместные. И вовсе не потому, что наш человек к языкам как – то особенно неспособен.

Сколько в рядовых советских школах отводили часов на иностранный? Правильно: два. Два в неделю. Опять же методика. Иностранный в советских школах преподавали так, как в дореволюционных гимназиях – мертвые языки, латинский и древнегреческий: грамматические правила, зубрежка слов, упражнения, сдача "тысяч ". Мертвая методика, и еще более мертвый материал: «Жизнь Ленина», «Октябрьская революция»… Так что даже круглые отличники, сталкиваясь с живыми носителями иностранного, наладить приличную коммуникацию не могли – ни навыка коммуникационного, ни коммуникационного ресурса. Да и много ли их было таких столкновений? Тем более в закрытых городах типа нашего.

Методики, ориентированные на пассивное владение языком, и мотивация нулевая. Так было в общеобразовательных школах. Другое дело – суворовские училища. В программе – военный перевод, страноведение, экономическая география зарубежных стран. Что касается преподавателей, то в нашем училище французский вели настоящие француженки. Нет, по крови они были русские – и Ильинская и Назарова, но на свет появились во Франции и выросли там же. Вообще, судьба этих женщин – сюжет для отдельного и большого романа, скажу лишь, что французский они нам давали не два часа в неделю. Уроки французского у нас были каждый день. И проходили Дни французского языка, когда общаться мы должны были исключительно на французском. Во всяком случае, к преподавателям и офицерам могли обращаться только так. Ну и в летнем лагере у нас был язык. Наряду с другими общеобразовательными предметами французский был на первом месте. Лингвистический класс мы строили себе сами. Рыли траншею квадратом, садились, опустив в нее ноги, на дерн, и шел урок французского на пленере. Короче, хочешь – не хочешь – заговоришь. Хотя и у нас были свои аутсайдеры и свои звезды.

Игнатов в звездном списке не значился. Иностранный не был в числе моих любимых предметов, и я особенно себя не утруждал. Пробегал за пять минут до начала урока текст, и пытался, если вызывали, воссоздать его в вольном изложении, чем немало веселил аудиторию по обе стороны кафедры. Михаил Ефимович Родкевич, стал свидетелем одного такого концертного номера.

Он вел французский в роте выпускников, а к нам на урок заглянул на правах старшего преподавателя – в восьмом у нас появилась новая и совсем молоденькая учительница, и когда Родкевич вошел, я уже стоял у доски и чего – то там сочинял про стратегические бомбардировщики. Выворачивался, как мог, опасаясь получить двойку и потерять таким образом увольнительную, а вместе с ней возможность повидать Аню. Мучился сильно, но недолго – звонок.

– Встать – смирно – выйти из класса! – гаркнул дежурный.

«Игнатов, – слышу голос Родкевича, -не сочтите за труд, поднимитесь ко мне после уроков».

– Филоните молодой человек, – Михаил Ефимович, усаживает меня на стул, а сам устраивается на кончике обтянутого зеленым сукном стола. – Не видите перспектив?

Перспективы язык открывал грандиознейшие. В наше время суворовцы, наиболее способные к языкам, сдавали квалификационный экзамен – с конца 50-х до начала 70-х в СССР проходил эксперимент по подготовке на базе СУ военных переводчиков. Эксперимент дал стране министра и заместителя министра иностранных дел, десятки чиновников рангом пониже, сотрудников Организации Объединенных Наций, военной и внешней разведки и сотни высококвалифицированных переводчиков в различных областях. Но Аня собиралась замуж за военного, я отдавал предпочтение совсем другим предметам, и на вопрос преподавателя только пожал плечами.

Михаил Ефимович снял старорежимные очки и начал не спеша полировать стекла замшей.

– У вас к языку очевидная склонность, но без систематических занятий это стоит не дорого. Так что вот вам, молодой человек, книга. Соблаговолите ежедневно читать по странице и докладывать о прочитанном мне. Ежедневно. Страницу. На пересказ. Лично мне.

В Индокитае заполыхало сразу после Второй Мировой. На войне этой впервые применили напалм, и для Франции она окончилась бесславно – потеряв убитыми почти сто тысяч солдат и офицеров, французы из Индокитая ушли. И я, конечно, злился. И на Родкевича, и на книжку, которой он меня снабдил, а заодно и на французов. Злился, не подозревая, что начинается мой новый роман. Роман с французским.

– Мадемуазель, жду вас в следующую субботу на балу, – обращался к Ане на куртуазнейшем из языков, и Аня розовела от удовольствия.

***

Во всех школах города давно уже были вечера. А в суворовском – все еще балы Всамделишные балы с мазурками, полонезами, котильонами, вальсами. Танец – входил в учебную программу. Уроки вела профессиональная балерина. Мы ее звали Спичка. За худобу. Или Табакерка – она без конца курила.

На уроках мы танцевали друг с другом или со стульями, а на балы приглашали подружек. Иногородние суворовцы – девчонок соседних школ, я исключительно Аню.

Танцевали в огромном актовом зале. Мы все в парадных мундирах и белых перчатках, а на стене – список обязательных танцев. Вот этих самых мазурок, полонезов, котильонов, вальсов…Но Оттепель уже сделала свое дело – стиляг уже не травят дустом, и даже в Суворовском уже танцуют твист. Разумеется, советский, и только после заверстанных в учебную программу мазурок. И вот тут задача наша заключалась в том, чтобы вывести из строя духовой оркестр: твист мы танцевали под виниловые пластинки.

Оркестр размещался в углу актового зала, а выводили мы его из строя по одной и той же отработанной схеме. Уловив в процессе котильона или мазурки сигнальную фразу: « Ляля танцует твист», я раскланивался с партнершей и мчался в расположение роты за секретным оружием. Лимон. Это был обыкновенный лимон. Я приносил его из дома, когда ходил в увольнительную. Я обязательно приносил из дома сгущенку – главное по тем временам у суворовцев лакомство и лимон. Со сгущенкой мы расправлялись в первый же вечер, а лимон я держал до ближайших танцев. Доставал из тумбочки, подходил к оркестру, садился так, чтобы музыканты меня отчетливо видели, резал лимон и ел. Три минуты, и духовая группа забивала инструменты слюной.

Кстати, о сигнале. Это была фраза из цирковой миниатюры. У нас же цирк был в городском парке. Шапито. И нас туда регулярно водили.

– Ляля танцует твист! – объявляет конферансье, и обезьянки – одна в узких брючках и пестрой рубахе, другая – в пышной юбочке начинают изображать из себя стиляг на танцплощадке. А мы, собравшись на заднем дворе учебного корпуса, изображаем потом обезьян.

– Ляля танцует твист, – провозглашал Штык, Резя начинал отбивать ритм, и мы «тушили сигареты» тупоносыми суворовскими ботинками, воодушевляя ударника:

– Жги, Резя! Жги!

Резя, Толька Резников. Он соскочил с этого нашего суворовского корабля первым. Не потому, что хотел. Так получилось. Стойку делал на брусьях, сорвался и расколол локтевой сустав. Комиссовали Толика, как в армии говорят, вчистую. Впрочем, уже через год из нашей кампании в суворовском никого не осталось, и вот тут бы я хотел передать привет «дорогому» Никите Сергеевичу.

Хрущеву поют асану за XX съезд, но стоит огласить весь список деяний «кремлевского смутьяна» станет понятно, почему скульптор Неизвестный для хрущевского памятника на Новодевичьем выбрал черно-белую гамму. Да конечно – Оттепель, но и разгром авангардистов в Манеже, и попытка сделать кукурузу царицей наших полей, и расстрел рабочих в Новочеркасске, и ввод войск в Венгрию. Он едва не развязал ядерную войну, этот автор лингвистических перлов вроде «педерасты проклятые» и « я покажу вам кузькину мать». Он едва не развязал ядерную войну, нанеся предварительно сокрушительнейший удар по армии вверенного ему государства.

– Баллистическими ракетами вражину закидаем, – решил Никита Сергеевич, и страна взялись уничтожать неракетное вооружение. Новейшую технику резали и пускали под пресс, а людей выкидывали на гражданку. Больше миллиона высокопрофессиональных с боевым опытом военных оказались не у дел. Под сокращение попали отцы многих суворовцев. В том числе и мой батя. Попало под сокращение и наше училище. Мы же на балансе Минобороны стояли. Ну и пошел слух – будут расформировывать. Слух подтвердился – училища стали расформировывать, а ребят рассовали по училищам пока уцелевшим. К нам прибыли кадеты из Оренбурга и Новочеркасска. А к концу учебного 1963-64 года все уже знали, что останки нашего уже на 2/3 смешанного училища будут доучиваться в Казани. Многие сочли, что Родина в их услугах не нуждается, и побежали. Еще до того, как исчезновение нашего СУ стало реальностью, то у одного, то у другого начали вылезать болячки. И я тоже нашел у себя болезнь. Но меня то как раз не Хрущев подтолкнул к поиску. И даже не уволенный в результате хрущевской реформы отец.

***

Это лето началось как обычно – мы отправлялись в летние лагеря. Необычно я себя там вел. То есть, скучал я по Ане всегда. С карточкой ее и в лагерях не расставался: выну из нагрудного кармана и ем, ем глазами. Но за «ратным» делом, которым в отличие от французского я с удовольствием занимался с первых суворовских дней, месяц пролетал мгновенно. На этот раз время даже не шло – ползло. И дело не в лагерях – там тоже было все как всегда. Дело в чувстве, которое я вдруг в себе обнаружил. Обнаружил еще весной.

Бал в суворовском в городе котировался необычайно, и девчонки шли на черти какие ухищрения, чтобы оказаться в числе приглашенных. Аня не пропускала ни одного суворовского бала, но той весною начала вдруг пренебрегать. Пообещает прийти и не придет. А я стою у парадного, где стояли наши пушки, и жду.

– Аня, Аня, Аня, – выстукивает сердце под гимнастеркой – Ани нет. Где она неизвестно, воображение рисует одну картину мучительнее другой, я срываюсь в самоволку, а любимая даже не дает себе труда придумать хоть какое то объяснение. Расхотела идти и все.

– Что с тобой происходит?

– Не знаю. Не знаю, не знаю, не знаю!

Да и я, если честно, с трудом себя понимал. И то вкалывал ради увольнительной как раб на галерах. То забивал на все и впадал в депресняк. Короче штормило меня и колбасило, я ждал катастрофы. И, вы знаете, дождался. Приезжаю после лагерей домой, а место мое в нашей с Аней беседке занято.

Его, как и меня, звали Вовкой. Гостил у родственницы – она жила в нашем дворе. Москвич, что уже интересно. К тому же красавчик – повыше меня, отлично сложенный, волосы светлые, вьются, голубые как небо глаза и рассказывает про свою английскую школу. Про то, как будет поступать в институт международных отношений и жить, как и родители его, торгпреды, за границей. Гляжу, у Ани глаза загораются, да и он своих с нее не сводит.

Краше Ани в округе девчонок не было. И наверняка нашлось бы много желающих, назвать ее своей, но все знали: Аня – девушка Игнатова и наслаждались красотой издали. А этот не знал. И начал подбивать клинья. Правой – в скулу, и парень в нокауте. Я делал это легко, если случались разборки. А тут не мог. Мне казалось, что оскорблю этим Аню.

– Он просто не знает, -уговаривал себя, – Я должен ему объяснить… – Дождался, когда народ разойдется…

– Слушай, не надо, это моя девушка.

–Да без проблем, старик, – лучезарно улыбнулся голубоглазый и …продолжал вести себя неправильно. И был еще разговор, и еще. Я чувствовал, что теряю контроль. Не только над ситуацией – над собой. Он задал тон. Легкий, ни к чему не обязывающий, и я играл по его правилам. Мы улыбались друг другу, похлопывали друг друга по плечу. Я всячески демонстрировал свою к нему расположенность. Да что там – откровенно заискивал. Я ему свой значок отдал! Нагрудный знак, который суворовцу вручали вместе с аттестатом об окончании училища. Подарок товарища по суворовскому, а я предлагаю ее москвичу. Ну, как бы в знак нашей с ним дружбы.

– Классная штука, – цыкает тот языком, не снимая с губ лучезарной улыбки, – спасибо старик.

Мы сидели в беседке втроем. Я, Аня и он. Меня кликнула мать.

–Я мигом, – пообещал я Ане. И, действительно, вернулся минут через пять. Ну, может, десять. Беседка пустая. Один мой значок на скамейке. На том самом месте, где Аня сидела.

Прочесал все окрестности – безрезультатно.

– Аньку ищешь? – спросила возникшая вдруг рядом Валя.

Мамы рожали их, Валю и Аню, в одном роддоме. И потом вместе выгуливали. Вот с тех пор они и дружили. И это была очень выгодная для Ани дружба. В том смысле, что милая, но неяркая Валя великолепно оттеняла роскошь Аниной красоты.

– Не ищи. Она на Набережной. С этим. Меня звали. Но я не пошла.

Валя посмотрела мне в глаза. Посмотрела так, как смотрит в глаза доброму хозяину собака. Преданно. Посмотрела и села рядом.

– Я замуж только за военного выйду, – всплыло в мозгу.

– Ты, знаешь, Валюха, мне надо домой.

– Никуда тебе не надо! – брызнула вдруг слезами девчонка, обозвала дураком и кинулась прочь.

Случись это сегодня, я бы конечно, понял, что тут к чему. А тогда только плечами пожал. Не понял? Да просто не придал значения. Ни Валькиному взгляду, ни слезам ее. Вот уже семь лет я не придавал значения никому и ничему, кроме Ани. Никому и ничему…

Они вернулись около полуночи. Я не мог сидеть у всего двора на виду и ждать. Я поднялся домой. Поднялся, встал у прикрытого шторой окна, и не покидал этого своего поста часа, наверное, два. В квартире все улеглись. И во дворе не было ни души. Одни только мотыльки трепещущим облаком у фонаря. И вдруг ее каблуки. И смех. Мне хотелось умереть.

«Клин клином вышибают, – сказал Димка Сусляев, толстяк добрейшей души, которого мы все звали Батоном.

***

«Клин клином вышибают»,– сказал Батон и потащил меня на вечеринку, которую по случаю своего рождения устраивала одна его одноклассница. Отмечала в квартире у бабушки. Бабушка жила далеко в центре города, но, что важно, в отельной квартире. Компания подобралась пестрая – ребята из разных школ, и даже студенты, но на пары разбивалась, и мы как-то сразу разбились. Мы уже выпивали тогда понемногу. Шампанское, красненькое. Выпили и стали девчонок склонять. В том числе я.

– А вам говорили, что вы похожи на Алена Делона? – шепнула худенькая блондинка с черными в стиле Монро стрелками вдоль века. Я пригласил ее на танец.

В 60-м этот обворожительный ветеран Индокитайской войны получил свою первую кинонаграду: специальный приз Венецианского кинофестиваля за роль в фильме «Рокко и его братья». Картину купил советский кинопрокат, и у советских девчонок появился новый секс – символ.

А «Искатели приключений», – видели? А «Зорро»? А «Черный тюльпан» ? – щекотала мне щеку взбитыми волосами девчонка.

Я решил, что она и будет тем самым клином.

Сексуального опыта у меня не было. А что касается теории… Жил у нас во дворе Валерик такой. Работал он на Шарике токарем, был, лет на пять старше нас, но авторитетом не пользовался, а хотелось, видимо.

– Эх, пестики – тычинки, – вздыхал покровительственно, обнаружив нашу кампанию в беседке. Подсаживался и масляно зыркая на девчонок, которые, чувствуя гниловатую Валерину суть, не медля срывались прочь, начинал живописно рассказывать об очередной, одержанной у себя в цеху победе. Про то рассказывал, про что мы, как ему казалось, хотели знать, но боялись спросить.

– Лучше всего, когда бабенка одного с тобой роста: и губы близко и там недалеко, – лыбясь кривенько, просвещал сильную половину нашей кампании.

Мы с Аней были как раз одного роста. И целовались до одури, но дальше дело не шло, хотя желание меня распирало. Иногда мне казалось, что и она готова, но что-то удерживало. Возраст? И возраст, и, как ни странно, нежность. Нежность, которая накрывала меня при одной мысли об Ане. А еще я боялся. Я боялся обмануть ожидания. И ее и свои. Ну а тут мне было пофигу. Точнее я был, несмотря на отсутствие опыта, абсолютно в себе уверен. То ли вино сказалось, то индифферентное отношение к девочке, то ли обстановка: кроме друзей и подруг именинницы в квартире не было никого, а комнат было не меньше трех, а еще большой такой коридор и кухня. А скорее и то, и другое, и третье.

Не обломилось, как потом выяснилось, ни одному. Насмерть стояли девчоки. Хотя я, например, был в полной уверенности что все срастется: во время танца девчонка буквально таяла под моей рукой. Ну и когда мы уединились, я запустил эту свою руку под юбку. И стал поднимать ее по утянутой капроном ноге, до подвязки добрался и так мне вдруг стало тошно. Нет, девчонка была симпатичная. Даже очень. Но я целовал ее, шарил под юбкой, а сам в это время думал об Ане.

– Слушай, я на минутку. Курну, – соврал я девчонке. Соврал – я не курил и выскочил на улицу. Ни автобусов, ни трамваев, ни людей. Только я и белокрылые бабочки, клубящиеся возле редких фонарей. В тот год было просто какое-то нашествие капустниц. Они летели на свет, обжигались и падали в маленькие сугробы из трупов мотыльков, упавших до этого.

Я прибавил ходу, потом побежал. Бежал и уже ничего не видел – ни фонарей, ни мотыльков, только – наш двор, скамейку в беседке, Аню и его руку на ее коленке.

Очнулся, когда меня кто-то окликнул. Смотрю: я уже у нашей арки. Рядом – Валя. Лицо зареванное и губы дрожат.

Что?! Что случилось?!

– Наркоши, из девятнадцатого. Рогов, Осташкин, еле вырвалась…

***

19-й стоял по соседству, и был точной копией нашего дома. Но в нашем жил по преимуществу истеблишмент шарико-подшипникового завода, и жил в отдельных квартирах. В 19-м эти отдельные квартиры преобразованы в коммуналки, где по преимуществу жили работяги. Ну и дворовая кампания там была своя. Верховодил вертлявый наркоман по прозвищу Гнус. Он только что освободился из мест заключения. Откинулся, как говорят блатные, и скоро едва ли не все мальчишки 19-го курили коноплю, которую называли план, и подворовывали. Правда, не в нашем районе. И с нами у них была своего рода конвенция. Они не трогают нас, мы их…

–Не ходи туда. Слышишь, Вовка! Не надо! Стой!

Но я уже – в соседнем дворе. Сладковатым тянет из – за сараев. Ныряю, и точно – сидят кружком на корточках, мусолят один на всю компанию косяк, и среди них – Петька.

Петька – это парень из нашего двора, хотя родители – простые работяги. К тому же пьющие. Горько пьющие. А семья многодетная. Петька старший и занимается боксом у знаменитого Кима.

В боксе он подавал большие надежды. И подчеркнуто вежливый, всегда готовый помочь, был отрадой старушек нашего двора. Когда Петька шел прогуляться – светло серый с иголочки костюм, до блеска начищенные ботинки, аккуратная стрижка, дежурившие у подъездов бабуськи провожали его умильными взглядами. И вдруг – конопля…

– Какие дела, ребята? Конфликтов у нас с вами вроде бы не было, а вы наших девчонок обижаете, – начинаю ласково, а сам весь вибрирую от желания грохнуть кого-нибудь об асфальт…

– Ты че, в натуре, пыжишь, – сверкает фиксой Гнус, – мои мальчики могут тебя обидеть.

– А при чем здесь «мальчики». Давай один на один…, – говорю звенящим уже от возбуждения голосом и слышу мягкий щелчок. Рогов финку вынул, такую, знаете, с кнопочкой.

Петька, ситуацию разрулил Петька. Хоть и был под кайфом, но вот как-то удалось ему меня из этого закутка увести. И мы сидели на историческом подоконнике, ну том самом, где Аня сообщила подружке, что замуж выйдет исключительно за военного, долго сидели, я уже начинал остывать …

– Слушай, Петро, завязал бы ты с дурью. А? Неправильно это. Бросил бокс… Уж лучше бы водку пил.

– Не понимаешь, ты Вовик, в натуре. Водки выпьешь: тянет морды бить. А вколешь ханки – кайф волнами,волнами и ты сидишь балдеешь. Ну, все равно, что бабочку поимел…

Чувствую опять меня накрывает, сорвался с подоконника и в ночь… Не знаю, я не знаю, чем бы закончилась эта история, если бы москвич не уехал. Но он уехал.

–Хочу эскимо – потребовала как ни в чем ни бывало Аня.

–На палочке? – попытался съязвить обиженный за меня Батон. Но я как ни в чем ни бывало, бросился делать сказку былью. И мы опять ходили с Аней на Волгу. В горсад. Вечерами сидели в нашей, снова нашей беседке. Но башню мне эта история,снесла, видимо, окончательно. Взорваться я теперь мог не то что из-за пустяка – на пустом месте. При Ане сдерживался. Но без нее… А тут еще в суворовском у нас сменился командир. Ушел майор Нестеренко, которого мы боготворили. Пришел такой Скоробогатов. Солдафон до мозга костей. И мы с ним мгновенно схватились. Хотя здесь то как раз повод был.

***

Мне ребята дали книжку почитать. Валентина Зорина, обозревателя «Правды». «Некоронованные короли Америки». О богатейших династиях США. Разумеется, Зорин господ этих не воспевал. Он их подвергал обструкции и остракизму, но как-то так, что они вызывали если не симпатию, то большой интерес. Хотелось понять, что ими движет, как они достигли вот этой своей высшей власти. Психология занимала. Ну вот, скажем, Жан Поль Гетти. Самый в ту пору богатый чувак. Он меня, знаете, чем поразил? Прием – у него. Большой блестящий прием. Гости – высший американский свет. Бомонд, истеблишмент, финансовые и промышленные воротилы. Позвонить? Нет проблем – телефоны по всему огромному дому. Но – автоматы! И гостю, чтобы сделать звонок, нужно раскошелиться.

Елки-моталки, думаю, такие деньги и такой скупердяй.

Или некто Кан. Тоже – огромное состояние, а ходит в потертом костюме и в ботинках стоптанных.

– Когда, – объясняет газетчикам, – я был молод, и у меня не было ни гроша, мне страсть как хотелось выпендриться, одевшись с иголочки и по последней моде. Но давно уже главное для меня – удобство. Мне удобно в этом ходить, и меня давно уже не интересует, кто что в связи с этим скажет.. Или подумает.

Я не помню, чтобы какая – то другая книжка той поры так меня зацепила. Я читал ее и перечитывал. Лежала она у меня в спальне. Вот в этой нашей огромной на сто человек спальне. В прикроватной тумбочке. И, конечно, же я нарушал. По уставу книжки мы могли держать только в классных комнатах. В партах (они у нас с откидным верхом были)– личные и на текущий урок. Остальные в общем шкафу. Ну а в тумбочке – мыльница, зубная щетка, порошок зубной, пасты тогда редкостью были, полотенце. Ну, еще продукты из дома. И то если они не относились к разряду не скоро портящихся. А у меня – «житие» заокеанских акул капитализма. И вот прихожу я как-то с пробежки утренней, за книжкой лезу, а книжки нет. А я ж у товарища взял и должен вернуть. Да и вообще, такого не может быть, чтобы у нас что-то пропало. Ну, думаю, кто-то из ребят взял полистать. Одного спросил, второго, третьего…

– Да нет, – говорят, – не брали мы твоей книжки. Может, Скоробогатов? Он дежурит по роте, и сюда, мы видели, заходил.

Иду к Скоробогатову.

– Товарищ, майор, разрешите обратиться? Вы взяли мою книжку?

– Я взял. Книжки хранить у нас в классе положено.

– А если я в ваш стол залезу?

– Да ты в карман залезешь – не удивлюсь.

– Я?! В карман?!! Сын офицера!!!

– А ты не прикрывайся. Не прикрывайся отцом то своим.

Он, наверное, мог сделать многое для меня, мой отец. Все – таки в штабе округа работал. Но не было случая, чтобы я ему на что-то жаловался, о чем – то просил. У меня перехватило дыхание, и если бы не ребята из роты, я бы кинулся на Скоробогатова с кулаками. Но они поняли, к чему дело идет, и меня от него оттащили. Оттащили, а все равно – ЧП, и вот я стою на педсовете.

«Я по-любому выкручусь и буду прав. А ты получишь взыскание, – шептал мне в спину Скоробогатов и на педсовете представил ситуацию так, что я дважды нарушил устав. То есть не только держал в тумбочке то, что держать там не положено, но и нахамил, обратившись к старшему по званию: « Эй, ты взял мою книжку?»

– А вот здесь устава я не нарушал. Я обратился к офицеру как положено. А он меня – карманником. И говорит, что выкрутится. И как же он выкручивается? – негодовал я, кляня себя за волнение, из-за которого голос срывается в фальцет. – Выкручивается враньем!

Короче, оценку по поведению мне тогда до четверки снизили, и Ани я в выходные не видел. Но и Скоробогатому, видимо, вставили. Он затаил обиду, а, смекнув, что главная моя ценность- увольнительная, только и делал, что искал повод увольнительной лишить. Вот тут я и сказал себе: надо линять. Стал думать в этом направлении, но как – то ничего в голову не приходили.

– Да ты прикинься, что у тебя яйцо болит, – предложил один парень из роты.

Ну, я и стал прикидываться. Болит, говорю, спасу нет. Особенно когда кросс бегу. Как медосмотр, так я об этой своей болезни. Щупали, щупали они меня, в конце – концов в медкарте появилась запись: расширение левого семенного канатика. И означало это одно: к службе годен, но не в строевых войсках.

Гречишников зовет отца моего к себе. Ну и меня, естественно. И вот сидим, два полковника -фронтовика, я, и все понимаем, болезнь – не более чем прикрытие.

«Слушай, брат, – говорит Гречишников – у тебя же так все хорошо идет. Год остался. Год, и – военное училище. В любое возьмут. Трояк – и ты в любой академии.

Все так – в военные училища, высшие командные общевойсковые, суворовцы поступали без экзаменов, в академии и высшие технические училища – вне конкурса, но решение мной уже было принято. Точнее даже – выстрадано.

– Нет, – говорю. – Нет.

Выходим с отцом из штаба.

– А, может, ты и прав, – вздыхает батя.

Так что, одиннадцатый я закончил в школе. Едва ли не единственной школе города, где преподавали французский. И каждый вечер с Аней. Буквально каждый. И, вы знаете, мне стало легче. Мне стало значительно легче, вернулась способность думать, и я стал размышлять о жизни после школы.

Я не тянул на золото. И даже – на серебро. Но что касается языка, то тут в 142-й у суворовца Игнатова, спасибо Михаилу Ефимовичу Родкевичу, не было равных. И я не сомневался, что диплом МГИМО у меня в кармане. Не сомневался и убедил Аню, что это лучшая для нас обоих будущность. Да ее и убеждать то не надо было. Она давно уже поняла, что на свете есть куда более заманчивые перспективы, чем быть женою военного.

…Хочешь насмешить господа, расскажи ему о своих планах. Так, по-моему, говорят…

Глава 4

«Ну, че ты будешь делать в этом логове снобов, кадет!? – писал Геша Куприн, узнав, что я собираюсь в МГИМО.

Куприн старше меня на год, и это его значком выпускника СВУ я так бездарно распорядился. Как и мой конкурент, он был москвичом. Французский знал блестяще и, вернувшись после суворовского в столицу, легко поступил. Но не в МГИМО, а в институт иностранных языков, в I Московский государственный институт иностранных языков, и убеждал меня присоединиться. Едва ли не каждую неделю я получал от него депеши с отчетом о проделанной работе – сколько в свободное от учебы время портвейна выпито и девочек перецеловано. И в каждом, буквально в каждом письме Куприн пел дифирамбы в адрес родного учебного заведения, которому только что ( в 64-м) присвоили имя видного, как писали тогда газеты, деятеля международного коммунистического движения Мориса Тореза.

«Полтора века школе! Крупнейшая в языкознании – 35 языков! А какая у препов практика! Нюрбергский трибунал синхронили. А в разведке знаешь сколько наших? Да в той же твоей дипломатии,» – уламывал Гешка, и таки уломал.

Июнь, у меня в кармане – аттестат, плацкартный билет, я в радостном возбуждении, а Аня смотрит куда –то вбок, глаза полны слез, пухлые губы еще больше опухли. Анька не хочет. Решительно не хочет, чтобы я уезжал. А еще каких – то пару месяцев назад лучилась вся от нарисованных мной перспектив: я – переводчик при дипкорпусе, она – моя жена.

Анька лучилась, и готова была ждать, сколько угодно, только бы эта сказка стала явью. Но в мае между нами случилось то, что в конце концов должно было случиться.

Я вам говорил: родители Ани работали на Шарике, шарико-подшипниковом заводе. И бывали дни, когда работали они в одну смену. И вот зашел я в такой день к возлюбленной, а она как в том итальянском фильме гладит белье, и под халатиком, ввиду жары, ничего. И мы начинаем целоваться, и теряем сознание. А когда оно к нам возвращается, понимаем, что дело сделано.

Я, признаюсь без ложной скромности, оказался вопреки собственным страхам на высоте. А дело оказалось увлекательным. Чертовски увлекательным, но непростым. Мы пребывали в перманентном поиске. То место для интима искали, то презервативы. За последние, впрочем, персонально отвечал я. Презервативы лежали на мне, а

у нас ведь в стране дефицит был хроническим: и даже в самые «урожайные годы» чего – нибудь да не было. То зубных щеток, то средств контрацепции. Но даже, если презики были в наличие, их надо было еще купить.

Аптеку я выбирал, как понимаете, подальше. И от дома, и от мест, где меня могли знать. И долго ходил кругами, прежде чем зайти. Потом ждал, когда рассосется очередь.

Изделие №2. Так официально в СССР называли кондомы. И в то время их выпускал, по-моему, только один завод – Армавирский. Армавирский завод резиновых изделий – это напальчники, оболочки для детских шаров и спортивных камер, перчатки, пипетки, пустышки, ну и презервативы. Могучая такая резина. Ни разу меня не подвела. Это к вопросу о « пресловутом советском качестве».

Так вот, аптека – кондомы продавали только там, и первый визит за изделием №2, он, как вы понимаете, трудный самый. Кругов шесть намотал возле этой чертовой аптеки. Шел прочь, но командовал себе: «Кругом!» и поворачивал обратно. Как? Ну, как, в самом деле спросить? Сунуть голову в аптечное окошко и сказать женщине: «Будьте добры, презерватив, пожалуйста»? В конце – концов толкнул дверь. Народу… И в основном – все у кассы. Стал изучать витрины.

– Мне презервативы, на все, – просипел в окошко, когда аптека, наконец, опустела, и сунул трояк. У аптекарши поехали выкрашенные сурьмой брови. Но она не сказала ни слова.

Четыре копейки, презерватив тогда стоил четыре копейки, и мне насыпали гору, вот такую вот гору бумажных пакетиков. И я их рассовываю по карманам, пихаю в один, в другой, а за мной уже очередь.

***

– Товарищи провожающие – просьба покинуть вагоны, – прогундосила проводница, Анька заревела в голос.

«Ну что ты, что! Я же только на месяц. А потом буду приезжать. Ну, хочешь, каждые выходные? А че: вечером в пятницу сяду, утром в субботу – здесь…»

Еле отцепил от себя. И меня, конечно, эта ее истерика проняла. Жалость мешалась с чувством глубочайшего удовлетворения: видно, и впрямь я, молодец, коли так по мне убиваются.

Мысль о том, что Аня, вкусив плотской любви, может найти замену отбывшему в столицу кадету, не приходила в разгоряченную успехом голову. Не смотря на истории со столичным тезкой. Занимало другое: как я буду месяц без секса? Уснул под утро.

– Сдаем постели! – разбудил все тот же противный голос. Высунулся в окно: Казанский, а на перроне – Геша и улыбка до ушей.

Черт! Как же я по этому дурику соскучился!

***

«Хоть мальчик ты, но, сердцем сознавая, Родство с великой воинской семьей, Гордися ей принадлежать душой. Ты не один – орлиная вы стая». Это Романов. Константин Константинович Романов. Великий князь, дядя императора Николая II, опекавший кадет, и поэт. И это и о нас тоже.

Товарищей, вот которые на всю жизнь, я приобрел именно там, в суворовском. Во время наших стрельб, забегов, дежурств, земляничной пастьбы…

Нас разметало. Вовка Санников – в Москве, преподает в военной академии, Сашка Кузьмин – во Франции, держит ресторанчик, Владик Маевский в Питере – дорос до больших воинских чинов, Леша Чен – в Самаре, хирург…

Не все мы, как грезили когда-то в походных своих палатках, стали военными. Но не пропали. Вписались и в это, напрочь лишенное сентиментальности и романтизма время, но копни – все те же мальчишки. Кадеты. И случись у меня что – и примчатся, и пособят. И я последнее отдам, если кому – то из них вдруг понадобится…

«Все, – орет Геша – жить будешь у меня. Имей в виду – 12 человек на место, но не дрейфь, я тебя подготовлю».

Они жили в самом центре Москвы. В одном из знаменитых московских двориков.

– Маман уехала в лагеря пионерию кормить, но и ты о еде не беспокойся, – сказал Геша и картинно откинул подзорник железной с панцырной сеткой кровати. Под кроватью стоял таз. Большой такой, из алюминия, таз, полный куриных яиц. И мы не беспокоились. О еде мы не беспокоились, тем более, что приехал я с деньгами, которыми абитуриента ссудил и довольно щедро отец.

«Солидно! – одобрил Геша, похлопав по портмоне, которое я ему продемонстрировал после того, как он продемонстрировал куриные яйца. – Ну что? Приступим к подготовке?» И мы приступили.

Проснулись часов эдак в десять утра и, умяв глазунью размером с футбольное поле, отправились на улицу Тверскую в дорогой сердцу Куприна кафешник, чтобы отметить приезд.

« Обмыть приезд – это, Вован, святое. Но завтра с утра – в библиотеку».

Только взяли бутылку «Старки», один Гешин дружок появляется, другой, третий… И все бегают в автомат на углу девчонкам звонить. И пока мы той самой «Старкой» разминались, собралась большая довольно компания, а дальше все в точности как у старика Хэма в «Фиесте»: ходим из одного питейного заведения в другое и, что называется, отрываемся.

Московские рестораны первой категории работали до 24 часов. И до полуночи мы развлекались в Москве, а после ехали электричкой в Домодедово – там ресторан работал до пяти утра.

– Официант, водки! – орет Геша и начинает гусарить. Выкидывает из вазы фрукты, опорожняет в нее бутылку Столичной, пускает по кругу… Куприн заказывает, я выступаю в роли кошелька – у бедных студентов деньги кончаются в первом же из освоенных нами за ночь заведений. Одна чаша дружбы, вторая…

Как и во сколько мы попадаем домой, помню смутно, но встаем рано. Часов в семь к нам вваливается Гешкин однокурсник. Санек такой. Свежий как огурец. По той простой причине, что не участвовал в нашей вчерашней оргии. По этой же причине выражает страшное неудовольсвие и, требуя продолжения банкета, стаскивает Гешу с дивана. Геша сопротивляется. Я естественно просыпаюсь.

–Ты посиди, старичок, поштудируй, – распоряжается Куприн, натягивая штаны и морщась от собственного амбрэ, – а мы на стройку сгоняем. Практика у нас. Трудовая. Строить будем ударно, но недолго. Часов до 12. А потом я к тебе присоединюсь, и мы продолжим занятия.

– Да, ладно, Геш, я вам помогу. А че строить – то?

– Да кафешку при институте.

Двинули. Работаем. Кладем кирпичи. Первый завтрак пропустили, второй… Организм начинает требовать дозаправки.

– Может, в столовку сгоняем? – предлагаю я Куприну.

– Щас все будет, – говорит тот, и свистит пареньку, который таскает нам троим кирпичи. Тот ныряет в строительную будку и выходит оттуда с шикарным кейсом.

– Сын министра, – поясняет Гешка, – в кейсе у него – завтрак.

– Да как – то неудобно объедать человека

– Неудобно спать на потолке; так бы все ничего, но одеяло все время сползает. У него хата, знаешь какая? Рояль помещается. А ты – объедать!

Ну и открывает этот сынок кейс, а там… Масло – финское, шоколад – швейцарский, салями – итальянская, бутерброды с семгой, бутерброды с икрой… До этого исторического момента я ни разу не видел финского масла, швейцарского шоколада и итальянской салями. А вот семгу не просто видел – ел. При Сталине, при Иосифе Виссарионовиче Сталине семгу можно было отведать в любой столичной забегаловке. Что мы и делали, когда отправляясь летом к деду в Каменку, заезжали в Москву. Отец брал нам по чашке кофе и по бутерброду с кусочком благороднейшего из лососевых. Да что – Москва. У нас в городе на центральной улице был большой рыбный магазин. Так в 54-м, мы только – только приехали, там можно было совершенно свободно купить икры. Девять рублей – красная, тринадцать – черная. С приходом Хрущева деликатесы стали потихоньку исчезать с прилавков, и в 64 –м их можно было приобрести либо в спецраспределителях, где отоваривалась партийная и советская номенклатура, либо в обычных магазинах по блату. В том же самом рыбном, но с черного хода, открытого исключительно для нужных людей – артистов, юристов, дантистов… Студент сам по себе не относился ни к той, ни к другой категории избранных, но относились родители некоторых из студентов.

Короче, чего там только не было в том чемоданчике из закуси. За спиртным мы сгоняли в ближайший гастроном. А после трапезы всей гурьбой отправились на Тверскую, ну и опять пошло – поехало. «Официант, водки!», и снова – танцы- шманцы – обжиманцы в ресторанах первого класса, которые работают до полуночи.

Утро следующего дня мы проспали. Проснулись в обед. Освежились рассольчиком и полные решимости двинули в библиотеку, но у любимой Гешкиной кафешки, а двигаясь в библиотеку миновать ее было нельзя, нас тормознул доселе неизвестный мне Гешин приятель по имени Константин:

– Ну что, ребята, по рублику?

– Не, Костя, – возразил, но как-то не решительно, Куприн. – Вовке к экзамену надо готовиться, у меня – стройка.

– У тебя стройка, а у меня – горе.

– Конкретизируй! – оживился Гешка.

– Я сказал: «Мама, ссуди трояк. Я должен выпить, потому что моя любимая выпрыгнула из окна». А она мне, знаете че, заявила? « Если все твои любимые побьются, в стране кончатся трояки». Давайте, ребята, по рублику.

– Геш, – напоминаю я робко товарищу, – надо бы позаниматься.

– Нет, ну ты видишь, горе у человека! – изобразил тот на морде лица возмущение ввиду отсутствия на моей – сострадания.

Нет, кафешку институтскую мы достроили. Мы ее достроили, а сами в каких только не зависали, и деньги мои просадили все. За пару недель буквально. И яйца у нас в тазу кончились. Причем за два дня до того, как кончились в столичных ресторанах мои деньги. А в учебники я даже не заглянул. И Геша сказал: «Баста!». «Баста! – сказал Геша строгим голосом, – я пошел добывать пищу, а ты сиди и учись.»

Я старался. Я честно старался вникнуть в содержание конспектов, которыми ушедший за пищей Куприн меня снабдил, но мысли крутились вокруг борща, которым тянуло с кухни со страшной силой. А я уже почти сутки не ел, не было даже маковой росинки во рту.

Они же жили с соседями, Куприны. В трехкомнатной квартире, ввиду остроты квартирного вопроса превращенной в квартиру коммунальную. В одной комнате жили Гешка и его мама, в двух других – семья из трех человек. Мама, папа и ребенок семнадцати лет, причем женского пола, которого я в силу напряженной светской жизни так толком и не разглядел. И вот кто-то из этого семейства отравлял мое существование борщом. Когда степень отравления достигла предела, я вышел на кухню.

Борщ варило дитя. Дитя звали (я знал это от Гешки) Галей, и оно было довольно милым, но борщ меня в тот момент интересовал значительно больше. Верите, все бы на свете отдал, чтобы схавать тарелку, но не смел попросить и начал рыскать в гешкином столе. Нашел сухарь от чернушки, налил кипятку.

– А вы только чай на ночь пьете? – спросила вдруг Галя

– Галь, вообще то я есть хочу.

– Так давайте я вас накормлю, – и наливает. Наваристого борща большую такую тарелку. Я ее махом умял, Галя: « А на втрое у нас кабачок, фаршированный рисом и мясом. Будете?»

– Буду.

Съел и кабачок.

– Может еще?

– Могу, – говорю, хотя чую: кабачки вот уже где у меня стоят. Но кто его знает, как со жратвой сложится завтра, и я решаю наесться впрок.

– А, – теперь говорит Галя, – компот. – И вот такую вот кружку с вишневым компотом ставит, приглашает к себе смотреть телевизор. И мы идем в ее комнату.

– Присаживайтесь, Вова, – говорит хозяйка, подвигая ко мне стул.

Я усаживаюсь нас стуле, спина прямая как кол, и держу у подбородка огромную кружку с компотом, где густо-густо плавает вишня. Стараюсь пить маленькими глоточками, потому как чувствую, что вишня больше не проталкивается и плавает в горле. Но я упорно, вишню за вишней, продолжаю запихивать ее в утробу. Меня начинает мутить. Становится плохо, подкатывает тошнота. Все, кажется, объелся.

– Галь, понимаете, у меня скоро экзамены, мне нужно позаниматься, – выдавливаю я из последних сил.

– Да-да, конечно, идите. Только знаете что, – замялась вдруг девчонка.– Мои родители с Куприной не очень дружно живут. Вы не говорите Геше, что мы вместе обедали.

– Да без вопросов, – прошептал я. – Спасибо за всё, Галя!

Бреду как в бреду в Гешкину комнату, вытягиваюсь на кровати и чувствую, что помираю…

Тут возвращается Куприн. У него торжествующий вид, улыбка до ушей, в руках у него – нещипаная куропатка свисает, распустив крылья.

– Возрадуйся, старик, я пищу добыл. Щас мы ее…

И начинает ощипывать и рассказывать, как он ее зажарит, и как мы ее съедим. От этих слов мне стало еще хуже.

– Геш, – выдавливаю я слабым голосом. – меня тошнит. Не говори мне больше о еде и убери отсюда куропатку.

– Это у тебя от голода, щас я всё приготовлю, пальчики оближешь.

И Гешка умчался на кухню кашеварить. Я лежу пластом и не понимаю, как это от еды может быть так плохо. Вскоре появляется Гешка со сковородкой. Запах жареной куропатки у меня вызывает новый приступ тошноты. Геша протягивает вилку с кусочком мяса.

– Геш, – взмолился я. – Меня тошнит.

– Это у тебя от голода. Помнишь, в войну, когда люди голодали, им давали еду маленькими порциями, чтобы не случился заворот кишок. Ешь по чуть-чуть и старайся хорошо разжевывать, – и опять сует в рот вилку с мясом.

– Геш, – простонал я. – Не надо мне ничего, иначе, я в самом деле помру. Или ты хочешь потерять друга?!

Ночь я провел без сна, под «музыку» гешиного храпа. Вставал несколько раз на кухню попить воды. К утру немного полегчало. После такой трапезы я целые сутки ничего не ел, а только пил воду.

Не знаю, как выжил я в этом катаклизме, но выжил. А экзамен провалил. На сочинении вылетел. «Образ Ленина в поэме Владимира Маяковского «Хорошо». И было у меня там и про «самого земного изо всех прошедших по земле людей», и про то, как «плачут над Лениным негры из Штатов», но не срослось. Я был удручен, а разум Геши кипел возмущением, и он водил меня по аудиториям, где более удачливую абитуру готовили ко второму экзамену, распахивал двери и орал: «Братья, славяне, смотрите, какого человека вы потеряли?»

Всю дорогу домой я терзал себя, представляя глаза любимой. Она умела так посмотреть, что человек чувствовал себя полным ничтожеством. Полным.

– Ничего, сынок, у нас еще попытка в запасе, – попытался утешить меня мой добрый отец.

До армии действительно оставался еще один год, но это меня утешало мало. Я провалился, и с треском, а Аня была уже студентка. Пединститут, физмат. Зачислили и ее, и ее подружку. Все, с кем я протирал штаны в нашей беседке, стали студентами. Даже не блещущий интеллектом Батон поступил в техникум. Поступили все, кроме меня, и это здорово ударило по самолюбию. Но Аня говорила, что соскучилась, и у нас все было, и было так, как никогда до этого не было, и я сказал себе: « У тебя есть еще год, парень. Год, и ты непременно поступишь. А пока все не так уж и плохо».

На Подшипниковый, меня устроили на Подшипниковый. Анин отец. Аниного отца в люди вывела ( он был начальником цеха) заводская проходная, и его не смущало то, что дочь – студентка собирается замуж за человека, не имеющего студенческого билета. Они вообще в меня верили, родители Ани, полагая, и совершенно справедливо, что лучшего мужа дочери не найти.

***

Автоматно – токарный цех. Я – слесарь второго разряда. Второй разряд – это 86 рублей. Треть – пятого, остальное – тридцатого. Смешные даже по тем временам деньги, но я и не напрягался. Я «шарошки» делал для съема с абразивных кругов неровностей. Работа не бей лежачего. Да и люди – золото. И я вконец расслабился.

Я на обед домой ходил. Жили мы рядом, и если не через проходную, а напрямки – через забор, а потом по железнодорожному полотну (соединяло цеха и склады), то и вовсе – минутное дело.

Через забор, по полотну, и – дома. И не только поесть успеваю, но и взремнуть. Лягу на коврик у входа, прямо в этой своей промасленной робе, и минут через двадцать мама будит. А тут куда – то ушла. Предупредила еще: «Не проспи». А я проспал. С час, не меньше. Ну и не было меня в общей сложности часа два. Влетаю в цех – бригадир, Женя. «И где, – спрашивает, – ты был?»

Другой, может, и растерялся бы. Суворовец – никогда.

– В «Заточке», – говорю. Наблюдал, как работают. Интересно же.

– Ну если интересно и наблюдал, то вот тебе, Перчик принес, – дает мне какую то болванку железную, – иди заточи вот по этим размерам.

Перчик – это не кличка. Это фамилия. И это инженер и жуткий совершенно рационализатор. Жуткий. Задолбал всех своими изобретениями.

– Иди, заточи, – говорит мне мастер Женя, – а я ни ухом, ни рылом. Где она, эта «Заточка» и то не знаю. А спросить не могу – разоблачат. Решаю подойти к вопросу логически: раз «Заточка», значит точильный камень должен быть. Смотрю, в конце цеха – станок с каменным колесом и двумя кнопками – красной и черной. Я – туда и – на черную. Камень не крутится. На красную – тот же результат. А Женя поглядывает. Встал к станку спиной, с понтом болванку изучаю, а сам свободной рукой на кнопки жать – не запускается машина хоть тресни! И тут открывается дверь справа от меня, а там точно такие же – с камнями и кнопками, и у каждого по мужику, и все у них крутится.

– А эти че здесь? – интересуюсь у одного насчет станков, возле которых я потел.

– Да списанные они.

Списаны и обесточены. А я, дурик, пытался их завести. Пригляделся к тому, как парни работают, начал свою болванку «тесать». Часа три творил, советуясь с товарищем штангелем: на миллиметр отклонишься – Перчик в бутылку лезит. Возвращаюсь в цех, там кроме бригадира уже никого. Померил Женя деталь…

– Работать умеешь. Но тачка тебе не светит.

– Это почему же?

– Лодырь, ты, Вован. А у нас блага – по труду.

– Да к восьмидесятому коммунизм обещали, а при нем, Женя, благосостояние отдельно взятого гражданина его собственная потребность определять будет. Так что еще покатаю девочек.

***

«На повестке дня колхозного партсобрания два вопроса: строительство сарая и строительство коммунизма. Ввиду отсутствия досок сразу перешли ко второму вопросу». Вот такие примерно анекдоты пошли гулять по стране после того, как Хрущев заявил: «Ны́нешнее поколе́ние сове́тских люде́й бу́дет жить при коммуни́зме». В 61- м году. Вынесли Сталина из Мавзолея и собрали 22 съезд, где Никита Сергеевич и выдал эту свою легендарную фразу. Фразу занесли в съездовские решения и плакаты кругом понавесили: «Наша цель – коммунизм».

Помню под одним таким тяну пивко с двумя фрезеровщиками.

– Щас бы воблочки! – мечтает тот, что помоложе.

– Что есть вобла? Кит, доплывший до коммунизма, – глядя в ополовиненную кружку говорит тот, что постарше. И, круто матерясь, начинает рассказывать, как ему в очередной раз снизили расценки.

Он бредил «Казанкой» – это лодка такая, из алюминия. В стране бушевала борьба романтики со слониками на комодах, и вот это был за слоников. Их было большинство в цехах нашего орденоносного предприятия. Абсолютное большинство. И у каждого была мечта. Кто-то мечтал о телевизоре, кто-то о лодке – моторке, кто-то и вовсе о «Москвиче». А че? Классная была по тем временам машина. Настоящий прорыв нашего автопрома. Ее охотно покупали рабочие Франции, Италии и других недружественных нам государств. А наши не могли. Им не давали.

На Шарике это было в порядке вещей. И не только на Шарике. Это я, слесарь второго разряда получал 86 рублей. Сдельщики, что гнали кольца для подшипников, получали больше. Но и им, чтобы купить тот же «Москвичонок», надо было годами ни есть и ни пить, а копить. Больше того, как только они повышали производительность своего труда, им тут же снижали расценки.

Тот, что матерился под пивко, мечтал о «Казанке». Но с казанкой не получалось и, выйдя из проходной, он соображал на троих возле ближайшей «магазки». Или брал курс на пивной ларек. Вот такая теперь у меня была кампания. Появилась своя кампания и у Ани.

***

Я осознал это не сразу. Днем то на заводе, а вечером у нас с ней вроде все как всегда. Но случились у меня отгулы. Три дня. Дружинникам давали. Дали и мне. И утром сходил я с матерью на базар, а после обеда – к Ане. Она как раз должна была из института вернуться.

– Была, но ушла, – говорит мне Анина мать.

– Куда? – пожимает плечами.

– Аню ищешь? – Валька. Стоит мне появиться во дворе, она тут как тут. – Не надо ее искать.

– Почему?

– Ну, у нее теперь своя компания.

– Какая может быть своя кампания? Вы че?!

– Володь, я не могу тебе сказать. Просто не надо ее искать, и все. – И опять этот взгляд собачий.

– Ей совсем не ты нужен, – затараторила, опасаюсь, что уйду. – Совсем не ты. И тебе другая нужна…

– Че ты несешь! – кидаю несчастной Вале, и – в институт. Из физиков там уже давно никого. Я опять к своей милой, а она как раз из подъезда выходит. И не одна – а с неким Семеном Карнецких.

Ну, кто не знает нынче Карнецкого? Нынче Карнецкого в нашем городе знают все. Знаменитость! Но прославили его отнюдь не открытия в области точных наук. И физику он не продвинул. Он совершил злостное хулиганство. Принял в один из ноябрьских праздников на грудь с одним своим таким же отвязным приятелем и, взгромоздясь на главный памятник города с флагом любезного нашего отечества, начал орать благим матом «ура!». В принципе все логично: когда и орать ура, если не в ноябрьские. Однако поступок сочтут криминальным, Карнецких выдворят из института, он обретет славу первого в истории нашего города диссидента, но диплом получит. В Казани. И местечко тепленькое в одном из НИИ. Поможет отец – работник горисполкома.

История эта случиться позже, а в тот момент я знать о нем не знал, об этом Карнецких, но было видно, и по одежде, и по манерам, парень не из простых.

– Знакомьтесь, – представила нас друг другу Аня, и мы пошли Карнецких провожать на автобус. Он жил в самом центре города. В так называемом, обкомовском доме.

– За конспектами заходил, – объяснила Аня визит молодого человека, поднимаясь по лестнице к двери квартиры. Но когда я навострился за ней (родители работали во вторую), остановила: « Мне сегодня нельзя. Понимаешь?»

Я точно помнил, что и на прошлой неделе ей было нельзя. Но не сказал ничего.

Я покинул любимую молча. Хотя в голове у меня шел еще тот базар. Поступить, я должен во что бы то ни стало поступить. Такой была итоговая мысль развернувшейся в башке дискуссии. Дал себе слово засесть, наконец, за учебники, но в выходные Аня предложила съездить с нею на дачу – надо было вскопать участок. Как только я закончил с участком, выяснилось, что кончились и критические дни. Вот прямо только что.

В Москву я все же поехал. Приехал, и живу не у Гешки – в общаге.

Когда я прибыл в общагу с направлением на поселение, комендантша, дабрая женщина, взглянула на меня сочувственно-жалостливо.

– Опоздали вы, молодой человек, все комнаты в общежитии, к сожалению, заняты.

– Что же мне теперь делать – на улицу?

– Да нет, есть одна комната, но там живет старшекурсник Вилл, скажем так, не очень корректного поведения. Губайдуллин – его фамилия.

– Что, бить меня будет? – спросил я с ухмылкой.

– Бить – не бить, но могут быть проблемы. Да вы не отчаивайтесь, если что – сразу ко мне.

Да! Вот невезуха – опять проблемы! В комнате я разложил свои вещи, учебники и стал заниматься. Но в голову ничего не лезло. Во-первых, я не смог найти Аню, которая приехала в Москву к родственникам. Сверлила мысль, что она специально мне дала неправильный адрес, чтобы встречаться с тем голубоглазым. Или…?

Во-вторых, этот «хулиган» Губайдуллин. После ужина сосисками и стаканом кофе из цикория в буфете, я попытался позубрить темы, но выходило плохо. К одиннадцати я разобрал постель, повесил на спинку стула свой пиджак, на котором красовался значок выпускника Суворовского училища, поставил его так, чтобы всяк входящий мог видеть, кто теперь здесь живет. Лег, но сон не шел. Ворочась с боку на бок, наконец, задремал.

Вдруг, слышу сквозь сон, что кто-то открывает дверь, насвистывая какую-то мелодию, зажигает свет…

Ну, думаю, началось! Я приоткрыл веки щелочкой, чтобы быть готовым ко всему.

Губайдуллин выключил свет и тихо-тихо на цыпочках подошел к своей кровати и плюхнулся в нее, не раздеваясь. Вскоре я услышал его похрапывание, успокоился и тут же уснул.

Проснувшись, я пошел умываться и вдруг слышу в спину:

– Братишка, а ты с какого года выпуска?

Я оглянулся, да это был наш кадет, на лет 5 старше меня, но его лицо было чертовски родным. Он встал с постели, и мы обнялись, как настоящие братья после долгой разлуки.

– Слушай, Вовик, это дело надо отметить. Я подфарцую сегодня немного, пригласим классных чувих и «айда поехало». Ты как?

– Ты знаешь, Вилл, у меня «айда-поехало» уже было в прошлом году с Гешей Куприным, и я провалился на экзаменах. В этом году мне кровь из носу надо поступить, иначе, капкан – армия на три года. Поступлю – отгуляем на все 100%. Слово кабальеро!

На том и порешили. Одной проблемой меньше. Но вторую надо решать! И я отправился на Главпочтамт звонить родителям Ани, чтобы узнать точный ее адрес. С задачей я справился, узнал адрес и вперед к Ане.

Встреча была бурной и радостной. Аня тоже меня потеряла и звонила моим родителям. Жизнь налаживается: Аня здесь и мне опять не до учебы.

Она поехала меня, что называется, поддержать. Но в результате, мы только и делали, что искали место, где бы уединиться. И только где-то на Вяземском водохранилище и нашли. Это сейчас просто: снял номер в гостинице, а то квартиру- и на ночь предлагают, и на час. А тогда квартир под эти нужды не сдавали, а в гостинице требовали штампика в паспорте, да и мест свободных там никогда не было, в этих московских гостиницах. Так вот, куда ни придем – в Серебряный ли бор, на Лосиный ли остров – всюду люди. И мы, наверное, часа два на автобусе ехали, прежде чем поняли: в этой местности случиться могут только грибники, а до сезона грибной охоты еще целая жизнь. Пусть и маленькая.

Выскочили из автобуса, в чащу, расстелили какое –то одеяльце, и столько в ней было страсти, в моей Ане…

– Все это бред, бред собачий. Ей не нужен никто, кроме меня, – думал я. А между тем мы постоянно ссорились. Постоянно. По дурацким каким – то совершенно поводам. А чаще и вовсе без повода. Ну, типа ты кто такой, а ты кто такая. Мы либо занимались любовью, либо цапались.

Излише говорить, что я опять провалился. Увидел себя в списке неудачников и понял: теряю не просто вуз. Теряю Аню и мое с ней лучезарное будущее, а тут еще – армия… Но у меня возник план.

Глава 5

Две попытки пробиться в институт иностранных языков и обе неудачные? Я не мог поверить. Но это был хирургический факт. Опять провалился, и с треском. А тут еще армия. Нет, разумеется, служба суворовца испугать не могла. В ужас я приходил от мысли Аньку оставить одну на три года, тогда ведь забирали на три. Решил переждать осенний призыв у деда Павла. Бью телеграмму отцу: экзамен не сдал – еду в деревню. Приехал – сижу. Скукотень страшная. Рванул к тетке, она в пятнадцати километрах жила, в деревне Пустынь, и именно там обычно собиралась на лето родня. Из Питера приезжали, Москвы. Горожане второго или третьего поколения, чьи отцы и деды отрывались в столицы на заработки, да и оседали там. Но летом – на родину. Малая родина летом – это непременно, и непременно с ребятишками, прижитыми в городах. Так что летом там весело было, в Пустыни, но шла вторая половина августа, и городская молодежь разъехалась, а местным не до развлечений – кто на ферме, кто в поле. И у меня одна отрада – теткин гнедой.

Дед Павел лошадей уже не держал. Одну только корову, да и корова в Крутове – редкость. Хрущев ввел налог на скотину, и многие со скотиною завязали. Но у деда корова была. И у тетушки – корова, и еще колхозный гнедой – им дядька мой безрукий, Подобедов Петр, занимался. Ну и я ему помогал. Почистить, накормить, сводить к водопою…Но зарядили дожди. В Калининской области они ранние, и неделями льют. Сижу у окна, гляжу – паренек на рыжем коне и к нашему дому. Тогда в деревне не было никаких замков. Даже уходя, избы не запирали. Ну и он беспрепятственно входит. Оказалось, из Крутова. С телеграммою от отца. «Есть возможность поступить на заочное отделение института связи – выезжай,» – пишет отец. В армию заочников в те поры не брали. Я, однако, репу чешу. Связь – это ж физика, а у меня с нею вообще никак. Но приказ есть приказ. Собрал вещички, на велик, и к – деду. Вроде бы недалече – 15 км. Но дожди ж. То есть поначалу дорога – песок да галечка, а по лесу едешь – непролазная грязь. Опять же выехал я во второй половине дня, так что, когда лес проходил, темнеть уже стало, и к деду с бабкой явился чертом чумазым. Они меня – в баню, а поутру снарядили совхозную лошадь и в Раменье. Там – на автобус, и электричками, электричками до Москвы, оттуда – домой, а отец мне: « И физика, и химия, и алгебра с геометрией, так что давай, сынок, за учебники».

Легко сказать – за учебники. У меня уж и нет ни одного. Я к милой, а милая на картошке.

–Ты вернулся…

Валя. В отличие от Ани всегда под рукой и все также глядит влюблено.

– Черт! Как здорово, что ты, Валек, здесь!

– Правда?

–Еще какая! Ани нет, а меня надо натаскать по алгебре, геометрии, физике и химии. Есть такие науки, ну, ты в курсе, – шепчу Валентине в пылающее ухо и буксирую ее в нашу беседку. – У меня ж опять не вышло с Москвой.

– Я знаю.

– Ну вот. И батя хочет, чтобы я сдался в связь. А там вся эта опупень. Выручай, Валюша.

– Ну, хорошо. Но только не филонить, – голосом строгой учительницы говорит Валька и сломя голову – за книжками.

Вставал я в восемь, завтракал и углублялся во все это хозяйство. В десять приходила Валентина, экзаменовала на предмет прочитанного, давала новое задание, и до десяти вечера я от учебников не отрывался, ну разве что перекусить. И, вы знаете, как бы даже увлекся. Первый экзамен – в списках двоечников меня нет. Второй – нет, третий…Трояки! Сочинение пишу на четверку, и вот он – приказ о зачислении!

– Я студент, Валюха! – кружу девчонку на глазах у всего двора.

– Володичка…– тает та под рукой.

Еду к Аньке в колхоз, потому что мочи нет уже никакой без нее, и встречаю там Сашку Кузьмина. Тоже – суворовец, но помладше меня, и только что поступил в наш пед на инъяз.

– Из суворовского нас в педе трое. Я, Трефилов и Сафаров. А ты, я слышал, в Москве?

– Не вышло, Санек, у меня со столицею. Я в связи, но это, как понимаешь, совсем не мое.

– Так в пед переводись. И что, что техничнический. Перетри с Горохом, декан наш Станислав Германович Горохов. Во такой мужик!

Иду к Гороху. Так и так, Станислав Германович, суворовец, дважды поступал в Мориса Тореза – мимо денег. Сейчас – в связи, но без французского мне не жить.

– Зер гут, – говорит Горохов. – Парни у нас в большом дефиците, тем более такие бравые. Тащи документы.

Я в связь, к кадровику. Чудная женщина, но документы не отдает.

– Одумайтесь, Володя! Так сложно поступать, а вы поступили…

– Не могу без армии, – вру, не моргнув глазом.

– Да никуда она не денется, армия. Закончите вуз, получите погоны лейтенанта…

Я на колени. Вот к этим ее высоким утянутым капроном ногам.

– Встаньте, сейчас же! И забирайте свои документы

Лечу к Горохову. «Wunderschön! – кричит мне радостно Станислав Германович. – Берем тебя кандидатом. Сдашь зимнюю сессию на отлично – получишь студенческий. А не сдашь, брат – извини.

Заочников тогда в армию не брили, а кандидатов очень даже легко. Я обратно с документами в связь, и опять прелестной кадровичке в ноги.

– Хорошо, я вас в приказ не внесла. Да встанете вы, наконец!

Карандашик в деле подтерла, в деле №95, как сейчас помню, и стал я учиться сразу в двух вуза. Днем – в педе, на факультете иностранных языков, вечером в связи. И я не то что Ани – света белого не вижу. Медленно, но верно приближается зимняя сессия. А мне две сдавать и одну, как минимум, на отлично. Не день в день – у заочников чуть позже, но все равно нагрузочка еще та. Я однако же упираюсь, упираюсь и… сдаю. Обе, и ту, что в педе по высшему разряду. И главная наша француженка, завкафедрой, берет меня за руку и к ректору в кабинет. Фронтовик, без ноги – на протезе ходил.

– Вот, – презентует француженка.– Кандидат. Сессию сдал на отлично. Очень способный. И активист.

– Сбежишь ведь, – качает ректор седым своим ежиком. – Ты куда до нас поступал? Мориса Тореза? Вот к нему и сбежишь. Все ваши так делают. Из способных. Прокантуются у нас, и в – Москву, в Мориса Тореза. Или в Горький, на переводческий.

– Я?! Да я…

– Ладно уж, не божись. Зачисляйте его, Валентина Лексевна.

Ну, конечно, педагогика не была мечтой всей моей жизни. И даже не всей не была. Но бечь я, в самом деле, не собирался. Разве только в Сорбонну. На тот момент, впрочем, никаких мыслей на этот счет в голове моей не было. Ее занимало другое: как со «связью» поэлегантней порвать. «Война план покажет,» – решаю и в кабинет несравненной моей кадровички.

– С чем сегодня к ногам припадаешь?

– Документы хочу.

– Ну, знаешь! Выйди и дверь прикрой поплотней. Выйди, я сказала! Немедленно.

Батя был, разумеется, в курсе всех моих телодвижений, и согласился побеседовать с ректором. Не знаю о чем и в какой тональности они говорили, но домой отец вернулся с тем самым делом № 95. А у меня – мандраж. Нервишки то я себе за полгода каторжного труда и метаний подрасшатал, ну и думаю: а если таки не зачислят. Но вот он приказ. Я – на инъязе, больше того – в одних коридорах с Аней. И вообще – кум королю. Институт то педагогический. А там даже не как в Иваново: десять к девяти. Там – десять к одному. А мы еще и кадеты, и все при нас. И бицепс, и бонтон, и балакаем по – французски так, иные препы не балакают: у многих – сертификаты военных переводчиков на руках. А тут еще в вузе пошли на эксперимент, и всех суворовцев потока собрали в одной группе. И у нас, конечно же, головокружение от успехов страшное, и отрываемся на лекциях так, что не то, что на кафедре – в деканате стон стоит.

Они поняли свою ошибку. Они ее поняли очень скоро, рассовали нас обратно по группам, и мы с Кузьминым оказались в настоящем малиннике. К счастью, малина была недозрелая. В том смысле, что неформальные отношения не складывались категорически. Положим, я и не нуждался. А Кузьмин был очень даже не прочь, но все, на что способны были наши однокурсницы, это денно и нощно зубрить. Зубрили как сумасшедшие, но им так и не выпала честь пообщаться с французами. Честь эта выпала нам.

Город у нас закрытый, и иностранцев можно увидеть только в журналах или кино. А тут собирает нас, кадетов, человек из органов и говорит: « Французы мимо нас проплывать будут. Стоянка у них в одном живописном месте за городом. Попрактиковаться в языке не желаете?» Он еще спрашивал!

Красота там, где у французов намечалась стоянка, страшной силы была. Курган , Волга, заливчик такой идиллический, чуть ли не белого песка пляж… Неподалеку – пионерский лагерь. Ну и пристань. Мы туда – на Ракете. И гэбист с нами. Он под крышею АПН работал. Ну а тут вроде как бы турист. Присутствием своим, впрочем, не обременял. Удочки у него были, он рюкзачок скинул и где-то с ними болтался. Ну и мы балдели по-своему. И к вечеру пристал теплоход. И высыпали французы. И мы плотно довольно общались, и я, даже одну мадам элегантного возраста в нашей резиновой лодке катал. А с одним радикалом из левых мы сошлись совсем коротко. Жильбером звали. Длиноволосый, в майчонке с Геварой, потертых джинсах. Помню, все критику на капитализм наводил. И такой любознательный. Ну и захотел на деревню нашу взглянуть. И другие французы тоже немедленно захотели.

–Нет проблем, – бодро сказали мы и повели народ на экскурсию. Не вам мне рассказывать какие в России деревни. Подходим к одной, не попавшей под укрупнение. Бабуськи из развалюх своих высыпали, и всем – молочка. Французы по кружечке осушили, деньги протягивают. Бабушки наши: « Не надо денег». У французов – культурный шок. Первым Жильбер оправился и в бок меня толкает. «Нельзя ли, – шепчет, – внутрь дома зайти. Посмотреть, как живут». Спрашиваю одну старушку. « Да отчего ж, – говорит, – нельзя? Входите».

Вошли, а в стене – дырка. «Это, -сообщает старушка радостно, – нам газ ведут. – Забудем скоро про канителю с печкой».

Печка большая – вполовину избы. В крохотной горнице – койка железная с шариками такими на спинке. Над койкой – коврик с лебедем, столик под клееночкой, на полу дорожки домотканые. Убого, конечно. Но чистенько.

Возвращаемся, два француза впереди меня и Жильбера и делятся впечатлениями. – Экстремальная бедность, – говорит один другому.

Жильбер от гнева аж побелел: «Да у женщины этой хоть дом свой, а у нас сколько несчастных в бидонвиллях живут, в трущобах, значит!» – поясняет он мне.

Вообщем, постоял за честь нашей отчизны. Простились, а через неделю – новая партия иностранных туристов. И мы опять у кургана. Раза четыре, наверное, в языке таким образом практиковались. И я даже брал с собой Аню. Следующее лето мы с ней планировали провести на море. На Черном. Анька была там неоднократно. С родителями. Я не был ни разу, если не считать Албании, но ее, сами знаете, смысла нету считать.

– Ой, – вздыхала то и дело Анька, – там такая красота… Хочу на море! Хочу на море с тобой.

– Все будет: и море, и пальмы, и мы с тобой – на белом теплоходе, – целую я пухлые Анькины губы и прикидываю, в какой студотряд мне сдаться, чтоб заработать на превращение сказки в быль.

«Пойдешь в проводники, – решает за меня Лешка Сафаров. – У нас на жд целая бригада из бывших суворовцев. Белого теплохода не обещаю, но в белых штанах тебя увидят и на море, и под пальмами».

Я загорелся, оставшиеся до каникул месяцы считаю. И вдруг в феврале Анюта моя мне выкатывает: « Ты знаешь, а ведь я беременна».

Я не знаю, как это могло получиться. Ну не помню случая, чтобы спали мы с ней и не предохранялись. Не было! Но мне даже в голову не пришло усомниться в отцовстве. Я сомневался в своевременности того, что случилось. Какие, на фиг, дети! Мы сами по сути дети. Ни двора, ни кола. Стипендии хватало на мелочь вроде сигарет и посидеть с девочками в кафе. По – настоящему подработать можно только летом – на дневном же учимся, а такой штуки как свободные посещения нет. Посадить на шею родителей еще и собственную семью? На это я пойти не мог. Ну и, наконец, карьера. Ребенок весьма бы осложнил путь к светлому будущему, которое грезилось. Я, как вы понимаете, про загранку.

– Ты думаешь, я его хочу?! – злилась Аня. – Но без штампа на аборт не пойду. Я не какая – нибудь подзаборная.

– Ну, конечно, конечно распишемся. А родителям в сентябре объявим. Я летом подколымлю. Да и третий курс – не второй.

Она, оказывается, все рассчитала, и нам не пришлось в ЗАГСе краснеть, упрашивая ускорить регистрацию. И вот 22 апреля. День рождения Ленина, Иммануила Канта и Роберта Оппенгеймера. Я, Аня, Сашка Кузьмин и его будущая жена, а на тот момент звезда нашего Дома моделей Люся Воробьева, отправляемся в ЗАГС. Никакой фаты, никаких пупсов на радиаторе. Оставили где надо автографы и двинули в любимую кафешку. Как сформулировал Кузьмин, погрустить.

«Ну, все, Вован, теперь ты для общества человек потерянный, – откупорив бутылку шампанского, ерничал Сашка. Анька злилась.

– Смотри, Анют, – пытался я разрядить обстановку.– Апрель – это четвертый месяц. Это пятерочка римская, а впереди – палочка. Мы ножки у пятерочки раздвинем, и будет сентябрь – девятый месяц. И будет, если захочешь, и пупс, и фата.

Понимал ли я опасность первого аборта? Ну да, понимал. Но об аборте она заговорила первая. Единственное, что ее смущало – отсутствие штампа в паспорте. И по месту жительства в гинекологию она идти отказывалась решительно, а хотела, как тогда говорили, по знакомству.

– Ты – дурак, или прикидываешься?! – кусала нервно губы. – Какие врачебные тайны! Через час весь район будет в курсе. Ищи врача!

Единственный врач, которого я знал лично, это врач из суворовского. Ну, тот, что гипсовал мне перебитую молотком руку.

– Ну, ты шустрый, кадет, – хмыкнул он в ответ на мое чистосердечное признание. – Ладно – не кисни. Есть у меня в горбольнице человек.

– Перловку еще возьми. И вот – банка тушонки. Знаю я какие вы рыболовы., – ворчала мать.

Майские праздники. Мы уходим в поход. Я, Аня и несколько ребят из ее и моей группы. Для родителей уходили. И ее, и моих. На самом деле, она ложится в горбольницу, я провожаю ее, а сам – в общагу. Самое главное – не встретить знакомых. Могли ж и в горбольнице запросто оказаться. Так что она из палаты практически не выходила. Ну и я шифровался, как мог, когда носил ей туда продукты.

– Ты знаешь, как это ужасно – аборт, – рыдала Аня у меня на плече, когда, наконец, все закончилось.

– Маленькая моя, – утешал я ее как мог. – Впредь осторожнее будем. – А сам думал: блин, куда осторожнее. По три кондома что ли зараз надевать?

Так, мягко говоря, прозаически началась наша с Аней семейная жизнь. Хотя в смысле дислокации не изменилось ничего. Она – у своих предков. Я – у своих.

Лето. Самое начало. Мы только что расплевались с сессией, я собирался в свой первый железнодорожный рейс, Анькины родичи – в Сочи. Ехали дикарями. Вернулись и говорят: «Ребята, мы вам комнату забронировали. Ту, в которой жили. Берите Севку (это Анин брат, ему лет семнадцать тогда было) и дуйте». А у меня еще пара рейсов в Москву.

«Жалко бабки терять. Поезжай, Ань, с Севой, а через неделю я к вам присоединюсь».

Проводил ее и в свой вагон. Мы с Лехой Сафаровым общий обслуживали. Лешка старше меня на пять лет, и уже матерый такой проводник. Учил нас – соплю. «Проводник, – говорил Лешка, – должен быть чисто выбрит и слегка пьян».

Отцы у всей нашей студенческой бригады были военными, действующими, или в отставке, и Леха приказал взять у отцов рубашки, выкрасить анилиновой краской в черный, купить и повесить на грудь железнодорожника знак. А сам еще и фуражкой железнодорожной разжился.

В принципе мы могли бы обслуживать и купейный. Но Леха на общем настаивал.

«Чаев никаких подносить не надо и белья выдавать. Сортир почистил, и зарабатывай на безбилетниках». Я менжуюсь: «Вдруг погорим».

– Не робей, Вован, – все будет путем. Первый раз что ли «замужем» и чтоб окончательно развеять мои сомнения ведет к нам в закут из купейного профессиональную проводницу Свету. Пергидрольный блонд, губищи в помаде цвета алого стяга, цыганские серьги – все, короче, как надо. Выпили, закусили.

– Свет, – говорю, – я начинающий, хотелось бы вникнуть в профессии суть. Вот ночью кто-то выходит, а кто-то –нет. Списки что-ли какие то надо составлять? Ну, чтоб ситуацию держать под контролем.

– Да. Ладно, Вов, какие списки. Пассажиры сами по себе «балдеют», мы – сами по себе. Голову хренотенью не забивай, молодой.

– Слышал, что опытная женщина говорит. Главная наша задача, – проводив Свету, продолжал ликбез Леха, – взять безбилетника.

Основную массу безбилетника поезда Московского направления брали на станции Верда. Верда – это пять или шесть часов до столицы, и народ из окрестностей Верды вез москвичам дары подсобных хозяйств. Тьма народа с бидонами, ведрами, мешками корзинами, а билетов, как всегда нет. То есть с одной стороны ситуация благоприятствовала процветанию нашего с Лешкой предприятия, но с другой – вагон у нас был четвертый, до платформы не доходил, а все сливки собирали ребята из головы поезда. Так Леха еще на ходу спрыгивал и бежал на вокзал агитировать за четвертый вагон. Моя задача была людей размещать. А Лешка стоял в этой своей фуражке и управлял потоками: «В четвертый вагон, пожалуйста, в четвертый вагон, пожалуйста». Мешочники шли гуськом. А вагон, как вы знаете, не резиновый, и уже набит под завязку. Благо в вагонах третьи полки. Все думают для вещей, на самом деле для войны. Ну, чтобы и там солдат был. Вот мы и эти полки людьми набили. В одиннадцать прибываем в Москву. В одиннадцать утра. До семи стоим, и я, как правило, отправляюсь за шмотками. Паспорт продавцу покажешь – дескать, не из Московского ОБХСС, а студент из провинции, на карман дашь, и тебе из подсобки и туфли югославские вынесут, и костюм финский. Я по магазинам, а Лешка в фуражке проводит работу среди пассажиров, что чают отъехать в обратном направлении, но билетов, как водится, нет. Толпы вокруг себя собирал:

– К семи подходите. Четвертый вагон. Довезем в лучшем виде.

Все правда: и про вагон, и про семь вечера. Про вид Леха здорово загибал. Потому что желающих было столько, что они разве что друг на дружке не сидели. Много ездило тогда по стране народа. Особенно летом. Да и почему не ездить, если место в купейном – четырнадцать рублей стоит, в плацкартном девять, а в общем – семь.

Короче, прибегаю я со своими шмотками к поезду, а в вагон протиснуться не могу – битком. Ну, как никогда. А рейс для меня последний. И чего – то у вдруг в сердце –ек! «Лех, – говорю, – а вдруг ревизоры?»

– Не боись, Вован, я трактор уговариваю, неужто ревизоров не уговорю.

Как сглазил! Ночью садятся в наш поезд ревизоры, и я понимаю: какая там Сорбонна! Из педа попереть могут. Понимаю, но держусь. Доходит один до четвертого вагона, к нам в закут и объяснения требуют. Что, мол, за несанкционированные граждане на полках.

А Леха ему про тяготы нашей жизни.

– Я, – гонит, – и вовсе – сирота.– Папа на фронте погиб, мама без вести пропала, стипендия 28 рэ, как, спрашивается, жить? – и –хоп: бутылку беленькой на стол и три стакана. Ревизор на свой руку кладет. Леха пальцы его раздвигает и меж ними водочку льет, продолжая жалобную историю. Про детдомовское детство, трудовое отрочество, младших брату с сестрой, у которых кроме него, Лехи, нет никого. Короче, не жизнь, а Максим Горький « В людях».

Ревизор – хлоп стакан, и говорит: «Жалко мне вас ребята. Сам без родителей рос.» И начинает свою историю. Про дочерей, Вальку и Любку, которые учиться не хотят, а все только перед зеркалом вертятся.

– А вы ребята хорошие. Учитесь. Но с безбилетниками, чтоб больше ни-ни.

– Первый и последний, – клянется Леха. И еще мужику стакан, и еще… Я перекрестился, и – на юга. Как денди лондонский одет, в сумке любимой куча подарков, а на кармане башли на месяц роскошной жизни на берегу Черного моря. Прилетаю в Сочи (мы билеты за месяц брали, и туда, и обратно): пальмы, загоревшая Аня. Дом без удобств, но чистенько, в комнате нашей три койки. Севка сбегал за угол (там грузин вином на розлив торговал), принес бутыль, выпили, все чудесно, вечером разругались. Мы с Анькой. На пустом месте. Ну, вдрызг!

Утром следующего дня она – на пляж, я, естественно, не иду.

Маялся, маялся, двинул вслед. Подхожу к этому самому грузину, говорю: «Налей. Че то тоскливо мне». Глотнул: «Слушай, а вкусное у тебя вино – давай еще». Он:

– Слюшай? Это вино? Щас я тебе дам вино». Наливает – нектар богов. «И это не вино, – говорит Гиви (грузина того Гиви звали) Вот щас дам вино». – «Что же я пьяный на пляж пойду. Давай, на обратном пути к тебе заверну, и ты мне сразу нальешь самого лучшего». – «Заверни, генацвали, налью».

Прихожу на пляж: Аня, а рядом…молодой человек. Я под битлов стригся, а этот коротко. Залысины, такие, но симпатичный довольно, и значительно выше меня. Подхожу – Аня ему меня представляет: «Мой сосед, снимаем комнаты в одном доме».

Я сначала не понял. «Мой сосед» – это она про кого? А потом у меня кислород перекрыли. Не то что слово произнести – не выдохнуть не могу, ни вздохнуть. Молча раздеваюсь, а сердце – дын, дын, дын. Как в бочке пустой.

«Мы купаться, – говорит, как будто, так и надо Аня, берут матрас и начинается пытка. Они не просто купаются. Он ее обнимает, она целует его…

Жара, градусов, наверное, тридцать. А у меня руки с ногами холодеют. Вполне себе предобморочное состояние. А море….Ну точно, как на картине Айвазовского, что прикрывала плесень в углу нашей кухни. Приплыл, моряк… Смотрю, из воды выходят. Беру вещички и к –Гиви.

– Я пришел, генацвали

– Гамарджоба, – и наливает.

Он наливает, а меня не берет. В мозгу стучит и полная дезориентация. Куда бечь? Что делать? Один стакан, другой, третий… В какой –то момент- бум! Пробрало.

– Все, – говорю, Гиви. – До завтра, – и садами, огородами на базу. Бряк в постель и как провалился. Вечером приходят. Сначала брат, потом она. Дождался, когда Севка по нужде выйдет, подхожу:

– Может, объяснишь, что происходит?

– Он мне нравится.

– Он нравится, а я – муж.

– Да какой ты муж! Аборт устроил, родителям не велишь говорить про роспись.

– Я?!

– Ты! Ты, ты, ты. И вообще, что за жизнь с тобой у меня будет? На фиг мне учитель, я сама – учительница.

– Аня!

– Двадцать лет Аня, а жизнь не устроена.

– А этот тебе устроит.

Молчит. Стянула платье, и в комбинации, была у нее такая, полупрозрачная, на тоненьких лямочках – в койку, и к стенке лицом. А я стою. Дурак – дураком. И ничего не вижу, кроме голого ее плеча. Слышу, возвращается из клозета Севка.

– Пять дней даю. Если все-таки – он, приезжаем домой: ни я тебя не знаю, ни ты меня. Расходимся как в Африке слоны. Слышишь?!

Молчит. Ну, утром я, разумеется, снова к Гиви. То есть, вообще то на пляж. Не на тот, где любимая с лысым резвятся. На другой, но все равно через Гиви. Выпью, и к морю. День хожу на пляж через Гиви, другой… Ночью в одной комнате с Аней, которая молчит. Днем, после Гиви – на пляже. Третий день, четвертый день, пятый – молчит.

На шестой Севка решил утешить. Видит: я чумной хожу, ну и решил.

– Ты из-за лысого? Наплюй.

– Да откуда он, вообще говоря, взялся?!

– На пляже мы с ним познакомились. Москвич, только что институт иностранных языков окончил. Ну, вот тот, в который ты еще в суворовском собирался. Военный. Говорит, за границей будет работать. Вот как женится, сразу пошлют… Вов, я зря тебе, наверное, все это рассказал. Ты куда? Погоди, Вов…

А я уже не мог годить. Все всплыло. И разговор двух девчонок на подоконнике, и кадетский значок на лавке, и многообещающий однокурсник Карнецких, и то, как начальник суворовского уговаривал меня остаться… Хлопнул я у Гиви стакан, и к сладкой парочке на пляж. Пришел – купаются. И опять – обжиманцы и поцелуйчики.

– Вениамин, – говорю ( его Вениамином звали), – можно тебя на минутку.

– Да конечно, привет, Володь.

Анька чует неладное – губы поджала, но как стояла по пояс в воде, так и стоит.

– А ты знаешь, Вениамин, что Аня – моя жена?

– Как жена?

– А вот так, – и паспорт ему под нос

Он дар речи теряет. А я книжицу красную – хлоп, и через Гиви, домой. Получаса не прошло – является.

– Не порть мне жизнь.

– Нет, проблем. Продолжайте в том же духе, – а сам вещички в сумку – и

в аэропорт. Народ есть, а билетов нету. Ну, как всегда. Нет. И не надейтесь, говорят народу в порту. Я – на вокзал. Та же история. А до рейса, на который билет у меня, еще две недели. Но и я в этом дерьме живу. А что прикажете делать?! У Гиви заправлюсь и на пляж. Лежу и чувствую, крыша едет. Вдруг – французская речь. На том самом пляже, который я от безысходности продолжаю через Гиви посещать. Думаю: хоть с французами поговорю. Месье и мадам Югони. Лет сорока, зубные врачи, своя клиника.

– А вы неплохо, Володя, говорите по – французски, – делает мне комплимент мадам.

– С живыми носителями общения не хватает.

Начинаем общаться. Предлагают по городу погулять: «Мы ничего здесь не знаем, вы будете нашим Вергилием». Я тоже «здесь» не знаю ничего, но соглашаюсь, не раздумывая, и для начала мы отправляемся к ним в гостиницу: месье и мадам захотели переодеться.

Долго по городу не гуляли. В первой же кафешке зависли. Взяли по пиву, продолжаем беседу. Ничего криминального. Я в основном интересуюсь своим произношением, они тем, как живут в России студенты. Ужинали Югони в отеле, я их к дверям проводил, разворачиваюсь, а меня – под руки. Два товарища в штатском. Один мужского пола, другой женского. И, как и французы, предлагают пройтись. А я ж уже имел дело с представителями структур, и хоть весьма подшофе, понимаю, что это они и есть, и не рыпаюсь. Тем более, что у меня паспорт с собой. Товарищи данные в блокнотик переписали. Расспрашивают. Где в Сочи живу, с кем, и, главное, какова цель знакомства с иностранными гражданами. «Да в языке, – говорю, – попрактиковаться. Говорю ж- студент я. С французского отделения».

– О чем говорили?

– О нем и говорили. О языке. Ну, еще рассказывал, какой у нас институт чудесный, какие замечательные преподаватели, и с каким рвением мы гранит науки грызем.

– Ну что ж, отдыхайте.

А какой к черту отдых, если тебя со всех сторон обложили. Ну и я опять?… Правильно – к Гиви. К этим его бочонкам. Состояние он на мне сделал. Но и я ему благодарен: доживал эти две недели, не приходя в сознание. Ну, в полной анестезии.

Наконец, день отлета. А нам и лететь вместе. Ну что делать – сидим, ждем, когда объявят посадку. Рядком сидим. Севка, Анька, я. Между мною и ею с полметра, и глядим в разные стороны. Только Севка отчалил водички попить, она ко мне – скольз. Прижалась бедром и говорит: «Вов, а, может, начнем сначала? «

У меня чуть слезы не брызнули, честное слово. Никогда не ревел, а тут…Рванул в курилку и смолил до тех пор, пока не объявили посадку. Кресло у нас тоже, разумеется, рядом. Но я знал, что она у иллюминатора сядет, в салон поднялся последним, и весь полет Севка меж нами сидел. И я решил, что в город, аэропорт у нас за городом, в город поеду один. Но в порту встречают родители. Ее. На машине. И везут к себе. Говорят, пельмешков, специально к приезду нашему налепили…

Прибыли, Анька с матерью – в кухню, варить те самые пельмени, а мы с отцом ее к столу, где уже и красненькое стоит, и беленькое, и закуска… Хлопнули по рюмашке, по второй…вносят обещанное.

– Тебе с бульоном? – интересуется Анькина мать, и я понимаю, что в курсе. Ну, вот этого самого нашего штампа, и хрясть вилкой о стол:

– Не надо мне ваших пельменей, – сумку в руки, и к своим.

Неделю из дома не выходил. Родители чувствовали неладное, но в душу не лезли, и я был страшно им благодарен . Что делал? А болел. И в переносном смысле, и в прямом. Я ж еще простыть там, в Сочи, умудрился. А, может, на нервной почве. Короче, температура, сопли, горло заложено. И болезни тоже – большое мерси, потому что лежал без чувств, и без мыслей. А полегчало Батона вспомнил. Ну, вот это его: клин клином. Решил найти бабу, что, собственно, меня и подняло на ноги . То есть и мама, конечно, которая настаивала, чтоб я все – же сходил в поликлинику. Мама плохого не посоветует. Заглядываю в окошко регистратуры: ба, Таня Шидловская. Девочка, за которой я в школе сидел. Вот ее парта, а следом моя. С первого по третий включительно. Нет, Танюша, конечно же повзрослела. Косы, толстенной, по круглую попу, у нее к тому времени уже не было. Но волосы на висках кучерявились, как в детстве. И глаза не стали меньше ничуть. Так что узнал я ее мгновенно. И она меня. И как то зажглась вся и – нырк ко мне из – за перегородки. Росточка маленького. Но ножки пряменькие.

– Чем, – думаю, – не клин. И после традиционного « а помнишь?» прямым практически текстом ей говорю: «Не желаете пройтиться, там, где мельница крутится»? И начинаем мы с ней по «кинам» ходить. По концертам, по «кинам». И возвращаемся как – то с очередного культпохода автобусом, воркуем, а позади два парня датых, и комментируют. Скабрезно так. И один в затылок хрипит: «Натрахались?»

Порываюсь встать, она не пускает. А этот не унимаются. Вскочил, и, как в суворовском учили, удар – в скулу и тут же – в висок. Автобус замер, а я Таню за руку и к водителю. Говорю: «Парень, открывай». Идем пешком, рынок прошли, проспект. Она в маленькой такой двухэтажке жила: «Может, зайдешь? Родители на курорте, так что дома никого. Ну, может, Ольга, сестренка старшая, вернулась. У нас и выпить найдется». А меня потрясывает, и выпить – самое то. Ну и разведку, если удастся, провести боем. Не насобачился я еще сразу в койку девок заваливать. Да и не на панели Таню нашел, в регистратуре.

– А че не выпить? Выпить можно. Нужно даже, я бы сказал.

Ольга, действительно, дома была. А родителей, действительно, не было. Хлопнул стакан, огляделся: две комнаты.

– Предки, когда возвращаются? Через две недели? Ну, тогда до завтра, Танюш?

Назавтра выхожу из подъезда – Аня.

– Володь, мне в Москву надо срочно, а с билетами сам знаешь как. Да и денег нет. Устрой.

Москва – это лысый. Это я понимаю. Понимаю, и ливер у меня начинает трястись. Но если парень – кадет, это надолго.

– Ну, хорошо, – говорю и веду ее к Сафарову ( он еще работал), сажаю в поезд и понимаю, что сегодня точно не получится с Таней. Ну не получится! Звоню в регистратуру, начинаю отмазываться. Она: «А завтра? Оля работает в ночь». Вот в это самое завтра все и случилось. Все, что обычно случается у парня с девушкой, когда они остаются одни. Но, черт (!), я опять думал об Ане. И до, и после, и во время. Таня, впрочем, была умелой, и ночами мы делали с ней любовь, а днем (она отгулы взяла) мотались по городу. Сашка Кузьмин к нам присоединился. И подружка Тани Наташка. Как-то вчетвером в двушку, свободную от родителей, заваливали. Выпили на кухонке, посидели. Танюша пластинку поставила. Сальватора Адамо. Я под Адамо ее и увел в комнату. Сашка Наташку – в другую. Выхожу за спичками. Слышу, Сашкин баритон: «Наташа, дорогая, я тебя никому не отдам». Думаю: врет, подлец, но как красиво. Когда занятия в институте начались, я эту формулировку Сашкину в курилке гласности предал – народ на вооружение взял. Добавил цвету, и девушек уговаривал. «Ты нежная и удивительная, – шептал в очередное ушко, – лучше всех на свете, я тебя никому не отдам». Уж не знаю, чем там у Саши с Наташей кончилось, но мужики говорили: работает. Я Тане ничего не обещал. Как, впрочем, и она мне. Секс без обязательств. Меня это очень устраивало, и, обнимая Таню, все реже думал об Ане, а если и думал, то знаете о чем? Ну, вот она приедет. И мы пересечемся. А пересечемся неминуемо. Живем в одном дворе, в одном институте учимся, наконец, один штамп у обоих в паспортах, и с ним надо же что-то делать. Пересечемся, и каково будет мне? Опять станет штормить. Или теория Батона сработает? Не сработала. Приехала Аня, и пошла новая серия садо-мазохисткой драмы. Что- то у ней там не срослось, видно, в столице. И она начала искать встреч со мною. Прежде, помню, как ни зайду к ней: дома нету. Ну, и, соответственно, во дворе. Ищешь ее вечно, или ждешь. Да и в институте ходили разными коридорами. А тут сталкиваемся по нескольку раз на дню. И я понимаю, что клин как торчал, так и торчит. Посмотрит она на меня этими своими гляделками, и хожу как чумной. Но разговоров не разговариваем. Привет-привет. Однако 22 сентября приближается. День, в который мы условились ножки у римской пятерочки раздвигать. И, помню, иду я от Тани. Часов в одиннадцать что ли? Поздно, короче – сидит, одна, что совсем уж не характерно, сидит в нашей беседке.

– Володя, можно тебя?

– Кадет, стоять! – говорю себе, но ноги не слушаются.

– Даже и не присядешь?

Присел. Уткнулась в плечо, и будто плотину прорвало.

– Люблю тебя, люблю, люблю, люблю, – захлебывается слезами. – А ты послал ребенка нашего убивать. И в Сочи я тебе мстила. Я разозлить тебя хотела, понимаешь? Чтобы ты тоже помучился. Разозлить. И тебе специально сказала, что еду. В Москву. Ну, ударь меня, ударь, если хочешь, не бросай только….

– Что ты со мной делаешь, Анька! – и целую мокрое это ее лицо, целую…

Короче, сдался опять. Раздвинули мы пятерочке ножки, и к родителям: так, мол, и так – супруги. Ее – как будто б заранее знали. Моя мать – за сердце. Отец валерьянке накапал: «Ну что уж теперь –то переживать », и в ближайшее же воскресенье сели за свадебный стол. Купили в «Салоне новобрачных» за взятку платье с фатой, мне галстук, и стали вместе жить. Жили у наших. Сестра в Тамбове, муж у нее из Тамбова, брат служил, так что вторая комната – в нашем распоряжении. Та, где стоял вот этот вот стол на львиных лапах. Счастливой легальную часть нашего брака я б не назвал и с большой натяжкой. Малейший повод и схватка. А то и вовсе без повода. И все по той же схеме: ты кто такой, а ты кто такая. Но не было ночи, которая бы нас не примирила.

Родители переживали (все ж на глазах), но не встревали. До тех самых пор, пока отцу не попалось письмо.

Голову даю на отсечение – он не рылся в ее учебниках. Возможно, она в кухне оставила, а батя решил положить в секретер, ну конвертик и выпал. Писали на адрес родителей Ани. Ей, Ане. Вениамин. И не в августе. И даже не в сентябре. Буквально, на днях, а приближалось новое лето.

– Володь, тут какое то письмо странное…

Он ее называл зайчиком. Она его – ежиком. Он так и говорил о себе – твой ежик.

Ну и беда мне с этой Нинкою, она живет со всей Ордынкою! – наяривал кто-то за окном под гитару.

– Вы рылись в моих вещах?! Может, меня обыщите?! – кричала в лицо моему отцу моя любимая. Мне захотелось ее ударить. Ударить женщину. Впервые в жизни. Вышел в ванную и сунул голову под ледяную струю. Запахло валерьянкой, хлопнула входная дверь, хрустальные бусины люстры отозвались нежным звоном… Короче, все вернулось на круги своя. Она – у своих родителей, я – у своих. На этот раз меня не Таня спасала – Болгария.

Если вы думаете, что в сочинской поездке были одни только минусы, то бросьте так думать. Были и плюсы. Точнее – плюс. Большая часть денег, которые я заработал путями праведными и неправедными на жд, осталась нетронутой. И на этот раз я решил выбивать клин не клином, а воплощением своей давнишней и пылкой мечты. Решил в Париж рвануть. Удивлены? А мне почему – то казалось, что препятствий нет никаких. У нас же «Спутник» был. Бюро молодежного международного туризма. Ну, я и двинул в этот самый «Спутник», который был структурой обкома ВЛКСМ и которым руководил некто Аверьянов. « Так, мол, и так, – говорю Аверьянову, – являюсь президентом клуба интернациональной дружбы пединститута, и желаю проверить дружбу на прочность, посетив страну изучаемого с тщанием языка. Проверить уровень приобретенных знаний и навыков в общении с непосредственными носителями, а также…».

– И какой язык мы изучаем? – прервал мой пылкий монолог главный по молодежному туризму.

– Французский

– Ну, брат, замахнулся. Ты сначала на соцлагере прочность проверь. А мы тебя в этой проверке проверим. Сможешь без потерь для репутации страны победившего социализма ее на чужбине представлять или не сможешь. Порядок такой. Мы сейчас как раз группу формируем в Болгарию. Политехники едут, строители, присоединяйся.

Общеизвестно: курица не птица – Болгария не заграница. Но спорить с порядком себе дороже. В данном конкретном случае.

– Соцлагерь, так соцлагерь.

– Ну и ладненько.

И рассказывает, что я должен сделать, чтобы, значит, присоединиться; какие анкеты заполнить, в каких инстанциях добро получить.

Добро получал в трех инстанциях. Сначала комитет комсомола мне характеристику дал. Потом в райкоме комсомола ее утвердили. Потом в парткоме и 1 отделе вуза, потом в обкоме, а потом в КГБ. Или наоборот: сначала в КГБ, а потом в обкоме. Не помню точно. А что касается анкеты…

– Будешь заполнять, – говорил отец, – обязательно в конце припиши: « ни я, ни моя семья, ни родственники моих родителей на аккупированной территории не находились и не проживали». Я совету бати внял, но, помню, возмущался, когда приписку эту в присутственном месте делал. « А кто, черт возьми, – возмущался я, – позволил аккупировать эти территории?! Те, кто бедствовали на них?!»

Возмущался, конечно, внутренне. Но сильно. Повозмущавшись, рванул в столицу. За год поизносился, и не хотелось ударить в грязь лицом перед болгарскими товарищами. Перед прекрасной половиной болгарских товарищей, главным образом. Наши опять колымили на жд в крашенных анилином рубашках, и, подбросили, естественно до Москвы. Остановился я у Геши, но, сколько я не сулил продавцам сверху, купить мне не удалось решительным образом ничего.

– В Ригу тебе надо, – сделал вывод друган и проводил на Рижский вокзал.

– Ночь – туда, ночь обратно. Там уж точно оденешься, – кричал вслед уходящему поезду.

Ночь я провел наедине с женщиной. Соседка по купе оказалась учительницей из Риги. То есть вообще – то русская. Из Костромы, что ли. Но вышла замуж за латыша, и к которому и возвращалась. Провела отпуск у матери , и – назад. Слово за слово, на политику вырулили. Про сожженный напалмом Вьетнам, про студенческие бунты в Париже коротко поговорили и перекинулись на Хрущева. Точнее накинулись. Хрущева тогда не ругал только ленивый, хотя уже четыре года как его сместили. Мы с попутчицей ругали за кукурузу. Я рассказал про то, что видел у деда Павла в деревне. Про чахоточные ростки «царицы полей» на полях, где до того белел лен, колосились рожь и овес. И, и про то, как в 64-м мать будила нас ночью, и мы шли к булочной занимать очередь за хлебом.

– А у нас, – подхватила «рижанка» с воодушевлением, – в маразме этом дошли до того, что корабельные сосны начали выкорчевывать и чуть ли не среди дюн сажать эту самую кукурузу.

Партии в целом тоже досталось – лезет, де, во все щели общественной и, что самое мерзкое, личной жизни. Короче, вполне себе антисоветские разговорчики, но даже мысли не возникало, что именно Хрущеву обязаны этой своей раскрепощенностью.

В Москве стояла жара страшная. Рига встретила ледяной ветрюгой. С Балтики дуло. А я по московской погоде одет – сорочка с короткими рукавами, и ни куртки, ни пиджака, ни свитера. Вижу навстречу идет грузин и так жалостливо на меня смотрит, как я «дуба даю». И, вдруг произосит как заговорщик:

– Слюшай, свитер хочешь?

– Очень хочу. Но импортный.

– Импортный, импортный, – и – в сторону жилых домов. Я – за ним. Смотрю, знак кому-то подает. А у меня в кармане 400 рэ. Сумасшедшая по тем временам сумма, большая часть которой не мне принадлежит, а товарищам, что, как и я, поизносились за год упорной учебы. Да, и еще билет на обратный путь. Но смотрю, женщина на знак среагировала. Ну, думаю, раскидаю. И дальше за этим, в кепке. Я – за ним, а за мною женщина. Входим во двор. Входим в подьезд. Никого. Я спиной к лестнице встал, ну чтобы было, в случае чего, куда отходить и ногой отбиваться. А он даме своей: «Покажи». Та – под юбку, и свитер вытаскивает. Может, и бывают страшнее, но я не видал. Сигнального цвета полосы на груди, сам черный и такой грубой шерсти, что как репей колет.

– Но я хотел импортный.

– Импортный, импортный. Наш, грузинский.

– Сколько? – спрашиваю для приличия

– Тебе – тридцать пять.

– Нет, спасибо.

– Тридцать!

– Нет.

– Слюшай, двадцать пять, да?! – кричит спекулянт, но я уже практически во дворе, и только выхожу обратно на вокзальную площадь – еще один. И тоже – усы, аэродром.

– Слюшай, свитер надо?

– Импортный?

– Импортный, импортный!

– Ваш грузинский?

– Наш, грузинский.

– Нэт, нэ надо, – и к универмагу бегом.

Сморю – свитерки. Полушерстяные, но вполне пригожие.

– Девушка, – обращаюсь к блондинке в форменном халатике. Молчит. Повернулась поджарым задом ко мне и чего – то на стенке пустой изучает.

– Девушка, будьте любезны – ноль внимания.

– Так подойдете вы ко мне или нет?

– Не понимай, – не поворачивая головы, снисходит героиня "Лачплесиса"

– Ну, тогда я иду к директору

Только подошел к кабинету с табличкой «Администрация», оттуда – дама и на чистом русском языке интересуется: « Вам что, молодой человек». – «Да, вот, – говорю, – свитер хотел приобрести, а ваша сотрудница никак на меня не реагирует».

– Минуточку, – и чего – то на латышском продавщице моей неразговорчивой. Та огрызаться, но свитер, в конце – концов я заполучил. И вообще приоделся. Даже белые штаны типа джинсов у меня появились. Местного, рижского производства, но для Болгарии, полагал я, сойдет. Полагал, не опозорю могучую нашу Родину, а уж в родном городе я в штанах этих и вовсе первым парнем буду.

В августе. В Болгарию я должен был ехать в августе. А шел, 68-й. 1968 год – год не только «Красного Парижа», но и «Пражской весны» . 19 августа мы были в Москве.

Мы это группа из 30 человек, в том числе девушки. Девушки были прекрасны, и их было много. Что меня, скажу честно, порадовало. Зигзаги моей первой любви и семейной жизни привели, наконец, меня к мысли, вот в том рижском поезде и привели, что жить надо с Любовью, Надеждой и Верой…Короче, кто свободен в данное время. И еще на перроне родного города начал присматриваться к попутчицам на предмет вероятного адюльтера. Нет, я конечно же знал ( отдельное спасибо товарищу Аверьянову), что есть среди нас особой зоркости человек, на которого возложена священная обязанность довести по возвращению до соответствующих органов, кто и как себя в поездочке вел. Но пригляделся: почти все вели себя приблизительно так же как я. Хотя были среди нас и комсорги групп и даже курсов. Но и комсорги оглядывали контингент на предмет установления теплых и дружественных отношений с лицами противоположного пола. Да и своих же кадрить собирались – не иностранцев каких – нибудь. Ну я на стукача и забил. И продолжил инспекцию кадров. И тут же зацепился глазом за студентку политеха по имени Эльвира. Ну и как-то сразу у нас сложилась компания. Я, Эльвира, и двое ее однокурсников – Танечка и Сергей. Компания теплая, но непростой, как выяснилось ближе к Москве, конфигурации. Серега хотел Таню, Таня – меня, я – Эльвиру. А Эльвира… На тот момент мне казалось, что проблем не будет и мы чудненько проведем болгарский месяц. Целоваться начали в первый же вечер, и страсти в поцелуях этих было столько, что если бы не очень комфортные в этом смысле дорожные условия, срослось бы в первую ночь. Ну, я так думал. Ограничились поцелуями. А утром всей четверкой пошли по Москве гулять. И гуляли до вечера, состав на Запад отходил ближе к полуночи. Ну, естественно – Красная площадь, и как – то вдруг попадаем на Кузнецкий мост, а там – народу… Народ за оцеплением пареньков в штатском и поголовно с флажками – нашими и чехословацкими. И все орут: ура! И: да здравствует советско-чехословацкая дружба! А по Кузнецкому в это время к Кремлю – кортеж. А на календаре, напоминаю, 19 августа 1968 года.

Уж не знаю, кого они выманили. Дубчека, как сейчас думаю. Но тогда мы почти ничего не знали об этой истории. И потом долго еще пребывали в полной уверенности, что в данном случае правительство и партия поступают резонно. «Варшавский договор» не ввел бы войска Чехословакию – ввело бы НАТО. Короче, в этом вопросе народ и партия были едины. Ну, вот такой вот темный народ как мы – студенты из закрытого наглухо города. «Голоса»? А мы их чистосердечно считали вражескими. Да и мало чего можно было понять в «голосах» этих из-за наших глушилок.

Позже, много позже, приятели, что после Суворовского окончили Рязанское десантное училище, и в Белоруссии службу несли, рассказывали, что за месяц до ввода войск каждый божий день при полной амуниции сидели в самолетах. Отсидят восемь часов, следующая группа садится. То есть обстановочка еще та была. Но мы пребывали в счастливом неведении и, накричавшись, набродились, сели на Киевском в купе поезда теперь уже международного класса. И опять у нас, конечно, веселье. И не только у нас. Весь вагон, а мы почти весь занимали, шумит. Там же ресторан, в поезде. А мы еще с собою затарились. И пыль, конечно, столбом. А были среди нас две обкомовки. Из обкома ВЛКСМ. Вера и Люба . Вера – чином повыше, Люба – в помощницах. Красоты, кстати, божественной. И при этом баскетбольного роста. Метр восемьдесят, не меньше. Так вот, они все к порядку нас призывали. Особенно Вера – не женщина, а кодекс строителя коммунизма. Но и у нее получалось не очень. Она – за дверь, мы бутылку – на стол. В конце – концов утомились надзиралки обкомовские по купе бегать – отстали, и веселье шло вплоть до Болгарских границ. На границе встретил нас переводчик Иосиф, и автобусом препроводил в Софию. Ну, естественно, экскурсии по городу, но мы еще в поезде решили компашкой нашей всей оторваться – ну вот уже где сидели нотации, что должен комсомолец, а чего он не должен. Она, эта Вера, даже болгарским мальчишкам умудрялась замечания делать.

Пацаны натянули веревку и бросали через нее башмак. Подошла и на чистом русском языке начала парням рассказывать, почему это плохо тапочки через веревку кидать . Они стоят, глазами хлопают – не понимают не фига. А она – свое. Ну, еле оттащили. Короче, грех было не отколоться. Ну, мы и откололись. И не только нашим купе, а большой довольно таки группой завалились в кафешку. Подвальчик, в старинном духе, вино – копейки, стотинки по-болгарски, и, мы, конечно, набрались (нас же никто не пас), а набравшись пустились в пляс (там живая музыка была – вокально-инструментальный ансамбль, и аккордионист еще ходил между столиков). Пляски были дикие совершенно, а у нас с Эльвирой практически публичный секс. «Ну, -думаю, сбылась мечта идиота. Только бы мне ее до отеля не потерять. А уж там где-нибудь…»

Но комсомолки наши крепко стоят на страже последних рубежей. Она на мне всю дорогу буквально висит, и губ от моих не отрывает, но до комнаты доходим, дверью – хлоп! Ну, «что ты, ляжешь будешь делать», как говорил мой командир! Мне б, дураку, на Таню перекинуться – девчонка глаз с меня не сводит, а я не могу. Вроде как обязанным себя Эльвире считаю. Слова ведь говорил, про то, какая она удивительная и как я ее никому не отдам. «Не уходи, еще не спето столько песен» – ору под дверью. Молчит. Нет, думаю, добью. Три ж недели еще впереди.

Едем в Бургас. Это прямо на берегу Черного моря. Бальнеогрязевой курорт.

Расселяют в международном лагере. В таких бунгало со стеклянным фасадом на 4-6 человек. Приглашают обедать. А на календаре – уже 21 августа. Ну и входим, гутаря по-своему, мы в ресторан, а зал замирает. Бросили есть – все вниманье на нас. «Че это они? – спрашиваю у Иосифа, переводчика нашего.

– А вы разве не знаете? Советские войска ввели в Чехословакию.

– А че там случилось?

– Народ восстал, а ваши его танками.

Так и сказал « а ваши его танками». Хотя сам к нам очень хорошо относился. И вообще, как мне показалось тогда, болгары русских любили искренне. Нас на завод возили – выпускал всякие лимонады, так главный инженер меня в гости пригласил. Мы с ним пили кислое вино до опупения и иначе, как братушкой, он меня не называл. Нет, любили. Любили! Но и было за что. Помню, стою на Шипке, и, думаю: «Елы-палы. Сколько наших тут полегло! Ну, тут, ладно: от ига османского братьев – славян освобождали. А к чехам чего поперлись? Социалистический порядок танками восстанавливать? Да наладили бы в своей стране жизнь, чтоб и прилавки полны, и с жильем никаких проблем, да никого даже и убеждать в преимуществах социализма не нужно было. Всем миром бы в соцлагерь ломились».

Вот такие примерно мысли роились в моей голове на Шипкинском перевале, но молодость брала свое, и на обратном пути я уже не столько об общем думал, сколько о личном.

Что касается распорядка, то он у нас в основном был такой: с утра – пляж, вечером – бар. Две левы, и опять – вино, опять – музыка, Эльвира – в экстазе и целует взасос. Вся шея моя и грудь в синяках. Но дальше никак. Млеет долго на этой вот самой шее, а потом дверью хлоп – перед самым носом. Ну и в этот раз –хлоп! Пришел, лег, злюсь:сколько же можно порожняка гонять! И только засыпать – Вериго вваливается. Сосед по бунгало. Тоже из политеха парень. Смешная фамилия, но красавец редкий. Одним только носом – выдающихся размеров, с горбинкой, можно любоваться часами. Но главной Вериго достопримечательностью был все же не нос, а торс. И вообще фигура. Мастер спорта по велосипедному спорту рост этот Вериго имел 190, и такие формы, что когда шел по пляжу, девушки ум теряли, и он, я думаю, никого не обижал. И вот заходит

– Вов, спишь?

– Сплю

– Слушай, погуляй, а я Любу тут быстренько…

Люба – это вторая из обкомовской парочки, что пеклась о всеобщей нравственности. Ну, та, что красотка и под метр восемьдесят. А уже даже не ночь, а ранее утро. Часа четыре, наверное.

– Знаешь, -говорю, -спать хочу, мочи нет. Убеди ее, что я пьяный вумат, и делайте свое черное дело.

– О'кей, – и за Любой.

И я вам скажу так: с моей стороны это была даже не ошибка, это было преступление. Против самого же себя. Я, вроде бы, стал дремать – столько выпито и пережито, но входят. И поначалу ведут себя тихо, а потом так разошлись, что мама, дорогая.

А я повернуться не могу – боюсь спугнуть. Ну и лежу как мертвый, рука затекла, нога… А там у них еще что-то упало, или они оба упали, и эти стоны…Мука страшная, и

и конца ей не видно. «Ну, – говорю себе, – держись кадет».

Короче, оформил он ее по полной программе, пошел провожать, а я думаю:все, больше подобных экспериментов проводить над собой не буду.

Проснулся после обеда, и на пляж. Ближе к вечеру в бар собираемся – прибегает парнишка из соседнего бунгало: чехи наших камнями закидывают. А в лагере не одна группа из Советского Союза – несколько. И чешских несколько. И чешские ходят с флагами. У рядовых ребят – маленькие, у руководителей – большие. Ходили с флагами, но в конфликты не вступали. Пройдут мимо и все. А тут взяли в руки булыжник. Мы, было, рванули…»Стоять!» – орет Вера, наш комсомольский вожак, руки раскинула и телом своим роскошным дорогу перегораживает.

–Милиция разберется. А вас я не пущу. И в кафе не пойдете. Есть эстрада летняя – вот там и танцуйте.

И тут ей в пояс надо поклониться, этой нашей Вере, потому что война бы нешуточная разгорелась. А так ребята из политеха взяли свои инструменты, мы ведь не с пустыми руками к братушкам ехали, а с культурной программой, и весь вечер лабали джаз, а мы танцевали со своими девушками, и постепенно весь лагерь стянулся к нам. Все пришли, кроме чехов, с которыми, Надя была права, болгарские органы поработали, и больше уже инцидентов подобного этому не было. Мир и гармония воцарились окрест, одно печалило: пьеса близиться к финалу, а хэппи – энда нет – одни синяки на груди и шее.И главное мани уже на исходе: я ж ее, Эльвиру эту, каждый вечер угощал.

– Как бы, – говорю Иосифу, – часы загнать. Поиздержался я с нашими девушками. Часы практически новые. «Полет» Экспортная модель.

Он меня в деревню, к часовщику. Пожилой такой мужчина, приветливый. 10 левов дал. А бутылка сухого 0,75 – 80 стотенов. То есть гудели мы до последнего дня, и, в поезде международного класса продолжили, но дальше танцев – обжиманцев дело у нас с Эльвирой так и не продвинулось. И это конечно сильно подпортило впечатление от поездки, а тут еще в столице нашей Родины со мной случился конфуз.

Приехали мы на Киевский, уезжать должны были с Казанского, и от вокзала к вокзалу нас экскурсионный автобус вез. А я чего – то съел в ресторане. Ну, вот случается и в транспорте международного класса недоброкачественная пища. Съел, и утром чувствую – хреново моему животу. Побежал в туалет – глухо. А автобусы уже копытами бьют. Ну что делать – влез в автобус этот. Сижу, и чувствую: процесс пошел нешуточный. А еще как нарочно вырядился. Я там мокасины купил, в Болгарии. И блайзер.Шикарный – пуговицы в два ряда. Потом к нему герб Парижа пришил, и все умирали от зависти. Но тогда он у меня еще без эмблемы был. Но все равно красивый. И вот я в этом во всем, и полкилометра не проехали, покрываюсь холодным потом.. И тоненьким таким голоском говорю: «Остановите автобус, ребята – тошнит». Ребята радостно: «Да, блюй в пакет».

– Остановите, – ору. – Заразы!

Остановили. Посреди Москвы. Куда бежать? Кому сдаваться? Смотрю – арка. Ныряю. Двор довольно большой, Скорая в центре, выходят врачи. Подбегаю: «Люди, где тут сортир?» – «Да не местные мы, за больным приехали» – и в подъезд. Я за ними. Они – в лифт, а я… Ну что делать? Сел под лестницей. Народ наверху топает. Стыд и срам. Сделал дело и медленно –медленно от подъезда. Шагов через десять чую – надо бежать назад. И опять: стыд, срам. И вот как челнок: туда-сюда. Протерпел, наконец, до дороги. Ловлю такси, жмем – на Казанский. А вокзал этот я как пять своих пальцев знаю. И мчусь не вниз в туалет, где очереди змеей, а в тот, что у воинских касс, солдатский. Там, обычно, свободно. Добежал, сел, посидел и в медпункт. Врачом – мужик. «Так и так, – говорю. – Съел что-то не то в ресторане». Он в кружке пол -литровой марганец размешал – пей. Я залпом, и в воинский зал к солдатскому туалету. Раза четыре, наверное, сбегал еще. Смотрю: успокаивается.

Звоню Куприну: «Геша, сижу на вокзале возле туалета – оторваться не могу». Он: «Мы тебя выручим». Приваливают человек пять бывших кадетов – коньяк, сухарики…. Рюмашка, другая, третья, проблемы как не было. Я даже настолько осмелел, что мы за пределы Казанского вышли и продолжили пиршество в ресторане, ну и в поезд меня, скажу честно, вносили. Проспался, выхожу поутру на родном перроне, а там… Кто бы вы думали? Правильно – Аня.

– Ты откуда?

– Из Болгарии.

– А ты куда?

– На дачу. Яблок набрать.

Дача у них действительно, вдоль железнодорожной ветки. Остановки две на электричке от города. И я смотрю на нее, загорелую, в коротеньком сарафанчике, и понимаю: хочу. Мочи нет. И прямо в этом своем блейзере и макасинах в электричку, рядом сажусь, и мы даже до избушки не доходим, а падаем под первой же яблоней.

Много ли нужно мужчине для счастья? Тем более после месяца воздержания. Лежу счастливый, а она, как ни в чем ни бывало, и не беря во внимание мои синяки:

– Я квартиру нам нашла. С родителями жить невозможно, ну согласись.

– На какие бобы?

– Моя учительница… Ну, Серафима Михайловна, помнишь? Уезжает с мужем на Байконур, а у них трешка. Почти у самой Волги, представляешь? Так вот, никаких денег они с нас брать не будут. Ну, только за свет и коммунальщикам платить.

И, вы не поверите, но мы опять стали жить вместе. Квартира отличная, в элитном районе. Пустая только. Но она чего – то из дома приволокла, я подсуетился и достал две раскладушки. Ой, как сокурсники радовались! И ее, и мои. Все вечера у нас. Палас нам мама моя дала, вот мы на паласе и принимали гостей. Тогда вообще это было модно – «застолье» на полу. Сокурсникам радостно. Ну и нам вроде ничего. Но этажом выше жил некто Роман. Жену его звали Виолетта, и был у Романа этого еще дружок неженатый по имени Вадик, сын профессора политеха, и сам – кандидат наук и владелец волги 21-й модели. Ну, страшная по тем временам крутизна. Рома тоже был кандидатом. И тоже из политехнического. И вообще личность известная. Комиссар стройотряда, принимавшего участие в возведении ВАЗа. И при этом оба, ну чуть старше нас. Ну и моя с ними знакомится. Сначала с Виолеттой, потом с Ромой, а после и с Вадиком. И я только и слышу: Вадик да Рома. Рома да Вадик. А потом мы начинаем вместе праздники отмечать. И вот как-то пьем, то ли за Октябрьскую, то ли за Первомай, и выхожу я за чем то на кухню, а там… Там моя ненаглядная с Вадимчиком. И так это он ее хорошо прижал, и видно, что и она не против. Твою мать, да сколько же это может продолжаться!

–Ань, – говорю, – когда компания эта отчалила, – че ты делаешь, а?!

Губы поджала – молчит. Хлопнул я водки стакан, запил сырым куриным яйцом – тогда еще сальмонеллеза не боялись. «Все, -говорю, -дорогая, разводимся», -и – к Таньке. К регистраторше этой моей. А через неделю мы с Аней подаем заявление, и разводят нас быстренько. Быстренько – делить то нечего: ни детей, ни плетей. Но заноза в сердце торчит. И я, чтоб от себя убежать, кроме Таньки еще с одной замутился. Потом и вовсе девочки пошли косяком. И вот как то проводил очередную, транспорт жду. А мороз страшенный. Стою, ежусь, ну и думаю, надо бы к Ромке зайти. Ромка этот Виолетткин кавказцем по отцовской линии был и собирал холодное оружие. А я ему как – то про саблю немецкого морского офицера брякнул – отец с фронта привез. Он пристал – покажи. Шикарная вещь, такой лев слоновой кости на рукоятке. Ну я и принес. И так она, эта сабля, за нашими с Аней разборками и у него и осталась. Ну и думаю: надо б забрать. Гляжу, а по другой стороне бывшая моя под ручку с Виолеттой чешет. Запеленговали меня, и через дорогу: цок, цок, цок.

– Ой, Вов, привет!

Смотрю, а у моей красавицы вот такой вот фингал. Красавица рыдать, а Виолетта рассказывает: собрались они в ресторан. Ромка, Виолетта, моя и Вадик. Вадим задержался, а мою, на беду, какой-то танцевать пригласил. Ну и когда Вадим, в залу вошедши, танец сей обнаружил, то поступил так, как многие мужчины на самом деле и поступают: размахнулся и слова, не говоря, Анне в торец.

Виолетта рассказывает, а меня, вы не поверите, смех разбирает. Я в воротник уткнулся, ну чтоб не заметили. И, видимо, не заметили, потому что Анна сквозь эти сопли свои и слезы вдруг говорит:

– Ты не проводишь меня? Мне так плохо!

– Нет, ты знаешь, устал, как не знаю кто. Жрать охота, спать охота…, – и в автобус, который как раз проходил. Прыгнул, и эдак мне стало легко. Воткнуть перо, полетел бы, наверное.

Да, а саблю тот хмырь так и не вернул. Они в Москву подались, Ромка с Виолеттою. Ну и с саблей моей.

Глава 6

«Меховой воротник, чтобы согреться суровой русской зимой, глаза голубые, волосы взлохмаченные…Это тебе, возможно, напомнит кого-то… Что касается меня, то я не намекаю абсолютно ни на кого, – напишет Катрин на оборотной стороне открытки с репродукции из серии «Пацаны». Антонио Гонзалеза.

Гонзалезский «Пацан» не просто похож на Катрин, он ее точная копия. Те же голубые глаза, тот же овал, те же припухлые губы с ямочками в уголках…

Эту ее открытку я получу в конце 69-го. А пока – начало, самое начало этого поворотного для меня года. О существовании Катрин я даже не подозреваю, и у меня опять – проблемы, и опять их автор – женщина.

Да, да – та самая Татьяна, в объятиях которой я зализывал раны, нанесенные Анной.

Как это пишут в плохих романах? «Ничто не предвещало беды».

Беды не предвещало ничто. Напротив, все сулило одно наслаждение. Танькины мать с отцом в тот вечер опять куда – то отчалили, сестрица работала в ночь, и мы завалились в эту их двушку. И сначала дарили друг друга ласками, потом пили на кухне чай, а потом в дверь позвонили.

– Родители? – спросил я подругу одними губами.

– Нет, – дернула та головой, впихнула меня в комнату и, толкнув на диван, потушила свет – посиди.

Двери прикрыла. Но двери были со вставками из стекла, и человека, которого она провела мимо этих дверей , я видел, не смотря на мутность, стекол, отчетливо, и я этого человека узнал. Это был Коля. Молодой, высокий и довольно симпатичный жеребец, который , как и все мы , слонялся вечерами по нашенскому «Бродвею». Николай был известный ловелас и жил под лозунгом: всех девушек не перелюбишь, но к этому надо стремиться.

– А не дурак ли ты, кадет? – спросил я себя. Хлопнула входная дверь, впорхнула Таня и плюхнулась рядом.

– Кто это?

– Ой… ну… знакомый.

– Чего ему?

– Ну … про подружку приходил спросить. Ты ее не знаешь.

Из всех подруг пассии я действительно знал только одну. Ту, с которой мутился Сашка Кузьмин. Я сделал вид, что поверил. Но на следующий день отправился к Игорю, еще одному нашему кадету, который жил в центре и знал всех и вся.

Игорю не надо было долго объяснять, что и как. Игорь взял трубку и позвонил Николаю.

– Здорово, старый конь. Слышь, информуха нужна человеку про одну чувиху. Встретимся?

Встретились в сквере у главной площади города.

– Многостаночница, – коротко, но емко охарактеризовал мою подругу Коля. – Добрая – никому не отказывает. Ну и у «Центральной» ее ребята встречали.

Гостиниц в нашем городе несколько. Одна из них носит гордое имя «Центральной». И не зря. Приезжие, из состоятельных и щедрых, а это в основном гости из южных регионов отечества, предпочитают ее всем остальным, и именно там пасутся наши жрицы любви.

Ну что ты ляжешь будешь делать! Опять – двадцать пять!

Нет, я, конечно, не тешил себя иллюзиями на Танин счет. Но то, что девушка окажется откровенной шлюхой, решающий в койке еще и финансовые проблемы…Вот этого я никак не ожидал. Информация меня, признаюсь, прибила. Буквально расплющила. Все мужчины же собственники. А я к тому же до жути брезглив. По мне хоть через парную девицу пропусти, рядом не лягу, коли буду знать, что кто-то еще, кроме меня, пользуется ее расположением. «Как же Аня? – спросите вы. Аня мне крышу снесла. Таня – другое, хотя, если честно, я даже как – то привязался к ней. И не только телом. В принципе -то человек она неплохой. И она такая…Легкая! Не грузила, понимаете? Но эти ее «факультативные занятия»… Это круто меняло дело.

День клонился к вечеру, когда я позвонил в эту ее двушку. Было часа, наверное, четыре, но, судя по мордашке, и торчащей из под халата ночнушке «любимая» только-только встала.

Родители, видимо, были дома, потому что принимала она меня на лестничной клетке. Сладко жмурясь, потянула ко мне припухшие со сна губы. Не найдя моих, уставилась удивленно. Я передал ей привет от Коли. Опустила глаза, но ни слова в ответ.

Ну,– сказал тогда я, приблизившись к ней вплотную, – счастья тебе в личной жизни. Нежная и удивительная. Прощай. Писем не надо.

***

Лето. Лето 69-го. Американцы высаживаются на луну, а я еду во франко-советский лагерь. Шурик подсуетился. Точнее сказать, суетились мы вместе, но информацию к размышлению раздобыл Кузьмин.

– Слушай, есть возможность месяц провести среди прекрасных француженок. Лагерь. Франко-советский. Половина – наших, половина – «ихних». Нет, старичок, не Париж. Пока не Париж – Казань. Ты к братушкам через «Спутник» мотался? Вот и Казанью «Спутник» занимается. Нужны парни. До 24-х и с языком. В смысле лет, и в смысле с французским. Если эти парни не мы, то кто же?

Ну, разумеется, это были мы. В чем быстренько убедили Аверьянова. Того самого, что проверял меня на идеологическую прочность Болгарией.

– Ну, ты знаешь Игнатов как действовать

– А то, – с воодушевлением ответил я главному по международным связям, и мы рванули с Саньком по инстанциям – оформление путевок в отечественный международный лагерь мало отличалось от оформления загранки. Мы прошли все инстанции влет, получили путевки , сели на авиалайнер и через час были в Казани. Но надо было еще до лагеря добраться. Лагерь в тридцати километрах от столицы Татарской АССР, рейсовые автобусы все уже ушли, а таксисты требуют оплатить не только дорогу туда, но и обратно. «Два конца», – это у них называлось.

« Я ж – пояснял таксист, – оттудова порожняком пойду». Один говорит: «оттудова», другой, третий… «Но мы тоже – не дети Рокфеллера», – говорю я Саньке, вглядываясь в него пристально и понимаю, что есть способ за «оттудова» не платить.

«Depuis quelques jours je vis dans le silence… , – начинаю напевать, гипнотизируя приятеля.

«Шербурские зонтики». Мы сходили с ума по Женевьеве (Денёв там была совсем молоденькой), девчонки нашей группы по Ги (его играл итальянец Нино Кастельнуово). И все вместе по сахарным мелодиям Мишеля Леграна.

– Игнат, ты перегрелся?

– Александр, вам никто не говорил, что вы чертовски похожи на Кастельнуово? Ну, просто одно лицо. Случаем, не кузен? Ну, так будете им!

– А почему не ты?

Потащил приятеля к витрине ближайшего гастронома. Мы отразились там в полный рост. Потертые джинсы, растянутый свитер. Это я. Элегантный, насколько позволяли тогдашние технологии фабрики «Большвичка», костюм, зонт – трость, выменянный у джазового меломана на пластинку «Дюка Эллингтона», выменянную на билет в московский театр «Современник». Это Саня.

– Ну, ты тоже можешь сойти за «ихнего». Хиппи там. Или клошара.

– Из-за клошара не станут устраивать международного скандала. А из-за директора франко-советского лагеря легко.

Сашка приосанился, я тормознул волжанку с шашечками. За штурвалом – молоденький татарчонок.

– Вот, – киваю на изображающего иностранца Кузю, директор франко – советского лагеря, я его переводчик, добрось до базы.

– Два конца, – кидает паренек коронную фразу казанских таксистов.

– Ты – комсомолец? – перехожу на конспиративный шепот?

– Ну?

– Завтра же о твоем возмутительном предложении станет известно в райкоме, горкоме, обкоме, а также ЦК ВЛКСМ И я не уверен, что с лишением тебя премиальных инцидент будет исчерпан.

– Садитесь, – сдался паренек.

Загрузились – беседу меж собою ведем. Разумеется, на французском.

– А спроси, – предлагает Шурик, – че дороги то у них такие раздолбанные?

– Товарищ – обращаюсь к таксисту, – месье смущен качеством дорог. Почему, спрашивает, они у нас такие раздолбанные.

– А уже, – встает на защиту отчизны паренек, – ремонтируют. Того и гляди начнут.

– Ну а машина, почему у него такая хреновая? – продолжает Саня, опять же по-французски.

Когда ГАЗ-21 начали выпускать? В 56-м? «Волга», которая нас везет, была если не из первой, то из второй партии точно.

Я перевел.

– Да вот, – зашмыгал парень носом, – ставлю ее на капитальный ремонт. А мне новую дадут. Обещали.

Минут, наверное, двадцать едем молча. В гору едем, начинается спуск.

– А зато, – нарушает вдруг молчание наш водитель, – длина этого спуска 3 километра.

Сашка ржет, не дожидаясь перевода.

***

Международный лагерь наши разбили в правильном месте. Берег Волги, сосновый бор. Бунгало симпатичные. Такие полубочки на сваях. Территория огорожена сеткой-рабицей, парни у проходной. С комсомольскими значками на лацканах. Из окружкома, как выяснилось.

– А мы, -говорим, – по путевкам.

– Ну, это вы, ребята поторопились. Бунгало только завтра освободятся. Первая смена еще не съехала. Вы эту ночь в гостинице должны провести. Там вам и места забронировали.

– В какой гостинице? Где?

– А мы вас проводим. Нам тоже надо в Казань. Машина ваша?

–Наша, но тут вот какое дело, – говорю окружкомовцам и излагаю сюжет комедии. Ребята не возражают: директор лагеря, так директор. А водила такому повороту событий даже рад: и по комсомольской линии не взгреют, и порожнего прогона не будет.

Въезжаем в Казань. Уже вполне себе ночь, и гостиница на замке. Стучим. Деликатно сначала, потом громче – реакция нулевая. Водила достает из багажника ключ разводной и начинает ключом барабанить. Тоже не сразу, очень даже не сразу, но дверь отворяется. На пороге мужик в тапках и спортивных трико о двух здоровенных в районе колен пузырях.

– Че надо?

– Да вот ребят разместить. У них и места забронированы.

– Администратора нет, местов нет, я ничего не знаю, – мотает взлохмаченной головой мужик и дверью – хлоп у нас перед носом. Слышим по лестнице – топ, топ , топ.

– Да вот же путевки! – орут окружкомовцы. А водила опять ключом колотить.

Мужик назад. И снова: «администратора нет, местов нет…»

– Да ты знаешь, кто тут у тебя под дверьми стоит?! – орет наш таксист. – Директор французского лагеря! Скандала международного хочешь? – и опять в дверь этим своим ключом. Мужик свое: «Никакого директора не знаю, ничего не знаю, местов нет».

Долго они так препирались, комсомольцам, видимо, надоело. -Едем, – говорят, – в окружком. Там у нас диваны, ночь перекантуетесь, а утром – в гостиницу.

Гоним в окружком. Расплатились с водилой, Сашка ему: «Мерси боку» и по-русски, но вроде как бы с акцентом: « Ты очень хороший шофер». Тот аж весь просиял.

Диваны окружкомовские оказались довольно мягкими, и мы отрубились на раз. Приезжаем утром в гостиницу – она полна теми, кому, как и нам, улыбнулась счастье оценить свои лингвистические достижения в трехнедельном общении с непосредственными носителями языка. Кто за день до нас приехал, а кто и за два. Загодя собирали народ. Для чего? А для накачки. Ну, чтобы, значит, объяснить, что есть тлетворное влияние Запада и как с этим бороться. В день по нескольку лекций. О международной обстановке, о язвах капитализма и достижениях нашей родины. Самой яркой оказалась та, где речь шла о форме одежды.

«Вы больно то, – по отечески напутствовал очередной куратор, – на эти их джинсы с футболками не смотрите. И не смущайтесь. Мы советские люди, у нас своя форма одежды. Отличная от капиталистической. Ну, вот как у меня, например: белый верх, черный низ. Жарко – рукава у рубашечки закатал. Похолодало – распустил их обратно.»

– Да, Игнат, – шепчет Санька. – Маловато как то в тебе советского.

– Все претензии к родной текстильной промышленности : и штаны, и свитер, и даже плавки, чтобы ты знал – отечественного производства. Или Прибалтика уже не отечество?

***

Накачали, по автобусам, и – в аэропорт. За французской частью смены, которая только – только приземлилась. И в лагерь ехали разношерстными такими компаниями: пол – автобуса – наши, пол-автобуса – «не наши». И жили в бунгало интернациональным составом. В каждом – семь коек, на пяти – французы. И мы в первый же вечер – куда? На танцплощадку, конечно же. Кадрить. Француженки, ексель – моксель!

В центре лагеря – надувной такой купол, а под ним – столовая, бар, и вот эта самая танцплощадка. Он тоже на сваях, купол. И вечерами его вот так вот приподнимали, и открывался чудеснейший вид на Волгу…

Я решил соответствовать. Отутюжил брюки, принял душ, достал бритву и помазок…

– Не слишком ли вы перевозбуждены, милорд? – интересуется Санька, наблюдая, как я режу щеки, соскабливая щетину.

– А что вы хотите? «Нева». День прошел и ты вдова.

– Я о буйстве гормонов, милорд. Неуправляемый гормон он далеко заводит.

– Я президент клуба интернациональной дружбы?

– Ну, президент.

– Я должен дружбу крепить?

– А я что ли не должен?!

Ну и двинули мы крепить.Обстановка располагала – кустов там было полно, а у сердца лежало изделия №2. Секса, однако, в тот вечер не было никакого. Даже безопасного. Сначала была какая-то официальщина, а потом … а потом я влюбился.

Джерк. Так назывался новомодный танец, который демонстрировали французы, скользя по деревянному помосту. Такой облегченный рок-н-ролл.

– Скользить, так скользить! – Шура осмотрел контингент и вытащил девчонку по имени Доминик. Ту что, вытащил я, звали Катрин.

Сколько ей было тогда? Семнадцать? Да, черт побери, семнадцать, и это было видно невооруженным глазом. И Саня делал специальные глаза, но Остапа уже, что называется, несло. Стройная, с меня ростом, волосы щекочут щеку и пахнут яблоком.

Жара. Жара стояла, несмотря на поздний час, страшная. И после танца, я помчался в бар принести чего – нибудь холодненького. Возвращаюсь, а возле Кати -Алексей. Один из штатных переводчиков лагеря. И видно, опять же невооруженным глазом, что отнюдь не профессиональные обязанности держат его возле нее. Но нет лучшего стимула, чем препятствие. Сую парню бокалы с трубочками, он от неожиданности принимает, и мы опять танцуем с Кати. Рок-н-ролл помогает сближению.

– Ты нежная и удивительная, – пускаю я в ход тяжелую артиллерию, – я таких, как ты, никогда не встречал, – и к выходу ее. На предмет прогуляться. А она только что такая податливая, вдруг начинает упираться…

– Алеша… Он будет обижен.

– А если я умру? Вот прямо у ваших ног?

Пожимает плечами, неуверенно как-то пожимает, но все равно к этому Алексею… А я стою. Долго стою, прежде чем понять, что музыка кончилась, что в ожидании новой, народ вдоль стенок рассредоточился и посреди зала один только я…

Мадлен. Эту девчонку звали Мадлен. Ростом не высокая, волосы распущены по плечам и грудь… Шестой точно. Заметил я ее еще в порту. Ее невозможно было не заметить. Из наших ее заметили все, и вот эта вот секс –бомба приглашает меня танцевать. Я стою посреди площадки, один, музыканты еще перекуривают, но она кладет мне руки на плечи, и совершенно при этом ясно, что если бы мы с ней развлеклись в кустах, ни наша фемида, ни французская не обвинили бы меня в совращении малолетних. Но я уже не принадлежу себе. Я вдруг опять тот, кем был десять лет назад, когда часами торчал у окошка, что выходило во двор, и ждал, когда во дворе этом появится большеглазая девочка с густющими волосами. Только теперь эту девочку звали Кати и у нее была тень, которую она звала нежно Алеша…

Моей тенью стала Мадлен. Ходила с этими своими вызывающими формами хвостом . Куда я, туда и она. Уцепится за руку и идет. А ходили мы много. У нас сколотилась довольно теплая такая компания. Я, Санька, Олег из Чебоксар, ударник оркестра казанец Равилька, Роже, фотограф, из бедняков, но с замашками лорда (он называл себя плейбой) и Жан Клод. Парень из семьи фабрикантов, но совершеннейший демократ.

Распорядок в лагере был самый что ни на есть заурядный: зарядка, завтрак, спортивные и культурно – массовые мероприятия. При этом все, вплоть до стихийных пикников, в пределах лагеря, и уже через неделю и вольнолюбивые французы взбунтовались.. И стали из лагеря уезжать. Выходили без каких бы то ни было санкций на шоссе, ловили машину и – в Казань. У ответственных за режим наступили тяжелые времена.

***

БКД так называлась организация, которая отвечала в нашем лагере за порядок. Боевая комсомольская дружина. Все – внештатные сотрудники КГБ.

И у нас в вузе тоже были такие. И были стукачи. Стукачи – это всенепременно. На каждом курсе, а, может, и в каждой группе. Нам повезло: своего стукача мы знали в лицо. Скажу больше, мы человека в стукачи, можно сказать, кооптировали.

Была у нас девочка одна. Хорошая девочка Ира. Студентка прилежная и вообще. Ну, и подходит как – то эта Ира ко мне и говорит: « Вов, а ты знаешь Сергея Александровича Пронина?» А это, напомню, куратор педа по линии КГБ.

– Ну, -говорю, -и…?

– Приглашает меня на беседу. Прямо не знаю, что и думать?

– А я, Ира, знаю. Придешь ты к нему, а он тебе скажет: «Студентка Перепелкина, враг не дремлет, и ваша святая обязанность, долг как комсомолки и гражданина доводить до сведения компетентных органов настроения студенческих масс».

– Ой, мерзость какая. Я откажусь.

– Дурой будешь, если откажешься. А если согласишься, большую услугу окажешь сокурсникам. Мы будем знать, что стучишь ты, и не позволим себе при тебе распоясываться. А если другой кто за это ответственное дело в тайне от коллектива возьмется? Представляешь последствия?

Вот такой вот был у нас стукачек.

БКД лагеря была сборной, и в ней на контору глубокого бурения работали, как я понимаю, все. Командовал мордастый такой татарин. Мы его звали Мурзой. И было под ним человек, наверное, пятнадцать. По одному на дюжину отдыхающих, но жили в одном бунгало. Все пятнадцать. В одном. Рассчитанном на семь человек. Ну и здорово отличались. Даже от нас, Не говоря уже о французах. Как и мы они плескались в Волге, твистовали и кадрили француженок. Но будто печать на каждом стояла: сделано в КГБ. Поначалу, впрочем, не напрягали. Но когда вольнолюбивые галлы начали покидать пределы лагеря, засуетились. Впрочем, не шибко. Поначалу французы нарушали режим по одному или небольшими – два –три человека группами, и дружинникам, видимо, удавалось их как –то и за пределами лагеря контролировать. А тут пропало сразу двенадцать мадемуазель и мосье. Причем бесследно.

БКД – на ушах, принимают решение организовать погоню, и формируют группы преследования. Несколько групп: французы ушли утром, обнаружилось это в обед, а Казань – город большой, и где искать неизвестно. У БКДэшников – французского никакого, штатных переводчиков в лагере не густо, ну и подъезжают ко мне. Дескать, воркуешь ты по ихнему шибко, давай, брат присоединяйся – машины поданы. Сажают в «Волгу», и начинаем мы прочесывать столицу Татарской АССР. Кафе, рестораны, рынки, кинотеатры… Французы как сквозь землю провалились. ЧП. Причем уже даже не республиканского масштаба – подключаются штатники, а меня возвращают в лагерь, настоятельно рекомендуя о происшествии не распространяться.

– Где тебя носит? – залетает в бунгало Санек. – Мы шашлычок организовали на берегу. Мадлен тебя обыскалась. И Катрин, между прочим, тоже там. С этим своим… Завершай, короче, водные процедуры (я, как вернулся, под душ встал) и дуй, к нам. Слушай, а где инструмент?

В бунгало Санек забегал за гитарой, и когда я на берег подгреб, мясо там уже доедали, но Мадлен приберегла для меня порцию, что было очень кстати – на ужин я опоздал.

– Плата, – сказала по-русски и подставила губы. В трех шагах сидела Катрин со своим переводчиком. Я откинул со лба девчонки волосы и чмокнул в нос.

– Ни фига себе! – присвистнул Саня. Однако не меня имел в виду мой товарищ, а кавалькаду лодок, что медленно, но неотвратимо приближалась к нам с противоположного берега. Обычные деревянные лодки, но с моторами. Четыре. И чем они ближе, тем громче песня.

– Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, – с характерным акцентом выводили пассажиры. Французы. Те самые двенадцать пропавших. Моторки носом в песок – вываливаются. Пьянющие… А чумазые… И давай с теми, которые их привезли, обниматься. Рыбаки. Закинули на нашей стороне удочки. А тут эта чертова французская дюжина причем со спиртным, ну и просит покатать. Какой же русский откажется от спиртного. «Мир-дружба, пхай-пхай, – соглашаются рыбаки, увезли французов в какой -то затон на том берегу, и весь день там с ними киряли, пополняя запасы в близлежащей деревне. Ну и стало понятно, что в желании своем выйти за пределы очерченных рабицей рамок, иностранные товарищи предела не знают, и решило лагерное руководство это дело организовать и, по возможности, возглавить. Разработали маршруты экскурсионные, ну и стали по утрам автобусы к лагерю подгонять. Но организованные экскурсии популярностью не пользовались. Добравшись до Казани, народ разбредался, и в БДК считали, что день удался, если вечерней лошадью возвращались все, кто отбыл утренней. И понятно, что они не возражали, если в анархистских прогулках французов участвовал кто-нибудь из наших. Напротив, поощряли такое участие – какой никакой пригляд. Ну и, помню, замыслили как – то я, Жан Клод и Роже в каком – нибудь казанском ресторанчике на троих сообразить.

– Попьем, – говорю сухонького, угощу вас местным деликатесами.

Нашли заведение национальной кухни. Прошу «гарсона» в тюбетейке гостей удивить. И на первое он нам токмач приносит. Суп -лапша с мучной заправкой. На второе – бэлиш. Утиные потроха запеченные с пшеном в горшочке. Ну и, конечно, чак – чак на десерт. Ребята прибалдели. Не столько от выпивки, сколько от еды. Идем по улице Баумана, Роже к девчонкам нашим пристает. Ко всем подряд. Но на автобус успели – последний в семь отходил. Только уселись, один из БКД-Володь, выйдем, на минутку. Закурили.

– Ты Надин знаешь? Ну, черненькая такая, с солдатским ремнем?

Черненькими наши француженки были почти все. И Надин среди них было три. Но с ремнем, в самом деле, одна. В Москве еще у кого – то выменяла, ну ходила в нем, не снимая. Юбка в цветочек до пят, майка алая с черным Геварой, кеды вьетнамские, на вонючей резине, тоже, поди, у нас прикупила, и вот этот ремень с огромной потускневшей без спецухода бляхой. Да, еще у нее свитер был размера на два больше и сумка холщовая. Ну и волосы свои, а они у нее чуть ли не до попы, мыла не часто, по-моему. Хиппи. Но у нас хиппарей идентифицировать только в семидесятых стали. Их можно было встретить на «Пушке» в Москве, или в «Сайгоне» Питерском (кофейня на Невском), а по Руси таких тогда маловато шлялось, и народ, конечно, оторопь брала, если вдруг возникало такое чудо. Да и в ментовку могли запросто замести. Тем более что ветер у этой Нинон в голове еще тот гулял, и она очень даже легко могла без ксивы на экскурсию выехать. Наслаждаться же красотами Казанского Кремля предпочитала в одиночестве. И еще тем была геморроем для наших дружинников. Хотя к семи обычно к автобусу подгребала. А тут семь, а ее нет. Полчаса подождали, все равно нет. Ну и мне предлагают повторить участие в поисковой операции. Сажусь в знакомую волжанку, и опять – кафе, рестораны, кинотеатры – нет.

– Слушай, – говорю «коллеге», – а давай заедем еще в одно заведение. Мы там чак-чак с французами ели.

– Да я знаю, – отвечает коллега, – и шоферу: на Баумана.

– Вот, – думаю, – за нами следили, а девчонку то и прозевали. – Но гляжу: в толпе – копна немытых волос, юбка до пят, холщевая сумка, ремень. Надин. Притормозили, я к ней: «Мадемаузель, пора до дому, ужин стынет». А она: « Никуда не поеду, и ужинать не хочу, скажите, чтоб без меня возвращались. Сама доберусь». Докладываю старшому.

– Ну и че, – спрашиваю, – будешь делать?

– А че делать? Хватать за ремень и в машину тащить? Пусть начальство голову ломает, – и товарищу, который на заднем сидении кемарил: – Давай, выгружайся, и дуй за ней.

***

Я не знаю, как поздно, или как рано, эта самая Надин со своим хвостом вернулись в лагерь, но в десять утра она уже стояла возле автобуса, чтоб продолжить изучать архитектуру, нравы и быт тысячелетнего города. Ну и мы с Роже и Жан Клодом решили вояж повторить, но на этот раз с нами были Мадлен, Равилька со своей подружкой Мишель и Кати с переводчиком. Ну и пока мы бродили по Кремлю, Равилька бегал куда-то звонить, а потом нашел нас и говорит: «Ресторан отменяется. К приятелю моему поедем. Возьмем в гастрономе винца, закусить, потанцуем.»

Французы не возражают, мы вваливаемся в ближайший гастроном, а в винном отделе из винного один только грушевый пунш. И сырка какого-то мы в гастрономе этом купили, и колбаски, а пить чего?

– Ну, давайте, – говорю, – купим пунш. – Какая нам фиг разница – лишь бы с ног валило, а тут 16 градусов.

Продавщица костяшками стук, стук, стук на счетах.

– Это что? – шепчет Мадлен.

– Это? Это, мон ами, русская счетная машинка.

Расплатились и на хату. Хозяева, чувствуется, из интеллигенции, из преуспевающей интеллигенции: квартира большая, все стены в стеллажах, а все стеллажи в книжках. Соорудили фуршетный стол. В центре – тот самый пунш. В чебурашках вот этих зеленых, и наклейка еще такая липкая. Он же сладкий, как не знаю что. Но французы находят его великолепным. Я тоже решаюсь попробовать и тоже нахожу произведение Казанского ликеро-водочного завода приятным на вкус. Опыт подсказывает: последствия могут быть самыми непредсказуемыми, но кто же думает в таких ситуациях о последствиях – второй стакан осушаю залпом. Фразцузы пьют глоточками. Даже водку, и глаза Кати как две голубые плошки. А Мадлен еще крепче сжимает мне руку. Мадлен от подвига моего в восторге – чрезмерной в грудях, ей явно не хватает чрезмерности в земляках. Битлы поют о любви ( хозяин и тут не ударил в грязь лицом), Мадлен тащит меня на балкон покурить. И хочет, чтобы мы курили одну сигарету. Я делаю несколько затяжек, потом она, потом снова я… Два блюдца смотрят на нас из-за плеча переводчика. Наблюдают за нами и с улицы. Я сначала не понял. Кинул взгляд на детскую площадку: знакомая до боли ряха. Потом до меня доходит: командир БКД. А с ним еще паренька четыре. Один – на скамейке, трое в песочнице. От солнца прячутся под грибком.

– Ребята, – говорю своим, – а у подъезда ведь топчутся. Эти, из БКД.

– Забей, – предложил хозяин. И я забил. Но в лагере ко мне подвалил Мурза: ну и как там?

– Да все как обычно: выпили, закусили. Потом, естественно, танцы-шманцы. А ты надеялся – там вербовали? Там даже заговора с целью свержения не было.

– Полегче на поворотах, Игнатов. Окей?

***

Вообще, он был прав, этот Мурза. Временами меня заносило, но это был не тот случай. Заговора там, как понимаете, действительно не было никакого. О политике был разговор. Но я, и Санька, и Равиль, и даже друг его битломан, все мы стояли горой за отчизну. Июнь же был. Июнь 69-го. То есть год назад советские танки утюжили пражские мостовые. И кто-то из французов, Жан Клод, кажется, предложил помянуть, как у нас говорят, тех, кто не вернулся из Пражской весны. Выпить выпили, но завязалась дискуссия: правильно ввели войска – не правильно. Я считал, что мы не могли поступить иначе.

–Ребята, ну не надо с Россией воевать. Не надо. Ну, зачем же вы прете все время. То Карл XII, то поляки, то Наполеон, то Гитлер. Этот гад, раз уж на то пошло, не одних только румын к нам приволок. У него там французов тысяч пятьдесят было. Не меньше. Так что теперь вы, уж извините, платите за войну, которую ваши же политики развязали. Или скажете, Мюнхенского соглашения не было?

Короче, мы были на высоте. А я к концу посиделок источал брутальность такой силы, что Мадлен готова была отдаться прямо на том же самом диване, на котором мы с ней сидели, но как то я умудрился не только до лагеря ее в целости и сохранности довезти, но и ужином накормить, а потом, чтоб «утомить ненужную тревогу» гулял девчонку по берегу часа, наверное, два. И когда мы оказались возле ее бунгало, было совсем темно. И я вдруг подумал: а почему, черт побери, нет? Отбросил челку со лба, губы Мадлен раскрылись…

– Слушай, Вован, я у тебя переночую?

Равилька. Как –то ниоткуда вдруг возник.

– А че такое?

– Да нас выставляют. Кто-то настучал, что вроде как мы фарцой занимаемся. Другие ребята приедут играть. Час на сборы дали. А я уехать ну никак не могу. Ну, ты же знаешь – Мишель. Ma Belle…

Он, как и я, потерял голову в этом лагере. Правда, у его предмета любви не было никаких переводчиков.

– Да, конечно, пошли. Ляжем валетом.

Вернул челку Мадлен на место, и мы с Равилькой почапали к нашему бунгало. Вообще это было довольно смело с моей стороны – предложить парню такой способ ночлега. По лагерю давно уже шел слух: с русскими в лагерь проник педераст.

А на следующую ночь Равиль спал валетом уже с Саньком. Я бился до трех ночи в бильярд, пришел: смотрю, они уже дрыхнут. Третья ночь опять должна была быть моей, но предприятие вдруг оказалось под угрозою срыва.

Я уже говорил – французов в нашем бунгало было пятеро. То есть кроме Роже и Жан Клода еще трое. И двое вполне себе ничего ребята, а один ну полный говнюк. И главное – нос во все дыры сует. Ну и тут начал интересоваться.

– А почему, – спрашивает, – Равиль в нашем бунгало спит?

– А потому, – свирепею я, – что он – педераст. Позавчера со мной спал, вчера с Кузьминым, ты – следующий.

Покудахтал – слинял. Я к Роже и Жан-Клоду, парни резались в теннис.

– Ребята, вы объясните этому дураку, что тут к чему.

Они его звали Пьенуар – черная нога, он был выходец из Алжира, и устроили ему темную. Замотали простынями, отмолотили подушками, отчитываются: все экселенц, сделали. Так что, дальше мы жили мирно. Мирно, но не долго. Как – то незаметно, вдруг, смена наша подошла к концу.

Домой мы с Санькой возвращались через Москву. У французов там была запланирована встреча с университетской молодежью. Ну, и мы незаметно присоединились. Мы и человек пять москвичей. В том числе Алексей. И сначала, как водится, официоз, а потом танцы –шманцы в кафешках Калининского и Арбата. Мадлен от меня не отходит. Переводчик не отходит от Катрин. Прощаемся. На морде моего лица улыбка до ушей, а в душе… И вдруг – чья -то рука в кармане куртки. Оборачиваюсь – Катрин.

– Адрес, – говорит по – русски . – Писать, – и блокнотик с ручкой протягивает. Я туда – свой, пишу и понимаю, что не могу, не могу отпустить ее. А уже автобусы копытами бьют.

– Встретимся на вокзале, – кричу Кузьмину, – и – к французам. Алексей чего – то пытается вякать, я его в сторону. Он было за мной, но между нами встают Роже и Жан- Клод. Короче, мы едем. Сколько до Внукова? Или они с Шереметьева улетали? Мы с Кати – на заднем сиденье. Мы не смотрим друг на друга. И мы молчим. И вдруг перед самым портом ее прорывает. Отец – инженер, живет в Перпиньяне. Это юг Франции. Она учится в лицее, на слудующий год будет сдавать экзамены на степень бакалавра. Я ей сразу понравился. Еще в автобусе, который вез из аэропорта в лагерь, но Алексей… Он с ней в Москве познакомился. Они же и в Казань летели через Москву…

– Писать, мы должны друг другу писать, не дожидаясь ответа, – внушаю ей, в очереди на регистрацию. –Понимаешь?

–Не дожидаясь ответа, -кивает она.

– Письма долго идут, понимаешь, очень долго…

–Понимаю – долго. Понимаю – не дожидаясь ответа.

В соседней очереди – Мадлен. Глаза мокрые.

Июль 70-го. 3 июля 1970 года. Мне – двадцать четыре, и впервые в жизни у меня дрожат руки. Это не Паркенсон. И даже не алкогольный тремор. Я читаю открытку от Катрин.

«Если бы ты родился на месяц позже, мне бы доставило огромное удовольствие поздравить тебя лично. Я буду в Казани в августе. Но нельзя иметь все сразу. Тем не менее, следует поблагодарить почту, которая предоставляет нам огромную услугу, и я тебя хотя бы в письме могу обнять и поздравить с праздником.

Я тебя целую, милый. Целую 1946 раз на русский манер, 24 раза – на французский, 3 раза так, как целуются все, 7 раз как ты пожелаешь. А вдогонку посылаю тысячи поцелуев бабочки. Ты знаешь, что это такое? Я тебя обожаю».

Если произвести нехитрые арифметические вычисления, то получится – 140 . 140 писем в тот год я получил от любимой. 140, не меньше: письмо идет две-три недели, а мы пишем друг другу через день. Кати пишет об уходе с поста президента де Голля, о рок-фестивале в Вудстоке, о наводнении на юге Франции, о том, что скоро, совсем скоро станет бакалавром… Мы посылаем другу книжки и сувениры. Книжки – чаще. Те, что приходят от Кати, полны ее пометок и ремарок. В сборнике « Рaroles» она подчеркивает любимые из стихов Жака Превера. Но главная тема писем – это наша с ней новая встреча. В том, что она состоится, сомнений нет. Вопрос – где и когда.

Я пытался прорваться во Францию через «Спутник» – там, как слышал, комплектовали группу. Но мне вежливо объясняли, что группа – сборная, что основа ее – москвичи, и все без исключения – люди заслуженные. Короче, «местов» для таких, как я, нету. Правда то была, или парни из конторы на мой счет подсуетились, не знаю. Но с идеей увидеться у нее ( в этом году, во всяком случае) мы распрощались. Мы встретимся у меня. Условно говоря – у меня: мы встретимся с ней в Казани. Все в том же международном лагере, куда она собирается в августе. Август – это совсем скоро, я начинаю зондировать почву, и вдруг …

«Вдруг зазвонил телефон.

– Кто говорит?

– Слон…»

– Володь, Сергей Николаевич тебя беспокоит. Сорокин.

– Сорокин?

– Забыл…Ну, при встрече вспомнишь. Жду тебя на Пугачева. Кабинет? Скажи к Сорокину – тебя проводят.

Проводили. Смотрю, а Сергей Николаевич Сорокин – это наш кадет. Лет на пять старше, и запомнился тем, что удерживал на носу шест для прыжков в высоту. Парнем Сорокин был высоким, высоким, плечистым, и нос у него был крупный такой, но и шест держал на носу трехметровый. И когда на стадионе старшаки занимались, мы, мелюзга, специально туда бегали. Чтобы на этот его трюк посмотреть. Теперь вот – в КГБ.

– Узнал?

– Спрашиваете! А что, Сергей Николаевич, случилось?

– Да письма ты какие-то во Францию пишешь.

– Клуб интернациональной дружбы у нас в институте, – включаю дурака. – И мы не только во Францию пишем. Но и в Германию, и…

– Но ты как – то чаще других. И именно во Францию.

– А если это любовь?

– Вот то и оно. Очень даже просто попасть в лапшу с потрохами.

– Сергей Николаевич, ну кадету ли не знать, что враг не дремлет? Да один только намек на что-нибудь подобное – я был бы уже у вас. Сам бы пришел. Со всеми этими своими письмами.

– Вот и принеси. Но без обид, лады?

– Да нет проблем. Только Сергей Николаевич, как кадет – кадету: читать исключительно на ночь. И то только в том случае, если рядом – боевая подруга.

– Неси, давай.

Приношу. Самые интимные – в сторону, остальные – ему. Но он все равно в шоке.

– Это когда ж я гору такую перелопачу?!

– Читайте, Сергей Николаевич. Читайте. У меня от советской власти секретов нет.

Изучал две недели. Звонит.

Глава 7

«Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва»?

Уж извините, товарищ Маяковский, но меня и Москва не смущала. Как, говорите, в Киеве гутарят? Съисть-то он съист, та хто ж ему дасть? А вот теперь и об этом.

В самом начале весны пришла в альма матер разнорядочка. Двух пареньков – в Париж. Лучших по части французского. Ну и чтоб – активисты. Чего это вдруг? А Валери Жискар Дестен подписал с Брежневым соглашение, и у ограниченного числа студентов ( политически грамотных и морально устойчивых) появилась возможность пройти стажировку в Сорбонне.

Парижем я грезил с Суворовского. Катрин превратила грезу в страсть, которая, как пишут в амурных романах, испепеляла. А тут два месяца! Целых два! Да на халяву…

В том, что гулять по набережным Сены будем мы с Сашкой, сомнений не было ни у Сашки, ни у меня. С активной жизненной позицией, или, как мы прикалывались, АЖП, все было в ажуре: я – президент клуба интернациональной дружбы, Саня – мой заместитель. Ни одна студвесна не обходилась без нашего участия. И картошку копали мы регулярно. На Красный диплом из нас двоих тянул только один Саня, но в языке равных не было нам обоим. Больше того, проводя в лингвистической области научные изыскания, я, а не Сашка, сделал маленькое, но весьма существенное открытие.

Помните, месье и мадам Югони? Ну, вот эту вот пару французских стоматологов, с которыми судьба свела меня в один из самых драматических моментов моей первой любовной истории на побережье Черного моря? И я ведь не лукавил, когда убеждал гэбистов, что к общению с иностранцами меня подвиг профессиональный интерес. И Югони действительно мне здорово помогли, указав на недостатки произношения. Стал работать в плане искоренения и, хотите, верьте, хотите – нет, но изобрел методику, которая значительно упрощала процесс освоения французских фонем. Ну и кого посылать после этого? Ну, разумеется, послали Сашку и…Торопова. Парень с четвертого курса. К нему мы еще вернемся, а пока о причине, по которой не сбылась очередная мечта идиота.

Нужны были, как понимаете, характеристики. И на кафедре мы их с Саньком получили. А деканат мою не подписал. Основание? Политически не зрел. И в этом была своя сермяжная правда. Студентами мы были любознательными и с вопросами лезли не только куда надо, но и куда не надо, и препы, случалось, как ужи на сковородке вертелись, пытаясь, и в крамолу не впасть, и лицо сохранить.

Бревнов Виктор Артемьевич был единственным, кому удалось избежать этой участи. Квадратный такой человек, он не только читал у нас диамат, он руководил партийной организацией вуза, и вступить с ним в дискуссию, означало обеспечить себе реноме антикоммуниста. С куда большим удовольствием конечно Бревнов надел бы на оппонента наручники и отправил на Соловки, но времена были уже значительно менее людоедскими. Семидесятый шел. И даже среди преподавателей научного коммунизма встречались люди, которым можно было и вопрос задать, не опасаясь, последующих за этим оргвыводов. И даже вступить в дискуссию. Чем я перманентно и занимался. Помню, подошел как-то на перемене к такому Синицыну. Лев Давыдович, если память не изменяет, этого Синицына звали. Ну и поинтересовался относительно гонений на Солженицына. Сами, дескать, опубликовали «Один день Ивана Денисовича», а теперь вдруг – антисоветчик.

– Чернит, – говорит Синицын, имея в виду запрещенный роман «В круге первом»

– Так вы читали?

– Нет, конечно. Но нас собирали в обкоме…

Фраза напоминала пресловутое: «Я, как и весь советский народ, Пастернака не читал, но, как и весь советский народ, решительно осуждаю», и Синицыну, конечно же, было от этих вопросов моих не по себе. И, судя, по решению, деканата не только ему одному.

***

Семидесятый. Последний – учебный год. Саня – в Париже, а я – в «Аделяково» – практика.

Практиковались мы обычно в школах городских. Но на этот раз группу нашу решили раскидать по деревням. Учителей в деревнях не хватало хронически. С преподавателями иностранного и вовсе была катастрофа. Народец наш, как мог, увиливал, а я согласился – летом мы планировали с Катрин вновь встретиться в Казани, нужны были деньги, а в сельских школах ввиду учительского дефицита зарабатывали больше, чем в городских. Значительно больше. Ставка учителя французского – 80 рублей. В школе совхоза Черновский мне предложили – 36 часов, то есть две ставки.

– Ну, какой же ты, брат, молодец, что приехал! – радостно шумел Георгий Павлович Степанюк – директор средней школы, к которой меня «приписали». – Жить будешь в моей хате: мы с жинкой – у сына сейчас. Сын со снохой в Сургуте нефть добывают, а мы – с внуками. Так что ты располагайся.

Хатой Степанюк называл двухкомнатную квартиру в школьном пристрое. В войну этот огромный с лысым черепом и вислыми усами хохол командовал взводом артиллерийской разведки, неоднократно ходил в тыл противника, однако не получил ни царапины. В 48-м проверенным в боях коммунистом укрепили кадры совхозной школы, которую он из захудалой семилетки превратил в хорошо по тем временам оборудованную среднюю общеобразовательную школу. Первыми ко мне на урок пришли пятиклассники. Точнее – я к ним.

5-й. Ребятня только начинает учить французский, глаза горят, и заниматься с ними – удовольствие, которое портит некто по имени Колька. В каждом классе есть свои Кольки. Был и в этом. В школу пошел с восьми, в пятом сидел второй год, французский ему был также интересен как и зулусский, и он себя всячески развлекал. А более прочего его развлекали истерики, которые случались с учителями в результате его же выходок садистического, как правило, характера.

Ну вот и я прихожу как-то на урок ранним утром, отворяю дверь – вонища страшная.

– В чем дело, ребята?

– Да Колька чесноком все парты натер. И стены.

А Коле хоть бы хны. Сидит – лыбится. Врезать по лыбаящейся харе хочется чертовски, но разве ж врежешь – веду разъяснительную работу.

На другой день чесноком уже не пахнет. Несет дерьмом. Ядреным таким коровьим дерьмом. И опять, разумеется, Коля. Надел сапоги и – по коровьим лепешкам. А потом – в класс.

– Ну, это уж свинство, Коля с твоей стороны, полное. И знаешь, что я думаю? Я думаю, что интеллектуальный труд – это вообще не твое.

– Чего?

– Головой работать, Коля, тебе, видимо, трудно. А труд физический, по навозу судя, для тебя – самое – то. И я тебе, Коля, помогу, и фронт работ, соответствующих твоему таланту, обеспечу, – и -к физруку его.

– Юр, – тебе спортзал не надо помыть?

Ну и как урок – беру Николая за руку и – в спортзал.

Это конечно было против всех правил, и узнай об этом директор, мне бы влетело. Но физрук сам от Коли моего натерпелся, и никаких последствий в пятом эта история не имела. Она дала метастазы в восьмом.

В восьмом тоже был свой Коля. Звали его, правда, Гена, и он чуть ли не в каждом классе по два года сидел. И выглядели мы с ним практически одногодками. И я на первом же уроке понял – будет выкаблучиваться. Выкаблучивались на первом уроке все. Но Гена более прочих. И все сорок пять минут я по существу только и размышлял, как бы этого Гену нейтрализовать, и к звонку придумал.

– Ген, задержись, – попросил вежливо парня, когда все рванули из класса.

– Слушай, помоги, а? Ты тут самый старший. Ребята тебя уважают. Я же авторитета еще не имею, рукоприкладствовать не положено, а порядок то нужно как-то поддерживать. Веришь: весь вчерашний день ломал голову – как? А в класс вошел – увидал тебя. Вот, думаю, человек, на которого можно положиться. Поможешь?

Такого поворота событий Гена явно не ожидал и то ли от неожиданности, то ли от гордости, что с ним, как со взрослым, согласился. И с этим классом с тех пор проблем у меня не было. Ну вот, скажем, Степушкин. Еще один записной нарушитель спокойствия, но шмакодявка такой. Стоит мне к доске отвернуться, он то под парту залезет ку-ку орать. То девчонкам под юбки – они визжать. Так я поворачиваюсь и говорю одно только слово – Гена. И обратно – к доске. И только слышу – бубух! Это Гена. Шмокодявку учебником по башке. Воспитывает. И так, знаете ли, воспитал, что один из самых проблемных по части дисциплины классов превратился за какие – то полгода в образцово- показательный. А тут прихожу – гул. И понять не могу в чем дело. А устал зверски. Ну и думаю: да пошли бы они! Сел за стол, и вот так вот рукой глаза прикрыл – голубки бумажные в мою сторону полетели. Я их – обратно. Сидим, самолетиками перебрасываемся. И вдруг настежь дверь – завуч. Заглядывает, а у меня возле доски голубей этих … Хорошо, тетка высокая – по верху смотрит. Сообщила об изменениях в расписании и обратно за дверь. Завуч за дверь, а гул в классе все явственней. И я решаю их на арапа взять. Встал, выдержал паузу и как гаркну:

– Профорг – к доске!

Притихли в недоумении. Не было у них в классе профорга. Да и слова такого они, как потом выяснилось, не знали.

– У вас нет профорга?! – делаю страшные глаза. –Косморг?!

Не было у них пока и комсорга.

– Кто же в таком случае отвечать будет? Кто объяснит мне и самолетики эти, и этот ваш гул.

Староста встала. Тучная в веснушках девица с рыжей, до попы, косой.

– Ребята из пятого класса сказали, что вы обозвали нас деревенскими свиньями.

– Я? Вас?!

Выясняю, откуда ноги растут – Коля! У него сестренка в восьмом, ну он ей и напел.

– Свиньи, -говорю, – ложь. А вот свинство – факт.

Изложил свою версию событий, и опять у нас – мир – дружба, но с французским фигово. Программа восьмого класса, а у них – французский через год, да и то месяц-два от силы. И вот захожу как-то в буфет сарделек на ужин взять – директор закусывает.

– Георгий Павлович, у половины школы двойки за четверть выходят. Пятиклашек то я натаскал, а в шестом, седьмом, восьмом и прочих, ну просто – беда.

– Ставь!– заглатывает Степанюк сардельки одну за другой.

Я ушам своим не поверил. 1970-й. Столетие Ленина. Лучшее не на жизнь, а на смерть борется с хорошим, и в школах – одна итоговая двойка – ЧП, а тут у половины старшеклассников. Но хохол говорит – ставь. Через три дня стучится.

–В роно ездил. Они мне сначала про то, что в нашей стране учеников плохих нет, а есть только учителя плохие. А потом говорят, нету тебе Григорий учителей. Даже плохих. И не надейся. И тебя вот скоро не будет. Ты, Володя, уедешь, а у моих ребят опять не будет французского. И значит эта твоя двойка им в табеля пойдет. Ну и что они с такими табелями делать будут? Как судьбу решать? Крутить вслед за мамками коровам хвосты? Дело тоже, конечно, полезное. Но вот лично мне учителя нужны. Математичка у меня, сам знаешь, такая старая, что того гляди помрет на уроке. Литераторша на сносях, бес бы забрал этого Юрика. Вас же, городских к нам затащишь? Не затащишь. А свои бы вернулись. Но разве ж их в институты возьмут с твоими двойками. Их даже в техникумы не возьмут.

– Понял, Георгий Павлович.

Прихожу в класс и объявляю зачет. Зачет, от зачета зависит оценка за четверть, и вот вам, дорогие дети, задание. Шестиклассникам из программы пятого класса. Семиклассникам из программы шестого. Восьмиклассникам – седьмого и т.д. И неделю на подготовку. И Справляются. Но опять не все.

– Кривоносов, к доске, – зову восьмиклассника. Тот головой мотает.

– Миш, надо.

– Да не пойду. Не знаю я ничего.

– Нет, Миша, знаешь. Каждый чего-нибудь знает, и Кривоносов знает. Ты только поверь в себя.

– Да че вы ко мне пристали…

– Работа у меня такая. Ну…

Еле вытащил.

– Миш, – прошу, – напиши букву по – французски…букву «а».

– Да не знаю я!

– Русская, русская «а», – шепчут хором ребята

Пишет.

– Молодец. Теперь букву «о». По – французски.

– Говорю вам – не знаю!

– Знаешь!

– «О», русская «о», – несется из класса.

– Молодец, теперь букву «м».

Сообразил, наконец, выводит, не дожидаясь подсказки.

– Вот Миша, а ты говорил – не знаешь. Тройка у тебя, Миша. Твердая.

Рисую меж двоек в журнале еще несколько трояков и в четверти – три. И провожать меня этот Миша приходит первым. Они все меня провожали. Всей школой. Даже Коля был. Девочки слезы роняли…

– Диплом получишь и – к нам. Квартиру совхоз даст, дивчину гарну я тебе лично сосватаю. А помру – директором будешь, – уговаривал Степанюк, устраивая меня в кабине молоковоза.

Только дома чемодан разбирать – звонок. Отпираю дверь – Сашка.

***

Бальзак, Бретон, Гийом, Годар, Кюри, Кубертен, Сартр, Трюдо, Элиот, Эразм Роттердамский… Три месяца грызть гранит науки в заведении, где тоже самое делали все эти поцелованные богом господа! Впервые в жизни я завидовал. Со страшной силой завидовал. А он еще, чертила, вырядился. Кожаная куртка песочного цвета на кнопках, кепи клетчатая. Хочешь с помпоном носи, а хочешь – с пуговицей.

– Елы – палы. Ну, ты – чувак… Рассказывай!

– Ну, че, Вован, рассказывать… Париж. Но я ведь там погорел.

И это – чистая правда. Они ж ведь тоже туда под присмотром ездили. Ну и стукачечки, само собой, в каждой группе. Сашкин на Сашку и стукнул. И его по приезде – в контору.

– И че инкриминируют?

– Резинку на лекции жевал. И чересчур много вопросов задавал преподавателю.

– Серьезно.

– Тебе «хи-хи, ха-ха!», а это все до Бревнова дошло. А нам ему сдаваться.

Разумеется, дошло. И про «непотребное поведение». И про вызов в КГБ. И на Госах Бревнов Санька минусует. И как преподаватель научного коммунизма, и как парторг. Трояк. И красный диплом на глазах начинается синеть. Шурик – к Артемьевичу:

–За что! Я ж на все вопросы ответил!

И это тоже – чистая правда. К экзамену по научному коммунизму мы готовились. Конечно, своеобразно. Если вопрос предполагал чтение дополнительной литературы, а, как правило, это был длинный довольно список, Санька говорил – этот нам не достанется, и безмятежно вычеркивал обременительный вопрос. Ну и как-то так счастливо получилось, что и мне и ему достались вопросы, которые у нас отскакивали от зубов. У меня – четверка (выше Бревнов не ставил), а вот у Сани – трояк.

– Научный коммунизьм, – комментировал оценку Бревнов, – надо вот тут вот (себе по сердцу стучит) иметь, а не тут и изобразил ладошкой язык.

– Ну, если еще и Филипповна взбрыкнет! – кусал губы приятель.

Мы давно уже с ним решили – если и будем преподавать, то исключительно в вузе. А это значит – аспирантура. Для отечественной аспирантуры красный диплом был желательным условием, но не обязательным. Но Сашка хотел защищаться в Академии педнаук в столице нашей Родины. А там – конкурс… И колор сертификата играл одну из главных ролей. А в комиссии, которая принимала французский у дипломников – одна из главных «француженок» Суворовского Елена Филипповна Назарова. После расформирования СВУ, она работает в педе, и Саня, у котрого с ней были отношения не очень, не устает благодарить провидение за то, что числится за другим преподавателем. Я же напротив – как только узнал о Назаровой , начал биться за то, чтоб перевестись именно к ней в группу.

Смоляные, гладко зачесанные, собранные у шеи валиком, волосы, а глаза васильковые. Фантастическое сочетание! А теперь вообразите фигуру юной Софии Лорен, и вы поймете мужскую половину нашего курса, которая готова была жертвовать и перекуром, и перекусом лишь бы лишний раз поглазеть на эту нашу француженку. Но меня то тянула к этой женщине не только, точнее даже не столько ее красота, сколько ее французский. Елена Филипповна родилась во Франции. В 1931 году. У двух наших нелегалов. В 46-м нелегалы вместе с пятнадцатилетней дочерью вернулись на родину. И остатки жизнь прожили под колпаком. И Елену Филипповну никуда не выпускали. Даже в соцстраны. И вообще она жила, будто сдавала экзамен на примерное поведение, лояльность и чистоту помыслов. При нечеловеческой красоте, так и не вышла замуж. У нее, по-моему, даже любовника не было. Во всяком случае, ни о каких мужчинах даже не слышал. Такой оловянный солдатик. И потрясающее произношение! Ни у кого в педе такого произношения не было. Настоящий французский. Но строга была! Ко мне особенно. Дело не в языке. Ее напрягал, скорее даже пугал мой демонстративный анархизм. Вот эти вот «детские» вопросы, реплики на грани фола. Выкаблучивался, короче, как мог. Ну и частенько прогуливал.

– Сегодня в школу не пойдем, – говорил Сашке, и мы шатались по «Бродвею» или зависали у кого- нибудь

Так что, думаю, Коля из моих анделяковских практик – это такое возмездие. И, вообще говоря, они были правы, когда всем деканатом не пустили меня в Сорбонну – произойти могло все, что угодно. Вплоть до «прыжка в свободу» – любовь к Катрин снесла мне крышу.

***

– «Кто в комиссии?– толкает Сашка. – Елена? Капкан!»

Мы клубимся у двери в аудиторию, где «французы» сдают гос по профильному предмету. И не один Саня трепещет. Но и Сане, и мне Филипповна поставила по высшему баллу.

– Все – расслабляемся! – потягивается счастливо Сашка и объявляет, что вот прямо сейчас мы с ним садимся на «Ракету» и плывем к Янаеву, который давно уже со всей своей флотилией в яхт-клубе, как Санька громко именовал стоянку четырехвесельных яликов, вооруженных одномачтовым парусом.

Янаев наш с Санькой дружок. Тоже учится в педе, но только на английском факультете. Яхтсмен Янаев страшный. Главный в «школе» по туризму, прежде всего, водному, и какие только просторы не бороздил. Ну и поскольку он на четвертом, и госов ему не сдавать, то в самом деле давно уже на воде – готовится к очередному «кругосветному» плаванию.

– Мать надо бы предупредить. Да и переодеться..

– Что ли Янаев одежонки не сыщет? А у мамы по телефону отпросишься.

Как всегда возникла проблема с двушками. Как всегда Санек решил ее ударом кулака по туловищу автомата. Мать тоже заахала: ну, как же так – не переодевшись, продуктов не взяв. И если продукты не шибко меня волновали, то костюм – напротив. Лучшее из гардероба.

Было бы большим преувеличением сказать, что экзамен для меня – праздник.

И парадную форму одежды с удовольствием носил бы без специального повода, если бы не дефицит товаров группы Б, которым хронически страдает любезное наше отечество. Короче, берег. Как зеницу ока берег то немногое, что удавалось, как у нас выражаются, достать.

Блазер. Его я счастливо прикупил в Болгарии еще до того, как спустил всю имеющуюся наличность в процессе отчаянных попыток завалить в койку строптивую комсомолку, и на котором, кроме родных ему металлических пуговиц, имелся шитый золотом герб Парижа. Месье Югони приподнес. Я же вступил в переписку с ним и он то мне и выслал однажды герб вожделенного города, который (я о гербе)тут же нашил на грудной карман пиджака.

Итак, блазер. Ниже – серые лавсановые брюки. Мокасины коричневого цвета завершали композицию.

Саня песни не портил, поскольку был в том, что привез из Сорбонны. Ну и вот такими вот денди с портфелем по прозвищу дипломат мы сели на речное судно по прозвищу «Ракета». Помните местечко, где по поручению органов госбезопасности группа студентов нашего вуза общались с носителями изучаемых в вузе языков? Вот к этому мыску и привел три яла Янаев и уже и палатки разбил, и костерок разложил и чего – то на нем кашеварил, когда причалили мы с Саньком.

Критически нас оглядев и порывшись в бардачке одной из лодок, адмирал «Жигулевской кругосветки», швырнул в морды наших лиц какое-то тряпье.

– Переоблачитесь, пижоны. И дуйте за пивом на вражеское судно.

Вражеским судном Янаевым называл дизель-электроход, что привез очередную партию иностранных туристов на волжскую Ривьеру и призывно сверкал на солнце золотом имени, а звали это трехпалубное судно «Николай Гоголь».

У ансамлей, предоставленных нам Янаем, было две общих черты. Костюмы оказались до черноты засаленными и настолько ветхими, что любое резкое движение добавляло новые дыры тому, что когда –то было вельветовыми штанами, ковбойкой, фланелевой рубашкой в клетку и популярными кедами производства Китайской Народной Демократической Республики. Короче, видок еще тот, но для кадетов приказы командиров из области не обсуждаемого. Бочонок под мышку, (был у Яная такой, пиратский) и – в тыл вероятного противника. А это же надо по воде, потому что пристали окаянные иноземцы на противоположном берегу залива.

Ну, мы – на ял, выходим из-за мыса – ветер. И сильный такой, зараза

– А не поднять ли нам, господа, паруса?– предлагаю Янаю и Сане?

– На ходу поднимем, – говорит старшина кругосветки.

«Жираф – большой, ему видней», – думаю я, но очень скоро осознаю, что в некоторых ситуациях не только опыт «морского волка», но и «адмиральское» звание, значения не имеют. Ветрило «по ходу» оказался таким, что как мы не тужились, поднять парус не удавалось. А «шхуна» разогналась, и ее несло. Куда бы вы думали? Правильно – на «Николая Гоголя». «Резче! Резче!»– орет Янаев – бесполезно. Судно стремительно движется в середину борта туристического лайнера.

Иностранщина, разумеется, вся тут же на палубе. Бинокли у каждого и с интересом наблюдают, как борется с разбушевавшейся стихией тройка отважных «мореходов». Только у самого борта, каким-то чудом нам удается бревно с парусом поднять, треугольное полотнище, болтавшееся на носу, поймать и вырулить по касательной и благополучно воткнуться в берег.

Руки дрожат, ноги дрожат, а «адмиралу» еще ял крепить. На носу – канат, спиралью уложен. Янаев его – дерг, и смотрим – нет Янаева. Потом появляется. Весь – от пят до темечка мокрый. Не рассчитал силу. Ну, знаете, как с чайником бывает. Думаешь – полный, хвать, а он пустой. Вот и Янай дернул канат так, будто бы это якорный трос океанского лайнера. И оказался за бортом. Он же как и мы с Санькой – не в себе был от этого нашего экстремального заплыва. А иностранщина продолжает наблюдать. Делать то ей нечего. Тем более, что пока мы с ветром, парусом и мачтой боролись, дождь пошел. Смотрю – трапом спускаются. По одному, группами и окружают. Пооткрывали зонты и изучают. А мы уже все трое из – за дождя мокрые. Но Янаев конечно мокрей всех. Привязал к какому – то камню ял, сел – кед дырявый стаскивает. Под кедом – носок, черный от грязи и большой палец из дырки торчит. Вовик, не спеша носок этот свой снял, отжал, на ступню натягивает, второй кед стаскивает. Там такой же рваный, грязный и мокрый носок. Янай и его стянул – отжимает. Немцы, как потом выяснилось, из ФРГ, наблюдение продолжают. И две девчонки среди престарелых герров и фрау. Янаев шнурок завязывает, и девчонкам на чистейшем немецком: а не сгоняете ли вы, шоне медхен, в буфет за пивком. «Отчего же не сгонять, – отвечают те. Мы им – пару авосек и деньги. Глазом моргнуть не успели – тащат две сетки «Жигулевского». «Данке шен, – благодарит «адмирал» и р-р-аз крышечку бутылочную зубами, а содержимое в бочонок – буль, буль, буль.

"Ужас из железа выжал стон, по большевикам прошло рыданье" (это я о немцах). Но стоят, а «адмирал» продолжает демонстрировать величие русского духа, а также крепость его зубов. Вторую крышечку – р-р-раз и буль, буль, буль. Третью, четвертую, пятую… Так все две сетки и опорожнил. И, полагаю, более прочего немчуру занимал вопрос – по какой такой надобности волжскому яхтсмену без комплексов понадобилось, не взирая на дождь и «непорядки в костюме» переливать пиво из бутылок в бочку? Янай не заставил долго ждать ответа. Сложив осиротевшую тару обратно в авоськи, вручил последние услужливым немецким девушкам и объяснил опять-таки на чистейшем немецком, что теперь красавицы должны сгонять в буфет с тем, чтобы сдать пустые бутылки, а на вырученное приобрести еще пива и притащить оное на берег. И те выполнили поручение, и опять весьма резво. И Янаев, как истинный джентльмен предложил девушкам эту партию распить в компании приятных молодых людей каковыми являются он и два его приятеля. Вручил теперь уже нам авоськи, взял фройляйн под руки и повел от воды, но главным образом от все еще топившихся возле нас немцев, повествуя о том какой чудный вид откроется взору с того места, которого он предлагает достичь. Мы с сетками и гитарой, что прикрытая брезентом ждала своей очереди на ялике, двинули за обвешенным барышнями адмиралом. Запалили костерок и показали девушкам, что не только капитан нашего многострадального судна владеет языком, на котором говорил великий Гете.

Их гей айнмаль шпацирен, на – ну, на- ну, на-ну.

Мит дойчен официрен геен вир дацу.

«Ах, – закатили мечтательно глаза девушки, – какие вы замечательные. Веселые, симпатичные и совсем не буржуазны. Вам так мало для жизни нужно. И было бы здорово, если бы вечером вы к нам на корабль пришли потанцевать. Жаль что в этой вашей одежде вас в ресторан не пустят. И мы опять будем умирать с тоски среди наших геров и фрау».

«Это нам-то ничего от жизни не надо? Это нас то не пустят?» – дружно обиделись мы. – И пообещав вернуться, ушли за свой мысок, где нас уже ждала пшенная каша, сварганенная истомившимися по пиву яхтсменами. « В восемь выдвигаемся! – предупредил Саня.– У тебя, Вован, форма одежды – парадная».

Нарядился, как приказали в блазер с мокасинами, и к ялику.

–Стоп! – орет Санька. – Прикид испортишь.

Натянул на блазер самопальную рыбацкую штормовку из брезента – моросило же по-прежнему, кликнул Яная, подхватили они меня под мышки и в лодку. Усадили в недосягаемом для волн месте, подняли парус, привезли и спустили с ялика тем же макаром. Ну, будто я не я, а по меньшей мере принц Чарлз. А иностранщина вся уже на берегу у прощального костра. И фройляны наши тут же.

«Ах, ах, – заахали. – Как хорошо, что вы все-таки тут, а то уже мы помирать собрались от тоски.»

Ну, топчемся возле костра, одна из них, Хайда, ежели память не изменяет, передернулась эдак плечиками и говорит: «Винд». Что значит ветер по –немецки. И дальше в том смысле, что хорошо бы в бар сходить пропустить по рюмочке, да вот одеты вы как – то не очень.

– Как это не очень?! – возмущается Саня.– Игнат!

Я спиной к публике и дерг замок, дерг, а он ни в какую.

Шура мне шепотом через плечо: «Ты чего, там?»

– Замок, зараза, заел.

– А я думал, ты против ветра мочишься. И залился продолжительным смехом, радуясь, что немецкие девушки нас не понимают.

Справился, наконец, и в развороте штормовку картинно так – ап! И блеснули металлические пуговицы и золотой ниткой вышитый герб Парижа в оранжевом свете костра.

У девушек глаза как у кошек вспыхнули. «Вундербар! Вундершён!» – застрекотали они разом. Та, которая Хайда – к высоченному такому, толстому немцу (он у них главный был), и по-своему ему – дыр, дыр, дыр. Нельзя ли, дескать, с местным пареньком до бару корабельного пройтись. Тот долго оценивал мой прикид и, наконец, кивает тирольской своей шапочкой – гут, гут.

– Ну, я пошел, ребята!

– Смотри, Игнат, – Родину не осрами, – напутствует Саня. – Ну, и про нас не забудь. Покрепче чего-нибудь с вражеского корабля вынеси.

Родину я не осрамил. Да и Хайда свою. И где-то через месяц пришло мне из Немеции письмецо. « Когда мы на обратном пути (немцы из Москвы в Астрахань шли, ну и, разумеется, обратно) проплывали, я стояла на палубе, – писала девчонка, – и посыла тебе приветы, но ты не слышал, ты, main Herz, сладко спал – ночь окутывала ваш город».

Она оказалась не только пышногрудой, но и романтичной. Однако продолжения эта история не имела. Да и не могла иметь, сердце мин херца принадлежало другой и дождаться не могло условленного июля. И вот он грянул – долгожданный июль.

Получив через теперь уже хорошо известный не только нам, но и вам «Спутник» путевки и прилетев в тысячелетнюю, но по-прежнему молодую столицу Татарской АССР, мы с Шуриком, как люди бывалые, сразу двинули из порта в гостиницу, где уже вовсю шла речь о международном положении. Но я так и не узнал, каким оно тогда было, это самое положение. Присутствие при полном отсутствии – так можно охарактеризовать мое тогдашнее состояние. И чем ближе был день свидания, тем выше становился уровень моей невменяемости. Наконец, настал и этот день. В порту я был за час до означенного в расписании времени. И когда уже сердце готовилось выскочить из грудной клетки, московский борт сел на полосу и на бетонку стали выходить люди. Один, другой, третий, четвертый, пятый… Неужели не прилетела? Да вот же! Срываюсь, кто-то пытается меня затормозить – бесполезно. Она замечает, бежит навстречу…

Утром на первой полосе молодежной газеты Татарстана будет лицезреть вполне себе страстный поцелуй высокой тоненькой девушки и стройного шатена, а в «подклишевке» читать что-то о дружбе между народами. Но пока – полдень дня предыдущего. Не отрываясь друг от друга, мы грузимся в автобус и говорим, говорим, говорим…

А в лагере уже ждут. Уже все готово для бега в мешках, битья горшков с завязанными глазами, сражений на бревне и прочих аттракционов, традиционно сопровождающих у нас лагерную жизнь. Но лагерь то был французско-советский, и это вносило свои коррективы и в мероприятия. Выхожу как-то поутру ополоснуться, а сосна, что росла возле «гигиенического блока», до самой макушки увешена дамским бельишком – разноцветными трусиками, бюстгальтерами, чулками. Два француза натырили у девчонок, ну и украсили дерево. И весь лагерь – под сосной. Любуются. Короче, галлы развлекались в своем духе . Но лагерное начальство не оставляло попыток направить процесс в нужное начальству русло и как то организовало выезд на стройку микрорайона с целью заложить в новом микрорайоне аллею дружбы. Мероприятияе не было, как это у нас водится, добровольно – принудительным, ну Кати заинтересовалась, и мы сели в автобус. Каково же было изумление французов, когда они обнаружили, что закладывать то собственно нечего. И ямы уже вырыты, и деревца посажены. Их даже полили – осталось только лунку песком присыпать.

– Как ты сказал – это называется? – хохотала она на обратном пути. – Пускать пыль в глаза?

Впредь мы решили не вверять организацию нашего отдыха в чужие руки и не раскаялись. Вечерами танцевали, или тянули потихонечку коктейли в баре, утром, после завтрака нежились у воды, а после обеда бродили окрестностями и строили планы на будущее. В том, что мы соединим наши судьбы, сомнений не было ни у нее, ни у меня. Вопрос как это сделать. И вот за разговором об очередном варианте, мы забрели в какую то глухую, но живописную часть лагеря. Волга, поросший травой и соснами бугор, за которым мы и приземлились. Долго сидели – стемнело. Гляжу – свет фонарей из-за бугра

– Боши, Кати, – и к себе ее потянул.

В Мировую бошами французы звали нацистов. Ну а мы меж собой звали бойцов БКД (Боевая комсомольская дружина). А это были они. Ну я и решил: схоронимся, пройдут, сядем и разговор продолжим. Ну и прилегли ха холмом. А они остановились прямо над нашими головами. Два таких бугая. .

– Вставай.

– А в чем собственно дело?

– Вставай и пошли.

– Куда?

– Придем – узнаешь.

– Да дайте, – говорю, – хоть девушку проводить.

А они руки мне за спину – хрясть! Катрин в ужасе смотрит на все это.

– Дайте девушку провожу!

Молчат, чувствую только – еще немного и вывихнут плечо. У девчонки – слезы фонтаном.

– Это недоразумение, – пытаюсь ее утешить, – ступай к нашим и жди меня там.

А сам понимаю – в бунгало она может никого и не обнаружить. У одного из французов, что жили с нами на этот раз, день рождения, и он угощал, и мы то с Кати едва пригубили, а ребята могли хорошо набраться. Ну или просто по лагерю расползтись. Но она сорвалась. Буквально помчалась, как полагала, за помощью, а меня повели.

23-е, как сейчас помню, бунгало. Коек пятнадцать. Не меньше. На одной из них Хмыреныш белобрысый лежит. Увидал нас, ленивенько так встал и удостоверение мне под нос: КГБ, старший лейтенант Петрушкин.

– Ну и че? – говорю.

– Пиши объяснительную.

– И че объяснять?

Кладет на стол ручку, листок…

– Я не знаю о чем писать.

– Пиши – чего вы с ней делали.

– Ничего не делал – разговаривали, – говорю я ему, а в глазах Катрин. Одна и бьется в истерике.

– Ну, хорошо – диктуйте.

– Начальнику КГБ по Татарстану от такого – объяснительная, -скребет Петрушкин поросшую щетиной щеку. – Я – такой-то во столько-то вечера лежал с француженкой такой-то около забора обкомовских дач….

– Не лежал, а сидел.

– Лежал.

– Сидел. Я знаю, что вы подразумеваете под словом лежать, но мы сидели. Сидели, разговаривали и знать не знали, что рядом обкомовские дачи.

– Незнание от ответственности не освобождает, гражданин Игнатов.

«…сидели возле обкомовских дач», – закончил я предложение,расписался и, не говоря ни слова, вышел.

Прямо против бунгало стояла по стойке смирно сосна. Под сосной сидел Сашка, рядом – зареванная Катрин.

– У нас, – захлебывался словами Саня, – пьянка в самом разгаре, а тут она вся в слезах и соплях и говорит, что тебя арестовали. Французы – к выходу, ну, думаю, разнесут, контору к чертовой матери. Еле сдержал. Погодите, говорю, бунтовать, надо выяснить, в чем, собственно, дело. Че случилось, чувак?

– Тебя в Сибирь сошлют, да?! – рыдает Катрин.

– Ну что ты, глупышка, какая Сибирь? Просто они подумали, что я чужой. Не из лагеря, понимаешь? Ну и решили проверить

– Проверить и все? На этом конец?

– И все, – успокаиваю я девчонку, а сам то чувствую, что это начало. Начало конца.

***

К двери он стоял спиной. Он увидел меня в зеркальце. Маленькое круглое зеркальце в металлической оправе, что висело на гвоздике, вколоченном в деревянную обшивку бунгало. Было около восьми утра и старший лейтенант Петрушкин скреб вчерашнюю щетину.

– Завтра, – сообщил, не оборачиваясь, – из лагеря уезжаешь. Утренней лошадью.

– Это почему?

– По кочану.

– А как я девушке объясню?

– Cкажешь, мама заболела.

– Не поеду я никуда!

– Поедешь.

Мы сидели с Катрин на моей койке и молчали. Она уже не плакала и не рвалась в БКД требовать объяснений. Сидела, уставившись в одну точку, и кусала то ногти, то губы. Вошли двое из БКД.

– Шмотки собрал?

Обнаружив на столе пустую сумку, начали швырять в нее все, что попадало под руки.

– Это не мое

Высыпали.

Лицо Катрин вдруг сделалось серым. Взял свою сумку, которая давно уже была собрана, пошли к шоссе. Эти двое за нами.

–Помнишь, гостиницу Татарстан? Завтра жду тебя там, – шепнул ей на французском. – Я никуда не уеду.

– Нет, нет, нет. Уезжай. Тебя арестуют. Сошлют в Сибирь, уезжай – твердила она.

–Не сошлют. И завтра мы с тобой обязательно встретимся. И я тебя еще из Москвы провожать буду.

Сел в попутку, а она осталась. Стояла на обочине, а в трех шагах эти два бугая.

Черт бы побрал обкомовцев вместе с их дачами! Но только ли в дачах дело?

Письма? Никакой «антисоветчины» в наших письмах не было. Мы там даже о браке не говорили. Да если бы и говорили. Официального запретов на брак с иностранцами к этому времени уже не существовало. Специально интересовался. В 47-м, был опубликован скандальный с точки зрения международного права Указ Президиума Верховного Совета СССР о запрете браков советских граждан с иностранцами, но в 1954-м его ж отменили. Черт бы их всех побрал! Ну, влепили бы выговор по комсомольской линии. Да хоть в тюрьму посади. Но только не при ней. Ну что стоило дождаться конца смены! Нет, надо было напакостить. Ну ладно мы тут, привычные, а она? Даже ее не постеснялись, ублюдки.

– Приехали! – сообщил таксист, притормозив у свежеокрашенной «сталинки». Провожая меня в Казань, отец дал адресок своего фронтового друга Муштареева и просил при случае навестить его. Что я и сделал. Дверь отворила жена Муштареева – Вера Ильинична.

– Сын полковника Игнатова? Равиль, ты слышишь?

Муштареевы мне были рады. Да что там – они были счастливы! Накрыли стол и часов до двух ночи мы с дядей Равилем пировали, хотя на душе у меня было темно, как у негра в том самом месте. Рюмашки я хлопал одну за другой, но все никак не пьянел, а потом вдруг свалился замертво. Очнулся, впрочем, в постели. Старики каким – то образом меня уложили. Взглянул на часы и обмер: опаздывал не на пять, не на десять – на сорок минут! Поймал такси, а у гостиницы ее нет. И за гостиницей, и в холле…Я совсем уж было отчаялся и вдруг:

– Володя!

Бежит. И опять вся зареванная.

– Я думала тебя посадили в тюрьму.

– Прости, прости, прости, – целую припухшую от слез рожицу.

Заулыбалась, а меня как кипятком вдруг ошпарило: ее же могут пасти. Схватил за руку и дворами, дворами, дворами… Вроде бы никого.

– За тобой не следили?

Оказалось, следили. И не один. А трое. Но и она была не одна. Целая группа французов вывезли в этот день в казанский кремль на экскурсию. И вот там, моя маленькая умница, от слежки оторвалась. Долго бродила по городу. И только потом подошла к гостинице. Но не к самой – схоронилась в сквере. Кажется, ее начинала увлекать эта детективная история.

Мы ели мороженое в какой-то открытой кафешке, потом целовались как сумасшедшие в последнем ряду кинотеатра, где крутили «Белое солнце пустыни», и мальчишки, числом приблизительно с роту, обстреливали экран. Орудием пацанам служили корпуса шариковых ручек. Патронами – жеванная бумага. Стреляли они, разумеется, в басмачей. Часов в восемь я посадил Катрин на такси, переписав номер машины и предупредив таксиста о последствиях, которые для него наступят, если пассажирке дорога в лагерь покажется утомительной.

– Международный скандал мне ни к чему, – согласился со мной водила, и утром

следующего дня я уже обнимал Катрин в сквере гостиницы «Татарстан».

– Я все сделала, как ты велел, – отчитывалась малышка. – Отодвинула доску в заборе, вылезла в дыру и долго, долго шла. До самых рыбаков, которые учили наших ребят пить вашу самогонку.И только потом поднялась к шоссе и остановила машину. А денег ты дал слишком много. У меня осталась целая куча. Но ты поедешь в Москву? Я очень хочу, чтобы ты поехал. Но я боюсь, что они тебя поймают и вышлют в Сибирь.

–Никогда, – целовал я соленые от слез ресницы.– Ни в какую Сибирь.

Это был последний наш день в Казани. Назавтра французы летели в Москву. Я – следом. И очень быстро нашел – они остановились в той же самой студенческой общаге. Я нашел их и сделал глупость. Нужно было увести ее втихаря, а я приперся на вечеринку, которую университет устроил для гостей столицы в актовом зале все той же общаги.

–Человек проходит как хозяин необъятной родины своей, – мурлыкал, соскребая с физиономии отросшую за ночь щетину. Нет, мыслишка, что делать этого не стоит, конечно была. Но, петушась, я возражал себе самому.

– А почему, собственно, нет? Что такого противоправного я делаю? Кто мне может запретить пригласить девушку на танец?

Ну и когда, свежевыбритый, благоухающий одеколоном и совершенно трезвый пробирался сквозь толпу к этой самой девушке, то ощутил на плече знакомую тяжесть руки. И услышал до боли знакомый голос:

– Тебе сказали, что у тебя мама заболела?

– Володя! – закричала Катрин, обнаружив меня, а рядом одного из тех, кто заламывал мне руки в лагере.

– Скажи девушке про маму, и чтобы духу твоего в столице не было.

Стряхнул его руку, и, «отвальсировав» Катрин поближе к громыхающим колонкам, шепнул:

– Я выхожу, минут через десять – ты. Свернешь из подворотни налево, я тебя окликну.

Она появилась ровно через десять минут. Но, разумеется, не одна. Я взял ее под руку, и мы пошли к метро. Сопровождающие лица, лицо – за нами.

– Заходим в вагон, – инструктирую любимую, – и тут же выходим обратно.

Мы не вышли, мы выскочили. А он не успел. И бежал вдоль окон. И мой хук был последним, что он увидел.

Утром Катрин улетала в Париж. Но день у нас был. А потом опять были письма. А потом я получил диплом вместе с предложением вернуться в «Аделяково», и понял, что сдохну. Сдохну в этой деревне, потому что речь шла о предложении, от которого нельзя было отказаться. Речь шла о распределении. Об обязанности отдать Родине долг за бесплатное обучение. Как минимум три года я должен был провести среди «кроликов в навозе», как выражался, Саня.

И вот иду в печали по залитому солнцем «Бродвею», рисую картины скорбной своей будущности, а навстречу – Лидия Михайловна. Еще одна эффектная француженка из Суворовского, а ныне – директор единственной в славном нашем городе школе с французским уклоном.

– Игнатов, вы ли это? – встряхивает безупречной прической , и я чувствую запах жасмина, который долго стоял в коридорах суворовского, которыми ходила эта породистая с потрясающим вкусом женщина.

– Я, Лидия Михайловна.

– Хорош, – прищурив близорукие глаза, бесцеремонно разглядывает меня Михайловна. – Ну просто Делон вылитый. Вы, я слышала, по нашей стезе пошли? И какой же курс? Четвертый?

– Я уже дипломирован, Лидия Михайловна.

– Да неужели? А отчего ж в таком случае столько печали в прекрасных глазах?

– В деревню ссылают.

– Такого красавца? Да еще кадета. По-моему, это неправильно.

– А что делать?

– Вам что – нибудь говорит фамилия Мельниченко?

– А то!

– Полковник сейчас трудится в облано. У меня сегодня с ним встреча. Доложу обстановку, а ты завтра…нет, послезавтра часиков в одиннадцать…. Возьми документы, какие есть, и – ко мне.

Через день я был у директрисы спецшколы в кабинете, а через месяц уже вел французский у пятиклассников.

Эта школа появилась в нашем городе, сразу после того, как в городе закрыли Суворовское. И появлению этому немало поспособствовал полковник Мельниченко. В СВУ он заведовал учебной частью. В облано стал одним из двух заместителей заведующего. И именно он и Лидия Михайловна занимался комплектацией нового учебного заведения , и костяк коллектива естественно составили преподаватели Суворовского. На мое счастье случилась вакансия: одна из молоденьких «француженок» ушла рожать. И я делал все, чтобы доказать благоухающей жасмином директрисе, что она приняла правильное решение, приняв участие в моей судьбе. На работе, я можно сказать, горел. И не вылезал со своими пятиклассниками из лингафонного кабинета. Тогда было проблематично с аудиоматериалами и, тексты я начитывал сам. Брал сказки и записывал. Причем, в лицах. Заячьи реплики читал заячьими голосами, волчьи – волчьими. Дети умирали со смеху, но эффективности усвоения это не мешала. Напротив – помогало. Успех у меня был среди ребят колоссальный.

– Вот, товарищи, – совсем не директорским жестом поправляет прическу Лидия Михайловна, обращаясь к членам педагогического совета. – Какие идут нам на смену кадры. Человек всего ничего в профессии, а уже один из лучших. И методист блестящий, и новаций в отличие от некоторых не чурается. И что в результате? Все показатели на высоте. И по части успеваемости, и по части дисциплины. А как его любят дети.

Они действительно у меня сильно двинули. Все. Кроме одной. Алла такая. Аллочка. Не учит и все! Я и так с ней, и эдак… -Аллочка, – говорю, – ну у тебя же двойка по французскому будет. А школа то с французским уклоном. Ты дома то что-нибудь делаешь или нет,

– Делаю, – врет, не моргнув ни одной из двух своих лучезарных гляделок.

– Ну, давай, – предлагаю, – после урока будем с тобой заниматься. – И чуть ли не каждый день вожусь с ней по часу – дохлый номер. И ладно бы не могла . Не хочет. Не хочет учиться и хоть умри. Уж не знаю, как с ней другие справлялись, а к классной даме пошел:

– Поговорите хоть вы с ней. Может, вас послушает.

Дня через два пересекаемся, у классухи лицо наперекосяк.

– Пригласила, – рассказывает, – Аллочку. Почему, спрашиваю, не учишь французский. Владимир Петрович ведь двойку тебе за полугодие поставит. Знаете, что ответила? «Не поставит. Ему не разрешат. Мне папа сказал».

– А кто у нас папа?

– В обкоме . Инструктор.

– Ну конечно, – думаю, – инструктор. А кто же еще, – и ставлю Аллочке двойку. А вот этот вот лозунг, об который я в «Аделяково» уже бился, его все еще не сняли. Он еще все, зараза, висит. И обкомовский папа знает, это лучше чем кто бы то ни было. Так что, и чернила просохнуть не успели – Лидия Тимофеевна Тарасова, завуч:

– Что вы поставили Ларионовой?

– Двойку. Нет, по – хорошему, ей и одного балла хватило бы. Но как-то у нас не принято ставить в ведомости – колы, хотя система то пятибальная.

– Ну вот и расскажете директору про эту вашу систему.

– Про нашу, Лидия Тимофеевна. Про нашу.

В кабинете директора все также волнующе пахло жасмином, но в глазах хозяйки, всегда таких теплых – лед.

– Владимир Петрович, вы в курсе, что плохих учеников нет, а есть плохие учителя?

– Не только я. Двенадцатилетняя девочка отлично об этом осведомлена и умело этой своей осведомленностью пользуется.

– Значит, знаете. Уже лучше. Ну а то что у нас с отстающими положено дополнительно заниматься?

– А вы думаете, я не занимался?

– Тетрадочку предъявите?

– Какую тетрадочку?

– Учета. Вот тех самых дополнительных занятий с ученицей пятого класса Ларионовой.

– Никакой такой тетрадки у меня нет.

– Нет? Ну, в таком случае пишите объяснительную на имя заведующего районо.

– И никакой объяснительной ни в какое районо я писать не будут.

Развернулся и вышел. Ну и началось. Что ни педсовет, то разнос. И дисциплина то у меня на уроках никудышная, и методист то я никакой, и качество знаний никуда не годится, а внешний вид мой и вовсе не совместим с высоким званием советского учителя.

И вот тут они были правы. Стригся я под битлов, и на работу ходил в джинсах по преимуществу. Левиса, и, между прочим, родные. Катрин на рожденье прислала. И помню, в «Бригантине», был у нас центровой ресторан с меня их чуть было не сняли. Да и куртка тоже знатная была. Я кожи купил искусственной и с курткой Сашкиной, ну той, что он из Парижа привез, пошел в ателье, и мне точно такую же сделали. И помню до всей этой истории она на удивление благосклонно относилась к моему прикиду, директриса. А тут….Нет сама никаких слов не произносила. За нее говорили коллеги. Но было понятно, кого они озвучивают и почему. Во-первых, двойка что уже само по себе с точки зрения районо и выше , преступно. Во – вторых, у кого? У дочери инструктора обкома КПСС. Ну а одежда, и причесон – это уже из раздела отягчающих обстоятельств. Ну и стали доставать. И когда я уже морально был готов в очередной раз испортить себе биографию, приносят повестку. Бегом в военкомат, и узнаю, что даже уже приписан. Команда номер 85.

– Что?!– снимает очки отец.

– Дальний Восток, батя

– Это не Дальний Восток, Володя. Это Вьетнам.

Глава 8

А до этого, летом в августе 71ого у нас была встреча с Катрин в Москве. Целый год мы готовились, как нам казалось, к последней встрече в разлуке. Там, в Москве, мы должны были решить, каким образом сделать так, чтобы не расставаться никогда.

Я готовил плацдарм для нашей встречи. Звонил всем друзьям, а те своим друзьям, чтобы найти какой-то приют для двоих на несколько недель. (О гостинице в ту пору и думать было нечего: во-первых, они всегда были переполнены, во-вторых, все гостиницы находились под пристальным вниманием наших органов). Но друзья-кадеты со всем вниманием отнеслись к моей просьбе. Предлагали многие, и стол, и кров, но с одним «маленьким» недостатком, а именно: мы с Катрин должны были гостить в их семьях, в кругу, так сказать, их пап, мам, братьев и сестер, а иногда, и бабушек, и дедушек.

Но тут, неожиданно, пришла весточка от Янаева – его любовь московская, правда неразделенная, со всеми своими домочадцами как раз в августе уезжает на Юга и квартира их остается свободной. Они даже обрадовались, что за квартирой кто-то будет присматривать.

Я прыгал от радости и вопил как безумный песню Янаева про его неразделенную любовь:

«А зазноба была с гоголевским носом.

В юбке кожаной и кофте креп-жоржет.

Говорила она со столичным прононсом

И этим же прононсом мне ответила: «нет».

Катрин в это время пробивала курсы русского языка для иностранцев при одном из московских вузов. Она уже тогда училась в университете. В Провансе. На сербско-хорватском отделении. Русский – второй иностранный.

Стажировка в Москве была для нас единственным возможным способом встретиться. Меня бы во Францию не пустили даже как «руссо туристо».

И мы месяц, представляете, месяц были вместе. И поняли: всё, хотим жить долго, счастливо и умереть в один день.

Я должен был еще выяснить, как можно оформить наш брак. Но в то же время понимал, как только я начну наводить справки, меня сразу забреют в армию. Все прервется в самом начале и не будет времени и места для маневра. Решили, что я отдам «долг» Родине и тогда у них не будет причин нас остановить. Марш Мендельсона откладывался еще на целый год…

***

– Ну? – вскинул отец глаза поверх очков.

Я только что вернулся из военкомата. И мы сидели на кухне. Друг против друга. Я рубал матушкин борщ, отец читал «Красную Звезду». Точнее, делал вид, что читает.

– Ну? – повторил он вопрос.

Я протянул предписание:

– Поеду на Дальний Восток. Я там двадцать пять лет не был.

– А я – пятьдесят пять. И не хрен там делать, – отрезал батя, изучив документ, и утром следующего дня уже отправился в военкомат сам.

О том, что Вьетнам опять – в огне, я, конечно, же знал. С 64-го страну бомбили и жгли напалмом американцы, и не было новостного выпуска на нашем ТВ без сообщений из этой горячей точки. Знал я и о том, что мы не стоим в стороне. Снабжаем дружественную ДРВ и вооружением, и спецами. Но что за спецы, сколько их и есть ли среди них жертвы, вот этого я не знал. Как и большинство наших граждан, но батя был, разумеется, в курсе. Батя был в курсе и отлично понимал, каким маршрутом советские зенитчики, летчики, связисты, медики, военные моряки, а также переводчики попадают на театр индокитайских боевых действий. И батя надел парадную с иконостасом форму, а, вернувшись, приказал: «Поедешь в Пензу. В артиллерийское училище. Лаборантом. Будешь пробирки мыть».

Пробирки, так пробирки. Покидал в сумку бельишко со средствами личной гигиены и – на вокзал. Вот как был – патлатый и в этой своей зашибенной джинсе, что прислала на рожденье Катрин. Ну и вот я в Пензе, у забора гремевшего на весь Союз училища, которое приравнивалось к академии и где в связи с этим повышали воинскую квалификацию офицеры стран Варшавского договора. Немцы, болгары, венгры, кубинцы, те же вьетнамцы.

Захожу на КПП – парнишка мается. Ну, а я порядок знаю.

– Товарищ рядовой, доложите командованию, что призывник Игнатов прибыл для прохождения службы.

В глазах паренька – недоверие: обычно новобранцы скопом с призывного пункта прибывают. И не сами по себе, а в сопровождении. Как минимум, старшины. Ну и лысые все уже. А тут – лохмарик, и один – одинешенек.

– Доложи, – настаиваю я. Звонит – прибегает ефрейтор.

– Ты – Игнатов?

– Так точно.

– Предписание.

Достаю. Изучает.

– Ну, пошли. Там как раз командир дивизиона вашего брата собрал.

Заводит в командирский кабинет, и я опять – по всей форме. Прибыл, дескать, для прохождения службы.

– Как это прибыл? – стягивает к переносице генсековские брови хозяин. Ему явно не по душе художественный беспорядок на моей голове, напрягает и отсутствие сопровождающего лица.

– Военкомат направил, – гоню дурочку, оценивая боковым зрением товарищей по несчастью. Пардон, по счастью. Народ весь уже брит, но еще полупьяный, и морда лица у народа ну практически совсем интеллектом не обезображена.

– Епэрэсэтэ, – чертыхаюсь мысленно я, – а слова то с кем говорить? Это ж свихнешься – без Катрин, да еще без слов.

– Кто родители? – продолжает тем временем допрос командир.

– Отец – полковник Игнатов. В штабе округа служит.

– Тепличное растение, значит. Но не надейся – у меня служба медом не покажется, – обещает подполковник и следующему новобранцу: «Кто, откуда?»

«Призывник Ледогоров, – пытается изобразить стойку смирно, – тот. – Окончил пензенский пединститут»

«Призывник Дренин, – рапортует стоящий рядом. – Пенза. Педагогический»

– Пед? А рожи – то бандитские, – думаю я, и в общем и целом в правильном направлении. Они были мне братья скорее по крови, чем по разуму. Все за исключением одного с факультета физвоспитания, где зачеты ставят не за блеск формулировок, а за очки, голы и секунды. Исключение, замечу сразу, приятное, составлял Дима Осинский. Тоже – пензяк, тоже выпускник местного педа, но филолог. И, как потом выяснилось, неплохой. Хоть рожа, надо заметить, тоже у него была вполне себе бандитская.

Год. После вуза тогда служили год. Два месяца – курс молодого бойца. Я не стал доводить до сведения старших товарищей информацию о своем суворовском прошлом. Решил прикинуться валенком – валенком оно проще, и двинул вместе с прочею салажнёю в карантин проходить курс молодого бойца. Потекли армейские будни.

– Рота подъем! – орет старшина Маруська (кликуха такая у старшины). И начинается светопредставление. 45 секунд ведь на все про все, а кроме штанов, гимнастерки и сапог еще и портянки, которых никто, кроме меня и в руках то не держал. Молодняк мечется, материться. Один я невозмутим. Суворовское доводит положенные по уставу действия не до автоматизма. До артистизма! Натягиваю, не поднимаясь с койки, штаны (они у меня рядом, на табуреточке), сажусь, и вот уже ноги обернуты, будто младенец пеленкой, и вот они уже в сапогах, и я уже иду к дверям, натягивая по ходу гимнастерку и застегивая ремень. Разумеется, в коридоре первый. Маруська глядит на меня глазами влюбленного.

– Старшина, – говорю я ему, – надо бы научить ребят портянки наматывать.

– Научаться, – обещает тот, строит роту и начинает драть пришитые супротив уставу погоны. У одного срывает, у второго, у третьего…Доходит до меня. Подворотничок – в линеечку, и погоны на месте, и пуговки, и ни одной нитки не видно.

– Фамилия?!

– Рядовой Игнатов!

– Выйти из строя на два шага!

Мне, да не выйти? Да я двенадцать раз в парадах участвовал. И на 7 Ноября маршировал по главной площади города, и на 1 Мая. Ать – два – кругом! Да еще и каблуками прищелкнул.

– Вот солдат! Целовать его надо, – растрогался старшина, но угрозу в исполнение, к счастью, не произвел.

– Ну, ты…чувак, – цокали восхищенно товарищи по оружию.– Как ты это делаешь? Ну, с портянкой.

– Не боись, научу.

Ну и стал потихоньку учить, тайны происхождения собственных знаний, умений и навыков не раскрывая. Ну, с понтом, от рождения – идеальный солдат. Загадка она ж не только в женщине хороша. Она и у мужика на авторитет работает. Ну и через пару дней буквально Маруська готов уже всю нашу роту целовать. Через день назначают меня старшим дневальным. В подчинении – трое. Один должен стоять у «тумбочки», другой – убирать казарму, третий – на смену, и я для начала организую ликбез.

– Армия, – внушаю парням, – не любит, когда солдат без дела. И потому создаем атмосферу ударного труда. Берем тряпку…Да, нет, мыть полы не обязательно. Достаточно намочить, но так, чтобы не скоро высохло. А дальше – хоть шедевры мировой литературы перечитывай, хоть письма домой пиши, хоть в носу ковыряйся, главное, чтобы швабра на расстоянии вытянутой руки находилась. Ферштейн?

Маруська заглядывает: пол влажный. И в казарме, и в туалете.

– Кто старший дневальный?

– Рядовой Игнатов!

– Молодца!

Комроты Карпушин навещает: один, как и положено, у тумбочки, другой – со шваброй, и на вечерней поверке лично объявляет мне благодарность за безупречно исполненные обязанности старшего дневального. Но – первые стрельбы, и я мажу.

– Как же это ты, брат? – разочарованно чешет маковку Карпушин.

– «Ружье» никудышное, товарищ лейтенант.

– Плохому танцору …

– А вы дайте другое.

– А бери! Но только на спор. Увольнительная, если в яблочко. Наряд вне очереди, коли опять промажешь, – и протягивает мне автомат. А из него только что разрядник стрелял.

– Как, – шепчу я парнишке, – бьет?

– Да нормально. Чуток только влево возьми.

Дых, дых, дых: пять из пяти. У Карпушина глаз задергался – азартен он был, этот наш Карпушин, спасу нет, но спор есть спор: знакомлюсь с городом Пензой. Но главное – с тетушкой одного сослуживца, и «арендую» у нее почтовый адрес. Тетушка согласилась, что на ее адрес будут приходить письма из далекой Франции. А я на радостях запел любимую песню двух кадетов-пензяков:

«Пенза – стильный городишко.

Пенза – маленький Париж.»

Вечером пишу Катрин, сообщая и об успехах в боевой и политической подготовке ( ну, насколько позволяет военная тайна) и о новом адресе, и о том, что собираюсь в библиотеку, изучать отечественное законодательство на предмет брака с иностранцами.

– Вот как только из караула вернусь, так и сгоняю, – обещаю любимой.

«Караулю» учебную территорию училища с военной техникой и складами. Караульная служба – это вершина нашего обучения в карантине. Перед караулом нам объяснили, что всё кроме дорожки, которая ведет в расположение роты, – охраняемая территория. Никто на этой территории после часа Х появляться не должен. Но я то службу знаю. Наверняка комроты Карпушин захочет проверить, как его молодые солдаты службу несут. Я спрятался за угол здания и стал ждать Карпушина. Холодрыга той зимой была страшная. Но экипирован я как надо – валенки, тулуп. И конечно – автомат. И конечно – с патронами. Ну и топчусь, посматривая из-за угла, топчусь, часов около шести гляжу – Карпушин. И главное – с тропки сворачивает. Я автоматец вскинул и: – «Стой!» – кричу. – Стрелять буду!»

– Отставить! Я комроты охраны лейтенант Карпушин.

В ответ я передергиваю затвор. Затвор зверски лязгает в ночной тишине, загоняя патрон в патронник. «Стой! Стрелять буду!»

Он на тропинку обратно – прыг, атлет под два метра ростом, и рысью – в казармы. «Молодой, – подумал, видимо, – солдат, мало ли что на уме». А я по уставу действовал. А по уставу, караульный только двоим подчиняется – начальнику караула и разводящему. И ни генерал ему, ни маршал Гречко не указ, не говоря уже о лейтенанте Карпушине. Ну и, конечно, в этих моих действиях была военная хитрость – выделиться среди новобранцев.

Отстоял я вахту, возвращаюсь в расположение роты – разборка полетов.

– Рядовой Игнатов, почему на командира роты автомат поднял? – вопрошает грозно Карпушин.

– По уставу действовал, товарищ лейтенант.

– Вот именно, – расплывается в улыбке. – Выношу тебе, солдат, благодарность. И советую всем с Игнатова брать пример. Рядовой, а службу лучше любого сержанта знает.

–Служу Советскому Союзу!– рявкаю, и на утро меняю дислокацию. Из учебки нас переводят в роту охраны, и начинает сбываться угроза командира дивизиона. Служба не то, что медом не кажется. Она превращается в наказание, если не сказать, каторгу. Через день – на ремень. В караул, то есть. И вот стою в очередном и думаю: «Екэлэмэнэ, для того я что ли вышку заканчивал, чтобы торчать здесь как тополь на Плющихе днями и ночами? Да как же так?! – возмущаюсь внутренне и на утро, выбрав момент, в канцелярию роты. К командиру. Стучусь.

–Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?

– Обращайтесь.

Вошел, руки по швам, ем начальство глазами.

– Товарищ лейтенант, можете удовлетворить мою просьбу?

– Смотря, какая просьба, Игнатов.

– Я, видите ли, – перехожу на доверительный тон и деликатную лексику, – педагогический окончил, учительствовал, воспитательной работой среди подрастающего поколения занимался, и мог бы и тут. Но день и ночь на ремне.

– А это, чтобы медом служба вам не казалась, – процитировал лейтенант командование.

– Да разве ж я не знаю службы. Я ж суворовец с десяти лет, и отец у меня, полковник. Всю жизнь наша семья по гарнизонам моталась. Так что я службу знаю.

– Суворовец? Почему не доложили? А ведь и впрямь – кадет. А, старшина? Гляди, как стоит. Вот как надо учить. А ты год с азерами бьешься, а они у тебя как махали руками, так и машут, будто не солдаты, а ветряные мельницы. Ну, что же, Игнатов, командование роты подумает над твоим предложением.

Командование подумало, и через неделю меня перевели в

в режимное отделение. 12 человек – коллектив, сидим по очереди на контрольно—пропускном пункте: одних впускаем, других выпускаем, третьим велим обождать. Движение в основном офицерский состав создавал и имеющие к нему непосредственное отношение гражданские лица. Жены по – преимуществу. Причем, среди офицеров – тьма, как я уже говорил, граждан иностранных держав. Болгары, немцы, поляки, венгры, румыны. Соцлагерь, но все равно заграница. Опять же режим у режимщика щадящий. Отдежурил, в столовку сходил порубал, и – на боковую. Никаких построений, нарядов. Ну, разве что территорию вокруг КПП прибрать.

– А жизнь то налаживается, – понимаю я, и решаю успех, как военные говорят, развить.

***

Детсада у военного училища не было, и офицеры детей своих водили в городской. Ну и приметил я, что и командир наш дочурку по утрам туда препровождает. Зафиксировал время убытия и прибытия, и как дежурство- метелку в руки и – к воротам. С понтом мету. Он мимо меня, я – в струнку: «Товарищ лейтенант, разрешите доложить: за время дежурства никаких происшествий,» – и опять – за метлу.

Ну и возвращаюсь как – то вечером в роту – хохот. Увидали меня, и просто попадали все. И одно твердят: « Топай сынок, и он топал! ».

Отзываю Димку в сторонку, ну парня того, с литературного факультета, прошу комментариев.

– Да, Лом (кличка такая у нашего командира была – Лом) итоги соцсоревнования подводил. «Пришел, – говорит, – на западное КПП, там режимщик с бабой фалуется. На Южном –дембель. Сидит – ноги на стол, форменку дембельскую украшает. Один Игнатов службу несет. Отец сказал ему, когда он еще младенцем был: «Топай, сынок! И он топал!», – комментирует Димка, и гогочет так, что того и гляди, в штаны напустит.

– Ржать вы можете сколько угодно, главное, чтобы награда героя нашла.

– Это ты про что?

– Я то? Про отпуск, конечно же.

События начали развиваться даже стремительней, чем я предполагал. Не прошло и недели, как меня назначили командиром отделения. Сержант дембельнулся, и его обязанности вменили мне. А месяца через три вызывает комроты.

– Командование посовещалось и решило вас, рядовой Игнатов, поощрить, представив к очередному воинскому званию.

– А смысл, товарищ лейтенант? – смекаю я. – Ну, стану ефрейтором, так все ж одно в сентябре – курсы офицеров, и погоны на лейтенантские придется менять.

– Согласен.

– Ну и нельзя ли в связи с этим произвести замену поощрения, – говорю ему вкрадчиво.

– Это как же?

– Ну, например, отпустить в отпуск. На родину.

– Командование роты подумает.

Оно подумало, и я отбил телеграмму отцу: « Ждите на майские».

«10 дней! Операция под кодовым названием «Идеальный солдат» определенно срабатывала, – радовался я, но вышла осечка. И опять таки по моей вине. Ну, как обычно: Остапа несет. Вот и на этот раз – понесло. Поначалу, впрочем, ничто не предвещало беды. Ну просто отпуск отложили. Не помню уж по какой причине, но домой я мог уехать не раньше конца июля. А в начале, а именно третьего, у меня, как вам, должно быть известно, день рождения. 26 лет – это не шутки.

Больше четверти века живу и все еще жив. Ну, и как не отпраздновать? Тем более мама деньги прислала. Заказываю столик в ресторане гостиницы «Сура». И по роте – клич: кто могет – в гражданку, будем мала-мала гулять.

Смогли многие. Все пензяки плюс те, коим пензяки эти наши костюмы из дому попритаскивали. Человек, наверное, шесть, если не семь. Идем вдоль Московской, я вообще как лорд – в родной, цвета индиго, джинсе, кейс натуральной кожи (форменка там у меня лежала) – девчонки глаз не сводят. Ну, и началось, как у классика сказано, головокружение от успеха.

– А не рвануть ли нам для начала винца? – предлагаю товарищам по оружию. Те не против. Ну и мы в «Белый аист» сворачиваем. Винный магазин. Напитками торговали в розлив. Стояли такие большие бочки, вот цедили из них. Кому – в баклашки, кому – в стакашки. Заходим, хлоп по одному, назад, а в дверях – начальник штаба дивизиона. Режимщиков как свои пять пальцев знает. Каждого. И в лицо. И явно не ожидал увидеть нас тут да еще не по уставу одетых.

– Почему без формы?!

Мнемся. А че сказать-то? Сказать-то нечего!

– Через 15 минут, чтоб были в расположении и доложить дежурному по дивизиону!

– Есть! – и всей компанией было взад, но глядим – командир то намерениям своим не изменяет. Командир в « Белом аисте», а я товарищам напоминаю, что русские офицеры на достигнутом не останавливаются, и предлагаю с намеченного пути не сходить. В товарищах начинается внутренняя борьба. По лицам вижу – пре -напряженнейшая.

– Всю ответственность беру на себя. Ну, парни?

И вот мы уже в «Суре». Входим в зал, а там – немцы. Ну, из училища которые. Оккупировали два стола – гуляют. Все в форме офицерской , гэдээровской, увидали меня, орут:

– Володя, ком цу унс тринкен цузамен.

Тоже же знали всех нас как облупленных, поскольку через КПП постоянно ходили. Ну, инцидент один был, который лично ко мне их расположил очень. А инцидент был опять же с выпивкой связанный.

Они, вообще говоря, частенько себе позволяли. Ну и вот стою как-то на посту, на КПП, то бишь, подъезжает мотор, два мотора, и вываливаются из него немцы. Пьяные вдрызг. Ну, в лоскуты просто. Все в –офицерских званиях, и все за стенку держатся, и только один , в погонах майора, вроде бы как самостоятельно стоит. А у меня второй язык – немецкий. Коряво, конечно, но объясниться могу. Ну и я этому, который самый из них вменяемый:

– Хер майор, варум тринкен до поросячьего визга хойте?

– Какой нынче день? – отвечает он мне вопросом на вопрос. По немецки, разумеется.

– Митвох, – напоминаю. – Среда.

– В митвох немцы пьют, – открывает он мне глаза, и я ему помогаю растаскивать опившихся коллег по квартирам. Благо я только что сменился. А немец все палец к губам прикладывает. Ну, чтобы, дескать, без шума. Ну и хоть положено мне было по инстанции о происшествии доложить, докладывать я не стал, и оченно они мне были благодарны за это, и вот зовут.

–Яволь, -говорю, – зер гут! – Ну и мы как там дали!

Лично мне ничего не мешало надраться. У меня увольнительная на 24 часа, то есть с ночевкой. И было, где голову приклонить. У сослуживца отца. С ночевой увольнительные давали только пензякам. А среди иногородних этой привилегией пользовался только я, так как сумел внушить командованию, в лице прапорщика Зорина, что в Пензе у меня живет родной дядя «самых честных правил». Но разве ж я брошу товарищей. Ну и решил вертаться. Пацаны в сортире кабацком переоделись, а я чегой-то поленился. И поначалу все шло путем. На КПП – Витек. Рыженький, ушастый такой паренек из Рязани. Я ему: «Виктор ( с ударением на последнем слоге), офицеров нема?»

– Нема, товарищ командир отделения.

– Ну, айда тогда, угощу по случаю своего рождения.

А у нас там комнатенка, где курсанты с родителями встречались. С диванчиком. Я – туда. А Витек замешкался чего-то. И вдруг орет, спецом орет, чтобы и я, значит, услышал.

– Товарищ майор, за время моего дежурства …

А майор уже у двери в эту мою комнату. Я навалился, запереть пытаюсь. 45 секунд, и форма- на мне, не взирая на степень опьянения, но ключ, зараза! Заел. А по ту сторону – дергают все решительней. А я держу, хоть понимаю, что ситуацию тем самым только усугубляю, но после слов – « Я – майор Панчин, откройте немедленно!» – от двери отваливаюсь.

– В самоволку собрались? Вот так режимщики. Кто командир? Лейтенант Карпушин? Так-так. Рядовой (это уже Витьку) вызывай караул.

Приходят из караулки разводящий и боец с автоматами и – меня на губу. А там дежурным офицер, из тех, что в училище нашем квалификацию повышали. Большой любитель шахмат, и частенько в каптерке режимщиков в шахматишки сражались.

– Вова! Ты чего это к нам?

– Да, на «гражданке» попался. У меня увольнение – сутки, а я вернулся, дурак. Думал, успею переодеться, а тут – Панчин.

– Панчин? Обойдется.

Сыграли мы с ним партейку, потом другую, третью, время – за полночь, повел он меня в мои апартаменты. Бетонные стены, нары и страшенная вонь. Параши в камере нет, охране, видимо, лень арестованных сопровождать в туалет, ну, народ и мочиться в угол.

– День рождения у меня. Двадцать шесть лет.

– Ну, извини, брат, эта камера из наших лучшая.

Упал я на нары, вот в этих вот джинсах, что подарила Катрин, и понял, и только тут осознал всю сложность ситуации. Я же только что, ну вот буквально на днях письмо отправил. Подгорному.

Я же тогда, после караула, как и обещал Катрин, сгонял в библиотеку училища взять Конституцию родимого государства. Нет, основной закон, мы, конечно же, проходили в институте. Но я как-то все больше на другом сосредоточен был, и в подробности не вникал. Сдал и забыл, что называется. А тут насущная необходимость – железная гарантия того, что предмет постигнут будет не только в общих чертах, но и в деталях, и новое знание станет базовым, то есть останется с тобой навсегда. Взял, короче, и обнаружил, как, собственно, и предполагал, что брак с иностранными гражданами и гражданками советскому человеку не возбраняется. Нужно только Верховный Совет поставить в известность о намерениях. Ну, я и написал товарищу Подгорному. Так мол и так, пишет вам…

– Понятно же, что станут справки наводить, – рассуждал, сочиняя текст послания.– Соотнесутся с местом прохождения службы, характеристику наверняка запросят, а командование даст самую лестную. Солдат то идеальный. И вдруг вот эта губа. Чертов характер! И вдобавок накрывался мой отпуск!

Что же делать? Что? Думай, кадет, думай…

***

«Сплотила навеки Великая Русь.

Да здравствует, созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!»

Нет, кого-то, возможно, утро встречало и рассветом. Меня оно встречало гимном. Радио повсеместно, по-преимуществу, проводное. И его не включают, и не выключают. Оно включается, и выключается само. В шесть утра начинает вещать, и гимн – первое, что появляется в эфире.

Раннее, нежнейшее утро, и сон так сладок, и вдруг: « Союз нерушимый республик свободных»… Они хорошо пели. Громко. И я их всех в тот момент ненавидел. И автора музыки Александрова, и автора слов Михалкова, и более прочего хор и оркестр.

В казармах нас будил старшина. Рота подъем! Тоже вообщем – то мало приятного, но к старшине я ненависти почему-то не испытывал, а к гимну…Когда наши били на льду чехов или канадцев, и потом звучала музыка Александрова, меня переполняла теплота патриотизма. Но по утрам… И тут появляется старшина Зорин, которому первому из старшин дивизиона и роты охраны присвоили звание прапорщика. Гордился он этими своими звездочками страшно. А я в его глазах был отличным солдатом и первым помощником.

Хотя по началу у меня с прапорщиком Зориным складывались не совсем хорошие отношения. И все из-за моего языка.

Как-то командование решило свозить молодых солдат на экскурсию в ракетный полк под руководством прапорщика Зорина. Но меня эта экскурсия не привлекала да и письмо Катрин надо было написать. И я обратился к Зорину:

– Товарищ прапорщик, разрешите мне не ехать в ракетный полк.

– Это почему же, вам что, это не интересно?

– Да нет, очень интересно. Но ведь полк секретный.

– Секретный.

– Вдруг начнется война, я попаду в плен, не выдержу пыток и выдам все секреты. А так, не зная секретов, враг может сколько угодно меня пытать и ничего у него не выйдет.

Прапорщик долго буравил меня глазами, соображая, что я ему тут наговорил. Затем как гаркнул:

– Бегом в строй, я научу тебя службу любить и хранить военную тайну. Будешь у меня бегать, как заяц.

В слове заяц он делал ударение на букву «я».

И, действительно, при любом удобном случае Зорин награждал меня нарядами. Типа «копаем траншею от забора до обеда» или «круглое – носим, квадратное -катаем».

Спас случай. Один из слушателей академии, в прошлом тоже суворовец, потерял свой пропуск. Ему грозило наказание. Он меня попросил найти, как можно быстрее, это пропуск, так как без него не войдешь в училище, а главное – не войдешь на учебную территорию. Я обзвонил все КПП. И, к счастью, один из режимщиков пропуск нашел и готовился его сдать заместителю начальника училища по режиму.

– За пропуск, Володя, проси, что хочешь

– Мне ничего не надо, а вот разработать операцию по нейтрализации прапорщика Зорина было бы неплохо.

– Как ты себе это представляешь?

– Очень просто. Надо выдумать какой-либо кадетский праздник и пригласить Зорина.

Делегацией из нескольких офицеров-кадетов отправились к Зорину с приглашением. Долго уговаривали, рассказывали про кадетское братство и какой прапорщик Зорин хороший человек и командир.

Сначала за столом Зорин чувствовал себя неловко, так как его окружали офицеры старше его по званию. И каждый раз, когда выпивал рюмку, поглядывал в зеркало, висевшее слева от него на стене, дабы убедиться, как он выглядит. Но компания была настолько непосредственной и веселой, что вскоре Зорин забыл про зеркало и увлекся общим весельем.

До дома мы его провожали всей компанией и расстались друзьями.

Отныне я беспрекословно выполнял все поручения Зорина, особенно, все, что касалось политического просвещения бойцов. Это подготовка политинформаций, обзор периодической печати в свете внутренней и внешней политики Советского государства, выпуск стенгазет и т.д. Жизнь налаживалась…

Но на этот раз, увидя меня на гауптвахте, Зорин выглядел расстроенным и искренне переживал. Будто я совершил действительно предательский поступок.

– Игнатов, ты меня подвел. Ой, ты меня подвел… А ведь я в тебя верил.

– И на старуху бывает проруха, товарищ прапорщик.

– Идем, там рота уже выстроена на плацу, тебя ждут.

– Казнить?

– А ты как думаешь?

Выходим. Рота – в двух шеренгах, Карпушин мрачнее тучи. Ставит меня посреди плаца и, выдержав театральную паузу, начинает гневную речь.

– Солдаты, посмотрите на этого предателя. В «гражданке», а форменку потерял! И вот представьте: враг наступает. Враг наступает, а рядовой Игнатов где? А он за форменкой побежал. Он ее ищет, ищет, ищет… Находит! Переодевается, бежит в расположение части, а там? А там уже враг. Нас то всех перебили, пока Игнатов форменку свою искал. Трое суток ареста!

– Есть! Трое суток ареста.

Говоря о том, что форма потеряна, Карпушин наш выражался, что называется, фигурально. Форма моя не была потеряна. А она в казарме лежала. Возле койки моей, на табуреточке. Ребята принесли из КПП. И когда Карпушин скомандовал: «Переодевайтесь», вверх по лестнице, я помчался как угорелый в надежде опередить Зорина, и припрятать джинсы Катрин и коры, которые мне одолжил кто-то из пензяков.

Снимаю на лету рубашку, джинсы, ботинки, ребятам: «Прячьте!». Прапорщик Зорин, впрочем, тоже не дремал. И только я сиганул наверх, помчался следом. Но…Не спринтер. Когда, запыхавшийся он показался в дверях казармы, я уже был в трусах.

– Где гражданка!

– Товарищ прапорщик, ну не мое. Ну че я буду людям отдавать?

– Вот видишь клок седых волос. Вчера его у меня не было, – соврал Зорин. -Черт с тобой – иди на губу.

Трое суток я нюхал мочу. Нюхал и прикидывал, как мне, лишившемуся свободы, не лишиться заработанного авторитета, ну и как следствие – отпуска.

Вообще, это становилось уже «доброй традицией». Сначала я городил собственноручно в жизни своей препятствия, потом их героически преодолевал. До сих пор удавалось. Созрел план спасения и на этот раз. Аккурат на четвертые сутки. Вышел я из вонючей камеры, втянул носом воздух свободы, тут меня и озарило. Выждал, маясь недели две, ну чтобы, значит, страсти поулеглись, и – к командиру роты. Карпушин писал. Видимо, отчет. Вид у него был мученический.

– Товарищ лейтенант, разрешите обратиться по личному вопросу?

Больше всего на свете этот лейтенант не любил складывать слова в предложения и оторвался от своего занятия моментально и с видимым облегчением.

– Сиделец? Ну, обращайся.

– Да разве ж, – приступил я к выполнению своего плана, – подвести вас хотел? Я девушку хотел уговорить. Мне ж двадцать шесть стукнуло, товарищ лейтенант, и трудно уже без девушки. А в Пензе нарисовалась одна.

– Хм!– хмыкнул Карпушин и вовсе отложил перо. Точнее – ручку. Шариковую. Писать он не любил, но девушками интересовался.

– Девушки, Игнатов, это нам не надо объяснять, это мы понимаем. Но только при чем тут «гражданка»? Что ты ее в форменке не мог уломать, девушку эту свою.

– Да в два счета, товарищ лейтенант, но при одном условии.

– Ты это про что?

– А про погоны. Золото ваших эполет, и любая девушка сдалась бы без боя. А рядовому, сами знаете, уламывать и уламывать. А у меня времени – 24 часа. Ну и прикинулся я гражданским. На фирменную джинсу они, знаете, как клюют?

– А откуда у тебя, Игнатов, фирменная? – насторожился Карпушин.

– Да переводчиком в молодежном лагере работал, ну и молодые французские коммунисты, – слегка соврал я, – презентовали в знак интернациональной дружбы и безукоризненное выполнение профессиональных обязанностей.

– Ну а от меня то чего ты хочешь?

– Так с девушкой же не получилось.

– Да я то чем тебе помогу?

– А помните, вы мне отпуск обещали? За успехи в боевой и политической подготовке.

– Да, были успехи! И в боевой , и в политической. Только ты, Игнатов, дальнейшим своим поведением…

– Я ж объяснил, товарищ командир.

Карпушин задумался.

– Нет, – сказал прилично поразмышляв, – десять суток по-любому не могу.

– Ну, хоть семь, а? Товарищ лейтенант? Она ведь тоже уже не девочка.

– А ты откуда знаешь? Коль не дала?

– Да я не про эту. Я про самарскую. Женщины же они, знаете…

– Семь суток. И попробуй хоть на полчаса опоздай.

– Да вы…Да я … В лепешку расшибусь! Спасибо, товарищ лейтенант.

Неделя в родном городе пролетела пулей. Что делал? А то, что Карпушину обещал.

– Надо жить с Верой, Надеждой, Любовью…Ну, вообщем, кто свободен, – глубокомысленно замечал Батон, начиная обзвон наиболее раскрепощенных из своих заводских подружек. Он работал на Шарике, в том самом цехе, куда в свое время приткнул меня мой тогдашний тесть. Работал, правда, Батоша мастером. Технарь же окончил. Не без труда, но на заводе периодически вывешивался на доску почета. Личной жизни, а она у Батоши тоже была ударная, не мешало. Вот с всю неделю мы с ним и его трудовыми резервами и куролесили. И периодически к нам присоединялся Тюрьма.

Тот еще тоже жуир, но при этом капитан милиции и удачливый опер. Кличку получил от блатарей. По одной, но существенной причине. Все, кто попадал в поле зрения Тюрьмы как оперуполномоченного, неминуемо кончали сроком.

По части дедуктивного метода Тюрьма был не очень силен, но имел разветвленную сеть информаторов, которые на общественных началах сотрудничали с органами и, бывая в частности в кафешках и ресторанах города, бдили, кто сколько есть и пьет. Тюрьма вообще считал, кафешки и рестораны – идеальным местом для выявления чуждого строю элемента. Как раз перед самым моим отъездом в Пензу, в городском суде слушали дело целой группы местных строителей, которым вменяли кражу социалистической собственности в особо крупных размерах. И заинтересовались ими именно потому, что они гуляли в центровом ресторане города дня, наверное, четыре. Честные люди позволить себе такого не могли. Ну разве что с приисков, но такие обычно спускали добытое нелегким трудом где-нибудь на югах. А чтобы наши, местные. То есть, бывало, и наши, не просыхали месяцами. Но чтоб в ресторане… На червонец там можно было попить с девушкой «шампуня». Так что в принципе и студент мог, разгрузив вагон цемента, себе такое позволить. Но чтобы гулять в ресторане неделю, да компанией сильно пьющих мужиков, на такое нужны были совсем другие средства. Тюрьме сигнализировали, Тюрьма стал выяснять и обнаружил, что ребята сбыли налево партию стройматериала причем с государственного объекта. И хорошую партию. Ну и вот не придумали ничего более умного, как нехилые нетрудовые доходы пропить. Ну и кончилось дело Тюрьмой, которого мы встретили на «Бродвее», в каждом городе есть свой «Бродвей», был и у нас. И есть. Вот на нашем «Бродвее» мы Тюрьму и встретили.

– Ба, какие люди и без охраны! – присвистнул он. – Откинулся?

– На побывку.

– Надо отметить.

– Вот и я про то же, – подхватил Батон. Двинули в Ракушку.

Ракушкой, мы называли оформленную в морском стиле пивную города. Она была самой понтовой пивнушкой из городских, хотя и здесь посетитель не был застрахован от переизбытка пены, созданного посредством такого банального ингредиента как пищевая сода. С нами, впрочем, был Тюрьма, а это гарантия того, что тебя обслужат по высшему разряд. Даже если Тюрьма будет в штатском, а он был в штатском, потому что не было в нашем городе злачного места, где этого «гения сыска» не знали.

Ракушка была переполнена, но Тюрьме тут же освободили столик. И тут же вместо соленых сушек на столике появилась вобла, и лещи. Страшенный дефицит по тем временам в нашем городе, не смотря на то, что город наш стоит на Волге – матушке.

Я не большой любитель пива, но под воблу мы уговорили немало, и, видимо, водочки они туда добавляли, хозяева заведения, потому что с голимого пива, руки вряд ли начнут чесаться. А они начали. Ну че то вдруг Тюрьме показалось, что немые как-то без почтения на него смотрят. А он их тоже всех подозревал. В том, что не настоящие они немые, а фальшивые. Ну из тех, что ходят по жд вагонам и торгуют порнушкой под видом игральных карт. Но эти были всамделишными. Я кое–кого из них знал. Не говоря уже о Батоне. Они почти все, немые нашего города, на Шарике работали. В шариковом цехе, где гром стоял такой, что человек слышащий пяти минут не выдерживал. А им по фиг. Получали прилично. Ну и позволяли себе посидеть в пивнушке. А ходили они как правило кодлой, и тоже задиристые были. Ну и чую я атмосфера накаляется, и Тюрьме: – Валим – в Центральный. Чего тебе дались эти немые?

– К Эллочке – сладенько улыбнулся тот. – К Эллочке это мы завсегда. Двинули.

Официально Эллочка работала официанткой. Неофициально – стучала конторе и ментам, торгуя попутно собственным телом. Торговля шла бойко. Во – первых, крыша – лучше не надо. Во – вторых, тело как будто специально созданное для грешной любви. Роскошная грудь, плотная, очень высокая нога и аппетитная попа, едва прикрытая юбочкой. Час Эллочкиной любви стоил четвертак, ну и на чай в Центральном пышной красотке весьма шедро давали, так что одевалась она как, пожалуй, никто в нашем городе не одевался. Помню, как – то ранней весной по «Бродвею» иду, будни, разгар рабочего дня и навстречу мимо куч грязного начинающего подтаивать снега серая такая масса трудящихся. И вдруг, словно солнце выглянуло из-за туч – Эллочка. А она высокая, зараза, а еще сапоги на шпильках, ну и буквально плывет над этой серой толпой в шубе с длинным ворсом и какого-то нереального – желтого цвета.

– Ну, что вам ребятки принести, – склоняется Эллочка над нашим столиком так низко, что груди ее едва не ложатся на стол между нашими приборами. А голос еще такой, низкий и будто пеплом присыпанный…. И это последнее, что я помню. Из того своего первого вечера.

Потом был второй, третий… На пятый мы двинули с Батоном в кассы ж/д.

– Так у тебя ж в предписании – десять суток, – канючит Батон, спустивший на меня все заработанные на ДНД отгулы (Добровольная народная дружина).

– Не могу. Слово дал.

– Слово – это серьезно, – язвит друг детства, устраивая мои вещички в плацкарте благоухаующего мочой и дынями проходящего с южного направления поезда.

***

О возвращении в часть докладываю за пять минут до назначенного часа. Дело близилось к полуночи, и рапорт у меня принимал дежурный по роте. Умывшись, брякнулся в койку и провалился в глубокий сон. Казалось, только уснул и уже слышу родное: «Рота, подъем!» Вставать со всеми и идти на зарядку не было необходимости, так как я должен был дежурить на КПП. Казарма опустела. Тишина.

Потягиваясь в постели слышу голос Карпушина: «Игнатов прибыл?»

– Так точно, товарищ лейтенант. Спит, – гаркнул дежурный.

После утреннего туалета стучусь в канцелярию

– Разрешите войти? Товарищ лейтенант, рядовой Игнатов из отпуска прибыл, замечаний за время отпуска не имел.

– Вот теперь, вот теперь… Я тебе, Игнатов, верю. – и протягивает мне свою крепкую руку.

– А жизнь-то налаживается! – думаю я, расставшись с Карпушиным и при первой возможности дую к тетке моего сослуживца – за почтой.

– Нет, сынок, никаких писем нет. Вот которые были все тебе отдала. Все до единого.

Армия не оборвала нашей с Катрин переписки. Она ее даже не подкорректировала. Мы по – прежнему писали друг другу через день. И шел нашему роману в письмах четвертый год. Ну и пошел я, значит, в библиотеку. Чувствовал себя примерно также, когда восемнадцатилетним рылся в областной библиотеке, пытаясь понять, почему выборы называются у нас демократическими, а кандидатов по одному. Что в Верховный Совет Союза, что в Совет национальностей. Нет, я сначала, конечно пошел к отцу. Пошел и говорю: «Ну, как же так? Выборы же от слова выбирать, а из кого, если в списках один кандидат?»

– Вов, ты многого еще не понимаешь, не знаешь многого, так что пока сынок, я бы тебе посоветовал при чужих людях на эту тему не рассуждать.

–Но ты то не чужой. Вот ты мне и объясни.

– Сложно это все…

Он был коммунистом, отец. В 42-м вступил. И ему, в самом деле, сложно было объяснить за что он, собственно, кровь проливал. За вот эту вот фикцию?

Я видел, как он страдает и оставил его в покое. Его, но не тему. Я в библиотеку пошел. Надыбал книжек про выборы в 18 –м году, и оказалось – нормальная система. Округа, что-то около 400 тысяч чеовек, и выдвигай сколько хочешь народу от этих округов. Думаю: «Здрасьте! Кто ж похерил то ее?» и натыкаюсь на статью старосты нашего всероссийского Михаила Ивановича Калинина. Какого точно года статейка не помню, но пишет он там о том, что в некоторых избирательных округах сознательные кандидаты в депутаты добровольно отказываются в пользу более достойных кандидатов и в этом, де, и заключается подлинная демократия. Приплыли, называется. Но совету отца внял, не дурак. Совету внял, вопрос публично не поднимал, но зарубочка само собой осталось. И вот опять в хранилище мысли, и выясняется – право на брак с иностранкой имею. Но с разрешения Верховного Совета. Пишу Подгорному. Про себя пишу – служу, дескать, Отечеству. Про Катрин и ее родителей, которые не буржуи какие-нибудь, а пролетарии умственного труда. Инженеры, то бишь. И вообще – лево ориентированные. Ну и я, разумеется, комсомолец и целиком и полностью за Советскую власть. Но любовь. И прошу разрешить. Писал и вспоминал наше с Катрин московские дни. Вот этот обалденный месяц и поцелуи, и разговоры…

– Слушай, Кати, я же – мужик, мне же тебя обеспечивать полагается. Как думаешь, устроюсь я там у вас по филологической части.

– По филологической части? Это как? C твоим дипломом?

– Ну.

– С твоим у нас – только дворником. Поверил? Поверил! Поверил! Поверил! Да устроишься, конечно. Преподавать будешь. Русский. В Париже знаешь, сколько русских преподают! Нет, закончишь, конечно, какие-нибудь курсы и будешь соблазнять парижских девчонок Пушкиным. Или Чеховым.

– Тютчевым.

– Кто такой? Почему не знаю.

– А что вы там про нас знаете, в этом вашем Париже!

– Тютчев. Хочу Тютчева!

– Вы «хочите» песен? А мы «хочим» вас …

Короче, в тот день я отправил из части два конверта. Один – в Москву, Подгорному. Другой – в Прованс, Катрин. Шел 72-й, и последний раз мы виделись летом в 71-м. Целый год мы договаривались как устроить нашу встречу. Встреча должна была быть решающей. А решить следовало один очень важный для нас вопрос. Что нужно сделать в условиях советской «демократии», чтобы два любящих друг друга человека могли создать семью на законных основаниях? Но сначала я должен был отдать долг Родине – отслужить в Армии. Не люблю, когда я кому-то что-то должен.

Она приехала на стажировку в МГУ. Я приехал за день до нее. Мы так условились. И встречал я ее в порту. Дружок мой, Володя Янаев, как вы помните, дал адрес своей любимой. Девчонка училась в нашем педе, но сама была из Москвы. С мамой жила и сестрой.

– Вы – Володя? Танечка нам звонила. А я – ее сестра. Старшая. Нина. Проходите, чего же вы встали, – щебетала молодая женщина , подкалывая тяжелые косы. Корзинка, сумки… Судя по всему она куда то собиралась.

–Вы, Володечка, не представляете, как вовремя приехали. Вся семья – на юге, а на даче самый полив. Я – на дачу, а квартира в полном вашем распоряжении. Присмотрите. Цветы польете.

– На этот раз у нас с тобой будет дом, – сообщил я Катрин. -Это на станции Сокол.

Старый московский дом с паркетом. Скромная, но вполне приличная обстановка. Нормально по тем временам.

– Как ты объяснила, что не будешь жить в общежитии?

– Никак не объясняла. Почему я должна кому-то что-то объяснять.

Это мое дело. Я взрослый человек. Сказала руководителю группы, что ночевать буду у друзей. И все.

– Так просто.

– Ну да так просто.

– Тебе точно ничего не будет?

– Володя.

– Не забывай, что ты не в Париже. И даже не в Провансе. И не забывай, пожалуйста, Казань и, прежде, чем идти сюда из университета, проверь – не идет ли кто за тобой.

– Слушаюсь, мой генерал! – Отправилась в душ и скоро потребовала полотенце. Я туда – нырк, с полотенцем этим. Лежит в пустой ванне, голая, я оцепенел. И, видимо, челюсть у меня отвисла.

– Закрой рот. – Взяла полотенце и взглядом приказала выйти.

Мы мотались по Москве, ездили в Коломенское, покупали еду. Все было – счастьем. Все было бы хорошо, если бы не страх, что вдруг появится дядя из КГБ и нам все испортит. В метро или в окружении людей мы не говорили по-французски, чтобы не привлекать внимания. Даже дома, в квартире Тани, я был в вечном напряжении – не постучится ли в дверь непрошенный «гость». Перед сексом она глотала какие –то пилюли.

– Что это?

Целовала:

– Вкусно пахнет?

– Очень.

–Ну и хорошо.

Я знал многих женщин. Многих. Но такой как Катрин…

– Ты – первый. У меня никого не было. Тебя это не смущает?

Сексуальная революция в Европе победила окончательно и бесповоротно, и ей казалось, что девственность не есть хорошо.

Мне хотелось растворить ее в себе. И одновременно раствориться в ней. Нежность. Вот ключевое слово. Она обволакивала. Как душистая пена.

Она действительно была девушка. И потом дня, наверное, три болела. Но что такое три дня, если впереди у нас целый месяц. 30, нет, уже 28 дней и ночей. И мы практически не спали. Но утром она как ни в чем не бывало мчалась на лекции. Умчалась и в тот день. А я решил ее удивить. Сгонял на рынок и купил кусок баранины, замариновал…. Звонок. Сестра Тани – Нина.

– О, да у тебя тут полный порядок. Ты молодец. Наливочки хочешь?

Выпили. Закусили яблоками. Потом еще. Потом она уехала на эту свою дачу, а я… А я, разморенный обедом и наливкой, прилег на диван и уснул, дурак.

Был уже вечер. Часов, наверное, шесть, когда, очнувшись, взглянул на будильник. Катрин! Где она может быть?

Промаялся еще с полчаса, выхожу на улицу – сидит! На скамейке возле песочницы, бедная девочка.

– Ты дома? А я звоню, звоню, звоню…

– Давно пришла?

– В два. Три. Давно.

У меня все упало. Я себя ругал последними словами.

– Понимаешь, Уснул. Прости, прости меня, девочка моя.

Заходим в комнату, а на столе – остатки закуски, две рюмки из под наливки, и на одной ободок от губной помады.

– Женщина? У тебя была женщина!

– Да была. Дочь хозяйки квартиры. С дачи приезжала.

– Ты говоришь неправду.

– Клянусь тебе, Катя!

– Это неправда!

– Она приедет и подтвердит. Ну, хочешь, мы сейчас к ней на дачу эту ее съездим. А, черт, я не знаю, где она, эта дача!

Глаза Катрин наполнялись слезами.

– Ну что ты такое говоришь? Мы уже целый год мечтали об этой встрече. Я достал всех друзей, чтобы у нас был свой дом. Какая женщина? Я знаю наизусть все твои письма. Я жил только тобой. Считал дни, часы, минуты до нашей встречи. Ну что мне сделать, чтобы ты поверила? Что? А вот что, ты же мне обещала показать, как целуются бабочки? Так вот, дорогая, ну покажи, умоляю тебя, как они целуются.

Наконец, Катрин улыбнулась, вытерла слезы. Ее глаза наполнялись счастьем.

– Дорогой, понимаешь, ну это такая игра. Это когда возлюбленные прикасаются к друг другу ресницами и моргают, как бабочки крыльями.

– Замечательная игра. Она мне заранее нравится. Давай попробуем?!

Весь вечер мы обсуждали наше будущее. Мы понимали, что так просто мои родные партия, правительство и КГБ нам не разрешат соединить наши судьбы. Но все же решили действовать официально. Сначала я отдаю долг Родине – служу в Армии. Еще один долгий год. Потом обращаюсь в высокие инстанции за разрешением. В то же время я понимал, что в СССР жить нам спокойно не дадут. Находиться постоянно, как наш преподаватель французского Назарова, под колпаком у КГБ было мало приятным ощущением. Во Франции будут свои трудности и адаптации, и работы и т.д. Но мы были молоды и надеялись на чудо. Но чуда не произошло.

На то письмо, где я писал об обращении в Верховный Совет пришел ответ.

А потом меня вызвал начальник политотдела училища.

– Товарищ, полковник, рядовой Игнатов по вашему приказанию прибыл!

– Присаживайтесь, рядовой, – предложил полковник. Вежливо, даже заискивающе как-то. Беликов была его фамилия.

– Вы вот тут письмо написали…

– Написал! Потому что любовь не знает границ, а по Конституции советский человек имеет право на брак с иностранными гражданами.

– Нет, иметь то конечно имеет, но надо же чувства проверить.

– Мы три года друг друга знаем, товарищ полковник. Проверено уже все.

– И все же я бы не советовал вам этого делать.

– Мне? Это почему же другим можно, а мне нельзя.

Немцы вот тут у нас на переподготовке, а жены у них русские. И у болгар.

– Ну, во-первых, это женщины. А ты (перешел вдруг на ты полковник) мужчина. Защитник Отечества. И вдруг –туда?

– Так после службы же. А специальность у меня гражданская.

– Нет, дорогой, подумай. Крепко, крепко над этим подумай.

– Хорошо, товарищ полковник, подумаю, – сказал я, понимая, дело мое – кранты. Вот эта вот вежливость его… Это точно капкан. Он же не сам придумал весь этот разговор. Сверху « посоветовали»со мной побеседовать. И значит, будут давить. Они не стали давить. В том смысле, что на разговоры более уже не вызывали. Они решили, что есть способ лучше: Катрин «перестала» писать. И я ей, видимо, «перестал». С упорством раненного зверя я продолжал писать и писать, но писал в пустоту – ответа не было.

Телефон? Вы не поверите, но я не знал ее телефона. И она – моего. Мы ж через день друг другу писали, а обменяться телефонами в голову не пришло. Дико, нелепо, но не пришло.

Суворовцы, впрочем, просто так не сдаются.

Глава 9

«Можно выиграть бой, но проиграть сражение; можно выиграть сражение, но проиграть кампанию; можно выиграть кампанию, но проиграть войну», – учил Наполеон Бонапарт, и я этот его урок запомнил.

Ну, да, они меня сделали. В этом раунде битвы гражданина и государства победило последнее. Но игра – то еще не окончена. Отступим, отдышимся, покумекаем…

Отступил, отдышался, покумекал и решил притаиться. Сделать вид, что одумался и встал на путь исправления. Главное – демобилизоваться, а там… План был прост – «перейти границу у реки». А тут надежда одна – на язык. Переводчиком, если не в саму Францию, то, как можно, ближе. А пока не лезть на рожон. Засунуть куда подальше эту свою дурацкую манеру выкаблучиваться…

Примерно так я рассуждал и какое-то время действительно вел себя с точки зрения системы безукоризненно, но, испытывая без писем Катрин настоящие ломки, срывался. Перечитываю, помню, последние письма Кати и чувствую – закипаю. Хочется завыть волком от бессилия. Нужны какие-то перемены, сменить обстановку, чтобы не сойти с ума. Но как сменить обстановку – это же Армия!? Однако, изменения в моей жизни всё же произошли… В августе.

***

Тоцкие лагеря. Именно там мы должны были пройти трехмесячный курс молодого офицера и получить положенные солдату с законченным высшим образованием лейтенантские погоны.

И было нас таких на тот момент двенадцать. В том числе пензяки, которых в свое время я принял за бандитов, и мой тезка Володя Иконников, которого у нас окрестили, чтобы не путать со мной, Вова-второй.

Познакомились мы с ним, кстати, в первый день же службы. Я сам по себе приехал, а его, как и положено, привезли. Одного примерно со мною возраста, кучерявенький, глаза с плошку, губки бантиком. Ну, чистая девица. И весь такой из себя потерянный. Думаю, дай поддержу в трудную минуту человека. Подошел.

– Привет. Меня Вова звать.

– И меня, – вздыхает, – Вова. Иконников.

– Да брось, Вов, переживать. Армия, конечно, не курорт, но и не каторга. Прорвемся.

Смотрю – лицом посветлел. Дальше разговор говорим, выясняется – не только тезки, но и земляки. Тут уж он и вовсе улыбаться стал, ну и весь этот год старался возле меня держаться. А я и не возражал. Парень неплохой, к тому ж, как обнаружилось, председателю нашего облисполкома никакой не однофамилец, а сын.

Ну и вот тоже – в Тоцк. А Тоцк, это же как раз мимо дома. И захотелось навестить родных и любимых. И пенззякам захотелось. А проездной – один на всю нашу команду. Но решили рискнуть. Пензяки на сутки остаются в Пензе, мы с Вовой – вторым – на своей станции сходим, и тоже на сутки задерживаемся, а остальные едут в Тоцк, и если базар начнется, постараются убедить начальство, что человеческие потери произошли в результате обычного на железной дороге случая: ребята побежали в буфет, а поезд их ждать почему – то не стал. Ну и, видимо, догоняют.

План понравился всем, а к реализации мы вынуждены были приступить уже на вокзале Пензы. Командиры вдруг вздумали нас торжественно проводить. Посадили в вагон, а сами выстроились на платформе и ждут отправления. Пензяки, открыв в тамбуре соседнего вагона противоположную дверь, по рельсам ушли по домам, а оставшиеся стали бегать от окна к окну и делать дядям ручкой, дабы те не заметили, «утруски и усушки» нашей и без того немногочисленной группы. И, вы знаете – не заметили. А к полуночи и мы с Иконниковым добрались до малой своей родины. Теперь нужно было добраться до телефона – автомата, чтобы сообщить предисполкома о нашем прибытии. Расстояние – смешное, но вокзал кишит военными патрулями, и добраться надо было незамеченными. И мы все- таки добрались. И, трепеща и озираясь, втиснулись в будку, и Вова стал лихорадочно набирать сановного родителя. Родитель, по всей видимости, уже отошел ко сну. И, видимо, совесть его была чиста, как только что умытое стекло, потому что гудки к нему шли, а он к ним – нет. Но ангелы наши нас и тут не оставили. Отец был разбужен более чуткой матерью, приказал сховаться где-нибудь и ждать обкомовского авто. И мы такое место нашли – родной же до боли город. Минут через тридцать на привокзальную площадь вырулила серая волга, а за ее рулем…

– Юра! Ты ли это, друг!? – воскликнул я, плюхнувшись на заднее сиденье и придя в себя после перенесенного.

– Владимир Петрович! Вот так встреча!

Когда-то Юра возил моего отца. Раза в два меня старше, но, даже, когда я был пацаном, величал по отчеству. И Иконникова по отчеству величал. Но сам при этом терпеть не мог, когда к нему обращались по батюшке.

– Короче, завтра жду, – напомнил Вова-второй, когда мы прощались с ним возле обкомовского дома.

Место это – одно из красивейших в городе. Старинное здание драматического театра, скверик с великолепной панорамой на Волгу. Да и сам обкомовский дом вполне себе шедевр архитектуры. Сталинский ампир. Так, если не ошибаюсь, называется этот стиль. Внутри я не был никогда. Но, странное дело, всякий раз, когда проходил мимо, ловил себя на чувстве, что как – то с домом этим связан.

– Да, видимо, правы идеалисты: жизнь не исчерпывается бессмысленными актами природы. Есть в ней нечто, что нельзя пощупать и объяснить физическими законами. Например, предвидение, – думал я, полагая, что разгадал загадку.

Утром следующего дня в гражданке стоял, как мы и договорились с Иконниковым, у проходной обкомовских дач. Еще одно райское место. Мало того, на берегу великой реки, так еще и в лесу, и при этом практически в черте города – до просеки, вдоль которой разбит был элитный дачный поселок, ходили трамваи. Домик в этой «деревне», был пределом мечтаний не обремененных властью обитателей нашего городка. Меж тем, какой – то особенной роскоши я за оградой не обнаружил. Деревянные строения полувековой давности. Комнаты просторные, комнат много, но интерьеры, во всяком случае, у Иконников, самые скромные. Не потряс и ассортимент местной торговой точки. О них же ходили легенды, о магазинах, обслуживающих партийную и советскую номенклатуру. В ассортименте этого не было ничего такого, что при желании нельзя было бы тогда приобрести в обычных наших магазинах.

– Дуем на пляж, позагораем, на катере покатаемся, – предложил Вовка.

– А как насчет отмазы? Самоволка же получается. Вздуют по самое не хочу.

– Да батя как раз занимается.

– Ну, раз занимается…

На пляже нас уже ждали. Сестра Вовика Виктория и дочка первого секретаря обкома Турусева. Красавицы рубенсовских форм – не мой идеал, но я уже почти год как постился, и стоило мне приблизиться к большому, но упругому и уже влажному телу секретарской дщери, как организм мой начал немедленно реагировать. Дщерь тоже с большим интересом на меня поглядывала. Однако я решительно двинул мимо изнывающей от жары Сильфиды к катеру. Опыта соблазнения столь важных особ у меня еще не было. Скорость, ветер, холодные брызги… Пятнадцать минут, и состояние организма пришло в норму, а еще минут через двадцать на откосе в белой майке, пижамных штанах и тапочках.

вырос председатель облиспокома

– Ну, – сказал Вовка, – или пан или пропал, – и полез к отцу. Возвратился совершенно счастливый.

– Командующий округа приезжал. Отпуск!!!

Четверо суток мы наслаждались солнцем, воздухом и рекой. К концу пятых спрыгнули с подножки железнодорожного состава и обомлели. На вокзальной платформе г. Тоцка – майор, начальник штаба, как потом выяснилось, и руку держит у козырька. Мы озираться: кого встречает? Оказывается – нас. Любезный до невозможности, и к командиру полка везет.

– Подполковник Гурдин, – представляется тот. И по отечески так: «Ну что, ребята, будем служить? Ступайте, братцы, вас уже ждут в роте».

– Это хорошо ты тогда, Игнатов, к Иконникову подошел, – похвалили я себя. Впрочем, и для Иконникова такой прием был большой неожиданностью. -Вот что значит получить увольнительную из рук командующего округом, – хихикал он, пока мы двигались указанным подполковником направлением.

Картину Репина «Не ждали» помните? Примерно в этом духе нас встретила рота. Точнее та ее часть, с который мы покинули Пензу.

– Вы где, охламоны, были?! Мы все мозги сломали, прикидывая как вас прикрыть. Хорошо хоть нас службой все эти дни не утомляли.

Товарищи лукавили. Их не только службой не утомляли. Их не утомляли вообще. Полк жил сам по себе, а они сами по себе. Сами вставали, сами делали зарядку ( кто делал), чистили зубы ( кто чистил), завтракали и… на Самарку. Она в тех местах узенькая, но, зараза, холодная! И такая прозрачная, что дно видать. В мельчайших подробностях. Вот на ее брегах и коротали время до обеда наши товарищи. А потом до ужина. Сбегают в ближайшую магазку, возьмут пару – тройку «огнетушителей» ( винище красное, дешевое, бормотухой еще звали) и балдеют.

Наше возвращение мало что изменило. И даже тот факт, что к нам прикомандировали лейтенанта по имени Витя (хоть убейте – не помню фамилии, да и не шла она к нему: Витя и Витя) ничего не изменил. И вот эта вот синекура продолжалась чуть ли не пол-месяца. До тех самых пор, пока мы сами не решили, что пора. Пора уже хоть чему – нибудь поучиться. Но только приступили к занятиям, прибежал Витя и с занятий снял. Картошки польской эшелон пришел, и надо срочно разгрузить. Разгрузили. Эшелон. Двух дней не прошло – приходит новый: «Ребята нужно».

Подгребаем к станции – караул с автоматами по кругу, а в центре на корточках – «партизаны», как звали в наше время призванных на сборы запасников. Пьяные-е-е. В дребаган!

Оказывается, именно их, партизан, поставили на разгрузку. Они поразгружали-поразгружали, а потом обменяли пятнадцать мешков картошки на ящик водки и всем строем вышли из строя.

– Ребята, надежда только на вас, – страдальчески смотрят на нас отцы-командиры. Начали кидать, и так умотались… Ноги трясутся, ну еле до части доволоклись. Дня два позанимались артиллеристской теорией – снимают опять. Бетонировать парк. А парк … Конца и края нет. Части в Тоцке кастрированные. В полку человек сорок вместе с командирами – не больше, а техники боевой, всех этих пушек, бронетранспортеров, грузовиков, на полк. То есть, случись что, запасников призывают, и вот тебе – полноценная боевая единица. Ну, начали месить бетон. А время то идет. Скоро погоны пришивать, а мы ни бе, ни ме, ни ку-ка-ке-ку. Ну, скажем, я. По военной профессии – командир взвода наземной артиллерии. Взвод наземной артиллерии – это 25-30 солдат и три 122 –х миллиметровых гаубицы. А я не то, что не стрелял из них ни разу. Я не знаю, с какой стороны в ствол «ядро» забивать. И все точно в таком же положении.

Ну и снарядила мы делегацию и отправили к командиру полка:

– Товарищ подполковник, мы вот тут по хозяйству все время, а надо бы и по специальности чуть – чуть.

– Кругом правы, кругом. Но и нас поймите, – оправдывается начальство. – Работы много, солдат мало. Все – больше никаких хозработ.

Тот день был понедельником. В четверг прибегает Витя:

– Личная просьба от командира полка. Идите, он вас ждет.

Явились, подполковник ребром ладони горло себе режет. Дескать, вот так надо. Комиссия приезжает, а полигон в строительном мусоре.

– Уберем, пораньше нас всех отпустите?

– Слово командира, – божится тот. – Как только полигон очистите – тут же по домам.

Мы все еще усталые ( от бетона в себя не пришли), но уже довольные подгребаем к месту дислокации и понимаем, что не то что раньше, в срок демьбельнуться не удастся. Эвересты, да что там – Джомолунгмы бревен, битого кирпича и арматуры. Но отступать то некуда. Завтракаем – на полигон. Обедаем – туда же. Впрягаемся и до ужина. Так устаешь, что заснуть не можешь, и мысль одна тебя гложет: -Сволочь он, этот наш батя. Знал ведь, гад, что будем мы тут до скончания срока.

И такая тебя злость от этой мысли берет, что поутру ты начинаешь брать больше, кидать дальше. Ну, и на этой злобе мы дня два таки выиграли.

Ноябрь 1972. И вот стою я молодой и хорошенький на родимом вокзале. Лейтенант запаса-артиллерист, и вообще, вроде бы все путем, а на душе – кошки скребут. Я же при всей своей либеральной ориентации, парень был совестливый, и полная моя несостоятельность как командира взвода ну не грела совсем. О чем я и доложил, вставая на учет в райвоенкомате. А райвоенкомом в ту пору был некто Маков. Один из командиров Суворовского, который вдобавок еще и отца моего знал.

Пришел я к нему, и как на духу:

– Товарищ полковник, хреновый я спец. Может, сменим специальность учетную?

Он, конечно, матюкнулся, когда я ему поведал о том, как и чему меня обучали в Тоцком, а потом говорит:

– Вот кабы был ты, Игнатов, партийным, я бы тебя политработником записал, а так через курсы только. Жди, короче. Придет разнарядка из военного института иностранных языков, мы тебя командируем. Ну а принесешь справку об окончании, и специальность перерисуем. А пока…ну что делать: походи артиллеристом. Авось не случится за это время войны.

– Якши, – развожу я руками, и – к Сане. К другану первейшему, с которым не виделись мы ровно год. Еду и предвкушаю, как возьмем хавчика, водочки, и

он расскажет, как жил без меня родной город, и товарищи, в нем обретенные. Расскажет, о школярской лямке, которую продолжает тянуть. Ну и пока я морозил мужское достоинство на КПП, Саня их использовал по назначению: производил разведку боем, чтобы поступить в аспирантуру и времени зря не терял. Он вообще не любитель этого дела – время терять в любых его проявлениях.

«Душа просит романтики, а попа – приключений», – это его любимейшее изречение, чуть жизнь входит в формальную колею – он тут же чего – нибудь да придумывает. Ну взять хотя бы этот наш вояж в Пятигорск.

Пятый курс. Саня только что из Сорбонны вернулся, но уже заскучал, денно и нощно думал, как бы развеяться и придумал.

– Игнат, с девахой познакомился – отпад! И очень удачно трудоустроена – освобожденный секретарь комитета комсомола Пятигорского пединститута. Зовет на зимние каникулы в горы.

И вот я, Саня, Володя Янаев и еще к нам прибился некто Трошин Анатолий с четвертого, едем, как формулировали в старь, на воды. И для начала Сашкина комсомолка предлагает нам общагу. Дескать, перекантуетесь, день-другой, с городом познакомитесь, а потом – в лагерь.

Общага нас встретила жутчайшей , но не идентифицируемой вонищей. Тухлятиной какой-то несет, а что протухло понять не можем. Ну и интересуемся у бабушки – вахтерши. Дескать, что за амбрэ?

Да это вьетнамцы селедку с капустой тушат.

– Свежую?

– В том и дело, что нет. И селедка соленая, и капуста квашеная. Они тут у нас учатся. На педагогов. И стипендию получают повышенную. Но почти всю шлют своим во Вьетнам. Помогают.

Сидим дальше. Ждем ключи от своей обители. Ключи у какого-то Никанорыча, ну, видимо, коменданта, а он вышел «незнамо куда». Ждем – звонок телефона. Бабка по коридору кричит. Прибегает вьетнамец. Хватает трубку: микрофон – к уху, наушник – ко рту и начинает верещать.

Я говорю ему: «Трубу переверни». Он гляделками на меня хлоп –хлоп, и дальше верещать; микрофон – к уху, наушник – ко рту.

– Не обращйте внимания, – шепчет бабка, – они завсегда так ее берут. – И только вьетнамец – в коридор, полотенце вафельное достает и трубку обтирать начинает.

– Ну всю оплюют, – поясняет нам свои действия. –А вот и Никанорыч с ключами.

В комнате, где мы принуждены были коротать ночь, по всему тоже жили вьетнамцы. Селедочный дух успел уже выветриться, но над каждой из четырех коек висел портрет дядюшки Хо и распорядок дня хозяина койки, где на французском (совсем еще недавно Вьетнам был колонией) все было расписано даже не по часам – по минутам. Даже чистка зубов не была забыта.

Ну и только мы разнуздались, в проеме двери возникло крошечное создание и тонюсеньки голосом, но на «чистом» русcком языке вопросило:

– Люаньдма?

– Чего? –не поняли дружно мы.

– Люаньдма?

Раз пять мы заставляли девчонку повторять вопрос, пока до нас не дошло – посетительница спрашивает: нет ли дома девушки по имени Лю Ань.

– Нет – облегченно выдохнули четыре глотки. Гостья выпорхнула, Янай устремился вслед. Убегал за одной, вернулся с двумя. Усадил рядком за стол и: – Щас спою, -говорит. – Сказание о китайском юноше.

А надо сказать, что сказание это такое же длинное, как волжская кругосветка, в процессе которой оное и было сочинено Янаевым и Кузиным под собственный гитарный аккомпанемент. Впервые публично исполнено на одной из студвесен, и речь там шла о том, как этот самый юноша, живущий в деревне на берегу большой и мутной реки Янцзы, ежегодно оправлялся в город на заработки.

– И в первый год, – пел Янай, – поехал юноша на заработки в город и вернулся в деревню на велосипеде. И во второй год оправился юноша на заработки в город и вернулся на мотоцикле. И в третий год отправился юноша на заработки в город и вернулся на автомобиле…

Но мало того, что сказание длинное. Оно еще и двух языках поется. Сначала – на русском, а потом – на «китайском». И вот «китайского» выдержать не возможно. Мы хором под мелодию воспроизводим звуки, как нам казалось, очень похожие на китайский язык, а ключевые слова произносим по-русски:

«Хиня, хиня, хиня ха, хиня, хиня ха

Велосипед

Хиня, хиня, хиня ха, хиня, хиня ха

мотоцикл

Хиня, хиня, хиня ха, хиня, хиня ха

автомобиль»

Мы лежим на кроватях, еле сдерживая себя от смеха, а гостьи абсолютно серьезны, сидят за столом и не понимают, почему нам так весело.

– А теперь, – продолжает представление Янай, – ответная песня. – Просим, вас, девочки.

Те мотают головами. Дескать, нет. Дескать, смущаемся. Янаев – на колени. Вскочили в ужасе и в один голос – «Лесная песня».

…?

Эта их лесная песня оказалась даже длинней, чем наша «китайская» баллада. Вьетнамки пели, стоя перед столом. И лились звуки непонятные нам, схожие с нашей абракадаброй на «китайском». Мы уже начали скучать от однообразия, как вдруг прозвучало знакомое «ку-ку». Это пела кукушка во вьетнамских джунглях. И именно от этого знакомого «ку-ку» мы уже не просто лежали – мы умирали, сдерживая хохот, вспоминая нашу «китайскую» балладу. Но не станешь же портить международные отношения. И кто-то, борясь с хохотом, вцепился зубами мне в задницу, кто-то всю руку себе искусал. Я запихивал в рот подушку, но когда почувствовал, что не помогает, выскочил в коридор. Ну, вроде как по надобности. Вскоре ко мне присоединился Саня. Потом из комнаты вылетел Анатолий. Наконец, ее покинули и наши гостьи. Мы не рассчитывали обнаружить Янаева в живых. И расчеты наши оказались верны. Захлебнувшийся хохотом Янай довольно долго не подавал никаких признаков жизни. Но очухавшись, часов до трех не давал нам спать, требуя похвалы за доставленное удовольствие.

Наступило серое зимнее утро.

– Быть в Пятигорске и не почтить память Михаила Юрьевича? Я полагаю это неправильным, – предупредил Янаев, закончив бритье и начал сдирать с нас простыни.

Мы хотели его сразу убить. Но, подумав, решили казнь отложить до момента возвращения с легендарной вершины.

Ловим тачку. За штурвалом грузин. Минут пять едем молча. Потом Янай говорит.

– Генацвале, если не возражаешь, мы споем тебе грузинскую песню.

– Пой, – соглашается генацвале.

– Однажды русский генерал вдоль по Кавказу проезжал

И грузинскую он песню по – мингрельски напевал, – заводит Янаев.

– Тая, тая, тая, тая, та, – подхватываем мы.

И так куплетов десять.

– Ну, – интересуется Вовка у грузина. – Как песня?

– Шум есть, а мелодии нету, – делится тот впечатлением и тормозит: приехали.

Есть мнение, что Лермонтов дрался с Мартыновым совсем не у подножия Машука, где в 1915-м установили созданный Микешиным обелиск. Что дуэль была у Перкальской скалы. Но мы тогда ничего этого не знали. И грузин, видимо, не знал. Так что сгрузил нас у Машука, где мы сначала читали из Лермонтова, а потом решили реконструировать трагические события, и сначала долго спорили, кому из нас быть поэтом, а кому его убийцей, а потом тянули спички, поручив распределение ролей жребию. Грузин наблюдал за нами из своей видавшей виды тачки, и, судя по скепсису на его лице, и наша интермедия веса в его глазах нам не прибавила. Зато в лагере мы просто купались в лучах славы.

Лагерь был разбит в горах. Недалеко от Домбая. Жить предстояло в деревянных домах с печным отоплением, и первое время мы печку топили исправно, а потом бросили. Чересчур хлопотно, да не больно надо. Минус пять от силы. Шапки –ушанки на голову, под одеяло, и распрекрасный сон. Да мы вообще тогда на бессонницу не жаловались. Молодые были, здоровые. На недостаток женского внимания тоже. И по тем же самым причинам. Но был в группе отдыхающих студентов некто Боря с музыкального факультета Краснодарского пединститута. Нет, спал и он прекрасно на горном воздухе, но с девушками у парня не получалось никак. В Краснодаре не получалось. И он, по собственному признанию, сильно рассчитывал на Домбай. А главную ставку делал на свой вокальный дар. Певец, в самом деле, готовый. Ну, просто вылитый Эдуард Хиль. И пел из репертуара Хиля. У нас же вечерами концерты устраивали. И мы, разумеется, в них участвовали. Ну и Боря. И коронным бориным номером была знаменитая тогда песенка «Как хорошо быть генералом». А мы пели всякую белиберду, вроде той, которой Минай соблазнял вьетнамских девчонок. Но почему – то именно это работало. В домике у нас вечно толокся народ. И не только поклонницы, но и поклонники. Последних, подозреваю, привлекали не столько наши домашние выступления, сколько реки вина. Нет, буквально реки. Стоило сухонькое в местном продмаге 70 копеек, мы ходили к этому нашему водопою с дорожной сумкой и пока народ всю ее не опустошал, спать не расходился. А в лагере по утрам – физзарядка. Всем гуртом и на свежем воздухе. Ну мы раз не вышли, не вышли – два. Директор лагеря к нам с визитом. А у нас барда-а-ак…

– Что же вы на зарядку не ходите? И бардак у вас.

Шура – ему:

– Щас уберем, – а сам рукой под койкой шарит. Нащупал бутылку, горлышко обдул, набрал содержимого в рот и начал подметать, опрыскивая пол вином.

– С чем это вы подметаете? – задал риторический вопрос директор.

– Сухое. А больше нечем. Не верите? Убедитесь. – И стакан ему наливает. Тот – хлоп.

–В самом деле – вино. Но все-таки так ребята нельзя: беспорядок в домике. И на зарядку не ходите.

Саня ему еще стакан. Я подключаюсь:

– Ну и вы нас поймите, товарищ директор. Сессия все соки выжала. Ну, какая может быть физзарядка.

– Ну, ладно-ладно. Но чтобы без баловства. – И третий стакан – хлоп.

Больше проблем с дирекцией у нас не было. А что касается девочек. То они изначально не чаяли в нас души. И не только они. Местная районная газета поместила восторженный отклик на наши выступления в рубрике «Таланты земли советской». Про Борю это периодическое издание даже не упомянуло.

– Да что же это такое! – возмущался Борис. – Поете вы погано, а зебры (он девчонок зебрами звал, а мужиков филинами) табунами скачут. И журналистка эта их местная чуть не захлебывается восторгом. А обо мне эта зебра ни строчки. Да еще врала весь вечер, что ей в номер писать, а сама всю ночь тут пила с вами. Почему не со мной? Почему они все от меня шарахаются?

– Боря, – приобнял «одинокое серце» Санька, – ты не верно, друг, действуешь.

– Почему?

– А потому что не в том направлении мыслишь. Давай рассуждать вместе. Девчонка она ведь чего больше всего в интересующем деле боится?

Боря завис.

– Правильно, – продолжил, выдержав паузу Саня. – Забеременеть. Поэтому, вот тебя Боря резиновое изделие №2. Зажимаешь в левой руке, подходишь к намеченной жертве, открываешь кулак и говоришь: « Не бойся, ничего не будет» Ферштейн?

Боря схватил изделие и выскочил из «бунгало». Возвращается злой как черт.

– Что случилось, Боря?! – кинулись мы к нему.

– Да пошли вы…филины.

Хлопнул стакан вина, и только после этого мы узнали, что с Борей произошло.

– Че случилось, че случилось… А то, что показал я ей презерватив, сказал – не будет ниче. А она меня по морде – хлысть и вдоль забора рысью. Зебра!

***

Вспоминая беззаботные студенческие годы, я незаметно для себя оказался у сашкиного дома.

Год мы с Саней не виделись. Звоню. Открывает и буквально с порога: « Володька, есть проблемы». И начинает повествование.

– Организовали мы, – повествует Санек, – вечеринку на Новый год. – А Славик Никодимов, ну ты знаешь, с филфака, решил шуткой юмора блеснуть и состряпал газетку, в которой увековечил всех нас в образе политического бюро путем замены голов.

– Стоп. Чьих голов?

– Ну, вырезал из плаката какого-то из Политбюро, поснимал у них головы, а на освободившиеся шеи наши приставил. Ну и понаписал еще чего-то про перспективы. Ну, Новый год же. Подводим итоги прошлого, строим планы на будущее. Ну, в этой его развязной манере.

– Ну и?

– Ну и кто-то сдал. Ну и нас всех начали тягать. Главное же были только свои. Ума не приложу, чьих грязных рук дело.

–Та-а-к. А почему проблемы у меня?

– Будут, Володя! Обязательно будут. Твоя ж голова там тоже есть. На месте головы Алексея Николаевича Косыгина.

– Моя голова? А я то сам при чем? Пока вы там черти че рисовали,безобразничали, я на КПП мерз. Я Родине служил, Саша.

– Ну, ты же вернулся. Наверняка, вызовут. Так уж дай нам какую надо характеристику. Как бывший президент клуба интернациональной дружбы. А? Ну там, комсомольцы, и все такое…

– Не дрейфь. Солдат ребенка не обидит. Но кто же все – таки – стукачок? Кто там был, кроме тебя и Никодимова.

Саня разводит руками, но в процессе жизни выясняется, что проблемы возникли не только, и скорее не столько из-за самиздата неугомонного Славика. По рукам этой нашей компании как раз в то самое время ходили «Крохотки» Солженицына. Запрещенные к публикации в Союзе и изданные во Франкфурте. И именно это то и привлекло внимание органов. Книжка была на тот момент у Славика. Потому к нему и пришли. Пришли за книжкой, а обнаружили еще и этот его монтаж. Ну и стали вызывать на беседы, всех, кого он в том монтаже своем засветил.

Меня не вызвали. И я начал думать о трудоустройстве. В принципе мог бы вернуться во французскую школу. В армию же я уходил из французской, и по закону они обязаны были меня принять в свое лоно по возвращении. Но я вспомнил, как неуютно мне было в лоне этом весь последний год. Вспомнил характеристику, которую директриса накатала для армейского начальства. Отвратная совершенно, не то что в армию – в тюрьму с такой не возьмут, а расстреляют на месте. Разумеется, я ее по прочтении выкинул. Порвал на мелкие клочки и – в ближайшую урну. В армию с удовольствием брали и без каких бы то ни было характеристик, поскольку служба в СА хоть и была согласно Конституции почетным долгом и священной обязанностью, но как-то народ не больно стремился.

Короче, в школу я не пошел. Взялся вести французский в строительном институте на 0,5 ставки, но маловато выходило по деньгам, а тут – звонок. Башмаков, один из моих вузовских преподавателей, а в тот момент еще и завкафедрой французского.

–Володя, не хочешь у нас поработать?

Мне дали группу начинающих. Я доработал свой фонетический курс, обогатив его целой системой придуманных во время дежурств на КПП упражнений, и стал ставить произношение в такие кратчайшие сроки, что даже самые отъявленные скептики из коллег начали смотреть на меня уважительно. Это был отличный стимул к тому, чтобы начать подготовку к сдаче кандидатского минимума. План же был. Аспирантура, загранкомандировка, а там…Но случилась весна. А она бывает, как вы наверняка знаете, еще и студенческая. И меня, ну наверное как самого молодого, назначили ответственным за подготовку. Я и не сопротивлялся. Мне нужна была безукоризненная характеристика. И я уже был ударником педагогического труда, и реноме общественника только бы прибавило характеристике блеску.

Так вот, я отвечаю за студвесну от преподавателей, а от студентов на эту работу ставят девушку по имени Ксения. Но мне ее представили как студентку-отличницу, активистку с набором ораторских, организаторских и артистических способностей.

Пятый курс. «Англичанка». Довольно высокая крашеная блондинка с миндалевидными глазами и очень ухоженными руками.

– А пальчики то пальчики! – восторгался Маяковский . Маяковский, целуя руку юной Ахматовой. Вот это наш случай. Знакомимся и приступаем к разработке сценария. И чувствую, девочка заинтересована. Девочка заинтересована, я свободен. Во всяком случае, физиологически. Но у меня, если вы помните, правило: по месту службы и учебы шашней не заводить. Но год воздержания! А тут что ни вечер – то с Ксюшей. Репетиция, народ весь на сцене, а мы вдвоем в полутемном зале. Заканчиваем поздно, и я, разумеется, ее провожаю. До Драматического театра. Она живет где-то неподалеку. Пока еще не знаю, где именно. Да и не стремлюсь узнать – случись на ее месте любая другая, я испытывал бы ровно то же томление. Ну и возникает желание напряжение снять. И чувствую, что она совсем не прочь мне помочь. И я решаю развить успех, но есть только одно место, где мы могли бы остаться вдвоем. Комната в коммуналке, принадлежащая моей троюродной сестре. Сестра замужем за одним нашим местным режиссером. Живут на привокзальной площади вместе с родителями Вали, в престижном доме, где проживает все железнодорожное начальство. А коммуналка в настоящий момент пуста. И предлагаю Ксении навестить сестренку.

Валя, Валечка, Валюша. Одних со мною лет, миниатюрная такая. Симпатия у нас с ней взаимная и большая, но муж ее на дух меня не переносит. Возможно, из – за этой симпатии и не переносит. Муж ее холоден. Вяло пожимает мне руку, с недовольной физиономией удаляется в свой кабинет. Валюшка греет чай, что весьма кстати, март, и довольно холодно. Греет чай, кормит нас пирожками…

На хату мы не пошли (Ксения вдруг засобиралась домой), но разгоряченные чаем долго целовались в Валюшкином подъезде. Я думал, что поцелуями дело и ограничится, и совсем уж было решил искать новый объект для снятия напряжения. Но девушка вдруг стала звать меня к себе. Подумал – созрела, соглашаюсь, и куда, вы думаете, она меня привела? В тот самый обкомовский дом.

– Это кто же у нас папа? – тоскливо думаю я.

Папа оказался корреспондентом газеты «Правды». Причем сразу по двум областям. Нашей и соседней.

Третий этаж. Прихожая небольшая, но гостиная – мяч гонять можно. Паркет. Обстановка при этом наискромнейшая. В прихожей – фанерный шкаф. Гостинная была приспособлена под рабочий кабинет отца и одновременно служила ему спальной комнатой. В комнате этой стоял его рабочий стол, два книжных шкафа из чешского гарнитура, два книжных шкафа советского производства 40х-50х годов, предположительно. И железная кровать с панцирной сеткой и шишечками. Другие две комнаты были мебелированы примерно так же скромно, главным атрибутом которых были железные кровати с панцирной сеткой.

Конечно, отец с его возможностями мог бы достать и более современную мебель. Но, вероятно, вещизм считался не главным смыслом жизни, а скромность в быту – достоинством настоящего коммуниста.

– Да, вроде бы – наши люди, – говорю я себе, но сердце тяжелое. Не люблю я знакомиться с родителями раньше времени. По опыту друзей, ты в этом случае вступаешь в неравный бой против целой семьи. А жениться я не хотел.

А люди действительно – наши. Мамаша милейшая. И папаша симпатичный. Книжки про мужественных людей пишет. Но сам дочуры своей побаивается. Робеет как-то перед ней. Тушуется. Заискивает даже. Но видно было, что любит ее очень. В газетчики из-за таланта взяли, ну и из-за классовой чистоты. Из беднейшего крестьянства он. И сначала селькором был. Потом взяли в штат. А дочка – вуз заканчивает. Специализация опять же не хухры мухры, а английский. Ну и вообще продвинутая. Психологией интересуется, философией. В филологии вообще считает себя экспертом. -Для меня не читать, все равно что не дышать, – говорит с придыханием. И отца своего, тексты его критиковала резко. Хамовато даже. Он улыбался смущенно.

Ну а в тот вечер мы ели пироги. Матушка большая была по пирогам мастерица. Ну и выпили за знакомство. А потом она пригласила меня в свою комнату. Стала доставать книжки из шкафа, и гнать чего-то про неисчерпаемость вселенной, многоликость мира и человеческих проявлений в нем, про диапазон страданий и этику поступков… Ну знаете как в том анекдоте. Мужик просит приятеля: «Познакомь с культурной девушкой. А то я все один да один.»

– «Есть одна». Приводит. Оставляет одних. Сидят, чай пьют с вишневым вареньем. Она ему об архитектуре рассказывает, о литературе, демонстрирует свою интеллигентность. А он молчит. «Чего же вы молчите? Я все рассказываю и рассказываю, а вы все молчите и молчите». Поскреб он в затылке и говорит: « Давайте лягимте скорее в койку».

– Знаешь, о чем я мечтаю порой? – прижав к груди томик стихов, – спрашивает моя у меня. -Уединиться и писать, писать, писать. Больше всего на свете я хочу заниматься литературным творчеством. А еще взять опекунство над сиротой. А еще хочу много-много детей.

Затем мы яростно целовались, лежа на кровати. Под зеленым светом плафона настольной лампы. Я все куда-то скатывался вниз с перины и огромной подушки. Но пытался добраться до заветного места. Ничего у нас не получилось… Да и родители были дома.

После мы долго сидели в сквере. Есть там один неподалеку. И я глядел на не зашторенное окно пятиэтажки, что стояла напротив, на красный ковер на стене, он почти весь был виден, и недоумевал: ну почему, почему такое тяжелое сердце? Что за приступ тоски? Ничего ведь не произошло. Ну, обласкали друг друга. Ну, с кем не бывает. Как встретились – так и разойдемся… Куда я опять лезу?

Подошел мой автобус.

– Ну, пока, – чмокнул я девушку в щеку и обнаружил на лице ее какое-то странное выражение. Губы сладко улыбаются, а глаза как две колючки. Так на меня она смотрела впервые. Прочла мои мысли? Но даже если и прочла. Я же ничего ей не обещал. Даже про любовь ей не врал…

На следующий день, вечером, отправился я к Ксении, чтоб пригласить ее прогуляться.

Звонок. Она открывает дверь. Выходит на площадку.

– Володя, я должна сообщить тебе кое-что важное.

Пауза. Лицо серьезное.

– Что? Что случилось?

– Вчера, мне неловко об этом говорить.

Пауза.

– Ты. Ты мне повредил девственную плеву.

– Как? У нас же ничего не было! Этого не может быть!

– Может… Подожди.

И она скрывается за дверью квартиры. Тут же появляется и показывает беленькую тряпочку с капелькой крови.

– Сегодня я не смогу с тобой пойти. Мне надо все это пережить. Прости.

Дверь закрывается. Стою в недоумении, разинув рот.

– Вот попал так попал! Ну, доигрался, мальчуган! Она же – студентка. Я же работаю там… Заигрался в разведчика недр. Придурок!

Другому на моем месте было бы наплевать на эти белые тряпочки. Но, к сожалению, я был устроен как-то не так.

***

Свадьба не была шумной, скорее тихой. Черная «Волга» из обкомовского гаража, белое платье, фата… Самые близкие родственники и друзья. Застолье организовали в этой их большой гостиной. Зале, как называла комнату мамаша. И жить мы стали у них.

– Ты прав, – шептала она, лежа рядом, – Ты прав, сироты нам ни к чему. У нас будут свои дети. Много-много детей. И мы воспитаем из них настоящих советских людей. Они вырастут полные собственного достоинства. Честными, смелыми. И никогда, никогда не услышат ни одной нашей ссоры. Мы с тобой педагоги и своих детей травмировать не станем. Мы вообще ссориться не будем. А если возникнут проблемы, мы будем их обсуждать. Но тоже не при детях. Мы будем обсуждать их на нашей кухне. Это будет наша с тобой исповедальня. Ты будешь мне говорить о том, что тебя во мне не устраивает. Я буде тебе говорить, что не устраивает меня в тебе. И мы будем находить компромиссы. Да?

– Ну, конечно, – поспешил я ее заверить. Мне чертовски хотелось спать.

Поначалу, впрочем, и повода не было что-то обсуждать. Да и времени. Днем я работал, она училась. А вечерами мы мотались то в Драму, то в Филармонию. Ксения была заядлой театралкой.

Что я чувствовал все это время? Ну кроме желание есть, спать и заниматься сексом? А ничего. Какая-то тотальная анастезия, накрывшая после той ее фразы относительно порванной плевы.

Я ничего не чувствовал, и ни о чем не думал. До тех самых пор, пока меня не призвали на кухню для серьезного разговора.

Через два месяца после свадьбы Ксения сказала, что ждет меня там. И отправилась первой. Мы могли бы побеседовать и в комнате. Мы там были одни. Но доктор сказал: в морг, значит в морг.

Вошел, она предложила мне сесть. Сама стала ходить из угла в угол, словно собираясь с мыслями. Потом села напротив и, выдержав еще одну театральную, но уже более короткую паузу, спросила:

– Володя, ты говорил, что у нас будет много детей.

– Я?! Ну, да. А в чем, собственно, дело?

– Так почему ж ее нет?

– Кого?

– Не старайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле! Вот уже два месяца мы живем регулярной половой жизнью, а беременность не наступает. Я была у врача. Со мной все в порядке.

– Со мной тоже.

–Ты разве был в больнице?

– Нет.

– Как же можешь утверждать? Я так мечтаю о детях! Ведь дети –это…

Не десять, не пятнадцать, не двадцать минут. Не менее часа, она мне объясняла, что значат дети в жизни людей, и как я виноват в том, что эта ее мечта не осуществляется.

– Но ты молодая. Мало ли что. ..

– Проблема в тебе.

– Да как это во мне, если, – не выдержал я…

– Что «если»?…

О Ане она не знала. В стране меняли паспорта, и в новом моем отметке о браке и его расторжении не было. А сам я не склонен был посвящать еще и ее в эту свою историю.

– Ну… я бы, наверное, чувствовал, что что-то не так.

– Совсем не обязательно.

– Ну, хорошо давай попробуем еще, – предложил мировую. Я полагал, что все само собой рассосется. Не рассосалось. Ровно через месяц она опять вызвала меня на кухню, про себя я стал называть этот ритуал «заседанием политбюро», и начала насиловать на предмет моей мужской состоятельности.

Елки – палки – надо идти. Пошел. Кроме вендиспансера, который я уже имел удовольствие посещать, у нас был еще один. Этот находился в старинном особняке в самом центре города, где у нас был областной суд, УВД, КГБ, и корпуса суворовского, бывшего суворовского, ну и наш вуз.

– Так, посмотрим, – сказал доктор и протянул мне презерватив. – Ну что смотришь? Двигай в туалет и включай фантазию.

Вот говорят, что у России две извечных беды – дураки и дороги. Врут – три. Дураки, дороги и туалеты. Облупленные стены, засранные толчки, вонь такая, что кружится голова…Нет, может, кого –то только такая обстановка и возбуждает… Короче, бросил я этот его презерватив и до дому.

– Ну? – интересуется суженая.

– У меня все в прядке.

– Да?

– В полном, – настаиваю и оказываюсь прав.

Мы таки сыграли в очко, о чем мне было торжественно сообщено на очередном заседании «политбюро».

– Нет, тут вручением почетных грамот и переходящих знамен дело не ограничиться, – думал я, принимая поздравления от тещи и тестя. И не ошибся. Выпроводив родителей, супруга плотно прикрыла за ними дверь и, поглаживая брюшко, которое все еще был плоским как в первый день нашей близости, выдвинула мне новое обвинение.

– Малышу так много надо. Ты уверен, что сумеешь нас обеспечить?

Я получал 125 рублей. Ставка ассистента. И конечно она права – не разгуляешься. Репетиторство могло бы отчасти снять финансовое напряжение, но лишь отчасти. Решил поискать дополнительных часов в сопредельных образовательных учреждениях. Иду коридором альма –матер, размышляю с какого начать , навстречу Кира Львовна. С нашей же кафедры дамочка, но год была в загранкомандировке. В Алжире трудилась.

– Как съездили, Кира Львовна. Поди, машину купили?

– Уи, Володя. Ля Вольга ля нувель.

По – французски, она говорила примерно также как холоп из «Вишневого сада». Но, тем не менее – «Вольга».

– Трудно, наверное, устроиться?

– Да совсем нет. Приходишь в «Зарубежнефть» и говоришь, что переводишь с французского и хочешь поработать в Алжире.

–Неужели возьмут?

– Парней там берут, не раздумывая.

Рванул в Москву, и действительно:

– Парни нам во как нужны! Жди вызова.

Я ехал домой и не верил своему счастью. Алжир. Алжир! Это же практически Франция. Нет, возможно, мне и не удастся выбраться, но для Катрин это не составит труда. И я не думаю, что в Алжире нас будут пасти так же как пасли в Казани и Москве. И мы, конечно же, что-нибудь придумаем… Стоп! Кадет, опомнись! Что ты несешь. Во-первых, едешь ты в Алжир не один, а с законной супругой – таково условие контракта. А во-вторых, кто тебе сказал, что ГБ в свете всего, что у них на тебя есть, тебя выпустит?

Батя. Меня опять выручил батя. У него был товарищ. В Отечественную служил в СМЕРШе, а после Отечественной – в КГБ. К нему мы и отправились. Тот нас к начальнику своему – генералу, и мне: «Рассказывай».

– Да вот, говорю, переписывался с одной француженкой. Интенсивно. Практика же нужна в языке. Потом в лагере международном встретились, ну и…

– С кем не бывает, – вмешался отец. – По молодости.

– Ну а сейчас – что? – спрашивает генерал.

– Да давно уже никакой переписки. Я женат. Жена беременная. Ждем сына.

– Ну, раз все в прошлом… Езжай.

Из конторы я не шел. Летел. А когда получил вызов, выяснилось, что Ксения в Алжир не может. Вот-вот родит. И после родов не сможет. Советских детей в загранку пускали только с трех месяцев. Созвонился с Москвой – никаких препятствий. Один! В Алжир я лечу один.

Был месяц май 1975-го. В Москву вызвали за несколько дней до вылета, чтобы оформить бухгалтерские документы, пройти инструктаж в «Зарубежнефти». Ну, и, конечно, самое главное – это собеседование в ЦК КПСС на тему: «Поведение советского специалиста зарубежом».

Наконец, наступил день вылета: 19 мая.

Я в «Шереметьево» и поднимаюсь по леснице боинга алжирской авиакомпании. Точно на таком улетала в Париж из Москвы Катрин. И когда я вошел, мне показалось, что пахнет ее духами. Я даже взмок. Но то были не ее духи. И вообще не духи – ароматизаторы. Благоухал салон. И по этому благоухающему и изысканному салону двигались потрясающей красоты стюарды. Высоченные стройные мальчики в приталенных с прямыми плечами пиджаках темно-синего цвета. Боже мой, я чувствовал себя крон-принцем как минимум.

Взлетели, и минут через тридцать стюард предложил пассажирам перекусить. Я не ел с предыдущего вечера. Кусок в горло не лез. И сейчас вдруг почувствовал, что чертовски проголодался.

Проглотил все, кроме соли, сахара, сырка и джема и по советской традиции стал складывать все это себе в сумку.

– Сувенир, – пояснил стюарду. – На память. Тот понимающе улыбнулся, и через несколько минут принес мне здоровенный кулек полный сырков и палеток с джемом.

Когда мы приземлились, в столице Алжира царила глубокая ночь.

Глава 10

“И мы будем брать в аренду Ситроен и ездить в Ниццу”, – мечтала Кати, накручивая на палец прядь моих длинных (я стригся тогда под битлов) волос.

“Мы купим Bugatti. Я вымету все парижские улицы, мы купим Bugatti и исколесим всю Европу. А потом сядем на паром и – в Алжир …”

Я летел в Алжир самолетом. И без Катрин. Город спал, когда наш Боинг приземлился в аэропорту Дар-Эль-Бейда. La Maison Blanche – по французски. А по-нашему – Белый дом. Встречал Саша Иволгин, переводчик.

Нас было несколько, новичков, и к месту дислокации мы ехали на миниавтоавтобусе. Мини! А не микро, как у нас сейчас говорят. Ну просто все внутри ходуном ходит, когда слышу по телику – “микроавтобус”! Или вот это вот идиотское – “в разы”. “В разы увеличились надои молока”! Ну кто бы уже сказал этим всем нашим “деятелям”, что по-русски – не “в разы”, а “в несколько раз”, и что в микронах удобно микробов измерять, но никак не автобусы!

Но я отвлекся. Короче, едем. Темень страшная, дороги узкие, забор длинный и в свете фар серый. Тормозим у высоких металлических ворот. Араб в чалме и бурнусе (плащ такой с капюшоном из верблюжьей шерсти) распахивает ворота эти, въезжаем – низкое серое здание. Cаша – мне: “Твоя вилла. Держи ключи”. Отпираю и – потерялся в дверях: двери, двери, двери…

– Соображай, давай, быстрей, – смеется Иволгин, – и дуй на соседнюю виллу – выпьем за знакомство.

– Яволь,– говорю и начинаю исследовать территорию. Четыре комнаты. Все меблированы. В большой, метров тридцать, гостинной еще и камин. Спален – три. На кроватях каждой стопочкой выложено благоухающее белье, а в кухне, кроме мебели, французская автоматическая плита “Розьер”. Ванная и туалет сверкают кафелем, а газовая колонка греет и воду, и радиаторы.

Дом председателя облисполкома, где мою самоволку переквалифицировали в отпуск, по сравнению с этой виллой – жалкая хижина. Тем более, что стояла вилла, как обнаружилось, на самом берегу самого,пожалуй, фешенебельного моря. Ну если так про море можно сказать.

Я не верил своему счастью. А счастья все прибывало.

Работать мы должны были в Министерстве нефтяной и газовой промышленности Алжира – Советский Союз оказывал разнообразную помощь освободившейся от “коллониального гнета” республике. Помогал, в частности, разрабатывать нефтяные месторождения. В мои обязанности входило обеспечение коммуникаций между алжирскими и советсткими специалистами. Осознание отвественности того, что мне предстояло, несколько омрачало радость встречи с “загнивающим Западом”.Точнее – северо-западом Африки. Но меня и тут ждал сюприз. И тоже приятный.

Осмотрел я владения, распоковался и двинул, как договорились, на соседнюю виллу. Кроме Иволгина, там были уже все, летевшие со мной новобранцы. Санек хлопотал у стола, сооружая что-то вроде фуршета. Я выставил бутылку водяры и стал извиняться за скудость закуси: кроме сырков от стюарта, у меня с собой не было ничего.

–Годится, – успокоил Саня. Разлил – выпили.

Завтра мы вас трогать не будем. Оставайтесь. И вот вам по сотне на брата. Жрачки купите у нас в магазинчике. Он один в поселке, но неплохой. А динары с получки вернете.

Я сам себе позавидовал.

***

Из трех спален выбрал ту, что смотрела на море, и где стояла широченная (настоящий сексодром) кровать. Застелил, но уснуть не удавалось. Перевозбудился, да и с постелью что-то не ладное. С полчаса ворочался, пытаясь устроиться поудобнее – дохлый номер. Вскочил, дернул простынь… Черт! Не постель – дурная, а я – дурной. Все же в этой шикарной хате новенькое. Матрас в том числе. И если у нас и продуктовые пакеты из полиэтилена были в таком дефиците, что один по нескольку раз использовали, предвательно вымыв и высушив, то здесь в полиэтилен и мебель заворачивали. Ну и мой матрас был в такой упаковке. Содрал я ее, лег, и только начал кемарить – скребется кто – то. “Уж не тарантул ли? А, может, змея?” – думаю. Африка как – никак. Хоть и Северная.

Врубил свет, комнаты обошел – никого. Только лег – опять шебуршат. Так с выпученными глазами под шебуршанье и пролежал до рассвета. И только забылся – звонок в дверь. Иволгин.

– Я че пришел, – говорит. – Деньги -то у вас есть, а где магазин вы не знаете. – И объясняет, как к магазину пройти. А ему – про “ночные шорохи”.

– Да воробьи это! – хохочет Санька. – У них гнезда в этих…ну, коробках, к которых жалюзи крепятся. Ты жалюзи опусти…

Так я ж все воробьев передавлю!

– Ну, жди меня. Зайду после службы – чего-нибудь придумаем.

Иволгин ушел, а я, так и не сумев заснуть, двинул за “писчей” в указанном направлении.

“Торговая точка” и впрямь оказалась небольшой, но изобилия, которое я в ней обнаружил, не было, думаю, и в спецраспределителе, где отоваривается наша партийно-советская номенклатура. Чего только нет! И каждый продукт в немыслимом для советского человека ассортименте. Даже чесночный творог я там нашел. Но попросил курицы, картошки и овощей.

– Препаре? – поинтересовался продавец, имея ввиду птицу.

– Препаре, препаре,– закивал я. Араб вспорол курице брюхо, вытащил потроха, набил зеленью…

К автоматической французской плите “Розьер” прилагалась не только подробнейшая техническая интструкция. Прилагалось и описания блюд, которые на этом чуде кухонной техники можно готовить. Минут сорок листал толстенную на глянцевой бумаге книженцию и решил сочинить “ птицу на вертеле” и “картошку фри”. Насадил тушку на шампур, нарезал поддон картофеля, через сорок минут у меня был пир горой. Я же еще бутылочку сухого взял поздравить себя с успешным началом новой жизни. А после трапезы сытый и слегка подшофе, растянулся на пляже.

– “Ай, – думаю, – кайфуша! Да еще денег дадут. Да много денег!”

Вечером заглянул Иволгин.

– “Ну как обустроился? Маней хватило? Вот держи еще – завтра опять с нами не поедите. До Алжира 26 км. Возят автобусами. А их только два, оба – мини, ездить же в мини стоя тут не велят. Так что придется вам погулять, покуда третий не получим.

Гуляли мы неделю. В понедельник следующей нас повезли в министерство.

Контракт, который со мной заключили на два года, был внушительный – одних только переводчиков душ шестнадцать. А сколько технических специалистов! Инженеров- нефтянников около сотни… Директоров двое: один c советской стороны, другой- с алжирской. Знакомят с алжирским – мосье Шель Баби.

Довольно высокий, с вьющимися коротко стриженными волосами, при усах, симпатичный, но с небольшим деффектом речи и говорит так быстро, что я порой смысла не мог уловить, не то что дословно перевести сказанное. Первый наш с Шель Баби разговор, был, к счастью, недолгим. Выяснив, что на родине я преподавал в пединституте, месье директор, определил меня в отдел техники безопасности.

Старшим переводчиком контракта был грузин – Георгий. Язык знал на уровне, которого даже продолжительной стажировкой не достигнешь. Однозначно Георгий рос в среде, где французский норма. Но было ли это во Франции, или его грузинские родственники владели языком в совершенстве, так и осталось для меня загадкой. Георгий предпочитал не вдаваться в подробности своей биографии, а в остальном казался отличным парнем. Вполне дружеские отношения сложились у меня и с другими переводчиками, хотя поначалу я не вызвал у них симпатии. И даже наоборот.

– Вот твой стол, – показал Георгий. – Вот справочники, вот – текст, вот ребята, у которых сможешь, если что, прокунсультироваться. Твоя главная задача сейчас – освоить техническую терминологию. Я в таких случаях собственный словарь составляю, и тебе рекомендую. Месяц трогать не будем. Так что сиди – умней.

Cижу, умнею. День умнею, второй, третий, на четвертый прихожу в сознание: “Екорный бабай! У меня ж сын вот-вот родится! Если уже не родился!” Иду к Георгию: надо позвонить в Россию. “Святое дело, генацвали! – расплывается тот в улыбке и объясняет, как добраться до Главпочтампта.

– Cпускаешься, – говорит, – на Дедуш Мурат (центральная в Алжире улица), ну вот по этой леснице крутой, что у министерства, и – вперед до Василия Ивановича.

До какого Василия Ивановича?

Ну, памятник АБД Эль-Кадеру, их Чапаеву. За памятником здание с закругленным таким фасадом. Это и есть -Главпочтампт.

Сделал все, как велели, сижу. Час сижу, два – нет связи с Союзом, хоть лопни! А на календаре 26 мая. 26 мая 1975 года.

27-е , и я опять – к Георгию. Отпустил и на этот раз. Ну, думаю, не уйду, пока не соединят. Cел, и только развернул журнальчик какой – то иллюстрированный – зовут: “Совесткий Союз – четвертая кабина”. Я туда – прыг! “Слава! – слышу кричит тесть, а дальше звук уплывает. “Что вы говорите?! -кричу я. – “Я тебя не слышу, – кричит тесть. -”Вы говорите, говорите! – кричу я . – “У тебя родился… – и звук опять уплывает. – “Кто?!Кто родился?” – “Сын! 3. 600, 52 сантиметра!” – “Хорошо! Отлично! Жду письма!” Елы-палы:сын!

Врать не буду: укладываясь в койку с Ксенией, ни о каких детях я не думал. Но сейчас, бог свидетель, был расстроган. Правда. До слез!

“Ребята,– скалюсь, возвратившись, счастливо, – у меня – парень!”. Они:” Хе! Че ты нам рассказываешь! Вон – магазин. Беги”. -”Яволь! – говорю.

Отметили, и я опять за работу. День умнею, не разгибая спины, неделю. В сортир сбегаю, покурить, и опять к картотеке. А боковым зрением вижу- остальные не напрягаются. Ходят из комнаты в комнату, анекдоты травят. А я ж, как вы заметили, тоже человек коммуникабельный и роскошь человеческого общения ценю. Да и околевать в одиночку, демонстрируя чудеса работоспособности, как-то не шибко хотелось. “Пойду-ка, -думаю. – на разведку. Да хоть к Иволгину тому же. Он вроде нечего паренек, с бородой”.

– Саш, а вы всегда так работаете?

Cаша сделал глотательное движение, и, не проронив ни слова, бочком, бочком удалился. А потом вдруг сторониться меня начал. И не он один. Весь контракт общеньем со мной манкирует.

– Ни фига себе – попал! Где же люди тут? Нету людей – одни сволочи, – думаю. И главное – понять не могу: отчего вдруг такая немилость. Прям загрустил. А ночью привидился Гешка.

Вообще -то, мы вдвоем тут планировали оказаться. Я же когда ездил в столицу зондировать насчет Алжира, к нему забегал. Но обнаружилось, что Геша – невыездной.

Слухи о том, что Гешу из института поперли, до меня доходили. Я даже знал – почему. История была откровенно дурацкая. Мальчишечья выходка! Оказался наш Геша как-то в радиорубке своего “Мориса Тореза”. И уговорили они там с радиорубщиком, тоже студентом, бутылку- другую портвейна. Ну и Иннокентия потянуло на подвиг. И он его совершил. Взял и объявил по институтскому радио о том, что институт – в огне. Пожарную тревогу он объявил. В вузе – переполох, а когда обнаружилось, что тревога даже не учебная, а это студенты четвертого курса, шуткуют, то тут же последовали оргвыводы.

Гешка потом восстановится. И даже в Алжир сьездит. Но мы хотели вместе. А вместе не получилось. И я сидел на берегу Средиземного моря и думал: “У меня есть друг, но он – невыездной. У меня есть любимая, но она – невъездная. А тут еще коллеги объявили бойкот. Так не повторить ли подвиг Нуриева? Тем более, что мне “совершить прыжок в свободу” будет значительно проще. Сел на паром, и вот она – вожделенная! А с ней и Кати.”

О том, что Катрин не свободна, я даже помыслить не мог. Притом что сам уже не только женился, но и ребенком обзавелся…

– Ну надо же – сын! – скаканула мысль из Парижа в Россию. – Никого не было, и вдруг – 3.600 и 52 сантиметра ростом. Интересно, похож на меня? Денисом назвали.

С этой мыслью я и поднялся с песка и отправился к своим воробьям. А утром продолжил работать в атмосфере, сделавшейся вдруг недружественной. Работал все также ударно. А что оставалось делать? И вдруг в кабинет, который мы делили с Иволгиным и другими спецами отдела, заглянул Георгий:

– Готовься – завтра командировка.

Аж сердце остановилось:

– C кем?

– Шель Баби

– Георгий, ты же обещал мне месяц. Двух недель не прошло! Как я буду переводить?! Тем более Шель Баби?!

Во -первых, все уже в командировках и кроме тебя с Шель Баби послать некого. Во-вторых, его и переводить особенно не надо. C вами Боря Михайлов ( ну знаешь, инженер из Куйбышева?) едет. Он в контракте третий год, и уж сам французский освоил. Так что не дрейфь, а собирайся. Утром двините.

Ночь я не спал. Но дело не в сборах. Мне и собирать то особо нечего было. Кинул пару футболок в сумку, бритву, зубную щетку.... Заснуть не давал груз, выражаясь литературно, отвественности. Аргументы Георгия не убедили, и мне мерещился мой провал и департация в любимый город.

Бессоница – отличная анастезия. Утром уже было пофиг, чем кончится боевое крещение. Принял душ, глотнул кофе и- в министерство. Только уселся за стол , влетел Шель Баби:

Игнатов, en avant!

Поехали, значит .Двадцать минут, и мы в знакомом уже Дар-Эль-Бейда. Влетаем со страшной скоростью в здание аэропорта, мчимся к стойке (оформить багаж, взять посадочные талоны), а нам: “Господа, ваш самолет улетел”.

Как?! – вопит Шель Баби, – я – гранд-шеф, а самолет без меня улетает?!

Оказывается, сменили расписание. C зимнего – на летнее.

Игнатов, Михайлов! Сидите -ждите,– приказывает Шель Баби,

я пойду самолет доставать.

Cидим, ждем. Час сидим -ждем, второй – прибегает. И гордо так: “Вот самолет!” Глядим в указанном направлении: Beechcraft. Маленький, мест на десять – двенадцать, английский самолетик. Подхватываем сумки, но большой начальник нас останавливает:

Cамолет есть – пилота нет. Сидите -ждите. Я – пилоту звонить.

На этот раз возвращается скоро: “ Есть пилот!” В противоположном конце аэровокзала и впрямь появляется человек в летной форме. Шель Баби по – арабски, с места не сходя, пилоту: “Гыр -гыр- гыр- гыр- гыр!” Тот в ответ, тоже по-арабски:“Гыр -гыр- гыр- гыр- гыр!” Баби – нам, по-французски:” Договорился – летим!”

Двинули на взлетное поле, и, минуя досмотр, через калитку какую-то выходим. Впереди – Баби, за ним – мы с Михайловым, замыкают колонну француз с арабом – тоже опаздали на рейс, ну и прибились. Боря меня в бок толкает:”Вов, пожрать бы. С утра ведь не жрамши! Намекни большому начальнику”.

Неловко мне было напрягать Баби еще и с едой. Но и Михайлову я не более, чем переводчик. Опять же он прав. Время к обеду, а мы и не завтракали. Перевожу пожелания спутника. А Баби, видно, и самому давно уже невтерпеж. Он пилоту опять это свое: “Гыр -гыр- гыр- гыр- гыр!”– Тот в ответ:“Гыр -гыр- гыр- гыр- гыр!”, и -нам: “Щас все будет!” И правда: только мы сели в самолет, на взлетной полосе появляется груженый под завязку электрокар: едет еда. Подъехала, летчик начал принимать, а все ящиками. Ящик фанты, ящик колы, ящик пива, ящик упакованных в коробки ланчей. Пилот это все в самолет принимает, а Шель Баби нам раздает. Бутылка фанты, бутылка колы, бутылку пива, коробка еды. Выдал и мне. Присмотрелся и говорит:”Худой ты какой-то, Игнатов” – и – еще одну коробку с едой. Начали мы было коробки вскрывать, а Шель Баби: “Но! Жарко тут! Все – на поле, на траве будем есть!” Спускаемся по трапу, и, вскрыв ящик пива, начинаем прямо у взлетной полосы, не спеша, трапезничать. Взлетают Каравеллы, приземляются Боинги, а мы, знай себе, выпиваем, да закусываем. И хоть бы упрекнул кто! Ни словом, ни взглядом.

– Порядки!-шепчу для порядка Михайлову, – но вижу, что и ему, как и мне, понтовое это дело нравится. Как и неугомонный Баби и вся эта стремная, по большому счету, и незнакомая страна.

Отобедали, расселись по местам, пилот – контрольной башне: “Гыр – гыр – гыр!” – Та ему:” Гыр-гыр-гыр!” – вырулили на взлетную полосу, разбежались, оторвались – летим. Полет, нормальный. Впереди – Атласские горы. За ними – Сахара, а нам как раз в эту пустыню. В самое, можно сказать, сердце ея. В Хасси Мессауд, Колодец, по нашему. В нем, в Колодце этом в 54-м нашли нефть. Французы еще нашли. А мы теперь с алжирцами эту нефть качаем. Точнее – алжирцы с нами и другими странами.

Подлетаем к Атлассам – началась офигенная качка. Самолет то крошечный ,и болтать его начинает так, что француз, не выдерживает. Позеленел, орет:”Паке! Паке!” Пакет, то есть. А в этом нашем воздушном такси – ни стюардесс, ни пакетов. А француз то возле меня сидит. Выручает араб. Тот, который к нам вместе с французом прибился. Высыпает из кулька конфетки, болящему кулек тот протягивает и весь этот наш пикник оказывается в этом малоприспособленном для жидких продуктов кульке . А я, повторяю рядом, а нам еще плюхать и плюхать… А француз, бедный, сидит, держит свой кулек. Не знает, что с ним делать. Напрягался, напрягался и вдруг спрашивает:

Это куда? Куда это?

Алжирец, не задумываясь:

Да, брось в хвост самолета.

Сортира-то в самолете не было. Бедолаге тоже, видно не доставляло удовольствия держать в руках то, что у него должно было быть внутри. Француз облегченно вздохнул.

А облака в это время рассеялись, и я увидел легендарные пески Сахары. Пески, пески, пески… и вдруг –бетонная дорожка и здание аэровокзала… Покружились, сели. Открываю дверцу и будто головой в духовку. В салоне в общем тоже не холодно – градусов 20 тепла. Но тут – шестьдесят! Е-мое,думаю. Как же жить-то?! А ведь еще и работать.

Глубоко осмыслить новые обстоятельства, впрочем, не успеваю – к трапу подруливает джип, и мы мчимся по пескам на базу.

А ля баз де ви. Тоже французы построили. И это, скажу я вам, был культурный шок. Нет, в школе нам, конечно же про оазисы много чего рассказывали. И по телику с тех пор, как мы начали Алжиру покровительствовать в пику нашим идеологическим противникам, я их видел не раз. И вообще знал, что Сахара только сверху – пустыня, а проделай дырку километра в два – такой фонтанище воды брызнет! Ну и бурят, и вокруг скважин закладывают сады, которые моментально превращаются в райские. Но слышать о рае, и быть в раю – вещи несопоставимые. Даже телик не может передать всей красоты этого явления. Пальмы, невероятных размеров цветы, птицы окрасом сравнимые разве что с бабочками, бассейн под открытым небом, ресторан, и все это не для каких – то там падишахов, а для тех, кого на Родине у нас называют вахтовиками.

– Вот вам ключи от ваших номеров. Принимаете душ и идете в гараж- будем выбирать машину, – распоряжается Шель Баби. Захожу в номер . Небольшой. Мебели минимум – стол, кресло, кровать. Но прохладно – работает кодиционер, душ, он же – туалет сверкает, стены увешаны гравюрами с изображением лесов, полей, озер, а на дверцах шкафа – изображения родных сердцу русского берез. Короче, не просто комфорт, а еще и разрядка для человека, работающего в пустыне.

Смываю с себя песок, и Шель Баби ведет нас за автомобилем. В гараже большого начальника уже ждут: машины выстроены в линейку, и, на мой взгляд, одна лучше другой, но Бабби не доволен.

– Ты думаешь я поеду на этом?! Я – гранд-шеф!– отчитывает он начальника гаража, свирепо пиная колеса.

– Других нет, – оправдывается тот. – Разобрали.

– Найдешь!– не сдается Бабби и ведет команду свою ужинать.

Ресторан для кадров был просторным и сиял чистотой. Официанты, арабы и негры, все поголовно в бабочках, черные брюки будто только что из-под утюга, а белые сорочки белей облаков над Атлассами. Скатерти также свежи. Cтолики на четверых. Кроме основных блюд непременно – фрукты, вино. Счета покрывает контора. Это, впрочем, общеее правило, для производственных баз Миннефти Алжира. Если работаешь на это министрство, не важно – на постоянной основе, или временно, тебе выдают пластиковое удостоверение личности, которое является основанием для постановки на довольствие.

Заказываем мясо с картофелем и овощами, на десерт – сыр и заварные пирожные. А я их с детства люблю, заварные. Ну и не сдержал восторга: “Вкуснотища какая!”

Баби тут же официанта зовет.

– Да, месье?

Молодому человеку очень понравились ваши пирожные.

Понял, месье, – кивает официант. Идет на кухню и возвращается с тарелкой, на которой этих пирожных штук, наверное, десять.

Да я не съем столько!

Ну сколько съешь, – разрешает Баби. Короче, все идет наилучшим образом, но стоит мне представить завтрашнюю поездку на объект, хорошее настроение улетучивается.

Борь, – говорю Михайлову, как только мы остаемся одни. – Дрожу как швед под Полтавой . Он же не говорит, а строчит. Cто тысяч колебаний в секунду!

Брось мандражировать, – успокаивает Борис.– Баби и без перевода все понимает.

Утро. Едем на объект. Это компрессорная станция, которую построили опять же французы. По сути огромный насос, задача которого загонять обратно в пласты газ, что выходит из скважин попутно с нефтью. Ну чтобы давление в пластах этих не падало, и нефть продолжала подниматься.

Георгий был прав. Как и Боря. Большой начальник и без моей помощи во все вник, всех выстроил, всех отчитал, всем раздал указания, и мы двинули дальше.

В тот день была еще одна станция, потом был ужин, а потом я дефелировал по оазису, возхищаясь даже не столько изобретательности французско-алжирской мысли ( у нас изобретателей тоже хватает), а умению сказки делать былью. Мы как начнем идеи свои воплощать, так непременно испортим. Ну если речь не идет о танках или ракетах. А тут… Взять те же пальмы. Под каждой – гидрант, и вода не тупо льется, а по каскадикам, сооруженным из голубого кафеля. Вода из гидрантов этих течет и утром, и днем, но к вечеру кран открывают на полную и от этих водопадов глаз оторвать не возможно.

Вообщем, командировка, вопреки ожиданиям, не только не испортила мне карьеру, напротив – доставила удовольствие .

Мне, если совсем уж начистоту, и возвращаться не хотелось в министерство, где меня бойкотировали. Но куда ж денешься? Ну и решаю выяснить – какая такая кошка меж мной и ребятами пробежала. “Вот прилечу, и прямо об этом спрошу. Да того же Сашку. Мужик вроде нормальный, с бородой”. Прилетел и спросил. И выяснилось… Выяснилось, что парни приняли меня за стукачка. Но я тоже хорош с этим своим -”а всегда ли вы так работате?” Я вроде как разведку произвести, а коллеги насторожились. И было, вообще говоря, от чего. Всех же, кто оформлялся в такого рода командировки, вызывали в ЦК. Там отдел специальный был, а в отделе инсткрукторы, которые учили отъезжающих, как советские люди должны за границей трудиться.

Трудиться они, как вы понимаете, обязаны были не иначе, как по стахановски. Не столько с тем, чтоб преумножить благосостояние приглашающей стороны, сколько за ради того, чтобы продемонстрировать преимущества социалистического строя. А тут я со своим вопросом. Сашка – к Георгию. А там как раз все собрались. Ну и Саша рассказывает:новый-то – чайник. А то и похуже. Вы, заявляет, здесь все – паразиты. Баклуши бьете, когда вся страна бороздит просторы вселенной. Ребята призадумались. А тут еще вспомнили про объективку, которую на меня прислали. В той объективке была на меня характеристика, к тому же с ошибкой в дате рождения. Мне тогда тридцатый шел, а по объективке выходило, что больше сорока. А переводчики все молодые. Для них сорок – это древний дед.

– Все, парни, пропали. Он Дзержинского видел! – сострил тогда кто-то. Ну и стал народ меня сторониться.

Вообще эта была еще та канитель – оформить загранку, причем на продолжительное время. C “Зарубежнефтью” я, как вы помните, договорился шементом. И очень скоро в наш институт пришла бумага, где нефтянники сообщали, что “для работы в Алжире им требуется…” И далее шло описание специалиста, которого бы они хотели видеть в этой должности. Пол, возраст, семейное положение, язык…Начальник отдела кадров, естественно, показывает вызов ректору . Ректор спускает декану, а тот вручает мне, поскольку один только я и подхожу по критериям. Далее начинается эпопея с характеристикой.

Прежде всего, утверждается педагогическим коллективом. Ну и мою утверждали. И, помню, была у нас такая Лидия Афанасьевна Ушакова. В доме, где она жила, загорелась проводка. Дом старый был, деревянный, вспыхнул, выжить Лидия Афанасьевна выжила, но обгорела капитально. Лицо огонь изувечил ей, руки. И говорила неестественно высоким (связки тоже были повреждены ) голосом. “Владимир Петрович, – говорила она на собрании, что обсуждало мою характеристику, – очень ответствннный человек”.

Гипертрофией отвественности я, как вы понимаете, не страдал. Особливо по молодости. Но иного способа вновь увидеть Кати, кроме как показать себя человеком, воспитанном в духе Кодекса строителя коммунизма, у меня не было. И к этому времени лишнего я уже не болтал и эту свою воспитанность вовсю демонстрировал. Скажут, организовать народную дружину – организую. Cкажут, ехать со студентами на картошку – еду. Кому ни говорят: у всех какая-нибудь болезнь. “Блуждающий ноготь”, или еще что-нибудь из этого ряда. У меня – никаких блуждающих ногтей. Партия говорит – надо, я отвечаю: есть! И Лидия Афанасьевна, хороший человек, сложный, но хороший, своим тоненьким голоском, обожженными связками своими ,это подтверждала:” Владимир Петрович очнень отвественный человек. Он добровестно относится ко всем поручениям”. И коллеги с ней соглашались.

Никто не говорил о моем профессионализме, хотя у меня уже и своя методика преподовательская имелась. Но и это понятно: вузовский коллектив, как и театральная труппа – серпентарий единомышленников и ревность там – ведущий мотив поведения. Думаю, и загранка моя у многих вызывала ревность, но в данном случае на моем месте из кафедральных в принципе мог оказаться любой. Так что тут мои коллеги мне препятствий чинить не стали, и я понес характеристику в патрком факультета. Затем – в партком вуза, в райком – к секретарю по идеологии. И везде меня спрашивали про межународную обстановку и про то, как я понимаю линию партии. Но на данный конкретный момент я и это все уже правильно понимал – характеристика поступила в обком, а потом и в ЦК. В ЦК меня принимал какой-то мелкий инструктор, я и ему рассказывал, что очень даже хорошо понимаю линию партии. Разумеется, все эти согласования контролировал Комитет безопасности – на парткоме вуза я сидел против куратора из 1 отдела. Однако и тут -спасибо папе, все срослось. Но наших “алжирцев” я конечно же озадачил.

– Ну, брат, и напугал же ты нас, – хохотал, когда все утряслось, Иволгин. Мы с ним, к слову, до сих пор дружим. И это, между прочим, он привез в Алжир Ксению с Денисом.

Я работал в Алжире четвертый месяц. Cыну исполнилось три. И увидеть его хотелось чертовски. А еще я хотел пижануться.

***

Батя жены, был, я говорил уже, собкорром “Правды” и в принципе семья его могла бы жить как у Христа за пазухой. Не раз и не два к нему подкатывал сановный народ в надежде на лояльность, но взяткодателей выпроваживал.

Он из селькорров в собкорры попал. За принципиальность и взяли. Ну и отчасти по разнорядке. Надо же было поддерживать миф о том, что каждая кухарка может у нас управлять государством. Особенным блеском тексты его не отличались. Но против совести не шел. Ну и жил на одну зарплату. Она неплохая была у собкорров главной газеты отечества. Но блата никакого, а без блата в стране тотального и хронического дефицита не разгуляешься. А дочке хотелось. Не смотря на все ее эти бла-бла-бла о строителях коммунизма, которых мы должны воспитать из наших детей, грезила совсем иной жизнью, нежели та, что давал ей ее батя. А когда обнаружила, что и молодой и весь такой на вид западный преподаватель французского не может обеспечить ей красивой жизни, засомневалась – на ту ли лошадку поставила. Пошли вот эти вот вшивые разговоры о том, как трудно будет растить строителей коммунизма на заплату в 125 рэ . И мне хотелось продемонстрировать, что это она жила среди доисторических комодов, а я то как раз не лаптем щи хлебаю. Предъявить ей и виллу на берегу Средиземного, и “чековую книжку”, и изобилие алжирской торговой сети. Короче, взять реванш за все эти ее “политбюро”.

– Саш, ты, я слышал, в отпуск собираешься? Помоги моей бабе оформиться и возьми, если не в лом, с собой, когда вертаться станешь. Парню уже три месяца, все, какие надо, прививки она ему сделала – могут ехать.

– Па де проблем! – обещает Саня, и через месяц я еду в аэропорт встречать наших новых спецов, а заодно Саню с моими.

Боинг садится. Наконец, в зале досмотра багажа вижу Иволгина. Чемоданами весь обвешен, и коляску толкает. Следом – Ксения. Тоже -груженная—а-а. И такая какая-то растерянная. А еще пацаненок в руках. Ну и сердце кадета, конечно, дрогнуло. Я, грешным делом, подумал, а, может и впрямь, она мне – судьба.

Послушайте, – говорю таможеннику, – пропустите! Помочь надо жене. С ребенком она.

Потерпите всего одну минуту, месье!

Это не одна минута, а четыре месяца и одна минута, месье!

Пропускает. Бегу в зал, хватаю у Иволгина чемодан и пополам перегнулся – тяжесть страшенная.

Чего ты туда набила?

Оказалось – детское питание. Всякие там пюре. А они ж у нас в стеклянных банках.

Зачем?! Я ж писал – все есть. Соки, фрукты, каши! Соски, такие, что тебе и не снились!

Привожу на виллу, смотрю – глаза заблестели. Я Дениса – на руки. Ладный такой! Розовощекий. Соску наяривает, аж слюни пузырями. Ну и началась наша счастливая семейная жизнь

До места службы – помните? 26 километров. Так что будильник меня поднимает в половине шестого. Я – сова, и ненавижу будильник, но к восьми, когда в министерстве начинается рабочий день, уже вполне просыпаюсь, а к часу дня настроение у меня просто отличное. И кроме всего прочего потому, что в Алжире нет обеденного перерыва, а есть, как говорят испанцы, сиеста. И длится эта алжирская сиеста не два часа как в Испании, а целых три, поскольку Алжир к экватору ближе.

И вот – полдень. И полный предчувствий сладостных ( интересно – что она там приготовила?) еду домой и уже в холле пытаюсь по запаху определить, что меня ожидает. А ничего. И никаких объяснений по поводу отсутсвия заслуженного, как мне казалось, обеда.

– Акклиматизация, ребенок, опять же ночь любви, – пытаюсь честно войти в ее положение, разбивая яйца на сковородку. -А, может, так и не научилась. Готовила то все время теща. Ну, нечего – вечером мы с ней освоим “Розьер”.

Мне еще только “Розьера” не хватает! – кривит губы моя блондинка. – Он (про Дениса) с рук не слазит. Замучил! А тут еще ты со своим “Розьером”!

Ну вы поняли – ужин я тоже себе готовил сам. Благо успел до приезда семьи забить холодильник продуктами. Ужин готовил сам, но надежды, что в следующий обед меня покормят таки, не терял. И впрямь пахло курицей. Но вода, в которой плавал ощипанный монстр, даже и не собиралась еще закипать. Обедал опять таки яйцами. В субботу купил мяса, навертел фарша, оформил в несколько десятков котлет и, упаковав порциями в пластик, разместил полуфабрикат в морозильнике. И стал, приезжая на обед, котлетки эти себе жарить, порубив вдобавок какого – нибудь салатика. Смотрю, и она котлетками моими не брезгует. В результате последние два рабочих дня вновь пришлось обходиться яичницей. А тут еще Дениска перестал спать.

То есть спал, но надо было часа полтора потратить, чтобы чертенка укачать. А она говорит, что уже никакая и отворачивается к стенке. Беру я орущего пацана и начинаю баюкать. Колыбельных не знал, но репертуар военных и революционных песен у меня был внушительным – кадет как-никак. Ну и ходим мы с Денисом кругами: “Дымилась роща под горою, и вместе с ней пылал закат. Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят”....

Пою, виллу шагами меряю, а он не спит, чертенок! Хожу, хожу, хожу… И так до часу, а то и двух. И глаз сомкнуть не успеваю – будильник, зараза!

Все образуется, все утрясется, молодая – научится, тепение и труд все перетрут, – уговариваю себя, пытась проснуться под душем. Сунулся в шкаф- ни одной свежей рубашки. Е-к-л-м-н! Надел вчерашнюю. Приезжаю на службу – узнаю: командировка. Ну хоть со свежими рубашками не будет проблем.

В командировки я ездил два – три раза в месяц. Посылали, как правило, на неделю. А там, на базе Хасси Мессауд, в оазисе этом нашем, прачечная. Идеально стирали! И выгладят все, и даже пуговицы пришьют, коли оторвались. И все это для сотрудников миннефти, напоминаю, бесплатно. Ну и я приспособился. Сгребаю бельишко какое есть, в основном рубашки, и в командировку. Возвращаюсь и до следующего оазиса во всем чистом. Но тут подумал – жена займется моим гардеробом. А жене, оказывается недосуг. Ну и стал опять ездить в командировку с пакетом грязных рубах.

Вовращаюсь усталый после очередной командировки, а дома – бардак. Но вторая половина сияет. Сошлась с какой-то египтянкой( в поселке у нас интернационал был), обе английским владеют, у обеих младенцы, ну они их вместе теперь и выгуливают.

В воскресенье приглашает на пляж. И тебя тоже. Так что имей ввиду.

Я имею, и всю субботу кручу фарш и ваяю котлеты. Зато все воскресенье мы на берегу офигительного пляжа, где поголовно все если не в белых штанах, то в дорогущих бикини и плавках, но очень сильно не хватает лакея -японца. Потому что в то самое время, когда моя половина , лежа на подстилке вкушает экзотические фрукты, принимает солнечные ванны и, обсуждая со своей египтянкой, новинки модного сезона, вяжет шапку мохеровую, именно я кормлю нашего общего ребенка из соски, подтираю ему жопень и почему то хочется убить Ваську -мохерщика.

Васька этот никакой не Васька. Он из местных. Но снабжал жен контракников этим самым мохером и получил вот такое вот прозвище. Прознал, что в стране Советов мохер на вес золота, и стал его в поселок таскать. Кто-то из переводчиков его научил и он орал бабам нашим по-русски: “Бери, дура- в “Березке” такого не купишь!” Ну и моя мохера этого накупила-а-а. Жара, а она – то шапку, то кофту вяжет. И на пляж спицы с собой брала, и дома ими все время тренькала. Чуть Дениска с рук- за этот свой мохер, позабыв и про обед, и про стирку. А он уже большенький, Дениска наш. Садиться начал, на ножки вставать. Акклиматизировался на раз. И не поносил даже ни разу. И вдруг – температура. Почти под сорок. И с кровью моча. Звоню в поликлиннику торгпредства. Приезжает врачиха . Фамилия Залетная, и не в бровь, что называется, а в глаз.

– Ничего страшного. Обыкновенное ОРЗ, – кидает через плечо, выписыват какие -то микстурки и исчезает. Заказываем в аптеке лекарство, мальчику даем, а мальчик хиреет. Есть перестал. Я – к главрачу поликлинники:

Господа офицеры, что за дела?

Ну, хорошо мы положим его в поликлиннику.

День лежит у них мальчишка, два – никаких улучшений. Но и никаких процедур. Его даже путем не обследуют

Я опять – к главному:

Если не примите мер , обращусь к частному французскому врачу.

Меня тут же вызывает начальник котракта Дерюгин, который всех пугал по любому поводу департацией в 24 часа, и которого все у нас звали не иначе как Серюгин. Вызывает и начинает бочку катить:

Вы что? Вы не знаете, сколько денег берут частники?!

Cколько бы ни брали. Зарплату положу, но выясню, что с ребенком.

В таком случае вы отправляетесь в Совесткий Союз! -

А что вы меня Родиной пугаете? CCCР – моя Родина!-

Сажусь за соседний стол и пишу заявление:” Торговому представителю в Алжирской народной демократической республике товарищу Седову от переводчика …? контрата Игнатова, заявление. Прошу предоставить мне отпуск по уходу за тяжело заболевшим сыном и при его выздоровлении отправить меня на Родину в Союз Советских Социалистических Республик”. Число- подпись, и Дерюгину – на!

И учтите: если врачами тогпредства не будут приняты меры, я обращаюсь к частным врачам!

Тут же все завертелось! Из соседнего городка примчался какой -то врач, собрали консулиум, пацана осмотрели, впороли ему укол, и мальчишка начал оживать. На следующий день буквально.

РОЭ у него был офигительный, то есть шел какой-то жуткий процесс восполительный, но что именно было воспалено? Нам так и не сообщили. Да мы и не настаивали. Главное Денис пошел на поправку.

Говоря откровенно, я и не ожидал обнаружить в себе столь мощное чувство отцовства. Но что правда, то правда: жутко боялся паренька потерять. И вдруг все обошлось. Я на седьмом небе был, и какое -то время, довольно, кстати, продолжительное, смотрел сквозь пальцы на то, что живу совсем не так, как хотелось бы жить. Меня совсем не устраивало, пахать на работе (нас тогда завалили техническими переводами), а после бегать по продуктовым, готовить, наскоро есть, тютюшкать пацана, ехать на службу, вовращаться ,жарить себе яичницу и до середины ночи не спать – Дениса по-прежнему очень сложно было уложить.

Но в конце -концов так утомился, что решил обедать не дома, а на работе. Спускался на главную улицу, брал курицу (их готовили прямо под открытым небом на вертеле), овощи, и закусывал где-нибудь в сквере, или прямо у себя за столом. Потом в столовую министерсткую стал ходить – ребята достали абонемент. И знаете -чувствовал себя много лучше. Мое отсутвие не нарягало, судя по всему, и супругу. И даже, по-моему, наоборот. И вдруг говорят: переезжаете в Зеральду.

Город Зеральда – это уже в тридцати километрах от Алжира, и вместо вилл квартиры в многоэтажке. И многие приуныли, потом начали грызться и интриговать, борясь за квадраттные метры, комфортность, этажность. Мне было по фене. И в результате я получил квартиру на первом этаже. Трехкомнатную, но на первом. Дорогуша кривила губы, но даже в этом случае, не вызвала меня на “политбюро”. Впервые она меня туда “пригласила” через год нашей с ней совместной жизни. И поводом разборок стало барахло.

Мы с ней давно составили список – кому что купить.

Часть денег с каждой зарплаты я отправлял на валютный счет, часть шла на текущие расходы, но оставалась еще значительная сумма, и список получился внушительным. И я свои замыслы довольно быстро реализовал, когда перестал ездить домой на обеды, которых мне никто не готовил. А она свои – нет:с ребенком какие походы по магазинам? Даже если магазины под боком – а в Зеральде они были под боком. Ну и начались скандалы.

Я уже купил себе серый в тоненькую зеленую полоску костюм – приталенный с приподнятыми плечами пиджак, клеш на брюках от колена. Купил свитерок под горло и в тон пиджака. Долго искал и таки нашел сапожки. Элегантные из мягчайшей кожи. Приношу домой – вызывают на кухню.

Ты каждый день себе что-нибудь покупаешь, почему мне ничего?

Ну тебе же не нравится. Три раза тебе халат менял. Погоди: съезжу в командировку, дадут – отгулы. Буду сидеть с Денисом, и ты себе все купишь.

Хлопнула дверью, а на следующий день буквально истерика: и раздета она, и разута. И так до тех самых пор, пока после одной, особенно длительной командировки мне не дали эти самые отгулы. Отличный день мы провели, между прочим, с Денисом. И на второй нам было с ним хорошо. Сияла и Ксения. Днями моталась по магазинам, а вечерами вертелась у зеркала, примеряя обновки. Ей очень нравилась замша. В Союзе замшевое пальто рядовым гражданам тогда можно было приобрести разве что у фарцовщиков. И по цене мотоцикла. Бюджет собкора сильно бы пострадал от такого напряжения. А мой преподавательский просто не выдержал бы. Но сейчас я зарабатывал как пять старших преподавателей. И она пальто купила. Роскошное совершенно замшевое пальто, а еще сумку из замши, сапоги, перчатки… И только было я расслабился – новый вызов на “политбюро”:

Вова, ты импотент

Не понял?– не понял я.

Я не получаю удовлетворения.

Так подскажи, что я должен сделать, чтобы и ты его получила?

В слезы. Я пытался экспериментировать – бесполезно. Оргазм – результат партнерской работы, а она лежала бревном, ожидая, когда на нее снизойдет удовольствие. А оно на нее не сходило, и она каждый вечер устроивала разборки. У меня голова от работы пухла – пошли переговоры, и почти ежедневно приходилось синхронить. А тут еще каждый вечер “политбюро”. Запираться от нее начал (благо комнат три) -стала биться у двери в истерике. С ума бы сошел, если бы не Камаль. Алжирец. Работал у нас. Симпатичный общительный парень. Ну и спрашивает как-то: не интересуюсь ли я поргнографической литературой. “Купить ,– говорю, – не куплю( в Союзе за это карали), а посмотреть – посмотрю”. Приносит. Такая порнографическая пастораль. Главная героиня – пастушка, которую жаждал полоумный, но брутальный крестьянин, и в конце концов ей овладел. И все описывается со смаком и во всех физиологических подробностях.

Прихожу домой – скандал. И все та же песня: ты – импотент, я страдаю – у меня нет оргазма.

– Ксения, я вот книжку принес. Давай ляжем с тобой, и я тебе ее почитаю.

Легли. Перевожу с листа (книжка на французском) сцену соблазнения. Про то, как пошла пейзанка к речке ноги мыть, а полумный в кустах залег. Та раздевается, а он заводится. И как только мадам нагнулась – прыг на нее сздади. А она и не возражает. И дальше – про секс в воде со всеми подробностями порнографического фильма. Мерзость, короче, но чувствую – что-то происходит с моей. Начинает возиться, дышать учащенно…Короче, сняли мы и эту проблему. Но появилась новая.

Глава

Nous prendrons le temps de vivre

D'être libres mon amour

Sans projets et sans habitudes

Nous pourrons rêver notre vie

Мы возьмем время жить

Быть свободными, моя любовь

Без каких-либо планов и опыта

Мы сможем мечтать о нашей жизни

«Тemps de Vivre» – «Время жить». Мустаки поет. Жорж Мустаки. Слышали? Ну что вы – знаменитая вещь! Катрин Мустаки обожала и привезла одну из его пластинок в Москву. И мы гоняли винил этот с вечера до утра. И даже когда любимая в универ уходила, я не снимал с диска иглы …

И вдруг – афиши по всему Алжиру: концерт Мустаки. Представляете? Мужики наши засуетились, я – более прочих. Достать билеты делом было нелегким – город ломился послушать возлюбленного Эдит Пиаф и автора знаменитой "Milord" . Но мы их достали. Достали билеты, и в назначенный день, точнее – вечер, высыпали во двор нашего дома.

– Твоя не поедет? – удивились ребята (почти все они были с женами). Я был один, и у меня, как вы понимаете, имелись на то основания.

Машин у нас было три. Ребята купили по Алжиру ездить. Машины – сэконд -хенд, и цена – ниже плинтуса. Ну а какие деньги- такие и машины. Я устроился в ситроене. Один спец за восемь сотен динар сторговал. Мотор -трещотка, ни одного замка на дверях, и как мы их не держали, они все равно все распахивались на поворотах, и стоило больших трудов не вывалиться на дорогу.

Концерт Мустаки давал под открытым небом. На берегу Средиземного моря в театре, который построили то ли древние римляне, то ли древние греки. Выбитые в камне скамейки, выбитая в камне сцена. Вместо задника – море, закатное солнце, парус у горизонта. Знаете, кого я вспомнил, глядя на эту на всю красотищу? Правильно – Айвазовского, которым мама прикрывала плесень в углу кухни самого первого нашего дома. Вспомнил стишок про кораблик и шубу, что пала жертвой пятилетнего кораблестроителя.

Мустаки оставался верен себе. Белоснежный льняной костюм, грива седых волос на плечах, седая борода под Карла Маркса, акустическая гитара… Он будто сошел с конверта пластинки, под которую мы с Катрин, не смыкая глаз, любили друг друга.

Угадайте с трех раз, какой была первая песня. Правильно! «Le Temps de vivre» – “Время жить”.

Viens, écoute, les mots qui vibrent

Sur les murs du mois de mai

Ils nous disent la certitude,

Que tout peut changer un jour…

Приходи, послушай слова, которые звенят

На стенах месяца мая

Они нам говорят об уверенности

Что все однажды может измениться …

Публика стонала от восторга. И ни одна душа, кроме моей, не знала, для кого и о ком поет Мустаки. Он и сам не знал. Но разве это меняло дело?

После концерта ребята решили сообразить. Присоединился и я. Ну не мог в полной памяти и здравом рассудке идти в этот вечер домой. Приняли. Не то чтобы очень, но когда я отпирал дверь своей «трехи»( мы уже переехали в Зеральду), боль не была такой сильной . Супруга встретила визгом:

– Ребенок без присмотра, белье не стирано, в доме полно работы, а он гуляет!

Мне бы смолчать, а я, придурок, ввязался.

–Ты то что делаешь? Что? Никому не нужные шапки вяжешь? Я бабло зарабатываю, чтобы ты могла тряпки себе покупать. И твое дело – не визжать, а мыть полы и готовить мне жрать. Вот уже где эта гребанная яичница!

– Визжу?! Я визжу?! – взвизгнула супруга и вцепилась здоровенными своими ногтями в морду моего лица. Я даже растерялся, честное слово! Она же аристократку духа из себя строила. Ах, Фолкнер! Ах, Драйзер! Ах, Селинджер! А тут… Как торговка последняя! Нет, в выражениях мы давно уже не стеснялась. И не тащила муженька на кухню выяснять отношения. Выясняли прямо там, где накрывало раздражение, а раздражало нас все. Раздражал дом, раздражали соседи. И прежде всего раздражали мы друг друга. Главным раздражителем, разумеется, был муж, упреки на мужа сыпались как из рога изобилия, при этом логики в упреках не было уже ни на йоту. Взять тот же французский.

Все свободное время я старался проводить с Денисом. Свободного у меня было немного и проводить я его старался с пользой для сына. Денису не было полутора лет, когда я с ним начал заниматься французским. Метод самый обычный, но и самый эффективный: c ребенком я говорил исключительно на французском. И очень скоро он стал меня понимать. Помню как-то гуляем с ним во дворе – выходит буровик один. Родимцев фамилия. C книжкой выходит. Учебник французского языка. Поравнялся с нами. А Денис чего- то по-французски гулит. Я его спросил о чем-то, ну и малыш ответить пытается .

– Понимает? – недоверчиво ухмыльнулся Родимцев.

– Ну, понимает.

– А вот шас я проверю!

В книжку заглянул и – Дениске:

– Денис, узузо? А! Молчит! А говоришь – понимает!

– А вы сами то поняли, что сказали?

– Я сказал – где птицы?

– Денис, – говорю я сыну – оù sont les oiseaux?

Мальчишка пальчиком на небо, где летали птицы, показывает.

– Смотри-ка! Понимает! – цокнул языком Родимцев и, обреченно вздохнув, книжку свою открыл.

Вообще, это не просто – говорить с родным и при этом крошечным сыном на не родном языке. Работа по сути. И тяжеленная. А я на основной выматывался. И мне конечно нужна была поддержка.А ее не было. Напротив – было всяческое противление. Уж не знаю почему, но от этих моих занятий с Денисом Ксению буквально корежило всю.

– Кес косе, кес косе! – шипела она. – Лучше бы делом занялся!

Я бы не возражал, если бы она стала давать пацаненку английский. Даже попытки не делала, а мои либо пресекала – «ребенка пора купать!», либо высмеивала. И вот на тебе – драться полезла! Боли в тот момент я не почувствовал. Но утром…Видели бы вы мою физиономию!

– Естественно, мужики заметили.

– Это ты где?

– Да брился. Рука дрожала с похмелья, ну и …

Конечно, никто не поверил – бритва то безопасная, а у меня рожа просто исполосована вся. Но не станешь же рассказывать…

Переживал само собою. Стоял на балконе, смолил одну сигаретку за другой и уговаривал: «Терпи, кадет! Где такие деньги заработаешь? Приедешь в Самару, купишь машину и по бабам, и по бабам! А потом и к Катрин как-нибудь. И если свободна, и не забыла – к такой то матери всю эту ЭсэСэСэРу вместе с ее силовыми структурами и бесноватыми блондинками, которые сами не знают какого им надо рожна!»

– Терпи! – приказал я себе и стал искать малейшую возможность оказаться вне дома.

Я так на работе выматывался, что всегда очень ждал выходных. И с Дениской охота было повозиться. А тут от одной только мысли о воскресных днях в обществе особы, которая настойчиво пыталась меня воспитывать, согласно своим фантазиям, наводили тоску. Так что командировки были для меня спасением. А недостатка в них не было.

– Наконец-то прислали еще одного настоящего переводчика! – говорил Георгий, потрясая стопкой бамаг с очередным моим техническим переводом. И ребятам: – А вас куда не пошлешь, какие тексты не дашь – все «трудности перевода».

И это была чистая правда. В группе – четырнадцать переводчиков, и имелись конечно и кроме меня квалифицированные парни. Тот же Сашка Иволгин. Или Женя, который говорил: «Люблю я море!» Но так ни разу в нем и не искупался. Но было достаточно и блатных, у которых за плечами ничего, кроме десятимесячных курсов. Ну и школы, которую в расчет грех, как вы понимаете, брать.

– Я, – признавался Эдик Парфенов, – в электричке язык выучил.

Он в электричке, а я c французским пятнадцать лет. И инженеры, а мы в основном с ними работали, конечно же быстро раскусили, что к чему, и Сахара стала мне вторым, если не первым домом. Командировки следовали одна за другой, и не всегда обходились без приключений.

Главным по технике безопасности у нас был Иван Владимирович. Он и в отечестве за технику безопасности отвечал. В союзной миннефти. В ранге начальника отдела. Лет ему уже было немало – год или два до пенсии, но работал человек самоотверженно и на заслуженный отдых не собирался, а место решили, видимо, кому – то другому отдать , ну и не найдя иной возможности сместить его, отправили в Алжир со словами: «ответственный контракт, никто кроме вас, да и деньги хорошие».

Вообще-то он – дядька славный и большой профессионал, но дотошен до занудства. Как заладит лекцию по этой своей безопасности читать – не остановишь. Скулы у людей уже сводит, а он все нудит и нудит.

Я с ним в командировки ездил не раз и не два. И давно уже понял, что всю его лекцию можно уложить в пятнадцатиминутный спич. Ну и по прибытии предлагаю:

– Иван Владимирович, а че вы будете томиться. Разрешите я сразу на французском суть дела им изложу. Они ж не дураки, и пока будут готовиться к испытаниям, мы с вами в бассейне искупаемся, отдохнем?…

Зная характер старшего товарища, я не очень верил в успех предприятия, а он вдруг соглашается:

– Действительно, Володя, и чего это мы будем маяться на жаре – излагай.

Проверять мы должны были нефтеналивные баки. На компрессию и декомпрессию. Руководил испытаниями некто месье Мартэн.

– Накачиваете, – говорю ему, – воздух до тестового показания манометра и зовете нас. Поплавали, загораем, прибегает араб: все готово! Забираемся на бак (там лесенка специальная приварена), а бак вдруг трясти начинает. И чем дальше, тем больше. Я Ивану Владимировичу ору: -Назад!

А сам на бак к манометру, глянул, и волосы у меня дыбом: давление вдвое больше положенного. И ведь переспросил еще француза: работал с V-образным манометром? Тот головой кивал. И вот на тебе!

А бак уже гудит. А компресcор все продолжает качать. Ну думаю: щас рванет! Кричу арабу, который на крыше сидел: «Открывай задвижки!» Воздух оттуда – п-ф-ф-ф . Я ору: – «Стоп, компрессор!» И французу:– «Как же вы меряли?!» Оказалось, считал он от нуля, но только в плюсовую сторону. Ну и нагнал лишку. Стравили давление.

Иван Владимирович в свои руки испытания взял, и все как надо пошло.

– А ты говоришь, французы не дураки, – смеялся, помню, Иваныч.

Вообще, если говорить о профиле, то приписан я был к буровикам. Но и перекидывали меня довольно часто. Как-то с Витей Костенко отправили. Инженер – электрик из Волгограда. Простоватый такой мужик, но нормальный. И первый раз нас с ним послали в Константину. Красивый, европейской, точнее – французской, архитектуры, город. Там англичане работали – «Причерз энд компани».

Ну, прилетаем – размещают четырехзвездочном отеле. Говорят : отдыхайте, обедайте – за все «уплочено».

Ополоснулся после дороги, спускаюсь в ресторан – Костенко уже за столом. Но ничего еще не заказал.

– Ты, – спрашиваю, – Вить, почему не заказываешь?

Он мне – меню. А там – черти что и с боку бантик. Cолнечные шарики в каком – то облаке и прочий «пармезонский балет».

– Ориентируемся на цены, – нахожу выход из скользкой ситуации, зову гарсона и заказываю самые дорогие блюда и самые дорогие напитки.

– Контора платит – подмигиваю коллеге.

Риск, конечно, и тут был: извращенное роскошью западное сознание довольно часто за изыски держит блюда для русских желудков смертоносные. Но нам повезло. Заправились и – на точку: в нескольких километрах от Константины «Причерз энд компани» строила для алжирцев центр заполнения газовых баллонов.

Они его уже построили, этот центр – мы должны были проверить все ли там в ажуре .

Вообще, надо отдать алжирцам должное- политику они вели хитрую. Им глубоко наплевать было на идеологию – помощь они брали у обеих противоборствущих систем. Но применяли известный принцип – разделяй и властвуй: американцы, англичане и французы строили им промышленные объекты и всю сопутствующую инфраструктуру, русские проверяли работу американцев, французов и англичан. И спуску строителям,понятное дело, не давали.

На этот раз все, впрочем, оказалось в полном порядке. Во всяком случае, по электрической части. Витек подписал акт приемки – сдачи, и поскольку это была последняя перед пуском центра проверка, британцы организовали праздничный ужин. В центре ресторана накрыли огромный круглый стол, и я оказался рядом с дамой элегантного, как принято говорить, возраста. Уж не знаю, какой она в компании занимала пост, но, судя по всему, не маленький.

Сидим. Едим, выпиваем, ведем вполне себе светский разговор, и вдруг она совершенно безотносительно к предыдущей теме( ну, что-то о бурях в пустыне) заводит о Чехословакии речь. Какие, дескать, русские не хорошие. Пол-Европы записали в социалистов, а решили чехи пойти другим путем, танками их. Ну что тут скажешь? Начал выкручиваться.

– Мадам, – говорю. – Все претензии господину Черчеллю. – Могли бы и вы пол-Европы от гитлеровцев освободить. Сталин еще в 41-м предлагал вашему премьеру открыть второй фронт . А вы его когда открыли? В сорок четвертом! А до этого преспокойненько наблюдали, как немцы и русские друг друга уничтожают.

– У нас, – парирует дама,– тоже были жертвы в этой войне. -Были,– соглашаюсь я. – Около 320 тысяч. А у нас – 27 миллионов. Так что, все претензии к собственному правительству. Не хитрить надо было, а открывать второй фронт.

Оппонентка моя растянула тонкие, не тронутые помадой губы, в вежливую улыбку и попросила соседа справа проводить ее в курительную. А в это время приносят коньяк. Рюмка с наперсток и на длинной такой тоненькой ножке. Витя меня в бок толкает:

– Выпей и мой. Дорогущий – жалко бросать.

– Чего ж сам-то не пьешь?

– Ну вот, допустим, стакан, – разъясняет свою позицию Витя, – он аккурат в руку ложится. А эта козявочница? Неровен час, раздавишь или опрокинешь и выйдет международный конфуз.

Руки у Вити и впрямь не под коньячные рюмки были сработаны. Не руки, а экскаваторные ковши.

– Ну, давай, – согласился я с его аргументами. -Не пропадать же, в самом деле, добру.

Только вернулись в Зеральду – новая командировка. На этот раз в Хасси Р'Мэль, где работала американская фирма "Паркер Дриллинг Компани».

Хасси Р'Мель – это в пустыни, которую от побережья, где мы обитали, отделяют Атласы. Преодолеваем одну горную цепь, другую, третью, въезжаем в пески, и джип встает – вытекло масло. Место , к счастью, довольно оживленное, и не успел водитель наш капот открыть – машина возле нас тормозит. Потом – вторая, третья. И все предлагают масло. И мы у всех берем , и заливаем в двигатель, а масла в нем не прибавляется. Наконец, кто-то сообразил под машину заглянуть – все масло ушло в песок. Прохудился джипульник наш. А жарища! 60 градусов в тени. Но не успели мы погрузиться в печаль – грузовичок. Едет в обратном нашему направлении, но тут же развернулся и повез нас. В Сахаре не делят на своих и чужих, и никакая производственная надобность не заставит тебя сказать «нет» терпящему бедствие.

Не знаю уж когда наш спаситель к месту своего назначения прибыл, но нас довез засветло, и мы решили не тянуть и в этот же день провести ревизию установки. «Экскурсию» вел баскетбольного роста американец в джинсах, клетчатой с короткими рукавами рубахе, ковбойской шляпе, ковбойских сапогах и с характерными для американского спецназа наколками на огромных мускулистых руках. Они вообще все там был как под копирку, эти американцы. Все баскетбольного роста, мускулистые и в наколках.

– Не иначе как через Вьетнам прошли, – подумал я.

Но уточнять не стал, разумеется. В отличие от наших зарубежных коллег сами мы политики старались не касаться.

Осмотрели буровую. У Вити возникло несколько замечаний, я сообщил об этом американцу. Американец плюхнулся в низкое кресло, ноги в ковбойских сапогах устроил на столе, а ковбойскую шляпу надвинул на глаза – приготовился слушать.

Витя озвучивал замечания, я переводил.

– Уes, – кивал американец.– Уes, Уes … – И вдруг, не меняя позы: «А почему вы, русские, такие агрессивные и хотите воевать с нами? Мы же с вами были союзниками».

Уже во всю шла «холодная война», и пропаганда США такого нагнала на собственный народ страху, что люди начали рыть бомбоубежища в подвалах собственных домов.

–Русские? – переспросил я, решая как бы умыть любопытного янки, не выходя за рамки дипломатии. – Да за всю историю США хоть один вооруженный русский солдат вступил на вашу территорию?

– Да вроде бы нет.

– А американцы на территорию России вторгались? В 1918-м. Было такое?

– Точно не знаю. Я не силен в истории.

– Так вот, американцы с японцами и прочими союзниками пытались захватить наш Дальний Восток. А что касается Второй Мировой. Ну да, были союзниками. Но сколько вы в той войне потеряли?

– Не знаю. Много, вроде.

– А я знаю – примерно 325 тысяч.

– Я и говорю – много.

– Много. Но мы-то потеряли 27 миллионов. Неравноправное какое-то союзничество получается. Не находите? И кроме того, мы атомную бомбу ни на кого не сбрасывали. А вы сбросили аж две на Японию в августе 1945-ого.

Они уважают силу, американы. А эти цифры кроме всего прочего, свидетельствовали еще и о нашей силе. Ни одна страна не смогла бы подняться, потеряв 27 миллионов . А наша смогла. Короче, и тут я победил идеологического противника.

Хотя лично к нам они нормально относились, работающие в Алжире америкацы. Позволяли иногда себе вместо приветствия ироничное – «товариcч». Но не более. Французы тоже не хамили. Но долгом своим считали выразить «фи» по поводу «контрационного лагеря», в котором мы, по их представлению ,жили И вот тут,кстати, сложно было оппонировать. Притом что с французами тоже часто приходилось дело иметь. Французская фирма Total вела в Алжире разработку месторождений. И одна из последних моих командировок, кстати, была именно в Total . И ехал я туда с человеком, с которым ехать мне хотелось меньше всего. Николай Евгеньевич Лысак. Инженер из Белоруссии. Шустрый малый и такой классический, я бы сказал, пройдоха. Степень неискренности Лысака, даже у меня, давно уже не питавшего никаких иллюзий относительно природы « советского человека», вызывала изжогу.

Как и в любом советском учреждении, в нашем, были все, «необходимые» для жизнедеятельности, организации. И партийная работала, и комсомольская, и профсоюзная. Только подпольно. Шифровались, чтобы, не дай бог, местные не пронюхали. Комсомольская организация называлась у нас организацией физкультурников, а ее «форумы» – собранием физкультурников. Партийная организация числилась профсоюзной, а профсоюзная -

проходила как местный комитет . И вот на всех «посиделках» этих организаций, на всех абсолютно, коммунист Лысак не просто присутствовал, а обязательно выступал. Меркантильный был до страсти. И слюной исходил, глядя на заграничный ширпотреб. При этом с невероятным пафосом вещал со всякой, даже самой низенькой трибуны о преимуществе социалистического строя над капиталистическом и коммунистической морали надо всякой другой. И вечно кого – нибудь громил и критиковал. А лозунгами так и сыпал. Он вообще говорливый был. Ну и тут.

Температура, как обычно – плюс 60 в тени. И я как обычно на заднем сиденье «Ленд Ровера» и поливаю себя минералкой, но она уже как чай и состояния моего не облегчает, а Лысак не просто треньдит, он перевода требует .

Он рядом с водилой, арабом, и опять какую – то чухню про наши преимущества несет, и я в конце-концов говорю – нет.

– Николай Евгеньевич, жарко – не могу больше. Приедем

на место, будет по технике разговор – будет перевод, а сейчас -увольте.

Вежливо, короче, с ним. А он пыжить. Ну и я не сдержался:

– Да не обязан я всякую лабуду переводить!

Умолк. Приезжаем на место, а фирма отмечает пятидесятилетие. Банкет – в ресторане, а аперитив прямо под темным небом Сахары. Накрыли среди песков фуршетный стол, и историю компании вспоминают. И все поднимают бокалы. И я поднимаю. Но не пью – переводить же завтра. И в ресторане тоже – только ем. А за столиком, кроме меня, еще трое. Все из нашей команды: алжирец и Лысак с Лякишевым (еще один наш инженер). На столике, как обычно , вино: по пол-бутылки на брата. Лякишев и Лысак – разливать, а я говорю, дескать, не надо. Вас же завтра переводить , я – минералку. А они уговаривать. Да оба разом. Да так настырно.

– Выпей, Вов, – наливает Лысак. – Ну, если совсем уж худо будет – на буровую по утру не пойдем. Cкажем – работаем с документами.

– Ну коли выходной обещаете…

Уговорили мы два пузыря – Лысак мне велит заказать еще пару бутылок. На халяву Лысак мог и уксус пить. Всклень наливает, оглядывается – не «фотографирует» ли кто из французов и – ульк фужер этот залпом. Ну и нас с Лякишевым к этому делу упорно подталкивает. И утром, как и договорились, «работаем с документами». Оклемались, вышку осмотрели – домой. В дороге никаких терок и вообще – мир и дружба. Являюсь на следующий день в министерство – вызывают к старшему переводчику.

– Вов, – чешет недоуменно щетину Георгий, – тут Лысак на тебя настучал. Будто, ты работать отказывался.

– Так вот, – думаю, – чего они мне наливали. – Ну и свою Георгию версию.

– Да я тебе верю, Володь. Но понимаешь, обязан отреагировать. Ты как с Костенко? Ну вот и переходи к нему.

Так оказался я в отделе электриков. Парни в отделе работали классные, а с Костенко мы и вовсе, считай, приятели. Ну и сидим как-то, анекдоты травим – Лысак в дверях:

– Игнатов, едешь с нами в командировку.

– С какой это стати? Я к электрикам ноне приписан. А от работы с буровиками отстранен. По вашему же ходатайству. Запамятовали? Не подошел же я вам.

Отчалил – Лякишев появляется: «Поедешь с нами в командировку».

– Да не поеду я с вами !

Минут тридцать уговаривал – я на своем стою. Ушел -вдвоем возвращаются: «это приказ Шель Баби».

– Хорошо, – говорю, – пойдем к Шель Баби. – А я и с ним уже тоже вполне задружился.

– Рамдан, – говорю, – буровики велят с ними ехать и на тебя ссылаются. Дескать, ты распорядился.

– Я?! Ты что, дорогой?! Я конечно гранд-шеф, но алжирская сторона, у вас свои большие начальники. Они решают кому из вас, куда и с кем ехать.

– Извините, ребята, Рамдан сказал – это наши внутренние дела.

Побежали к старшему переводчику. Приходит Георгий:

– Вов, ну съезди, а?

– Так у них же Парфенов. Не нахвалятся. Говорят, в электричке французский выучил.

– В том то и дело, что в электричке. Ну давай, а? В последний раз.

Ну что делать – поехал. А план был такой – Хасси Мессауд, ночуем, а потом – на буровую. Километров сто пятьдесят по Сахаре. Причем в стороне от «больших дорог».

Прилетели в Хасси Мессауд, утром беру машину и в ресторан – в дорогу затариться. Метрдотель – мне:

– Cколько вас?

– Четверо. Разок перекусим в дороге, и все, пожалуй.

Дает коробку с завтраками, упакованными в фольгу, и начинает воду грузить. Один ящик кидает в машину, второй, третий…

– Куда так много?

– Сахара, месье.

Сахара. Но сначала мы ехали по асфальту. И довольно долго. Потом свернули и, десяти минут не прошло, песочек побежал. Побежал , побежал, побежал и небо вдруг – раз! И черное. Песком заволокло. И вот он уже везде, песок: в глазах, в ушах, в волосах, в штанах, под рубахой. А он же сухой, зараза. Сухой и горячий. И хоть двери машины закрыты, все равно, как на иголках. И еще ни черта не видно. Даже солнца. Да и смотреть невозможно. Мы ж ко всему и очки забыли – и резь в глазах страшная. И я не знаю, как водитель с делом своим своим справляется. Но и встать машине нельзя – занесет.

К счастью, впереди вахтовики ехали. Водитель там опытный – часто туда-сюда мотается. Ну и мы в хвост пристроились. Впритык почти. Но вдруг и вахта исчезает. Растворилась просто ! Водитель наш от неожиданности тормознул, и нескольких секунд не прошло – колеса наполовину в песке.

– Вылазь! – орет рулевой. – Толкай!

Толкали- толкали, толкали-толкали – сдвинули-таки.

Едем – люди из-ниоткуда. Оказывается, вахтовики. Машина их кувыркнулась с бархана. Стали вахту толкать…

Три часа. Максимум три часа ехать от Хасси Мессауда до буровой. Мы сквозь песок одиннадцать часов продирались.

И даже выпить воды не могли. Чуть рот приоткрыл – гора песка между зубами. И ведь главное никаких признаков бури не было. Ну когда из Хасси Мессауда выезжали. Небо чистое-чистое, и полный штиль – листочек не шелохнется. И – на тебе! Но, слава аллаху, доехали. И конечно же – в душевую. Часа полтора вымывал из себя песок. Вышел, обтерся, тряхнул головой – опять, гадина, сыпется. И струйки, струйки из глаз песчаные. Плюнул! Пошел в столовую. Крахмальные скатерти, официанты в белоснежных рубашках, полотенчико через руку. Другая планета!

– Как это вы решились в песчаную бурю ехать? – спрашивает официант. – Мы в прошлый раз трое суток мотались по Сахаре, еле выжили.

«Так вот почему нас затарили таким количеством воды,» – подумал я.

– Эх, – вздыхали в этих их ресторанах наши буровики, – нам бы в Сибири такие условия. – А то садимся в вертолет – мешок консервов, ящик водки. Прилетаем на точку, а там избушка, нары, мы на нарах спим, а тетя Маша – поперек себя шире, похлебку в чане варганит. А тут, блин – автомат с мороженым. На кнопку нажал – крем – брюле в стаканчике.

– Мужики, – говорю Лысаку и Лякишеву, – если завтра хоть одна песчинка в воздух поднимется – мы не едем! Это моя последняя командировка. Я еще жить хочу.

– Да, без вопросов!

Очень они как-то вдруг расположились оба ко мне. И утром, хотя бури опять таки ничего не предвещало, сказали, что домой мы завтра поедем, а сегодня они меня поведут за песчаными розами, потому что быть в Алжире и не привести в Россию «восьмое чудо света» – тягчайший из грехов.

Я много слышал об этих кристаллических образованиях, но своими глазами видел их только на базаре. И, конечно же, согласился.

На километр от буровой отошли – лежит. Кто -то, видимо, нарыл лишку и парочку по дороге бросил. Настоящая роза по форме. Только из кварца. И чтобы ее добыть песок действительно надо рыть. Сантиметров на тридцать. Я коробку набрал. Друзей-то много. А сувенир отличный. Опять же последняя командировка. Прилетаем в Алжир – никто не встречает.

Обычно ж машина встречала в аэропорту, а тут – никого. Взяли такси и в министерство. А уже конец рабочего дня. Автобусы стоят – везти сотрудников контракта в Зеральду. Ну и я сажусь в свой. А старший по нашему дому (была у нас такая «общественная нагрузка») и говорит:

– Вов, сегодня к нам из торгпредства прийдут. Cкорей всего, сам торгпред. Ты уж не подведи. Чтобы порядок… Ну понимаешь. И не болтай лишнего.

А че это он вдруг ?

Так наши же телегу на Дерюгина накатали.

Так вот же думаю почему за нами в порт никого не прислали. Не до нас было Дерюгину Но ведь и вправду достал. То есть, строгости были и до него. Но прежний шеф контракта человек вменяемый. И если, скажем, переводчики к нему приходили гуртом, и информировали, что хотели бы после работы в одну из столичных киношек сходить, просил об одном – чтоб никаких проблем.

При Дерюгине не то что кино отменили – вообще до смешного доходило. Решишь вынести мусор , обязан старшего по дому поставить в известность. Дескать, из дома вечером выходишь с единственной целью – сходить на помойку. А о том, чтобы с французом или американцем «кофий» попить и речи быть не могло. Притом что, жили в одном подъезде. Впрочем и Дерюгина можно было понять. Мало того что он сам по себе трусоват, их же еще накачивали в Союзе похлеще нашего. А тут к всему чрезвычайные происшествия одно за другим.

Счет этих наших ЧП открыл переводчик один. Молодой (ни детей – ни плетей), ну и устроил себе французские каникулы. На буровой работал. Вахтовым методом: три недели – в Сахаре, две – на Побережье. Наш скорефанился с одним французом, тот и говорит: ну что опять на Побережье загорать – рванули Париж. -А че, – говорит наш, – не рвануть? Кончилась у них вахта, сели они в самолет и сначала – в Алжир, а оттуда ближайшим рейсом в Марсель. Две недели балдели, вернулись – тишина. Никто и не хватился нашего. Cам раскололся. Выпивал с соотечественниками, ну и сболтнул. В компании стукачок нашелся, и гуляку в 24 часа депортировали на Родину. И только шелест утих (громко историю эту, понятное дело, не обсуждали) – новое приключение иностранцев в Алжире.

Барышня среди переводчиков была. Ну очень любила секс. И довела ее эта любовь до греха с арабом. И факт сей прискорбный незамеченным не остался. Приходят к барышне искусствоведы в штатском, причем не с нашей, а с алжирской стороны, и фотки на стол веером. Такое пособие по Камасутре. 48 поз а ля мур, а в позах этих она и этот ее араб нелегальный.

– Теперь – говорят, – гражданочка, – вы на нас работаете. В противном случае снимочки эти …Ну вы понимаете.

Будь барышня француженкой послала бы она искусствоведов с их предложением куда подальше, и на том бы шпионский детектив закончился. Но « русо туристо облико морале», девушка ответила: «подумаю», в торгпредство бегом к Климову . Куратор наш от КГБ, и какое – то время, когда семейство мое в России пополнения ждало, жил на моей вилле. Меня Георгий об этом попросил. Прибежала и дает показания. Так мол и так – попутал бес. Климов грешницу – в гостиницу торгпредства, под надзор. А сам с коллегами к ней на хату – за шмотьем. Купили ей парик для изменения внешности. Довезли до аэропорта, усадили в самолет и тоже на Родину выслали. Не успели выдохнуть – новый геморой: пропали врачи торгпредства. Муж и жена. Искали, искали – нету. Потом выясняется – в Париж сбежали. Пять лет отработали ( по максимуму, то бишь) ну и сделались невозвращенцами. Вот после этого у всех советских алжирцев загранпаспорта и отобрали. И стали мы ездить в командировки с временными удостоверениями резидента, которые были действительны только при наличии паспорта. И, конечно, было командировочное предписание. Бумага довольно солидная. На бланке Министерства промышленности и энергетики Алжира. И там не только – имя, отчество, фамилия, должность, место следования и цель, а также указание властям, как гражданским, так и органам внутренних дел, оказывать предъявителю помощь и содействие всяческое, вплоть до обеспечения транспортом, если вдруг предъявитель окажется без такового. И вот эту «Green Card» я на таможне и предъявлял, но таможенники особого почтения к предъявленному не демонстрировали.

–Вечно вы, советские – помню, кривил один губы, – с бумажками какими-то! У болгар, и тех – паспорта! И вот так вот швыряет обратно мне. Боря Михайлов начал оправдываться. В отпуск, мол, собираемся, и паспорта оставили тем, кто билеты для нас заказывает. Таможенник ухмыляться – дескать, чего ты мне сказки рассказываешь. А я уже не первый раз в такой ситуации, да с Ксенией опять поцапался. Чувствую – щас сорвусь. Хорошо сопровождающий подоспел. Осадил таможню.

Вообще-то, когда я только начинал путешествовать по Алжиру, никакой внутренней таможни там не было. Но война началась. Между Марокко и Мавританией. За кусок Западной Сахары бились. Алжир тогда и ввел таможенные посты. И ребята там прям из штанов выпрыгивали от усердия. Хотя до этого у меня было совсем другое представление о силовиках освободившейся от колониального гнета республики. Правда, были эти силовики, не таможенниками, а жандармами.

Мы только- только переехали в Зеральду. Квартира на первом этаже. С одной стороны у нас был балкон. С другой – лоджия, закрытая такой перфорированной железобетонной плитой. Отверстия располагались в шахматном порядке, и на наш взгляд, назначение у них было одно – увеличивать приток воздуха в квартиры. Но как же мы ошибались!

Подо мной никто уже, как вы понимаете, не жил. А надо мной, на втором этаже, жил соотечественник – Юра Тутин. Москвич, он только что вернулся из отпуска, и устроил по этому случаю большой прием. Ну и чтоб, подозреваю, похвастаться вещичками, которые привез из столичной Березки. В основном это была техника («Грюндинг», если память не изменяет), и гуляли мы под звуки зарубежной эстрады. Я слинял часа через два, а народ отрывался всю ночь, и настолько шумно, что не было никакой возможности заснуть. Ворочаюсь, и слышу вдруг (а уже рассвет) – перила алюминиевые на балконе тренькают. Высовываюсь – Тутин шваброй по перилам мне сигнал подает.

– Вов, у тебя одежонка найдется какая-нибудь для меня. Не поверишь – все свистнули!

– Кто?!

– Да хрен его знает! Я набрался вчера, а если даже малость выпью – пушками не разбудишь. Ну и тут – проводил ребят, утром встаю по нужде – пустая квартира. Ни штанов, ни рубашек, обуви и той нет, не говоря уже о «Грюндинге». Думаю, через лоджию унесли – двери же открытыми были. По бетонке этой нашей залезть – раз плюнуть.

– Нет, ну кто же все-таки?

– Да арабы, наверняка. Вишь бугор? Ну вот тот, зеленый? Там вечно кто-нибудь из местных «загорает». Я еще думал: делать им не хрен, что-ли? Точно – наводчики. Мы ж с этого бугра как на ладони. Увидали, что я один, и после гульбы отрубился, ну и обчистили. Так ты дашь мне накинуть чего-нибудь ?

– Да, конечно, идем.

Нарядил я Юру, и весь день об этой его беде думал, а вечером запер двери на балкон и лоджию.Закрыл и преспокойно уснул, полагая, что стекол – то точно не станут бить. Сколько спал – не скажу, только чую – трясет меня кто-то. Открываю глаза – Ксения. Мы отдельно спали: она с Дениской в одной комнате, я – в другой. Секса, что ли, думаю, захотелось? -Ты -чего?

– На балконе кто-то!

– Тихо, – говорю, – ложись. – А сам – к балкону. На балконе две двери. Одна – в мою спальню, другая вела в гостинную. Причем, у меня балкон не только за стеклянной дверью, но еще и за решеткой такой деревянной. А в зале никаких решеток – только стеклянная дверь. А самое ценное у нас именно там – в зале. Тогда же модно было «цепочки» фирмовые из техники собирать, ну и у нас была практически вся . Мы и проигрыватель купили, и магнитофон, и динамики. Но я посмотрел- вроде бы никого. Нырк обратно в постель, а не спится. Проклял Ксению – вставать уже скоро, а сон не идет. И вдруг перекладины алюминиевые – треньк, треньк. Cел и в щели вот этих вот деревянных жалюзи вижу: одна нога махнула на мой балкон, другая… Потом все это присело возле двери, что в зал вела, и начало там ковыряться. Я понял – стекло выломать хочет. Кусок вырежет – руку сунет, задвижку повернет, дверь и откроется. Не ясно, однако, какой фактуры преступник. Решил на всякий случай вооружиться. Вопрос – чем? Кроме швабры в голову не пришло ничего – пошел тихонько за шваброй. А тот знай себе скребет по стеклу. Взял швабру. А впереди же еще две двери. «Рвану, -думаю. – на себя стеклянную, ногой деревянную выбью и врежу гаду промеж рогов».

Ну и рвануть – то рванул, двери открыл молниеносно, увидел парня коренастого и глаза его видел испуганные. Замахнулся этой самой шваброй своей, но кто-то меня за швабру схватил и не пускает. Я ее посильней – дерг! И тут что – то падает на меня. Накрывает буквально, и пока я с этим со всем борюсь…Короче, шагнул я на балкон, а на балконе уже никого. Возвращаюсь в комнату, врубаю свет… Е-к-л-м-н! Белье! Сам же, собственными руками все эти простыни и пододеяльники в комнате своей развешивал. И веревку натягивал сам. Днем мы бельишко на лоджии сушили, на ночь заносили. Ну что бы, значит, не потырили – мы ж на первом, а случаи были. Ну вот веревка и не пускала. Шваброй я за нее зацепился. А боролся с бельем, которое рухнуло, когда я орудие свое дергать стал и веревку эту сорвал.

Ну что делать – помылся, побрился (утро же уже) и – в жандармерию заяву об инциденте писать. Возвращаюсь со службы вечером – джипульник и два копа алжирских:

– Месье Игнатов? Вас хочет иметь к себе на беседу комиссар.

Усаживаюсь в машину – едем в жандармерию. Комиссар похож на борца. Высокого роста и килограммов сто минимум. Французским при этом владеет великолепно.

– Я буду показывать преступников, – нависает надо мной всей своей тушей, – а вы – говорить, который ваш.

Своего преступника я видел мельком, но на тот момент мне казалось, что узнаю наверняка. Приготовился идти в специальную комнату. Ну, знаете, как во французских фильмах на опознании: жертва сидит за стеклом и преступник ее не видит, а она его напротив – очень даже хорошо. Но никаких таких изысков в жандармерии не было. Преступника заводили в кабинет комиссара, комиссар приказывал преступнику встать лицом к стенке, и знаками спрашивал у меня: он? Я знаками же отвечал, но сути дела это не меняло: до того как отвернуться к стене, подозреваемый успевал и с комиссаром раскланяться и меня разглядеть наилучшим образом. Впрочем, ни в одном из семи участников опознания человека, пытавшегося проникнуть в мой дом, я не узнал.

Через день процедура повторилась. Джип, комиссар и опознание с нулевым результатом Когда жандармы в четвертый или пятый раз спросили меня : «Месье, Игнатов?»– Я подумал про себя – баста! И сказал комиссару, что если на этот раз среди подозреваемых и будет тот парень, который пытался обокрасть меня, я даже при всем желании не смогу помочь следствию— за месяц хождений в жандармерию не только черты преступника в сознании моем стерлись, сами события теперь уже кажутся мне не столь реальными.

Комиссар принял это к сведению и жандармы более визитами не досаждали. Но мои мучения все же не были напрасными. На зеленом бугре, с которого открывался вид на наш дом, более уже никто с тех пор не загорал, а на рынке Зеральды у меня появилась масса друзей. Все ребята, которых мне предъявляли в качестве потенциальных преступников, отирались там. И каждый при моем появлении раскланивался и говорил: «Бонжур, месье». «Бонжур,» – отвечал я.

И жандармов, что возили меня на опознание, я там встречал. И довольно часто. И всякий раз они брали под козырек. Милые, короче говоря, люди, и я , конечно, был, мягко говоря, удивлен, когда столкнулся с хамством таможенников. Ну, положим, отечественные тоже особой вежливостью не отличались. Но то были гады свои. А эти то заграничные, и меня, честно скажу, задевало.Притом, что летали мы часто. А тут еще Дерюгин гайки закрутил. Ну бог с ней, с киношкой. Но этот то его запрет на несанкционированные контакты с иностранцами?!

В нашем доме их – пруд пруди! Я жил по соседству с французом! Ну неужели, столкнувшись утром на площадке, не поздороваюсь? А если вечером он позовет меня на чашку кофе, скажу: «Пардон, месье, мне «кофии» распивать с иностранцами советская гордость не велит». И здоровался конечно же, и кофе пил, и обороноспособность Родины от этого не пострадала. И большинство наших ребят вело себя аналогично, хотя и не все.

Вот этот сосед мой, француз, мужик был ну очень красивый. Мачо такой. Французы, обычно, они же субтильные. А этот накаченный, ну и бабы млели просто, глядючи на него. А он женат был. Но как-то супруга его уехала к родителям погостить, а он, видать, решил этим делом воспользоваться и пригласил двух девчонок. Одна мулатка, другая француженка, и чего-то они с адресом перепутали и вместо того, чтобы к французу стучаться, стали стучаться к Родимцеву, который Дениса моего на предмет французского экзаменовал. Мужик открыл, но, увидав на площадке девиц иностранного происхождения, даже договорить им не дал. Хлоп перед носом дверью и орет из-за закрытой: «Не знаю я ничего!»

Я как-раз к себе спускался от Тутина, и стал, что называется, очевидцем, этой дикой, вообще говоря, сцены. И вот копились такие дикости, копились и взорвали контракт. Группа активистов села и сочинили телегу на Дерюгина. И абсолютное большинство наших ребят ее подмахнули. Cписок получился настолько внушительным, что в торгпредстве поняли: на тормозах не спустишь, и решили поговорить с недовольными. Ну старший и велел приготовиться,а я подумал: «Да ну, на фиг, устал как собака» и пошел в ванную вымывать из себя пески Сахары. И только накинул на голое тело халат – звонок. Отпираю- обещанные старшим, визитеры. Торгпреда не было среди них. Визитеры вообще, судя по физиономиям, к торговле отношения не имели. И ни к каким-либо другим мирным специальностям. Но естественно в штатском и глаза такие – добрые добрые. Здрасьте- здрасьте, проходите -присаживайтесь, как живете – хорошо, вопросов нету? – …есть!

– Есть, – сказал я, -вопрос. Насчет иностранцев какие будут инструкции?

– А вы, – встречный мне задают, – что ли в Алжир только приехали?

– Да нет, – говорю, – уезжаю уже.

– А почему же такой вопрос задаете?

– Да потому и задаю, что уезжаю.

Cмотрю – у гостей глаза все суровее и суровее.

– И часто, – спрашивает один, – вы общаетесь с иностранцами?

– Да я только с ними и общаюсь.То к одним в командировку езжу, то к другим, то – к третьим.

– Вам, – продолжает гость,– я вижу есть что нам рассказать. Приходите завтра в торгпредство- побеседуем.

Ушли. А я думаю – куда опять, дурак, лезу. Но слово не воробей. Решил расслабиться и удовольствие не заставило себя ждать. Буквально через день секретарша Дерюгина прибегает:

– Вова – к шефу, срочно.

– Владимир Петрович! – всем своим кругленьким тельцем Дерюгин изображает счастье видеть меня. Вскакивает, усаживает на кресло, и, заглядывая в глаза: «Вас вот тут в торгпредство вызывают. Зачем – не знаете?»

– Вызывают? Меня? – изображаю в ответ несказанное удивление.

– Вас, вас, Владимир Петрович. Но я надеюсь вы мне расскажите, о чем там пойдет речь?

– Да без вопросов! – заверяю начальника, отправляюсь в это самое торгпредство и проклинаю все на свете. Полдень – самое пекло, а представительство на горе. Еле доплюхал. Встречают двое. Один – сто процентнов гэбист. Не из тех, которые наносили визит, но физиономия аналогичная. Проводят в какой-то небольшой кабинет, начинают расспрашивать, а мне уже по фиг. Я вот-вот уезжаю, да и жара… Короче, все им выкладываю. И об унижениях на таможнях, и о мусорных ведрах и о казусах с иностранцами.

– Если, – говорю, – вы нам не доверяете, не доверяете структурам, которые давали нам характеристики, ну значит сворачивайте весь этот проект, и пусть французы родине своей валюту зарабатывают, или американцы. А если доверяете, так будьте последовательны. Ну ладно мы – взрослые люди, а детям как все эти дикости объяснишь? Песочница то на весь двор – одна. А в ней каких только иностранцев нету.

Послушали они меня послушали:

– Ну хорошо мы со всем этим разберемся, – и – вернули паспорта . Во всяком случае , тем, кто ездил в командировки. На помойку тоже отныне можно было не отпрашиваться, но меня это мало уже волновало – я собирался домой. И вдруг вызывает к себе Шель Баби…

Глава 12

Это было в последний…нет, в предпоследний мой день в Алжире. Выгребаю из письменного стола бумажки, книжки и ручки, ну чтобы новенькому рабочее место досталось девственно чистым. Шель Баби через секретаря просит зайти к нему в офис.

В офисе, кроме хозяина, присутствовали наш инженер Грачев и египтянин Махмуд, работавший по индивидуальному контракту. Разговор шел серьезый.

– Функции нашей дирекции расширяются. Подписываем новые контракты на поставку оборудования. США, Япония, Франция, Германия… У Советов хотели взять специалистов, чтобы на месте делать приемку оборудования и экспертную оценку. Это очень важно. Нельзя пропустить морально устаревшее оборудование или, хуже того, бракованное, – заключил Шель Баби.

– Непосредственно в данное время надо ехать во Францию. Вот Вы, месье Грачев, готовы вместе с Игнатовым к такой миссии?

Грачев как-то весь напрягся, побагровел и не знал, что ответить…

– Месье Шель Баби, я не могу решить этот вопрос… Этот ворос должно решать Торгпредство.

– Ну что ж, будем обращаться к вашему торгпреду. А вы, месье Махмуд, можете поехать в эту командировку?

– Конечно, я же свободный человек и могу поехать куда угодно.

– Так почему же Махмуд может поехать, а вы, советские, не можете, хотя работаете в нашем министерстве и алжирская сторона вам платит за это деньги?…

Возникла неловкая пауза…

– Владимир, я слышал, что ты скоро уезжаешь. Жаль. Оставайся. Ты набрался опыта и стал хорошим переводчиком.

Вот такое вот вдруг предложение. А я, между тем, в Союз уже чуть ли не рвался. Не верите? Честное слово! Вот как поставили нам гаденыша этого в начальники, так не контракт стал, а тюрьма! С женой опять же – скандалы. Ну и потом три года для советского специалиста – крайний срок. Четвертый утверждает Москва, и это такой геморрой! Но не станешь же в глазах иностранца Родину опускать. И склоки с женой не станешь живописать.

– Спасибо, – говорю, – за предложение, но мне нужно дальше по карьерной лестнице двигаться.

– Гранд – босс?

– Он самый. Я ж в аспирантуру готовлюсь. А в Алжир приехал деньжат подзаработать.

– Cколько тебе у нас платят?

Платили нам хорошо. Переводчик в Алжире ежемесячно получал примерно 1000 долларов. Можно было и машину купить, и квартиру, и еще годик – другой пожить, не работая, если бы у нас не сажали «за тунеядство». Тысяча долларов и по алжирским меркам хорошие деньги, лукавить нужды не было, и я подтвердил.

– Тысячу.

– А в Союзе? Вот в этом твоем институте?

А вот тут я обычно врал. Заботился о реноме отчизны и говорил всем, что получаю в институте триста рублей. Но Баби сказал правду: 125.

В Москву по делам министерства алжирский гранд-босс летал регулярно и в действительности нашей ориентировался. В ее парадной стороне, во всяком случае.

– Так это же в ресторан один раз сходить!

– В принципе – да. Но если туда не ходить вовсе, то жить можно. У нас в магазинах колбаса по 2.20. Ну а кандидатскую напишу – рублей триста с гаком получать буду. Стану доктором – пятьсот.. А там дальше от должности зависит… Декан. Ректор.

– Ректор – это не скоро.

– Не скоро. А машину хочется сейчас. И потому я здесь. Но остаться не могу.

– Жаль. Очень жаль, Володя. Ты – отличный специалист.

– Прости.

Мы пожали друг другу руки, и через день самолет алжирской авиакомпании уносил меня прочь из страны, где я прожил три не простых, но интереснейших года.

Я летел в Алжир нищим, а в Союз возвращался состоятельным по советским меркам человеком, и первое что мы сделали, приземлишь в столице нашей родины, так это тут же пошли по «Березкам».

***

В каждом крупном городе Советского Союза непременно была своя «Березка» – магазин , где можно было приобрести товары и продукты питания, которых нельзя было приобрести в обычных магазинах. Речь шла о товарах и продуктах высочайшего качества и импортного, по-преимуществу, производства, и в Москве таких «Березок» было несколько. Иностранец отоваривался там за валюту, а советский человек за чеки Внешпосылторга. Но не всякий советский человек, а только тот, что был дипломатом или каким-либо специалистом, имевшим cчастливую возможность потрудиться за рубежом.

Почему советский не расплачивался в «Березке» валютой? А ее у него попросту не было. Будь ты хоть дипломат высшего ранга, хоть партийный бонза, вся, заработанная тобой валюта, в обязательном порядке поступала на специально открытый во Внешэкономбанке СССР счет, откуда тебе эти твои деньги выдавали либо, если ты собирался отовариваться в «Березке», теми самыми чеками, либо рублями , если у тебя были иные потребительские планы и замыслы. Так что первым делом все «возвращенцы» двигали во Внешэкономбанк. Двинул и я.

– Cколько будете снимать?– спросили меня в банке (отделение было на Чкалова, возле Курского вокзала).

– Все! – сказал я, и в результате в руках у меня оказался целый кулек денег. Машина, квартира, мебель, но сначала – шмотье. То есть мы и в Алжире накупили барахла, но грех же было не пройтись по столичным «Березкам», и мы тормознули такси и отправились в рейд. Объехали все. Самым богатой по части ассортимента оказалась «Березка» возле любимовской Таганки, к кассе которой тянулась, как всегда, большая очередь. Билетик, впрочем, можно было взять и у спекулянтов, или жучков, выражаясь демократично. И не беда, что и они предлагали билеты на спектакль, который шел через месяц. «Зарубежнефть» забронировала нам гостиницу,где таким как мы можно было хоть три месяца жить. Но нас уже заждались родители и, завершив денежные формальности, объездив «Березки» и навестив родню ( сводная сестра Ксении, перебралась в столицу по лимиту – она детский врач), мы отправились на вокзал.

14 багажных мест! Чемоданы из дермантина, но наилегчайшие – 4 кг, а это принципиально: каждому взрослому «возвращенцу» разрешалось вести с собою сто килограммов груза. И на ребенка накидывали еще пятьдесят. Так что когда «гнедая тройка» носильщиков подкатила все это наше богатство на своих тележках к вагону, у проводницы глаза повылазили из орбит. Но я – ей бумагу с гербовой печатью: дескать, имеем полное право любым видом транспорта 250 кг. И четыре билета – мы выкупили купе.

Родной вокзал встретил нас целой толпой – ее родители, мои… Начинаю выгружать. Один чемодан, второй, третий…

Ксения же в это время с крошечной сумочкой вдоль вагона прохаживается. Вручила Дениса отцу своему и демонстрирует публике заграничный прикид. Я тоже одет как лорд: костюмчик на мне велюровый. Но пиджачок пришлось скинуть – багаж же выгружаю. Батя присоединился – таскаем вдвоем. Палас и ковер из «Березки», баулы, коробки…

А мама – то на меня, взмыленного, то – на мою вторую половину. И глаза такие печальные – препечальные.

Но выгрузили имущество на платформу. Отец подогнал автобус, покидали вещи туда, сами сели – двинули к тестю на хату. И опять – такелажные работы. Наконец, все барахло – в нашей с Ксенией комнате. Теща накрыла стол…

165 суток в общей сложности мотался я непосредственно по Сахаре. Особые климатические условия, а это пятнадцатидневная прибавка к отпуску, и в результате гуляю я с чистой совестью аж 63 дня и 63 ночи. Летних, что особенно ценно. И сначала мы вместе с Ксенией гуляли. По друзьям ходили, знакомым. Демонстрировали туалеты, рассказывали про не нашу жизнь. Ни одного скандала. До тех самых пор, пока речь не зашла о деньгах.

В вопросе о деньгах, как, и во многих других вопросах, я на батю своего ориентировался. Он сдавал матери зарплату всю до копейки, и я стал супруге своей сдавать. Она у нас решала, сколько и на что тратить. Все мои костюмы, рубашки и галстуки имели cанкцию разлюбезной. И тут я поставил ее в известность: «Мне машина нужна». А она – ни в какую!

Она ни в какую. И теща поддерживает: «Такие большие деньги!» Молча, отсчитываю от четырнадцати тысяч шесть и – в прихожую. Вслед слова неодобрения. Но я не реагирую. Одеваюсь, и – к бате:

– Па, у тебя есть водила опытный? Тачку из Тольятти пригнать. Ну и проконсультировать при покупке.

Водила нашелся. Офицера отец порекомендовал. Приезжаем втроем в Тольятти, заходим в магазин , в бухгалтерию, я – деньги на стол:машину хочу. -А выбирайте! – говорят мне. Ведут на стоянку, а там машин этих… Штук триста! А тогда у всех на устах тройка. Только-только появилась, и все разговоры о ней. Модерновая такая тачка. Но я хотел лошадку рабочую и взял ВАЗ-21011. По сути «копейка», но сиденья передние поудобней, пепельницы – не в подлокотниках, а на панели, вытяжная вентиляция, фонарь заднего хода… И самое главное – более мощный движок. Красненькую взял. Чего -то мне понравилась красненькая.

Пригнали к отцу. Он, пока я в Алжире был, гараж по моей просьбе сварил, и в нашем дворе поставил. Подъезжаем – Батон. C «Шарика» после смены чапает.

– Это, -говорю – старик, ты удачно нарисовался. – Смывай заводскую копоть, и – к нам: будем мою «красную шапочку» обмывать.

– Машина?! Купил?! Ну ты… – полез обниматься Батон. – На алжирские? А вернулся когда?

Последний раз мы с ним виделись почти перед самым моим отъездом. Так что было о чем погутарить. Я ему про Сахару, он мне – последние новости дворой жизни.

– Анька-то замуж вышла. Слыхал? За Кольку -Утеса. Гастроном на «Бродвее», знаешь? Вот он там – директор . Лет на двадцать, наверное, старше нас, но…

– Выгода очевидна.

– И, заметь, обоюдная, – аккуратно притушил Батон «Мальборо» и засунул бычок в коробку своей «Примы».

– Да, брось ты уже окурок, я ж тебе целый блок сигарет этих привез. А какая «Утесу» уж такая особая выгода в этой женитьбе? По «Бродвею» нашему пройтись, таких как Анька, с десятка два наберешь. А если два раза пройдешься…

– Нет, понятно: нынешняя Аня не та, что давешняя, но кто у ней, на минуточку, мама?

– Да мама, как мама.

– А вот тут ты, старичок, ошибаешься. Есть государство одно, на Ближнем Востоке, между прочим, которое и Ане, и маме «ейной» – не «закордон», а историческая родина.

– Коля в Израиль собрался?! C его то рязанской рожей?

– Ты что-то путаешь, Игнат, у Коли физиономия как раз очень даже подхожящая.

– И денег – куры не клюют?

– Вот именно! Но и ты, чувак, в полном порядке. Алжир, тачка… Покатал бы что ль уже! – вздыхает мечтательно Батон.

– Па, Батон кататься хочет. Учиться надо. Куда бы сдаться, как думаешь?

– Да, давай в школу ДОСААФ. Я там начальника знаю.

***

– Курсы – три месяца, и люди уже занимаются, – мотает сверкающей лысиной главный по ДОСААФ.

– Догоню, – успокаиваю я главного, и от теории к практике перехожу вместе со всей группой. Руку нам ставит настоящий виртуоз. Не просто классный водила, а профессиональный гонщик, c заниженным порогом страха и весьма своеобразным представлением о дорожной жини.

Спускаемся, помню, к Волге, на встречке – грузовик. На обгон идет. Я, естественно, замадражировал.

– Не мечись! – приказал инструктор. – Мы с грузилой бьемся, и я такие «бабульки» с водилы получаю! До конца дней своих в потолок поплевывать буду. Он же по нашей полосе едет, а не мы по его.

Грузовик ушел, я успокоился, а наставник продолжил ликбез.

– Никогда не мандражируй, понял? Никогда! Бесполезное дело. Но сам хорошенько подумай прежде, чем идти на обгон. А уж если пошел – обгоняй, а не танцуй: туда и обратно, и обратно – туда.

Cуровый мужик был. Не миндальничал. И экзамен стремно принимал. Во всяком случае, у меня. Случилась у него какая – то хрень с тормозами. А время контрольного выезда, и очередь уже из жаждующих . Но он говорит: «Нет. Ни с кем сегодня из вас не поеду, с одним только Владимиром Петровичем. И поедем мы с ним в автосервис, потому что тормоза уже совсем никуда не годятся, и мы с ним поедем их ремонтировать».

Никуда не годятся – это, конечно, мягко сказано: ехали мы вовсе без тормозов. Проедем чуть – останавливаемся. Cмотрим – тормозной жидкости нет. Доливаем – дальше едем.

Вот так я и сдал вождение. Cдал вождение, получил права и …

Серый в зеленую полоску костюм, красный автомобиль…Представляете мое состояние?! Тем более, что автомобиль для советского мужика даже не роскошь. Автомобиль для советского мужика – это все! В нем и от семейных бурь укроешься, и развлечешься, и заработаешь!

Нет, не то, чтобы я, бомбил, а так: еду, голосует кто-нибудь на обочине – посадил. Вот уже рупь. А то и трояк, ежели – на окраину. Туда- трояк, обратно – трояк. Шесть! А это и сигареты, и бутылка водки и ветчинки порубить и еще даме на цветочки останется.

С дамами, впрочем, покуда не выходило. Я ж не могу без души. А в душу как-то попутчицы покуда не западали. Но и отпуск за учебой в ДОСААФе и авторадостями как – то незаметно иссяк – 1 сентября. А сентябрь в советских вузах – это что? Совершенно верно – картошка.

Народ – то из деревни в город поубегал, чуть народу выдали паспорта. Ну и оставшиеся не справлялись. Тем более, что с механизацией напряженка. Это ж мы по ракетам впереди планеты всей. И по танкам с автоматами. А крестьянин вручную по сути страну кормил. Картошкой – точно. Но держава уже не крестьянская – индустриальная, ну и стали в помощь усохшему сельскому населению горожан на подмогу кидать. Рабочих, ИТРовцев… Cтудентов – целыми группами. Во главе каждой – преподаватель из молодых. А я и молод, и безотказен . Да собственно и повода для отказа не было. Во-первых, продолжал работать на характеристику, имея ввиду и аспирантуру, и конечно же Париж. Во-вторых, во как меня моя вторая половина достала. Я еще в Алжире понял, что не подходим мы друг другу. Все раздражало: и как разговаривает, и как ест… Ну и я ее, скорее всего, тоже раздражал. И развестись я не мог. Развод – черное пятно на мою биографию.

Короче, сказала партия: на картошку! Комсомол ответил:есть! и – на пленер.

***

Село, где нам предстояло трудиться на благо отечественного сельхозпрома, носило «оригинальное» имя – Николаевка. Студентов доставили туда на совхозном автобусе, но я , конечно же, на своей красненькой. И одет соответственно – джинсы, батничек с перламутровыми кнопочками, мои любимые сапоги. Чувак – чуваком! Поселили, впрочем, в телятнике. Ну не было в Николаевке этой иных гостиничных номеров. Сбили нары, покидали на нары тюфяки (студентам – соломенные, преподавателям – ватные), и стали мы после автокопателя собирать эту самую картошку. Питались при этом исключительно кашей, пшенной по – преимуществу. И никто не возражал. Кроме таджиков.

На факультете русского и литературы открыли специальное отделение для представителей южных, республик. Таджики – первый набор. А я задружился с нашим старшим по совхозу. Андрей Алексеевич ровесник мне. Вместе институт заканчивали. Ну и сидим на нарах, молодость вспоминаем , и я ему рассказываю, как мы, будучи студентами, выкручивались, оказываясь в сложных финансовых обстоятельствах.

– На воды, – рассказываю, – решили поехать. Каникулы, ну и рванули в Пятигорск. Я, Янай, Кузя и примкнувший к нам Трошин. До отбытия поезда час, и мы, естественно, в ресторан. А денег негусто. Их у нас практически нет, потому что, закажи мы бутыль «шампуня» и шоколадку, в полном минусе остаемся. Но же святое дело ― на посошок, и мы заказали. Молодой человек ( а в привокзальном ресторане у нас работали тогда не только девушки, но и дядя один относительно молодой ) дернулся было откупорить. Трошин заявил, что сделает это сам. Но лучше бы он этого не делал. Все наше шампанское, то есть натурально все, вышло пеной на скатерть , окатив попутно и нас, и нашего официанта. Так что в поезд мы садились , не смочив горла и никакого ужина, даже наискромнейшего в виде кильки с французской булкой нам не светило. Но тут появляется она. Точнее – вваливаемся в вагон мы, а она уже сидит (мы плацкартой ехали) и книжку читает.

– Зырь, какая герла!– толкает меня Саня в бок и начинает есть попутчицу глазами. Взгляд у Сани пронзительный, годами тренировок выкованный, девушка взгляд чует и

уже несколько раз отрывалась от чтения и когда в очередной раз подняла на нас с Саней «карие вишни», я перехватил у друга инициативу.

– Cань, – говорю, – ну что ты уставился на девушку? Она же книжку читает, а ты ей мешаешь. Лучше бы сам книжку почитал. – И – девушке: « Cколько не пытаюсь заставить его книжку почитать – отказывается. Говорит, книжки все врут. А я говорю – источник знаний. Вот кто из нас прав?»

Любительница чтения оказалась землячкой. Тоже – студентка, но учится в столичном вузе, куда и направлялась, навестив родных. Две ее дорожные сумки были доверху набиты продуктами и какими! Нашпигованный чесноком кролик, домашние колбасы, домашние же копчености… Короче, на Казанском девчушка выходила налегке, но полная незабываемых впечатлений. Вот примерно так мы и решали наши продовольственные проблемы, – сказал я в завершении своего повествования. И только приготовился выслушать встречную историю – в дверь преподавательского отсека телятника легонечко постучали.

Cтароста. Той самой таджикской группы. И – Андрею Алексеевичу, безо всякой прелюдии:

– Утром – пшено, обед – пшено, ужин – пшено! Таджик – что? Курица, да ?

И руками, как крыльями, по своим бедрам – шлеп-шлеп.

Пришлось объяснять человеку сложность текущего момента. «Потребление продуктов питания в СССР, – приобняв паренька, начал я задушевным тоном, – по своему энергетическому содержанию позволяет в полной мере удовлетворять потребности человеческого организма в восстановлении жизненных сил и возобновлении жизнедеятельности. И общий уровень обеспечения продовольствием в СССР выше, чем во многих развитых странах мира. Однако в течение ряда лет потребности и платежеспособный спрос населения возрастали быстрее, чем продукция сельского хозяйства. И опережающими темпами повышался спрос именно на продукты животноводства. Так что, дорогой, никакой конины, пока не сведем «дебет с кредитом».

– Зато девушки у нас красивые, – добавил от себя добрейший Андрей Алексеевич. И вот это была чистая правда. Девчонки у нас были как на подбор. Но, испытав на себе сокрушительные последствия шашней со студенткой, я запретил себе даже смотреть в эту сторону. Притом, что искушения периодически возникали.

Пацапался как-то в очередной раз со своей, и двинул к Борьке Рыжкову. Еще один мой дружок, на тот момент – актер нашей Драмы, а по совместительству – спец по самопальным джинсам. Сам шил. Шил средненько, но дерюга, которую портной где-то «заимствовал» и красил анилиновым красителем походила вообщем -то на джинсу, а тут еще какой-то умелец лейблов Боре наштамповал. Короче, шли у него штаны. И неплохо: вдвое, если не втрое перекрывая сценические заработки. Он вообще предприимчивый парень, Боря. И уломать мог любого. Отца моего как-то уговорил отпустить ему, Борису, с военного склада (отец в последние годы работал начальником отдела материальных фондов округа) списанные летные куртки и лодки для истребительной авиации. Ну вот эти оранжевые. За здорово живешь отпустить. Притом что сам Боря на них прилично заработал. Более того, с меня за самопальные штаны (дело было до Алжира), как за родные взял. Вот такая вот у нас была с ним дружба. Ну и заглянул я как-то пересидеть у Бори очередную мою кухонную бурю, звоню, а мне Лорнет отпирает. Игорь-Лорнет, известный в нашем городе картежник, и говорит, что Боря – на гастролях, но я могу ему, Лорнету, составить компанию: Лорнет в Бориной хазе с девушкой отдыхает.

Делаю шаг в комнату и тут же -обратно. Девушка оказывается моей студенткой.

– Спасибо, -говорю, – Игорь, за приглашение, но меня супруга ждет. – А сам – в аэропорт. Я и там, бывало, из-за скандалов домашних ночевал, потому что родителей ввязывать в это во все ну совсем не хотелось Ну и на этот раз – припарковал машину ( с понтом, встречаю родню) и -спать. Но не проходит и дня, снова с Игорем пересекаемся. На авторынок я ехал за железякой для красненькой. Лорнет на шестерке – у барыги какого-то выиграл в преферанс.

– Вов, – говорит, – ты девчонку узнал? Ну ту, с которой у Бори я выпивал? Слышь, поставь ей тройку,а?

А она вообще на мои занятия не ходила. Ну просто не ходила и все.

– Да не могу я! У нее же пропуски сплошные в журнале.

– А она тебе даст. У нее знаешь сиськи какие!

Бюстом девочку бог и впрямь не обидел. Но у меня и так проблем было выше крыши. И я отказался от «сисек». И тут, в совхозе решил – никаких студенток. Но подваливает Валера Тугаев. Он сейчас фильмы для видиков переводит, а тогда, как и я, преподавателем трудился. У нас же в вузе, на английском только отделении. Ну и в совхозе за первокурсников отвечал.

– Вов, – шепчет на ухо, – тут одна малышка из моей группы от тебя без ума. А мне подружка ее обещала. Cоставь компанию.

– Нет,Валера, ты мои правила знаешь.

– Да вот такие девки – не выдадут!

– Нет. Но ты мне ее покажи.

На утренней перекличке толкает в бок: вторая в первом ряду.

– Екорный бабай!– думаю – От чего отказываться приходится!

Девочка обалденная просто ! Ну повздыхал, повздыхал, на том и успокоился. А Валера подругу-то прикадрил. И все у них было – благо сеновалы кругом, и сентябрь теплый. И октябрь тоже вообщем-то. Мы там долго с картошкой этой возились. По первому снегу только вернулись. Вернулись, и я тут же сосредоточился на карьере. Решил, покуда готовлюсь к аспирантуре, поступить на курсы переводчиков ООН. При институте Мориса Тореза действовали, и были фактически пропуском на Запад: cинхронисты с сертификатом курсов ООН работали не только в Женеве, но и Лондоне, Нью-Иорке, Токио – по всему миру. Меня, как вы понимаете, интересовал Париж. Но я конечно же осозновал, что без протекции на такие курсы не просочишься и нашел-таки человека, который мог бы составить протекцию.

Родкевич. Мой первый учитель французского. Он уже давно жил в Москве, и работал ни где нибудь, а в Тореза!

Дождался каникул, сел на проходящий и через сутки уже обнимал незабвенного Михаила Ефимовича.

Рассказываю о планах покорения Европы, а он мне о моей партийной принадлежности.

– Не состою, – говорю.

– Ну тогда про ООН забудь. Курсы ЦК курирует, и «чужие там не ходят». А вот с аспирантурой пособлю. И знакомит с приятельницей, которая занимается в академии педнаук аспирантами и с которой мы тут же набрасываем план подготовки к сдаче кандидатского минимума. Иду я с этим планом на Казанский вокзал, открываю обозначенное в билете купе и понимаю, что налаживается не только с карьерой, но и с личной жизнью очень даже может наладиться. Девушка. Модельных параметров и как модель обмундирована. Но и я вполне себе красавец и тоже одет:югославская ( привет «Березке») дубленка: отечественная, но пыжиковая шапка. Не всякий номенклатурный работник мог в те поры похвастаться аналогичным прикидом.

Ольга, зовут девушку Ольга. Она и впрямь – манекенщица, и трудится (вот удача!) в том самом Доме моделей, который появился в нашем городе. И еще одно приятное обстоятельство: Ольга свободна. Достаю из портфеля фляжечку с коньяком, и:

– Не желаете? За знакомство?– интересуюсь у попутчицы, дождавшись, когда попутчики (два бухгалтерской внешности провинциала) не займут согласно купленным билетам верхние полки и, отворотившись, к стенкам не засопят.

– С удовольствием! – тут же соглашается она.

Выпили. Потом – еще, и еще. А потом почему – то друг обнялись и почему – то поцеловались. И не прошло и двух дней, как я уже осваивал тахту, занимавшую большую часть ее небольшой комнаты .

Дом, в котором жила моя пассия, был старинный, квартира коммунальной и настолько густо населена, что трудно было понять, кто, зачем и к кому приходит. И лично меня это крайне устраивало, а сама Ольга устраивала до такой степени, что всякий раз, поцапавшись с супругой, я теперь уже ехал к ней. А цапались мы все чаще и чаще. И все чаще поводом становились деньги. Алжирские деньги как-то незаметно поглотила «Березка». В основном, на тряпки. (Хотя у меня была задумка купить квартиру кооперативную. Я даже записался в очередь в профкоме института.) Для повышения благосостояния решил идти в науку, так сказать, «через тернии к звездам».

А тут из вечера в вечер мне твердят о том, как трудно, практически невозможно, жить на те деньги, что я приносил из вуза.

– Некоторые вагоны разгружают, – многозначительно вздыхала теща.

Никакие вагоны разгружать я не собирался. Да и не досуг. Днем учу, вечером учусь – готовлюсь к сдаче кандидатского минимума. И все-таки достали они меня – начал практиковать как репетитор. И, кстати, прикольная история произошла у меня на ниве сей. Ну просто полная иллюстрация народной сентенции – «не плюй в колодец, пригодиться водицы напиться».

Начальник отдела кадров встретил как-то меня в коридоре:

– Вов, студентке одной помочь надо. Ну совсем не тянет.

– Телефон мой дайте родителям.

В тот же вечер – звонок.

– Владимир Петрович, это Иван Алексеевич Скоробогатов, мне вот ваш телефончик в отделе кадров дали. С дочей моей не позанимаетесь?

Я не верил своим ушам. Скоробогатов! Тот самый майор, который мне в кадетском трепанацию черепа делал из-за зоринской книжки. Но даже не подозревает, с каким Владимиром Петровичем говорит. Ну и я не стал преждевременно огорчать человека.

– Адресок, – говорю, -пишите. – И называю самый из городских престижный.

У Скоробогатова и так голос сахарный был, а тут и вовсе медом потек:

– И когда, Владимир Петрович, прийти к вам с доченькой можно?

– Да сегодня вечером и приводите. Часиков в шесть.

Ровно в шесть – звонок. Открываю дверь – мужик дара речи лишался. Узнал, и стоит соляным столбом, отпрыск – рядом. Он же мне тюрьму пророчил. А перед ним один из лучших преподавателей вуза, да живет в обкомовском доме.

– Проходите, Иван Алексеевич, – и в гостиную его. – Что с дочкой?

– Не тянет, – опустив глаза долу, признается бравый майор.

– Ничего – подтянем, – успокаивал я его.

Дочка -дуб-дубом. Но на тройку я ее вытащил. А вскоре и еще одна работенка нарисовалась. Подкинули опять же кафедральные.

– Володь, драмтеатр к нам обратился. Спектакль новый ставят, там сценка на французском. Не мог бы ты с ними поработать? Обещали хорошо заплатить.

–Ну давайте попробуем.

Театр наш работал в эстетике ленинградского БДТ и тоже гремел. Главного режиссера звали Лев. Лев Павлович. Пошел на свидание к главному. Тот усадил меня на антиквариат, похожий на тот, что театру когда-то продал отец, и ввел в курс дела.

Театр ставил «Гнездо глухаря». Розов для прикрытия назвал это пьесу свою “семейными сценами”, но психологией личностных отношений дело не исчерпывалось. По сути это была острая социальная драма о наших “хозяевах жизни”. Ну и там фигурирует еще итальянец.

– «Итальянцев» в нашем городе нет, но есть «французы» – пояснял Лев Павлович свой выбор. – Так что давайте , Владимир Петрович, с вами и из розовского итальянца француза сделаем. Ну и одеть его поможете. Вы ведь, из- за границы только что, как мне в институте сказали, – и пьесу дает. А там с иностранцем всего одна сцена. Перевел я ее – приступили к занятиям. Актриса, что главную героиню играла, французскую школу окончила. Ту самую, где я до армии преподавал, и с ней проблем, как понимаете, не было. А вот с актером, который играл итальянца, переделанного во француза , беда была полная. Мужик импозантный, но на ухо медведь ему наступил. А в случае языка это непреодолимая, особенно, если речь идет о взрослом , проблема. Да у меня в вузе аналогичный случай был. Я ж там кроме всего прочего вел курсы иноэкспертов. Инженеров советских, выезжающих за границу работать в рамках международных контрактов. Из разных отраслей ребята, но язык у всех на общем в Союзе уровне, то есть по сути никакого. Лингвистов из них делать никто не собирался – нужен был коммуникационный минимум, и этот минимум они должны были освоить за десять месяцев.

И вот прихожу я, помню, в первую свою группу – мужики за партами. Самый младший лет на десять старше меня. А я еще одет…скажем так – несолидно. Джинсы, кожаная куртка, сапоги. Но сделал рожу кирпичом и :

– Здравствуйте…-они встали, – садитесь. – И к этому, который на десять лет меня cтарше:

– Молодой человек, вы на кухне поете? Ну когда жене посуду мыть помогаете?

Тот глазами испуганно – хлоп-хлоп.

Я – к другому:

– А вы? «Все сумею, все сумею, все сумею сде-е-е-е-лать!»

Мужики переглядываться начали: не с приветом ли преподаватель? А я продолжаю опрос. Народ в трансе – не знает как реагировать.

– Значит, на кухне не поет никто. Ну что ж , попробуем здесь спеть. Вот вы товарищ…Нет -нет, вставать не надо. Надо петь. «В лесу родилась елочка» , знаете такую? Отлично! Вступайте.

Тот плечами пожал – затянул:

– В лесу родилась елочка, в лесу она росла.

– Cпасибо, – следующий

– Зимой и летом стройная , зеленая была.

– Отлично. Пожалуйста – вы.

– Трусишка , зайка серенький…

Попадают ребята в ноты. Но дошли до самого молодого. Мелодия детская, а он врет так, что уши трубочкой сворачиваются. И я уже знаю: этого ни фига не научишь. И в самом деле – у всех пошло, а этот – ни в какую!

– Все, Владимир Петрович, понимаю, что в книжке написано, а сам сказать не могу.

– И не надо – не скажешь. Музыкальный слух нужен. Хотя бы элементарный.

Ну и вот у артиста – та же история. Но работы то никто не отменял. Начитал я текст на магнитофон и велел артистам первого и второго состава слушать:

– Перед сном включайте – слушайте; утром… Вот тогда ляжет.

У кого – то «легло» быстрее, кому-то больше времени понадобилось, но справились все. Кроме самого «итальянца», а в нашем случае – «француза». Глухо, как в танке!

– Владимир Петрович, – чуть не плачет мужик, – премьера скоро – а я ни бе, ни ме, ни ку-ка-ре-ку.

– Ты вот что… Ты бормочи на тарабарщине. Грассируй побольше – никто все равно ничего не поймет.

Ну а что еще я мог ему предложить? Ну и только эдак я «воспитанника» своего утешил – ко Льву Павловичу зовут. За расчетом. А я два месяца уже отработал. Перевод текста, индивидуальные занятия. Ну и составил смету, ориентируясь на расценки частников. Вышло у меня 400 рэ.

Прихожу. Лев Павлович в кабинете своем не один, а с директором, армянин какой-то там тогда директором был.

– Cмету, – спрашивает главреж, – принес?

– Вот,– говорю.

Посмотрели, и Лев Павлович – мне:

–Володь, ты че – опупел? !У меня на весь спектакль – 1200 ! – и – директору: -Сколько мы ему можем дать?

Тот мялся – мялся:

– Ну…рублей двести.

– Только из любви к искусству, – соглашаюсь я, а сам думаю:– «Тоже неплохо!» Полтинник заначил (впервые, кстати), остальное – семье.

– А билеты? – интересуется семья. Мы же любители всякого рода искусств. В особенности театрального.

Cунулся в кассу (благо театр от дома в пяти шагах): все расхватали! Но тут как раз Лев Павлович. Я – к нему. Так, мол, и так. Он:

– Через служебный войдешь. Скажешь, ко мне, и в мою ложу сяжешь. В директорскую.

Cпектакль получился чудесный. И «итальянец», то бишь «француз» сделал, как я советовал. Такую тарабарщину нес! Но зал смотрел, дыхание затаив, и даже когда маска упала (там на стенке маска висела – умельцы наши из дров нарубили под африканскую), и Лев Павлович (он рядом со мной сидел) за кулисы метнулся разгон давать, зритель не шелохнулся, а в финале буквально взорвался аплодисментами. Острая ж, говорю,была пьеса. Ну Лев Павлович перчику добавил. Короче – успех. Но и «Гнездом глухаря» моя жизнь в искусстве не ограничилась.

Вечер. Довольно поздний – звонок.

– Владимир Петрович, к вам обращается руководитель ансабля песни и пляски военного округа. Мы собираемся в турне по Северной Африке, и нам нужен переводчик с французского. Но есть работа, которую уже сейчас надо выполнить. Не согласитесь?

– Cмотря, какая работа.

– Так давайте встретимся – потолкуем.

Прихожу в часть ( ансамбль в военной части квартировал), встречает руководитель в чине майора и рассказывает. Заграничные гастроли по Северной Африке – это Марокко, Алжир и Тунис, коллектив вводит в репертуар две алжирские песни, но их надо с русского на французский перевести.

– То есть, с арабского песню перевели на русский, а теперь нужно с русского на французский перевести? – уточняю я.

– Так точно!

– Но вы представляете, каким будет текстовое искажение?

– Главное, чтобы не исказился смысл.

– Да и не занимался я никогда литературными переводами! Технические только делал.

– Но надо же когда-нибудь начинать. Выручайте, Владимир Петрович. На кафедре сказали, лучше вас с работой этой никто не справится – три года в Алжире.

– Ну тогда так: даете мне солиста, который инструментом владеет, он мне эту песню напоет, я ее на магнитофон запишу, ну и дальше уже сам буду мудрить.

Приводят солдатика, идем мы с ним к предкам моим ( у нас там тогда еще пианино сестренки стояло ) и записываем алжирскую народную песню на «Днепр».

«Народ Алжира добыл свободу

Для счастья родины своей, земли родной,

Для счастья родины своей, земли родной».

Текст элементарный – подстрочно моментально перевел. Но мало перевести. Надо еще в музыкальную фразу уложиться. Две недели мучился. Засыпал с народом Алжира, просыпался с народом Алжира. Втиснул таки в музыкальную фразу и – Елене Филипповне, француженке из кадетского, на экспертизу.

– Отлично, Володя!

Я – в хор. Они – репетировать, а мне текст второй песни дают. Записал ее тем же макаром, стал работать, а у меня «народ Алжира» из головы не идет. Засыпаю с «народом Алжира», просыпаюсь с «народом Алжира»…Извелся весь. Но только с новой песней сживаться стал, майор приглашает:

– Владимир Петрович, извиняйте – ничего не выходит с поездкой. Сахара в огне. И Мавритания уже втянута, и Морокко. Никак не могут кусочек пустыни поделить. Просто беда. Но за «Народ Алжира» мы вам заплатим. Пойдете в штаб округа, в бухгалтеию, фамилию назовете, вам деньги и выдадут

А я не оговаривал суммы. Еду и думаю: cколько, интересно, на этот раз на искусстве заработать удастся.

Прихожу в бухгалтерию:так и так – работал с ансамблем.

– Так это вы, – говорит главный бухгалтер, – разложили на 200 тактов народную украинскую песню «Как я дивчиной была».

– Я! – говорю.

Вот – получите, – и 50 рублей мне протягивает.

Ах, -думаю, – гады! Столько я c этим «Народом Алжира» мучился!

Хотя если вспомнить 125 рэ, которые мне платили в институте, грех было жаловаться и тут.

Ну вот так вот за занятием высоким искусством, «политбюро» на кухне обкомовского дома и психотерапевтическими визитами в коммуналку прекрасной манекенщицы промелькнули пол-года и подошло пора сдаваться в аспирантуру. Но почти перед самой поездкой в Москву случилась командировка в Горький.

***

Там курсы повышения квалификации были, в Горьком.

В институте иностранных языков . Командируют, а я и не возражаю. -Повышу, – думаю, – квалификацию,– ну и заодно оторвусь.

Приезжаю, а там – земляки. Белушин Анатолий. Рыжий манерный верзила. Отлично гутарил на английском, но я почему-то подозревал в нем стукача. Оказался отличный парень. И Танюша Лукьянова, остроносенькая «немочка», страдающая синдромом отличницы . Короче, не побезобразничаешь. Тем более, что поселили меня с Белушиным в одной комнате. Но стоило мне появится в аудитории, как мысли мои начали разворачиваться в прямо противоположную сторону. Cтал я лихорадочно думать не о том как девственность сохранить, а о том, как ее опять потерять. И побыстрее. И причиной «квантового скачка» стала коллега из города Ярославля.

Вообще, в этой нашей компании были преподаватели, причем из разных уголков необъятной нашей родины, и по сути на любой вкус. Но вы мои принципы знаете, да и «ярославна» как то сразу в душу запала. И хорошенькая, и манеры, опять же со вкусом одета.

Оценил потенциальных соперников. Кроме Толика и меня в аудитории было еще человек пять лиц мужского пола, но я,будем объективны, вне конкуренции. Во -первых сам – почти Ален Делон. Во – вторых, шмотки все заграничные. В – третьих, «Мусташ» или «Усы». Шикарный одеколон, которым я поначалу злоупотреблял несколько, но после замечания одной подкованной по части парфюма дамы, использовал в самую меру. Ну и стал я думать, как облюбованную самочку в стойло какое-нибудь увести.

А поселили-то нас в общаге. И только мы в этом нашем экспресс- коллективе маненько освоились – тут же и вечеринка. Ну как обычно. Cкинулись на выпить и закусить, и конечно же танцы под магнитофон, что в общагу приволокли аборигены. Ну и я ее приглашаю, и когда после энергичных медленные пошли, стал щекотать ушко вот этим нашим фирменным: «Ты нежная и удивительная, ты лучше всех на свете, о такой, как ты, я всю жизнь мечтал». Ну и дальше – экспромт: «Рисовал в воображении и называл Аэлитой».

– Тамара, – остановила она поток признаний. – Меня зовут Тамара, но я тоже на тебя сразу же обратила внимание.

Вообщем, познакомились. Чаровница преподавала в институте английский, и была замужем, но брак, как тут же выяснилось, трещал по швам. Короче, встретились два одиночества. И очень скоро душевная близость переросла в физическую. Жила она в этой нашей общаге тоже не одна, а с англичанкой из Минска, но очень понятливой, к тому же большой любительницей достопримечательностей. Ну и чуть минчанка – на экскурсию, мы – в койку.

Впрочем, тоже гуляли по городу, подустав от любовных игр. Кино, театр, Кремль… И на одной такой прогулке нас земляки и застукали. Точнее – землячка. Только это я свою пассию приобнял – чувствую затылком пристальный взгляд. Оборачиваюсь – востроносенькая Танюшка.

Сделал вид, что объятия товарищеские. Уж не знаю убедил Таню – не убедил. Но как-то вот сумел вытеснить из головы этот эпизод, и все опять потекло как по маслу. Текло, текло и добралось до майских праздников.

***

Первомай, и нас отпускают домой – каникулы.

– Тамар, а давай домой не поедем? Никто ж дома на знает, что и на курсах повышения квалификации каникулы бывают. Они там все думают, что мы и на майские квалификацию повышаем. И мы с тобой не будем дражайших наших половин разубеждать. Сядем на белый пароход (навигация открыта) и поплывем…

– Куда?

– А куда денег хватит. Да хоть до моей малой родины. Возьму машину (гараж у родителей, да и они не засекут, я тайные тропы знаю), возьму машину, и дальше – на ней. До Куйбышева доедем, и – в Жигули. Не была в Жигулях? Ни разу? Так тем более! Это ж наши Альпы. Чистая Швейцария! Особенно в это время года. Полазим по горам, позагораем… Как ты к этому относишься?

– Да хорошо отношусь.

В отличие от работников советских гостиниц, работники советских теплоходов у лиц противоположного пола, желающих плыть в одной каюте, соответствующих штампов в паспорте не требовали. И мы плыли с Тамарой в одной. Cо всеми вытекающими отсюда последствиями. Теплоход был белый, каюта двухместной, погода чудная, и мы даже не заметили, как очутились в родном мне городе.

И я говорю:

– Выходим?

А она говорит:

– Нет. Вдруг нарвемся. Не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

– Вообще, ты права: нарваться можем легко. Я в Москве, уж на что большая деревня, и то на своих натыкался. Давай до Тольятти на этом же теплоходе.

Доплатил за каюту, и скоро обедали в тольяттинском ресторане «Русь». А потом провели несколько чудных часов на тольттинском пляже и возвратились тем же самым транспортом в город Горький. Но с получением сертификата о повышении квалификации, роман наш не прерывается. Пишем письма друг другу (Главпочтампт, до востребования), звоним.

Я как-то даже о Катрин реже стал вспоминать.

В общем, по Саше Черному:

«Это было в провинции, в страшной глуши

Я имел для души дантистку с телом белее известки и мела

А для тела -

Модистку с удивительно нежной душой…»

Начал, короче говоря, вести жизнь типичного советского плейбоя, и чувствую: «ндравится» мне такая жизнь! Поначалу эта моя метаморфоза несколько меня же и удивляла. А потом я на рефлексию забил. И единственное, что портило «картину маслом», так это необходимость держать отчет перед супругой. Ну и я, дабы прикрыть свои любовные похождения, начал принимать.Она учует, что от меня винцом попахивает, на пьянстве зависает, и дальше уже не копает.

Беда в том, что семья у нее непьющая. То есть вообще! И хотя выпивал я тогда не так часто, был немедленно обвинен в алкоголизме. Ну и как вечер – так проработка. Дождаться не мог, когда в Москву. Наконец, вызывают.

Настроение бодрое: с языком – на ты, к тому же протекция от Родкевича. И предчувствия меня не обманывают. Сдаю французский – отлично. Cпециализацию (я на методике преподавания специализировался) и снова – пять! Остается история КПСС. Готовлюсь методом погружения. В семь подъем – ледяной душ, завтрак в буфете ( мы жили в общаге академии наук, а там буфет на первом этаже) и за книжки. Час вчитываюсь в бессмертные страницы , потом настежь окно (жил на девятом) , обдует меня ветром, и я снова читать. В обед – опять в этот буфет, где кроме сосисок и кофе нет ни фига. И на ужин туда- же (с тех пор ни кофе в рот не беру, ни сосисок) , но вот и час Х.

Громадный, пустой по периметру зал и только в центре для испытуемых четыре стола. Четверо готовятся – двое, отвечают. И экзаменаторов, естественно, тоже двое. Один – лысый, другой – кучерявый. И списать не то что практически, теоретически не возможно: столы отлично просматриваются. Но и мы мальчики большие уже. На экзаменовках собаку съели. Причем ели то мы ее по обе стороны кафедры. Так что морально я был очень даже готов. Да и первый вопрос детский – Ш Съезд РСДРП. Ну тот, знаменитый, где отечественная социал-демократия на большевиков и меньшевиков раскололась. Второй и третий тоже вполне хрестоматийные. А вот четвертый… Речь Леонида Ильича Брежнева в Алма-Ате. Ну, кто ж ее знает?

– Спокойно, -говорю себе, -Рэд. -

Фильмец был такой – «Адские водители». Рэдом главного героя звали.

– Cпокойно, -говорю, – Рэд. Программка тебе на что?

Программка, действительно, великое дело, если у тебя башка на плечах, а вопрос из серии «бла, бла, бла», да простят меня Леонид Ильич и руководимая им партия. Открываю программку, переписываю лозунги, которые про компартию и социалистическое строительство и только изготовился к кудрявому сдаться – место возле него уже занято. Опередил меня какой-то браток. Cвободен и лысый экзаменатор. Но о зверствах лысого на экзаменах по академии ходят легенды. И мне совсем к лысому не охота, но он уже узрел мою готовность и рукой вот так вот на стул – приглашает. Изображаю улыбочку и – в бой.

– Здравствуйте. Владимир Петрович Игнатов. Присаживайтесь, Владимир Петрович. Cлушаю вас.

А я по собственному экзаменаторскому опыту знаю – отвечать надо по-военному: четко и, главное, быстро. Ну чтобы не дать противнику опомниться и вопросами завалить.

Лысый глубоко вдохнул и только собрался выдохнуть, я рапортую:

– Ответ по первому вопросу закончен. Готов ответить на дополнительные вопросы.

– Да нет, – с некоторым недоумением признается лысый, – вопросов.

Приступаю ко второму вопросу. И минуты через три:

– Ответ по второму вопросу закончен.

– Приступайте к третьему.

Отвечаю таким же суворовским манером и на третий, и на четвертый.

– А вы, собственно, где работаете? – интересуется Лысый после того как я зачитал ему последний из лозунгов о коммунизме.

– Педагогический институт, факультет иностранных языков.

– И как у вас там, в Поволжье?

– Живем – не тужим. C продуктами вот только плоховато.

– Да-да, с продуктами…Но мы работаем над этим.

– Верю.

Руку пожал ему и – в коридор. Ждать результатов. А народу еще много не сдавшего. Еще целая толпа. -Нет, – думаю, – надо линять.

Заглядываю в аудиторию, а заведущий аспирантурой (она тоже на экзамене была) пятерню мне показывает.

В результате из десяти претендентов я один на все три пятерки сдал, и уже как аспирант стал не просто наведываться в Москву, стал ездить туда регулярно. Где жил? В общаге вот этой, академической. Иногда у родни ( я же говорил – сестра жены обосновалась там по лимиту). Но в этот раз меня Санек Кузьмин у себя поселил. Cашка ведь не только окончил аспирантуру, но и защититься успел.

О половом воспитании французских школьников в кандидатской писал. Защитился, в академию педнаук работать пристроился и вместе с супругой сначала квартиру снимал в Текстильщиках. А потом научный руководитель Кузьмина квартиру им пробил. Трешку. Правда, кооперативную, но, во-первых, и Сашка уже тоже в загранке побывал, правда не в Алжире, а во Франции. В Сорбонне русский преподавал.. А во – вторых, жена у него – художник-модельер. И если в нашем благословенном городе она на Дом моделей трудилась, то в Москве стала работать на себя. И связи – одевала полезных людей исключительно , и деньги – авторские вещи стоят не дешево. Короче, неплохо устроились ребята в столице нашей родины Москве. И, между прочим, очень обрадовались, когда я им сообщил, что выезжаю на первый в своей жизни аспирантский отчет. Я же на заочном учился. Да и в библиотеках поработать надо было.

– Отлично!– орал в телефонную трубку Сашка. – Мы как раз в отпуск на море собираемся. А ты у нас поживешь. Cогласен?

Конечно же согласился. Но лучше бы этого не делал.

Глава 13

– Приезжай! – орет Сашка Кузьмин в трубку. – Ключи – у соседки. Ждать -то когда?

– Третьего, третьего выезжаю, – ору в ответ.

Москва меня встретила утром. Для начал рванул в академию – отчитаться о проделанной работе и обсудить с научным руководителем план очередного отчета. Но где-то в четыре часа был уже возле Саньки, хотя дружок у черта на куличиках жил. Орехово – Борисово. То есть, от Каширки (а это уже, считай, окраина) еще чуть ли не час автобусом ехать. Но приехал. А надо же пожрать. Завернул в гастроном, купил пару банок лосося. У нас лосося давно уже не было ( как, впрочем, и шпрот, и сайры, и печени трески), а тут гляжу – стоит. Взял естественно, и – к соседке Санькиной за ключами.

– Вот, – протягивает. – А еда для Пегги в холодильнике в пакетах из-под молока. Вывалите в мисочку – она поест, и все будет хорошо.

Пегги – это собака Кузьминская. Ньюфаундленд. А я и забыл совсем, что Саня ее на меня оставил. Подхожу к двери и некомфортно мне как-то: животное огроменное, а знакомство у нас с животным шапочное, может и неадекватно среагировать.

«Предчувствия его не обманули»! Меня, то есть. Только это я сунул ключ в скважину, дверь ходуном заходила. Пегги с обратной стороны на дверь бросается и сопровождает эти свои броски низким, хриплым, но весьма громким лаем.

– Пегги, Пегги, это свои, это добрые люди, – уговариваю я псину, а сам думаю: как щас открою! как она на меня кинется!

Открываю – кидается! Но не на меня, а к вешалке. За поводком. Гулять. Я сумку бросил, поводок – собаке на шею, и только дверь запер и ключ в карман сунул, она такого стрекача задала, что чуть мне руку вместе с поводком не оторвала. Три секунды, и мы уже у двери подъезда. Они на первом этаже жили, и вот уже вдоль домов несемся. Точнее – Пегги меня несет. До пустыря домчалась – присела. Помочилась – дальше несется. Метров двадцать пробежала, снова: по – маленькому. Пробежка – по маленькому. Еще одна – по-большому. Короче, круги по пустырю наворачивает и делает свое дело: то – по-маленькому, то – по-большому. Ну и я при ней. А мысль одна: на кой черт демонов таких в хате держать, они жрут как слоны, да и сколько сожрать надо, чтобы столько удобрений выработать. Прям фабрика какая-то. Рассуждаю эдак, а сам инда взмок. Да и хавать охота – мочи нет. Гляжу: вроде бросила приседать. Cтал ее к дому тащить. И только подъездную дверь отворил, Пегги эта как рванет! Но не вверх по лестнице, а на меня с открытой пастью. «Ну, – думаю. – пришел бесславный юноше конец.» Но она вырывает у меня поводок и обратно к этому треклятому пустырю. Несется как очумелая, и поводок ужом по земле. Ну а я за ними. За Пегги и поводком. Бегу, потом обливаюсь и вспоминаю Сашкины слова: «Смотри, не упусти собаку, у нее – течка». Прибегаю на пустырь, а собака уже опять круги наворачивает, продолжая кишечник c пузырем опорожнять. То -пузырь, то – кишечник, то – пузырь, то – кишечник! «Вот, – думаю. – зараза! Но ведь Саня убьет, ежели упущу». Cтал ловить, а она не дается. Освободилась от переваренной пищи – поиграться решила. Минут двадцать за ней по пустырю носился. Смеркаться уж начало. Наконец, поймал.

Возвернулись домой, достаю ей из холодильника корму собачьего, в туго набитом пакете, в миску – у-у-ух! Она: хам-хам-хам, и – нету пакета. Я – второй. Она и его на счет три умяла. И ждет – не будет ли новой порции.

– Нет, дорогая, хоре. Теперь я буду ужинать.

Cо вчерашнего вечера не ел (чай с печенюшкой утром в поезде – не в счет), – и – на кухню. С лососем этим своим. А собака – за мной. Вскрыл я банку, нарезал хлеба, огурцов порубил, помидорчик. Cел, и только вилкой рыбы кусок подцепил, животина морду – на стол и слюной исходиться. В глаза мне смотрит, а слюни на стол текут.

Мать твою! Какой же тут аппетит?! Иду в прихожку и псине оттуда:

– Пегги, Пегги, поди сюда – погуляем!

Только она из кухни, я – обратно и дверь – хлоп! Но на двери вставка стеклянная! Собака уткнулась мордой в эту самую вставку и глядит на меня, глаза красные, а слюни уже до пола. Хватаю тарелку и – за угол, где раковина, и откуда ни я Пегги не вижу, ни она меня. Стою над раковиной и ем свой лосось.

Вот в таком экстриме и существовал. Cо стулом у Пегги, к счастью наладилось. То есть, утром и вечером, мы с ней по-прежнему на пустыре круги наворачивали, но отходов было уже значительно меньше. Нет, голодом я ее не морил. Просто до первой нашей с ней встречи, она двое суток на двор не ходила. Связь же вырубили на середине фразы моей, и цифра три до Санька долетела, а то, что означает она день отбытия, а не прибытия, он так и не узнал. Ну и выехал на свои юга второго в ночь, и вплоть до моей встречи с Пегги никто ее не выгуливал. А она, как член интеллигентной семьи, гадить в квартире не решилась. Так я, когда про этот подвиг ее от соседки узнал, все ей простил – и гонки, и слюни. И проcтились мы с ней тепло, и, видимо, это было угодно ее собачьему богу, потому что он договорился с нашим, человечьим, и тот меня наградил. У меня вдруг появилась реальная возможность отчалить в самое ближайшее время в Париж. Но сначала я вылечил позвоночник.

***

Хондроз, остехондроз давно уже давал о себе знать. Появление в моей жизни автомобиля проблему усугубило, и временами скручивало так, что я ни сидеть не мог, ни лежать. И медицина на поверку оказалась бессильна. Доктора купировали боль, но не более. И боль возвращалась. И я уже даже свыкся с мыслью, что придется научиться с недугом cосуществовать. Но тут мы договорились с Тамарой отпуск вместе провести. Стал я над легендой кумекать, а идей никаких, что, вообщем-то, мне не свойственно. День напрягаю мозговые извилины, два, три- безрезультатно. Опечалился прям, но открываю «Литературку» (тесть выписывал), а там статья о чудесах, которые творит мануал из Полтавы. Касьян фамилия. Зовут Николай. Николай Андреевич. Дипломированный медик, но лечит одной силой рук своих, каковую (я о силе) получил в наследство от отца своего. Костоправа Андрея Касьяна.

Журналистку к Касьяну беда привела. Родственник у ней загибался. Касьян разогнул, и в результате о нем миллионы узнали – тираж у «Литературки» была очертенный.

Я статейку – своей «ненаглядной», и вот уже еду на «красной шапочке» в направлении Полтавского местечка Кобеляки к Касьяну. Покажусь, думаю, целителю и – в Гурзуф, где любимая ждет. Прикупил два спальных мешка, что «легким движением руки превращались» в два одеяла, кое – что из хавчика и еду.

А в Полтаву от нас это через Пензу. Через Пензу, Тамбов, Липецк, Воронеж… А в Тамбове у меня сестренка с мужем своим и дитем. И я, естественно, навещаю, а сестра говорит, что у нее знакомые из Полтавы. В Новых Санжарах, которые с этими самыми Кобеляками по соседству, в двадцати километрах буквально, у них родители. А еще дом свой. Огромный – в девяносто квадратов. Но живут в Тамбове после того, как несчастье с главой семьи приключилось. И рассказывает, какое несчастье.

Он на стройке работал, мужик этот. Водил грузовик. Ну и привез как-то цемента или кирпича, уж не знаю, а поскольку время – обед, то, покушав, решил возле вагончика за трактором в тенечке прилечь. Прилег, ноги вытянул, задремал, а в это время тракторист с обеда вернулся. Сел на трактор и, не заметив прилегшего товарища, стал коня своего разворачивать. Шум мотора товарища разбудил, но тогда, когда одна нога его уже под гуcеницей была.

– Cмотрю, – вспоминал трагедию парень, когда сестра меня с ним познакомила, – трактор по мне едет, но боли не чувствую, а только думаю: «Надо бы вторую ногу успеть убрать. Хоть одну сохранить ногу-то».

И успел-таки! Убрал. Вторую. А первую трактор ему расплющил. И ее потом по колено отрезали. И стал мужик (он по годам ровесник мне) инвалидом. И очень они, между прочим, обрадовались. Он и жинка его, когда узнали, что я в сторону Кобеляк направляюсь. Поскольку в Санжарах, где у них дом, о котором сеструха рассказывала, и вся родня, они уже пропасть времени не были. Я тоже обрадовался . Люди по природе веселые, и даже горе их не сломило, опять же дорогу знали отлично. Cели, короче, погнали.

Едем, я попутчикам о своем остеохондрозе рассказываю, они мне – о своей дочке.

– Ты знаешь,– рассказывают.– какая интересная история с нашей старшенькой приключилась. Четыре ей было. Приводим из детского сада, а она ручонку поднять не может. Мы – по врачам. Ходили, ходили – без толку. Решили к Касьянам везти. Попали к деду Андрею: он уже тогда одних только малышей принимал. Но и тех по тридцать – сорок в день набиралось. Очередь, впрочем, быстро дошла – Касьяны скоро работают.

– Ну и каким, – интересуюсь, – было лечение?

– Да каким? Положил дед ей руку на плечико и говорит:

– Подымай, дочка, ручку, подымай, подымай, подымай! – Она и подняла.

– Чудеса!

– А то! А вот еще случай был…

Так за разговором об исцелениях мы и добрались до Санжар. Cмотрю: домина и впрямь огроменный. Из кизяка, но облицован красным кирпичом. Абрикосы, сливы, яблони в саду.

– Красота! – думаю.

– Владей! – протянул мне ключи от роскошной хаты хозяин. – Как дела свои сделаешь, ключи дяде Мише, соседу, отдашь. А щас давай c нами. Мамо стол накроет, посидим – выпьем. Вино у нас не купленное- свое. И заночуешь у наших родителей. Там места не меньше, чем здесь.

Приехали к родным моих попутчиков (Ковальчуки их фамилия), и поначалу все шло хорошо. И действительно пили только вино. Яблочное, но вкуснейшее, к тому ж с ледника, а я умирал, буквально, от жажды. Мы же семнадцать часов от Тамбова пиликали, причем по жаре. Так что недуром глотали этот напиток. И закусон был завидный, и вообще все тип-топ, но в середине этого нашего пиршества глава семейства меня вдруг к снохе своей приревновал.

– Ага! – начал орать. – Хахаля с собой привезла. Ну правильно: мой-то сынку – безногий.

«Cынку» – его успокаивать: «Мы его в первый раз видим, да и не из Тамбова он», а тот только больше заводится. За нож схватился.

Ночевал я, короче, в доме младших Ковальчуков. Мебели там не было никакой, кроме двух железных кроватей с матрасами, но у меня ж – спальники. И че-то так разболелась спина… А я, когда за столом у Ковальчуков еще в тишине и мире сидел, то выяснил, что к костоправу попадешь не вдруг. Очень даже не вдруг. Ну и передо мной встала дилемма: наплевав на остеохондроз, двинуть на море в жаркие объятия моей «Ярославны» или все-таки заманить последнюю сюда и убить сразу двух зайцев. Насладиться роскошным телом коллеги и избавиться от «дистрофических нарушений суставных хрящей». И чем дальше я в эту сторону думал, тем все более склонялся ко второму варианту. И потому еще, что второй был куда менее опасен с точки зрения разоблачения.

До сих пор о моих похождениях не знал никто, кто не должен был знать. Но и на старуху бывает проруха. Я в восьмиллионной Москве со своей студенткой как-то столкнулся. А уж в двенадцатитысячном Гурзуфе… Тем более, что здравница из популярных. Короче, не было никаких гарантий, что не встретишь там земляка, который знает не только меня, но и мою супругу. Или ее родню. Так что по-любому надо будет шифроваться, а хотелось расслабиться…

Короче, иду на почту и шлю пассии телеграмму: спина отказала, жду, вылетай. Она мне в ответ о договоренностях с начальством пансионата насчет отдельного для меня номера. Я ей – о невыносимых болях в спине. Она: «вылетаю» и рейс.

Мчусь в аэропорт и аж горю весь от нетерпения. Ну и, видимо, она вся горела, потому как только самолет ее приземлился, и кинули трап, бегом побежала навстречу мне через поле. Объятия, поцелуи, и в общем закономерный вопрос: где будем жить? А я при всем своем нетерпении, чувства юмора не растерял, да и проверить на вшивость чего-то мне вдруг захотелось любимую.

– В палатке, – говорю, включая зажигание. – Со студенческих лет при мне – туристическая. Повыцвела, но как раз на двоих. А спальники так и вовсе новые.

Тень пробежала по слегка загоревшему лицу, но виду не подала.

– А как же с питанием?

– А на костерке. Ну или в столовку колхозную съездим. Она от нашего с тобой «лагеря» неподалеку. С милым -то и в шалаше – рай. А,Том?

– Ну чтож, в шалаше так в шалаше. Как скажешь…

Вижу – чуть разочарована. Но мы уже подъезжаем к дому. Эффектно торможу и картинно так рукой:

– Наша палатка!

Удивление сменяет щенячий восторг. Скидывает босоножки, мчится в сад, потом в дом… Чувствую себя арабским шейхом. И пока милая носится по дому, оценивая аппартаменты, легким движением руки превращаю спальники в одеяла. Ну и только мы на них падаем, в сенях кто-то начинает покашливать вопросительно.

Натягиваю трусаны, в сени, а там чернявый мужичок с палкой и лукавыми такими глазами.

– Дядя Миша, сосед тутошний, – представляется . -Гляжу, шебуршение в доме, ну и решил проверить: хозяева возвернулись, али посторонний какой.

– Хозяева «возвертались», но уже обратно в Тамбов отбыли. А ключи нам оставили, – киваю на связку. Мы к Касьяну, ну и пока идет лечение, тут поживем. А вы, видимо, тот самый дядя Миша, которому мне наказали ключи отдать.

– Видимо. Других поблизости нет. А ты один, али с хозяйкой?

– С хозяйкой- с хозяйкой. Отдохнуть прилегла с дороги.

– Ну лежите, а я вечерком вам наливочки принесу.

И впрямь принес. Ягодной. Выпили, дядя Миша ладонью у коленки рубит:

«Во как хотели ногу – то врачи оттяпать. К операции эскулапы готовят, а жена говорит: « К Касьяну поедем». Тогда еще дед Андрей принимал, батяня Миколы. Разрезал он мой гипс (ногу-то я сломал, она распухла под гипсом и не срасталась, ну мне и хотели ее отнять), щупать стал и говорит: «Е-пэ-рэ-сэ-тэ! (Они матерщиники, Касьяны эти) Как же они ее тебе так сложили? Сосуды все пережали, разве ж будет срастать?! Помял ногу эту мою руками, потискал, в тот же гипс засунул, крепко бинтом замотал и велел три дня на нее не ступать. Ну, прибыли мы домой, прибыли, и я отрубился. Отрубился и сутки проспал, хучь до того месяц в больнице глаз сомкнуть от болей не мог. Просыпаюсь, как новый. И вот ни капелечки, ну не капелюшечки не болит, зараза. Сына зову: «Иди-ка сюда. На трояк – сбегай за пузырем». Принес, я стакашку хлоп и, естественно, на ногу встал. Встал и чувствую: хорошо! Только как-то хроменько. Ну, думаю, с непривычки – стоко в лежку лежать! Месяц прошел – опять к деду Андрею едем (он через месяц велел прибыть на осмотр). Приехали, гипс снимает: «Вставал на ногу?» – «А как, – говорю, – догадался?»– «Ну, – говорит, – и ходи отныне хромой и с кривой ногой – не стану больше ломать». Это, значит, он ломал по первости. А я и не почуял. Ну вот так и хожу с той поры, как утка. Кость – то сместилась, и вся нога вкривь пошла. Но главное, что цела. А хотели ведь оттяпать! Так что езжай, сынок, в Кобеляки и будь уверен – Касьян поможет».

Утром двинули в Кобеляки. Административный центр Кобелякского района Полтавской области. Что-то среднее между маленьким городом и большим селом. Cтоит на берегу речки Ворскла , в месте впадения в Ворсклу реки Кобелячка. Обе речки в этом месте извилистые, в лиманах и озёрцах заболоченных. Живописное, короче, местечко. А дома у аборигенов сплошь каменные. Хоть экономика и не бог весть какая. Молочноконсервный и хлебный комбинат. Сахарный, да комбикормовый заводы. Пара музеев – истории и искусств. Но главная достопримечательность, конечно, Касьяны. И у них – каменный дом. Не самый, впрочем, роскошный. Перед домом пустырь и весь заставлен палатками. Палатки, палатки, палатки. И люди, люди, люди… Припарковал свою «красную шапочку» и – к калитке. Там столик, а на нем три толстенных тетрадки. В одной грудничков на прием записывают, в другой – очевидных инвалидов, в третьих – всех остальных . Открываю и обнаруживаю, что ежели я еще запишусь, то буду 1785-м. Возвращаюсь к машине: «Тамар, – говорю, – 1785-й! Никакого отпуска не хватит. Может, ну его – это лечение?! Будем просто так балдеть. Ворксла, лес, сад, и фрукты уже все поспели. А захочешь цивилизованно вечер провести, сгоняем в Полтаву в ресторанчике посидим. Как тебе такой план действий?»

– Превосходный! Но как же спина?

– Ты меня вылечишь.

Ну и мы приступили к лечению. Купили мяса, фруктов, каких в саду не было, овощей, вина. И оказалось, что девочка моя не только в любви искусница, но и в кулинарии. Закатили, короче, мы романтический ужин. Ну а после – куда? Естественно – в койку. То есть, на спальники эти наши с ней. На сеанс терапии. И на таком он у нас подъеме прошел! А потом нагишом пошли в сад и под луной еще танцевали. И вообще, как первые люди были. Первые и единственные на земле. А днем была Ворскла, был лес, Полтава, а ночью… И продолжалась эта кайфуша недели, наверное, две. И мне иногда даже казалось, что мы живем семейной жизнью, полной согласия и спокойствия. Но все, даже самое хорошее, имеет привычку заканчиваться. И вот уже мы прощаемся с дядей Мишей и едем сдаваться семьям. Вместе сначала едем. И ночь застает нас в пути, и мы решаем не искать у людей приюта, а устроить себе в лесу бивуак. Прямо в машине. И мы его устраиваем. Но заснуть не удается. Почти всю ночь моросил дождь. Было сыро. Холодно. Несколько раз пришлось включать двигатель, чтобы обогреть салон. Короче, в эту ночь мы почти не спали. А утром едва не лишились жизни.

Вышли на трассу из леса, вышли, едем – подъем с поворотом. Плавный такой, некрутой поворот. И вроде бы ни души на дороге. И вдруг -КамАЗ из-за этого самого поворота. По встречке и прямо мне в лоб. Водила уснул! А у меня скорость под сто. Из-за дождя дорога была мокрая. «Ну,– думаю, – капец! Не увернусь!» Но руль – то кручу. К обочине. Хорошо, она посыпана щебнем была. А то бы перевернулись. А так- я ноги с педалей убрал, и мы по этому самому щебню накатом. Встали, смотрю: КамАЗ выравнивается – проснулся, видно, водила.

Минут двадцать мы с Томой в себя приходили. А в Липецке я ей взял билет на самолет. До Москвы. Ну уж от туда она в Ярославль свой. К нелюбимому мужу. Это ж недалеко. Часа четыре по-моему. Ну, да – четыре. И это очень нас с ней устраивало, потому как мы и в Москве встречались. Я ж туда не только в аспирантуру ездил. Я ж в педе своем «Методику преподавания французского языка» читал. А как раз новые учебники пошли, и по каждому для преподавателей – семинар. И я по прибытии звонил в Ярославль, и она, хоть на денек, но обязательно приезжала.

Ну и в эту зиму столичные устроили для нас, провинциалов, семинар. И только каникулы начались – сел в поезд. График обещал был плотным – я планировал не только с учебником познакомиться, но и отчитаться в аспирантуре за проделанную работу, а также в Ленинке посидеть, ну и с Тамарой, конечно, увидеться.

Приехал и первым делом – к научному руководителю. А она говорит: «Вот, Володя, знакомьтесь – Олег Павлович. Еще один мой аспирант и только что приехал из Франции. В Сорбонне преподавал». Пожали мы с Олегом этим Павловичем друг другу руки – пошли покурить. И я его тут же естественно спрашиваю: от какого ведомства был командирован в Сорбонну? И обнаружилось, что в отчизне нашей кроме «Зарубежнефти», от которого я на Африканский континент гонял, есть еще и такая структура как «Союзвнешобразование». При министерстве просвещения действует. Взял я у Олега (мы с ним на ты перешли в курилке) адресок и тут же попилил в сторону этой самой структуры. Нашел там отдел кадров и говорю: так,мол, и так – преподаю французский в пединституте, а хочу поработать в Сорбонне. «Очень, – говорят мне, – хорошо: нам как раз парни нужны». И мы составляем вызов, который должен прийти в наш вуз и попасть в руки не к кому- нибудь, а только ко мне. То есть, действуем по «алжирской» схеме и «пишем» по сути мой портрет – пол, возраст и пр.

Пишем, и я понимаю, что план то работает. Ну вот тот самый, что составил я звездной Алжирской ночью, нервно куря на балконе. И так это мне радостно делается. И я вот в этом своем приподнятом настроении, возвращаюсь в аспирантуру, отчитываюсь о своей работе, получаю новые ЦУ от научного руководителя, и полный радужных надежд и оптимистических предчувствий, отправляюсь с Олегом Павловичем, который тоже все еще бродил по академическим коридорам, за покупками.

Он с югов, этот Олег Павлович, из Пятигорска, где как во всей отчизне свирепствовал дефицит, и, как и я, имел целью затариться. Ну а мне уж больно хотелось порасспросить его про парижскую жизнь. Да и значительно веселей вдвоем по торговым точкам мотаться. Мотаемся. Я по заданию своего семейства обои ищу, он из одежки что-то. Купили. Все, что хотели, купили и усталые, но довольные разъехались по «местам временного содержания». Он в общаге, если память не изменяет, осел. Я – у Леры. Cводной сестры моей дражайшей Ксении Семеновны.

Муж Леры в МУРе служил. Криминалистом. Нормальный мужик. Да и Лера в отличие от сеструхи своей баба невредная. Короче, мне у них было уютно. Опять же со жрачкой – ноу проблемс.

Живу, работаю, и даже как-то втянулся. Сразу три учебника новых вышли. Или комплекса, как тогда модно было гутарить. По немецкому, английскому и французскому. И нас, «семинаристов» три группы было. Англичан вводил в курс дела некто Старков А.П. С немцами Инесса Львовна Бим занималась. А с нами – Слободчиков Александр… забыл как его по батюшке. Он был одним из авторов учебника и создателем положенной в основу методики,так называемых, модельных фраз. Суть методики заключалось в чем? А в том, что, если внедрить в сознание эти самые модельные фразы, а их у Слободчикова 37, то можно считать, что на базовом уровне обучаемый языком овладел.

Читал свои лекции Слободчиков этот блестяще, но методика его меня не убеждала, и я взялся ему оппонировать. Он, естественно, остался при своем мнении, но вся последующая практика подтвердила, насколько человек ошибался. Оппонировал я ему, впрочем, не долго, потому как в один из вечеров в доме у Леры раздался звонок, в результате которого я свернул свою «семинарскую» деятельность.

***

Звонила еще одна родственница со стороны жены – коренная москвичка. Звали ее Алина, была она довольно молода и собой недурна, но имела увечье, которое обнаруживалось стоило Але сделать шаг.

Аля была балериной, и в самом начале своей балетной карьеры повредила шейку бедра. И теперь при ходьбе сустав ей выворачивало буквально, и нога у бедра держалась по сути на одних только мышцах. C балетом, как понимаете, пришлось завязать, а работала наша Аля в министерстве газовой промышленности и вот звонит. Звонит и говорит, что у нее появилась возможность попасть на прием к Касьяну. И если я ее буду сопровождать, то есть вероятность, не очень большая, но есть, что и мой остеохондроз костоправ посмотрит. Ну конечно же я согласился. Хотелось же в Париж прибыть не только молодым, но и здоровым. Попросил коллег – «семинаристов» отметить мою командировку, сдал билет (семинар заканчивался через пару дней и билет до дому у меня уже был на руках) и, сообщив Тамаре, что наше с ней свидание на этот раз отменяется, отправился с Алиной в Кобеляки.

Ну и пока ехали до Полтавы, а ехали мы поездом, она мне поведала о том, как удалось ей добиться приема вне очереди. Добиться, строго говоря, удалось не ей, а ее коллегам из министерства, которые к Алине относились с сочувствием и, как только пришли к ним Кобелякские ходоки выбивать газовую ветку, выставили условие: «газ вам будет, но уж и вы нашу Алю вылечите».

К слову, тянуть ветку надо было недалеко – трубопровод «Дружба», гнавший наш газ в Европу, рядышком пролегал. Но без санкции министерства не врежешься. Опять же фонды нужны. Хозяйство -то плановое, и коли в этих планах тебя не стоит, то ни техники, ни материалов у тебя не будет. Короче, ударили по рукам. Но Але одной не доехать – нужен сопровождающий. Она была замужем, но на мужа надежды не было… Ну и вспомнила обо мне.

– Гарантировать, что Касьян тебя, Вова примет, я не могу – обо мне одной речь шла. Но вдруг получится?

Я почему-то верил в успех предприятия, и вера моя и на этот раз меня не подвела.

***

Приезжаем. Встречает райсоветовская черная Волга. И зампредседателя с букетом. Везут в Кобеляки, и по пути мы узнаем, что принимать Алю будет ни Микола, а дед Андрей.

– Только вы про то – молчок, – наставляет зампред. – Диду никого, акромя грудничков не принимает, а, если узнают, что принял взрослых, шуму не оберешься.

Мы дали клятву. И вот уже на знакомом мне по первой поездке дворе. А там кроме каменного дома, деревянный. Вот в этом, небольшом домишке дед и жил. И младенцев поправлял там же. Ну и Алю – сразу туда. А меня – в каменный.

Сидим – я, райисполкомовец, водила Волги, еще какой-то местный начальник и племянница Николая Галя. Cидим, о том, о сем разговариваем, вдруг эта Галя – мне: «Идемте!» Я думал – на выход и – к калитке. А она: « Ни! К диду». И ведет в деревянный домишко.

Вошли, а дед Алю мою уже осмотрел и – мне. «Что у вас, молодой человек?»

– Позвоночник, спасу нет, как болит.

– Рубаху сыми, – командует старик и к кушетке легонько толкает. На коленки велит присесть, а торсом на кушетке (поперек) распластаться.

Сам рядом на койку присел и позвоночник мой начал кулаком сквозь ладонь простукивать. Постучал-постучал, под мышки приподнял, встряхнул и поставил на ноги. Он высокий такой, и здоровый дед был. А затем одну свою ладонь мне на позвоночник положил (между лопаток), а другую – на правое плечо. Внучка его, Галя вот эта, подошла, за ушами меня потрогала и говорит: «У него и тут». И про плечо: «И тут». Чего именно у меня там было – ни она, ни дед мне не объясняли. А сам в это время с Алей трепался. Она ж хорошенькая, ну он и травил байки про то, что Екатерина Вторая в этих местах с казаками по интимной части вытворяла. И долго, да живописно так. И вдруг – мне: «На сегодня – все. Облачайся». «Ни фига себе, думаю, – лечение». Но поблагодарил – выходим, и везут нас в общагу какаю-то кобелякскую. И я оказываюсь в комнате один, а у Али – соседка. Та самая журналистка, статья которой открыла мне и Касьянов, и Кобеляки. Привезла своего родственника на повторный курс.

– Тесен мир, – подумал я и провалился буквально в сон, и спал как убитый до петухов, притом что до этого не спал, а болями в спине мучился. А тут настолько мне хорошо было, что я даже зарядку сделал. « Ну, – думаю, – дед! А вроде и не делал со мной ничего».

Принял душ – стук. Аля: время идти к кудеснику на второй сеанс – он к шести утра нам прийти велел. И опять недолгой была процедура. Минут, может, пять. Вернулись в общагу, а там – Микола, сын деда Андрея прием ведет. На час он сюда приезжал и пропускал за час этот пропасть народу. Ну и кто-то из болящих Гале предложил в очередь встать- видят же, что хроменькая. Встали – делать то целый день нечего. Ждем, а люди интересуются: по какому делу мы в Кобеляках. Говорим: проект газопровода делаем. Газ в Кобеляки будем тянуть. А он тоже скоро так принимал, Николай этот. Партиями к нему люди заходили. По пять человек. Сначала бабы, потом мужики. Так что очередь до меня довольно быстро дошла. Вхожу в комнату с группой товарищей: Микола – вылитый дед Андрей. Только моложе. В зубах – «беломорина». Все плюхаются на кровать. Поперек. И я плюхаюсь. И процедура – та же, что у Андрея. Идет Николай вдоль коек, стучит по позвонкам, потом – под мышки берет и встряхивает. Одного, второго, пятого…

И все, по глазам вижу, тоже в недоумении – что за лечение? А я еще думаю: сколько же он мяса за прием перетягает, этот Микола, если в очреди к нему было человек пятьдесят? Да еще в больнице людей принимает… Выходим, хохлушка ко мне подбегает (комендант общаги):

– А вы по какому такому праву на лечение встали?

Я сделал лицо кирпичом:

– Все встали, и я – встал. А как же иначе попасть на прием?

– А это, кого Микола захоче, а кого райком партии рекомендуе.

Рекомендации райкома партии у нас с Алей не было, и стали мы с ней к одному только деду Андрею ходить. Задружились совсем, и взялся я ввиду этой дружбы расспрашивать осторожно как это диду лечит.

– Да у меня, сынку, щущение такое.

Природу дедовского «щущения» нам с Алей объяснила корреспондентша. До этой ее статьи власти Касьянов официально не признавали. И даже запрещали практиковать, хоть сами, случись с костями беда, в Кобеляки мчались. Когда ж в Москве про кудесников пропечатали , ситуация изменилась. Так что Касьяны корреспондентше признательны были, а она была вхожа к ним дом. Ну и пила как-то с семейством чай – к столу подошел Микола. А чаепитие давно уже продолжалось, и чайник – чуть теплый. Но когда Миколе налили, то он, едва дотронувшись до стакана, тут же со cловами – «какой горячий!» руку отдернул. Такое вот у Касьянов в пальцах было «щущение». Но не у всех.

Ввалился в дедовскую избу на одном из сеансов мужик и начал на нас с Алей базарить. «Кто такие? Как посмели сюда прийти?! Диду болеет, а вы его домогаетесь!» Оказался еще одним сыном Андрея. И как и Микола – дипломированный врач. Но если Микола был точной копией деда, то этот совсем на него не похож. Ну и «щущения» в пальцах не было. И от того, видно, злился. Ну и тут – колоссальный скандал учинил. Мы, было, к выходу, а дед – «сидите» . И сыну: «Это мой дом, и это мои гости». Ну и как -то выпроводил скандалиста.

Что касается денег, то никто никаких счетов у Касьянов не выставляет. Люди сами решают, сколько денег оставить в знак благодарности. Отблагодарили, конечно, и мы. Хотя проблему Алины кардинально дед решить не сумел – слишком тяжелый случай. Он, кстати, об этом ей сразу сказал: полегчает, но чуда не жди. А со мной именно чудо и произошло. Но дед велел мне еще как минимум раз приехать, чтобы успех, что называется, закрепить.

Короче, удача этой зимой меня просто – таки преследовала . В Москве ведь тоже все срослось. Командировочные бумажки коллеги завизировали, и в ж/д кассе очередь совсем небольшой была. А в купе ждала приятнейшая компания. Из нашего политеха преподы и ровесники мне. Мы, естественно, врезали за знакомство. Потом – еще. Потом в ресторан пошли. Легли под утро. И, вы знаете, мне приснилась Катрин. За два года впервые. И я проснулся абсолютно счастливым. И абсолютно здоровым. Ни спина не болела, хотя до этого из-за спины я в поездах не спал, ни голова, хотя мы прилично приняли. И я решил, что это знак. Знак того, что сбудется не только то, что замыслено было звездной алжирской ночью. Но и то, о чем мы мечтали с Кати. И вдруг – вот этот крик Ксении: Борецкого убили!

***

Профессор, самый молодой в городе (в тридцать семь лет защитился) доктор физико-математических наук, Борецкий был главным конструктором КБ, которое сам и создал. КБ работало на оборону и, понятное дело, было секретным. И если бы не дочка первого обкомовского секретаря, мы бы и не узнали о его существовании. «Принцесса», как звали у нас Соколову, дружила с моей «благоверной» и очень хотела поправить ее судьбу (Соколова считала меня ошибкой Ксении), ну и свела их – секретного физика и блондинистую переводчицу.

Переводчица была на седьмом небе от счастья. Обрыдло ей дома сидеть. Тем более, что пацан уже подрос и под надзором ее родителей. А тут такое предложение.

Собственно переговоры о вступлении в должность Ксении велись недолго – по ее словам, она понравилась Борецому с первой фразы. Но секретность КБ, предполагала, видимо, какие – то согласования, и вот они шли не месяц, и даже не два. При этом Ксения часто уезжала с Борецким, объясняя эти свои отъезды тем, что фактически уже приступила к работе. Я не лез в ее жизнь. Даже был рад обретенной вдруг свободе. Но ей самой не терпелось похвастаться. Какой-то особой информацией она, конечно, не располагала, но по тем обрывкам, которые приносила на хвосте после встреч с гением (иначе Борецкого не называла) я понял, что КБ его – это такой наш ответ американским программам космического вооружения. Этот ее гений вел какие-то эксперименты с лазерными системами, и, если судить по репликам Ксении, не только догнал, но и начал обгонять «вероятных противников». Я его не видел ни разу. Но по рассказам Ксении нарисовался образ: такой русифицированный вариант Джеймса Бонда. Отлично сшитый костюм, очки в дорогой оправе. И увлечения под стать – дайвинг и серфинг.

– А знаешь, с какими конфетами он пьет чай? «Коровка», представляешь! Он обожает «Коровку». Но каждый день – в свежей сорочке. И видел бы ты его лицо, когда секретарша принесла ему на подпись бумаги со смятыми уголками. Ой, а какой разнос он устроил электрикам, застав тех за игрой в домино! При этом сотрудники его обожают!

И, если верить, моей супруге было за что. В стране уже вовсю свирепствовал дефицит, а он легко выбивал своим коллегам квартиры, машины, обкомовские «пайки» и вместе с семьями отправлял на курорты принадлежащим КБ самолетом. Взамен требовал только одного – идей и вдохновенного их воплощения. Cам идеями, по утверждению Ксении Семеновны, буквально фонтанировал, а, воплощая их, из КБ мог не уходить круглыми сутками.

– А к деньгам он равнодушен , – продолжала рисовать образ своего нового божества супруга. – Хотя этих денег у него! Я как-то в дороге попить захотела, так он у гастронома притормозил, бардачок открыл, а там – пачка сторублевок в конверте. Взял одну и пошел за водой…

Меня подташнивало. Он, может, и неплохой был мужик, этот Борецкий, но это ее славословие выворачивало меня наизнанку. Еще и потому, что я отлично знал, что все это произносится вслух с одной единственной целью: возвысить себя и унизить меня. Вообще наши с ней отношения вступили в ту стадию, когда самые невинные вещи – вроде манеры есть или пить доводят до белого каления. Меня в ней раздражало все. Особенно эта ее манера строить из себя венценосную особу. Она так просто взрывалась при одном моем появлении. Однако контакты с Борецким подействовали на нее до такой степени благотворно,что она практически бросила меня терроризировать. И вдруг этот ее крик в прихожей. Борецкий убит, и вот теперь меня вызывают к следователю.

Признаюсь, на душе было мерзковато, когда гебисты везли меня на Пугачевскую: Сорбонна стала почти реальностью, и этот вызов был ну совсем уже лишним. Но с другой стороны и не удивил. Андропов же держал под контролем дело и, конечно, следаки носом землю рыли, дергая не только людей ближнего, но и самого дальнего круга. К тому же Ксению, которая ко всему прочему еще и на похоронах засветилась, тоже уже вызывали, ну и решили, видимо, и со мной побеседовать.

И вот мы сидим друг перед другом: я и симпатичный человек в штатском. И голосом задушевного приятеля он просит меня рассказать о моей жизни.

Я уточняю :

– С рождения?

Он говорит:

– Нет. С рождения, – говорит – не надо. Нас интересует то, что происходило с вами после возвращения из Северной Африки.

– Из Алжира?

– Да-да. Но подробненько.

И я начинаю рассказывать А почему бы нет? Скрывать-то особенно нечего. Ну кроме вот этих вот моих адюльтеров.

Он иногда вопросики уточняющие задает. Но и вопросы такие, на которые совсем не сложно отвечать. Говорим, впрочем, мы долго. Часа, наверное, три. Если не четыре. Но так говорим, что мне совсем не трудно попросить его об одолжении. И я прошу. Я понимаю, что Франция моя накрылась. Но мне не хочется, чтоб накрылась и аспирантура. И он тут же обещает, что если вдруг комитету придется в связи с этой историей иметь какие – то контакты в аспирантуре, то все будет сделано так, чтобы мне не навредить. Но было что-то в его ответе такое…Короче, я не поверил. И чем больше размышлял об этом своем визите на Пугаческую, тем более утверждался в мысли, что опять все в моей жизни пошло наперекосяк.

Предчувствия и тут меня не обманули. Не прошло и недели – новый вызов. И новый следователь. Из Казани почему- то, и опять требует жизнь мою ему рассказать, и опять подробненько.

– C 78-го, – уточняю.

– Да-да. С того самого момента как вы из Алжира приехали.

И я опять – подробненько. Вопрос на этот раз был только один. Казанца интересовало, в чем я ездил на свой последний семинар в Москву. Тот самый, с которого удрал с Алей к Касьяну.

– В джинсовой, – говорю, – куртке.

Он уточнил:

– В джинсовой ?

– Да, на меху и могу рассказать, как я ее сделал.

– И как же?

– Очень просто. Купил в Москве джинсовку (часа три, наверное, в очереди стоял), а в магазине рабочей одежды – черную куртку на цигейке, в ателье мне цигейку эту джинсой облицевали. Замок долго искал, но нашел-таки и замок. Отличный такой импортный.

– Да, с товарами группы Б у нас все еще напряженно, – вздохнул знакомо следователь и протянул подписанный пропуск:

– На сегодня все – можете быть свободны.

Свобода оказалась недолгой. Не прошло и двух дней – новая повестка. На этот раз,впрочем, разговор был коротким. Спрашивали, есть ли у меня дубленка. А она у меня, если помните, есть. Югославская. И именно в ней я в Москву тогда и хотел ехать. А потом думаю: че выпендриваться – еще нафиг стырят .

– Есть, – говорю.

Велят…нет, скорее, просят привезти. Привожу, а самого уже колбасит вовсю. И так каждый день – то колбасит до дрожи ливера, то в прострацию какую-то впадаю. Заторможенным делаюсь. Замороженным даже. Жене на мое эмоциональное состояние плевать. У родителей же стараюсь бывать пореже. Ну чтоб не догадались о моем состоянии и не стали расcпрашивать. Хотя это непросто – гараж же у них во дворе. И в КГБ про гараж известно, и они телефончик моих родителей тоже, разумеется, знают и уже и там меня достают.

Вожусь как-то со своей «красной шапочкой» – чего-то у нее потекло, мама в форточку кричит: «Володя, тебя к телефону».

Руки обтер, беру трубку:

– Владимир Петрович вас беспокоят из Комитета государственной безопасности – надо бы побеседовать.

А суббота. Нет, воскресение даже.

– Может, в понедельник? – интересуюсь безо всякой, впрочем, надежды.

– Нет, вы сегодня нужны. И срочно.

– Щас, – думаю, – побегу я к вам. И этому, который звонит:

– Я машиной занимаюсь, закончу, душ приму, пообедаю и приеду,-и трубку кладу. Кладу и начинаю все нарочито медленно делать. И в результате к конторе часа через два подъезжаю. Подъезжаю, а у парадного уже стоит один и нервно курит. Увидал меня и – отчитывать: почему так долго. А я ему алаверды: почему заранее не предупредили?! У меня – дела! Я что – холоп вам: все бросать и мчаться? Идем коридорами, вот так вот препираемся, входим в кабинет, и скоро я понимаю, почему, всегда такие вежливые, они начали вдруг голос на меня повышать.

– Присаживайтесь, Владимир Петрович, – приглашает главный по делу следак, и показывает на стул за столом, по другую сторону которого сидит какой-то мужик. Я на мужика не смотрю, смотрю на следователя, а тот продолжает:

– Мы проводим очную ставку, посмотрите на человека, который сидит против вас. Он вам знаком?

Я глаза в указанном направлении поднял. Сначала не узнал: волосы длинные, кучерявые, битломан какой-то. И вдруг дошло: ба, Олег Павлович! Тот самый, которому улыбнулось поработать в Сорбонне и с которым меня познакомили в аспирантуре.

Я почему-то обрадовался:

– Олег, ты что ль! Где-где, а здесь ну никак не ожидал тебя увидеть. Из Пятигорска (он в Пятигорске жил) или из Москвы? Надолго? Но по-любому – закончим тут, я тебе город покажу, с родными познакомлю…

– Нет-нет! – встрепенулся коллега. – Мне некогда – у меня дела!

– Ну, – думаю, – мужик в штаны наложил по полной программе.

Заткнулся, сижу – жду, что дальше будет.

Следователь, что привел меня, говорит:

– Владимир Петрович, вы утверждаете, что в Москве в последний свой туда приезд были в джинсовой на меху куртке.

– Да, утверждаю.

– А вот Олег Павлович утверждает, что вы были в дубленке.

– Ну да что-то меховое было, – мямлит тот. – Но куртка или дубленка… точно я, наверное, все-таки, не скажу.

– Ах, – думаю, – гад! Что ж ты сразу-то не сказал, что не помнишь точно.

Еще пару каких-то вопросов задали – возвращают пропуск. Я беру и, ни слова не говоря, за дверь. Спускаюсь на первый этаж, на улицу выхожу, в машину сажусь и только ключ зажигания вставил, гляжу – участник очной ставки бежит: «Вова, Вова, постой!»

«Разрешили, видимо, город посмотреть» .

Настроения общаться с этим хреном дальше не было никакого, но созрел вопросец. Так что, я распахнул «калитку», он плюхнулся рядом, и поехали мы по центральным улицам. Недолго я его возил. И домой, где у меня томилась бутылка вискаря. Брат Ксении ездил по линии Дома дружбы народов в Гану и привез. «Белая лошадь». Щас, думаю мы ее раздавим и, я Олега Павловича этого, гребанного, поспрашаю.

Теща подсуетилась насчет закусона (Ксения считала себя выше подобных вещей). Cели, выпили. Еще. И еще. Меня, как вся эта катавасия началась, спиртяга брать перестал. А парень, смотрю, размяк и сам про чекистов рассказывает. Про то, что в Пятигорске нашли и стали пытать, когда и при каких обстоятельствах мы с ним познакомились.

– А они тебе не говорили, почему вдруг я интересен им стал?

– Ну, как же Вова- сказали, – чуть не плачет мой виз-а-ави.

– И что?

– Они говорят, в убийстве ты, Вова, подозреваешься.

Глава 14

– Подозревается в убийстве?!

Я не матерился. В принципе. А тут начал крыть гэбистов таким матом и с таким воодушевлением, что у «коллеги» очки вспотели от страха. И он, думаю, много бы отдал, чтоб оказаться в любом другом месте. Но сидел как приклеенный и только косился на нож, которым теща нарезала сервелат, добытый тестем в обкомовском буфете.

Да я сам себя не узнавал. Бешеный пес, сорвавшейся с цепи.

– Я же кто?! – орал в морду лица «собрата» по очной ставке. – Я же подозреваемый в убийстве! И чихали они на закон, по которому только суд может признать человека преступником! Дело же на контроле у главного чекиста страны! И понятно, не церемонились, когда компру на меня собирали. Огорошат человека: «А вы в курсе , что коллега ваш в особо тяжком преступлении подозревается? Что убивец он?» Ну, человек и несет черти что. Про дубленки какие – то гребанные вспоминает.

Чехвостил, короче, не только гебистов, но и «коллегу» . Теща испуганная несколько раз на кухню заглядывала. Тесть. Когда в дверях появилась супруга, изображая на физиономии последнюю степень возмущения, я понял, что с душеизлияниями пора кончать.

Хряпнули мы с коллегой еще по рюмке, и пошел я его провожать. А он в гостинице речпорта остановился. А по пути – кабак. Мы еще и туда завернули. Ну и в номер чуть тепленькие поднялись. Он на девятом, номер этот был. Волга как на ладони. Пляж. Люди на солнышке нежатся.

Курим, я – ему: «Бадяга эта закончится – приезжай. Я тебе отдых организую». Сказал только потому, что надо было хоть что-то сказать. Мы и так всю дорогу молчали. А он решил, что я размяк. Что опасности для жизни его и здоровья не представляю и можно уже приступить к выполнению полученного в конторе задания.

Приобнял меня за плечо и задушевно так: «Володь, ну скажи, ведь ты его грохнул?»

Ну и опять вся эта муть, что было осела, во мне поднялась. Cкинул я его поганую руку с плеча и:

– Сучара, ты, – говорю. Дверь ногой шибанул, и – в кабак. Прихожу домой на бровях – скандал. А мне уже пофиг. Упал прям в «экипировке» на койку, и утром, ни слова не говоря, рванул на почтампт. Назару звонить. Ну, мужу Лоры – сестры Ксении. Ну, который на Петровке cудмедэкспертом трудится.

Из дома же звонить не станешь. Наверняка же аппарат на прослушке.

Дождался соединения и: «Назар, – говорю, – меня тут в контору тягают из-за Борецкого. Ну из-за этого, к которому Ксения Семеновна пыталась устроиться. Вас, случаем, не вызывали?» – «Да вызывали, Вов. Мало того – фоторобот показывали. На тебя похож».

Я чуть не сполз по стенке кабинки. Еще и похож! Ну, думаю, все – капкан! А через неделю Назар к нам сам приезжает. Отпуск у него, а он фанат рыбной ловли, и все свои «каникулы» в нашем славном городе. Точнее – у реки, возле которой город стоит. Приезжает, и я , естественно, прошу подробностей про фоторобот. И он описывает: «Шапка пыжиковая, дубленка и лицом ну вылитый ты. Чуток, может, нос пошире».

– И за что же, – спрашиваю, – я Борецкого этого грохнул?

– Ревнивый муж ты по их версии.

И вот тут у меня опять припадок начался. Но на этот раз я не орал. Я от хохота корчился. Назар сообразил, что это нервное – приволок воды. Ну и как только я с этими корчами своими справился, двинули мы с ним к пединституту. Я решил сам убедиться в том, насколько на фоторобот похож. А почему мы двинули к институту? Да потому, что недалеко от общаги пединститута – пункт охраны общественного порядка. А я ж дружину факультетскую курировал заради характеристики, и менты меня знали отлично.

– Придем на пункт охраны порядка, я дежурному зубы заговорю, а ты погляди – у него на доске все эти фотороботы вывешены. Увидишь тот, что тебе показывали, просигналишь.

Дежурил в тот вечер капитан Чернопятов. Начал с ним трепаться насчет наших студентов, а боковым зрением за Назаром слежу, и понимаю, что узрел. Только Чернопятов – за дверь по нужде, я – к стенду, гляжу: и вправду похож.

Да уж, точно – капкан. Мало того, что Франция горит синим пламенем, поезд всей жизни идет под откос! И хорошо еще, если срок дадут! А если вышка? Ну если дело у Андропова на контроле, наверняка ж вышак!

Утром – звонок. И опять из «конторы». А я всю ночь не спал, ну просто глаз сомкнуть не получалось, и так вымотался…Выгорел буквально. В результате – ни тени страха, одна тупая злоба. Ну и сижу. Сижу, напротив следак сидит. Незнакомый мне. В голубой такой рубашке, рукава закатаны, и то и дело платок из кармана достает и лоб вытирает – жара в то лето стояла страшная, а кондиционеры в отечестве – роскошь. Да даже и вентилятора в кабинете не было, и маялся этот следователь жуть, поскольку плотным таким мужичком был.

Майор Залесский. Эдуард Валерьевич Залесский. И тоже тактичный вполне. Но я то на взводе. И только он мне эту их сакраментальную фразу про мою жизнь в подробностях, взрываюсь.

– Я эту свою жизнь вот в этом самом кабинете черти сколько уже рассказывал! И именно в подробностях. Считаете, что убил – доказывайте! Докажите – наручники и в тюрьму. А мне эти мои биографии вот уже где!

Мужик оторопел. C ними же никто так не разговаривает. Минуту сидит, глазами хлопает, другую. Встал и – за дверь, ни слова не проронив. Заходит Михаил Иванович. Ну тот, который дело от местной «конторы» ведет. И по-отечески так:

– Владимир Петрович, ну разве ж так можно? Человек из Москвы…

– Да сил уже нет об одном и том же! Вопросы имеете – задавайте. А с воспоминаниями я завязываю.

И этот ушел. И то ли они меж собой совет держали, то ли в Москву звонили, но в гордом одиночестве я пребывал минут двадцать, не меньше. Возвращаются:

– Есть несколько вопросов.

– Ну вот и задавайте.

Ну и стали они задавать. И в основном интересовались хронологией моей последней поездки в Москву. Когда аспирантский план подписал, когда к Касьяну отчалил, когда вернулся в столицу, когда на поезд до дому сел, с кем ехал… И вот тут, только тут я этих ребят и вспомнил. Ну с которыми водку всю дорогу глушил. Вспомнил, рассказываю следакам о нашей веселой ночи, следаки переглядываться начали, и – мне:

– А откуда, ребята?

– Из политеха. Из нашего политеха.

– И фамилии назовете?

– Одного – точно.

Записали они данные о моих попутчиках, и двинул я в свой родной институт. Работы же следствие не отменяет. Ну, коли подследственный – не в СИЗО, а на воле. Так вот, в институт. Ну а после занятий сел, как обычно, в свою «красную шапочку», гляжу, а кассетника – то нема. Я ее возле института ставил, машину. Ну какой-то умелец магнитофон и увел. А это – роскошь по тем временам, автомобильный кассетник – пишу заяву в ментовку. И нескольких дней не прошло – звонок:

– Владимир Петрович? Терентьев на проводе.

А у нас в институте физ-ру Виталька Терентьев преподавал. И голос вроде его.

– Виталь, ты что ль?

– Нет, – говорит телефон. – Я – брат Виталия, Алексей. Cледователь областного УВД. Мы гражданина взяли, который вашу машину вскрыл. Надо бы встретиться.

Иду на встречу и думаю, что мент кассетник-то мне вернет, а он говорит: «Нет. Кассетник ваш обнаружить не удалось. Но по закону преступник обязан стоимость краденного возместить».

И я понимаю, что нужно опять на кассетник копить, потому что если суд и примет решение о возмещении, то возмещать этот тип мне будет не год и не два – какие на зоне зарплаты. Да и не факт, что у меня одного в долгу. А на суде понимаю, что парень и вовсе не при делах. Молоденький – восемнадцати нет. Залез по пьяни в общагу через оконо, взял гитару, стал вылезать, его и застукали. Ну и повесили всю мелочь, какая у них в ментовке к этому времени из нераскрытого накопилась. Ну вот так почему – то мне показалось. Больше того – возникла и прочно довольно поселилась мысль, что пропажа магнитофона не более чем инсценировка. Жучка «контора» в тачку посадила. Ну и чтобы прикрыться сперли магнитофон. И, вы знаете, эта версия вскоре нашла подтверждение. На очередном допросе ребята вдруг начали моими внебрачными связями интересоваться. Точнее, самой последней, что случилась у меня в эти несколько недель между «кражей» магнитофона и очередным вызовом на Пугачевскую.

Ну, да было! И, между прочим, не раз. В критических ситуациях либидо вообще у всех нормальных парней взмывает. А у меня уж куда критичней. А жену на дух не переношу. А Тамара далеко. А с манекенщицей мы разбежались. Точнее, я с ней. Застукал как-то с мужиком, ну и забил. Но дефицита в желающих занять ее место не возникло. Но об этих моих компенсационных механизмах не знал никто. Любил я девушек по преимуществу в машине, а парковался в местах малодоступных. И вдруг всплыло? Наружка? Возможно. Но скорее – слушали. Потому как кадет наружку вычислит. Ну и кроме того я на рандеву, бывало, и откровенничал. И на допросах вдруг начало вскользь то одно, то другое из этих моих откровений всплывать. Например, про Солженицына. Я еще студентом начал интересоваться, а в связи с чем, собственно, гонения – то на Александра Исаевича. Но книжки его только в Алжире прочел. Там этого Солженицына на книжных развалах, как у нас Ленина с Брежневым в публичных библиотеках. На французском, конечно. Но для меня – то это не препятствие, французский. Приобретаю «Раковый корпус», читаю и все равно понять не могу – где и чего он чернит. И вдруг на допросе реплика про этот мой несанкционированный интерес к Александру Исаевичу. Про антисоветские разговоры на алжирских кухнях советских переводчиков – другая. И третья – про нелюбовь вырвавшихся за кордон соотечественников к отечественному автопрому. C какой вдруг стати если я об этом обо всем только своим подругам автомобильным и рассказывал? Не надо было, конечно, трепаться. Но нервы же не железные. Расслабился, бдительность потерял. Ну и, чего уж скрывать, хотелось в глазах девчонок поднять свою значимость. Ну и предавался публичным воспоминаниям. Про ту же автомобильную выставку, куда мы целой компанией, помню, рванули. Каждый же тачкой хотел обзавестись по окончании командировки. А в Алжире как раз автомобильная выставка. И в одном из павильонов – до боли знакомый стяг со звездой серпом и молотом. Павильон СССР, и тольяттинцы демонстрируют 11-ю модель. То есть, ту же копейку по сути. А рядом – шестерка. Ну и я интересуюсь, какая меж ними разница. А ребята, ну те, что при тачках – мне: «На 11-й будешь ездить, как граф, а на 6-й как король». И главное -серьезно так. Хотя и ежу понятно, в каких павильонах стоят тачки королей и графьев. Фиат, рено, пежо … Я смотрел на эти чудеса автомобилестроения и полагал, что все – предел! Cовершеннее создать невозможно. Оказалось, что очень даже возможно. Одно осталось неизменным – короли и графья по-прежнему предпочитают нашим тачкам не наши. Но вернемся на Пугачевскую. Вызывают, начинаем «общаться», и я понимаю, что после инцидента с кассетником область знания чекистов обо мне сильно расширилась.

Что если девушки трудились на органы? Не исключаю. Хотя тогда подозрение у меня не бабы, а мужик один вызвал. Тоже на кафедре нашей преподавал, больше того- суворовец, но плотно общаться мы стали с ним только в Москве. И вот тут то я его и заподозрил в сотрудничестве с «конторой».

В Москву я поехал не «дикарем». Меня туда таки вызвали. На курсы, которые готовили преподавателей русского языка для Сорбонны. А уж и не надеялся. Под следствием ведь. Но вызывают. И накачка идет – не столько по методологической, сколько по политической части. Cреди лекторов, между прочим, Аристов, личный переводчик Громыко.

– Если, – учит, – будут вам задавать провокационные вопросы, про наши дороги, скажем, говорите – климат в СССР сложный. То жара, то стужа – вот асфальт и трескается.

А я сижу и думаю: «Тоже – отмаза! А как же в Скандинавских странах? Или в той же Канаде?» Но, конечно, не лезу c контрагрументами. Не до диспутов мне – под колпаком. Больше того, гложет меня мысль, что все эти курсы в моем случае не более , чем комедия, которую разыгрывает КГБ при участии вот этого моего коллеги. Запрос то на меня одного делали. Ну чтобы в Сорбоннy готовить. Cам же запрос этот и составлял. А тут нас двое. Ну точно – гебисты подсуетились! Знают, гады, что не пустят Игнатова никуда, но чтоб Игнатов не рыпался, чтоб резких телодвижений не делал, ломать ничего не стали. Пусть, мол, пока все идет как идет. Но замену таки подготовили. В Cорбонне же преподавателя уже ждут. Ну вот этому мому коллеге и будет счастье.

В Москву мы с ним порознь ехали. А из Москвы – вместе. И поезд один, и вагон. Купе разные. Но только «вагончик тронулся», и я в тамбур вышел курнуть, подваливает. Датенький.

– С кадетами, – поясняет, – встретились, – выпили. Ты в каком купе?

Я назвал, и коллега этот, проявив нехарактерную для него настойчивость, уговорил кого-то из моих попутчиков поменяться местами. Расположившись в моем купе, тут же стал предлагать мне коньяк, которым, по его словам, снабдили осевшие в столице суворовцы. Но тут я уже бдительности не терял и коньячку, конечно, пригубил, но был, скорее, трезв, чем пьян. Чего и не скрывал. А он напротив – старался во что бы то ни стало меня убедить, что перебрал. Ну и пошли мы с ним опять в тамбур. Курим, суворовское вспоминать продолжаем, он рассказывает, кто из его роты в Москве осел и вдруг ни с того ни с сего:

– А жалко все таки, что Борецкого грохнули. Классный мужик был!

Кто ему – Борецкий? Кто он – Борецкому? Полагаю, до взрыва они и не подозревали о существовании друг друга. Да и не первый месяц шел после этого самого взрыва. И ладно я о Борецком думаю, не переставая. Рад бы не думать – ЧК не дает. Но он то чего вдруг о нем вспомнил?

Короче, вот еще когда, стал я подозревать, что деликатничать гебисты не намерены, и мой родной вуз уже ими подключен к моей разработке. Ну а потом вот эта история с коллегой из аспирантуры, благодаря которой я, собственно, и узнал, что прохожу по делу не как свидетель жизни, деятельности и смерти величайшего из умов нашего города, а как его убивец.

Фоторобот, кстати, шофер Борецкого составлял. А потом шоферу меня показывали. В какой-то глазок. И шофер сказал, что похож. Похож на того, который Борецкому сверток передавал. Под видом лекарства для кого-то из конструкторского бюро. Борецкий почему- то тут же в машине начал сверток разворачивать. Ну и долбануло. У шофера – ни царапины, а у Борецкого череп вдребезги.

Но эти детали я позже, много позже узнал. А тогда… Тогда я решил предоставить жизни самой разбираться в том, что она нагородила и, отключив, насколько это возможно, эмоции, углубился в диссертацию. Тема на тот момент из актуальных – обучение иностранному при помощи видеофильмов. И тезисно работа готова была уже через месяц. И я оформил ее в виде доклада и вынес на всероссийскую конференцию по использованию в обучении технических средств. В Тольятти проходила. Приняли на ура. Отдельное одобрение я получил от своего научного руководителя, который тоже участвовал в конференции. Теоретическая часть, короче, была готова, пришло время эксперимента. Нужно было делать фильм, тиражировать его и внедрять в учебный процесс. Я подумал-подумал и завел разговор о переводе. C заочного отделения аспирантуры на очное. То есть о переезде в Москву.

– Нет проблем, Володя, – обрадовал меня мой научный руководитель. – Ждите запроса.

И в самом деле, скоро в пединститут приходит письмо на имя ректора, в котором аспирантура просит освободить меня от занимаемой должности в связи с переводом на очное отделение. На мой домашний адрес приходит. Я письмо – в ректорат. Ни ответа, ни привета. Я – к проректору по науке Кожемякину. Когда-то в суворовском преподавал русский. И в пед перешел сразу, как только суворовское закрыли, так что и студентом я с ним пересекался. Ну и вот работаю под его началом. И не первый год. То есть, знает он меня как облупленного. Ну и я без экивоков: так, мол, и так – пришел вызов из столицы по мою душу, а ректорат не реагирует. Я – ему без экивоков, а Кожемякин юлит. Начинает про кадровый голод чего-то нести. Я понимаю, что и он бумаги не подпишет. И понимаю почему. Я же под следствием и занимается мной не кто-нибудь, а КГБ. Нет, еще не преступник, но кто же знает, как все обернется. Да и само следствие – это такой мазок дегтем по биографии, что мало кому захочется не только брать на себя ответственность за подследственного, а и просто светиться с ним рядом. Но мне-то уже терять нечего, и я решаю еще и проректора по учебной части попытать. Позднякова. Но и он не подписывает. Ректор не подписывает, первый проректор не подписывает, второй… Ну что делать? Прошу у аспирантуры академический отпуск. По семейным обстоятельствам. А обстоятельства и впрямь изменились. В семействе нашем произошло пополнение – родился еще один сын. Всячески старался, чтобы этого не произошло. Вообще, супружеский долг мне был в ту пору в тягость. Но… Залетела. Залетела и на предложение ограничится одним ребенком, отвечала злобным шипением. И, признаюсь, было большое сомнение в том, что второе дитя мое. Я же по версии следствия – ревнивый муж. А дыма без огня, как известно, не бывает. Наверняка у чекистов имелись основания так считать. Да я и сам, вспоминая суженную периода контактов с Борецким, все больше приходил к мысли, что контакты те были не только производственными. В чем точно следаки ошибались, так это в том, что я ревновал. Настолько был занят собой в ту пору, что даже самолюбие не страдало, когда она мне треньдела про гений Борецкого, про пачки купюр в бардачке его тачки и личный практически самолет. Cкажу больше – душой отдыхал, когда ненаглядная сматывалась на эти ее затянувшиеся переговоры. И всю эту эпопею с переводом на очное отделение аспирантуры я, если честно, затеял с одной единственной целью – слинять в Москву и затаиться там. Написать диссертацию, а когда КГБ успокоится, попытаться уехать в командировку во Францию. Развод считался фактом аморальным и мог бы этой поездке помешать. Хотя семейные отношения у нас были просто катастрофические. Кроме того, чисто психологически, развода я бы не вынес. Через суд же. А какой нафиг бракоразводный процесс, если уж и так под следствием. Но и мирного сосуществования уже не получалось – одна сплошная война. И такая разрушительная, что я все чаще и чаще вспоминал Иконникова, сына председателя облисполкома, с которым сдружился в солдатах. Мы ж и дембельнувшись, продолжали общаться. А он, между прочим, тоже жил в «обкомовском» доме. В том самом, где обитало семейство моей половины, и где после свадьбы поселился я.

К середине семидесятых дружок мой армейский осел в Москве: Иконников-старший пристроил его в Комитет народного контроля СССР. Но на момент моего знакомства с Ксенией пребывал в нашем родном городе. И я бывал и в квартире у Иконниковых, и в бильярдной, устроенной на первом этаже сановной пятиэтажки. Мы там с Иконниковым- младшим частенько гоняли шары, опрокинув предварительно стопку – другую армянского коньяка, который очень уважал Иконников-старший, и, если был дома, охотно к нам присоединялся.

– Коньяк – не водка. Глушить его – грех, – учил уму -разуму и, отодвинув приготовленные нами стопари, доставал из серванта пузатые, сужающиеся кверху фужеры. Плеснув на дно жидкости, вращал фужер вокруг собственной оси и, наблюдал как жидкость медленно стекает по стенке, рассказывал про волны коньячных запахов и про то как на глаз определить выдержку.

Коньяк председатель облисполкома не пил ― смаковал, а, насладившись ароматом , считал долгом своим поинтересоваться:

– Ну как дочка моя? Осваивает лексику идеологического противника?

Дружок мой ждал назначения в Москву, а сестренка его, Виктория училась на факультете иностранных языков в педагогическом. Основным у нее был английский, но вторым ― французский, и я-то ей его и преподавал. И это делало еще более теплыми наши отношения. И вдруг они узнают о моем браке с Ксенией. И их отношение ко мне кардинально меняется.

– Ты сума сошел в такую семейку лезть?! Не лезь. Сложные люди, – советовал Иконников-младший. Но от подробностей уклонялся так категорически, что я понял – настаивать бесполезно, и, решив подойти к этому делу с другой стороны, рассказал Ксении о реакции Иконниковых. Подруга стала вдруг похожа на озлобленного хорька. Меня, однако, совсем не грело рвать из-за Ксении с Иконниковыми. Проще было на тот момент расстаться с подругой. И я уж совсем готов был сказать ей о своем решении. И сказал, если бы она не огорошила меня своим сообщением о потери девственности. Короче, как честный человек жениться я уже был обязан.

Свадьба была, если помните, камерная – никого из друзей, только ближайшие родственники. Иконников-младший жил и работал в столице, но я решил обмыть штамп в паспорте c его отцом и, раздобыв хорошего конъяку, уже по-соседски позвонил в знакомую дверь. Дверь открыла жена Иконникова-старшего.

– Володя, не приходите к нам больше, – мягко, но решительно сказала она, и я понял, что эта дверь закрылась для меня навсегда. Утром встретил в институте Викторию. – Привет, – говорю. А она сквозь смотрит. Будто не преподаватель перед ней, а пустое место.

Ну прямо Монтекки и Капулетти. И главное про суть конфликта и те, и другие молчат. Нет, глядя на фанерные шкафы моего тестя и румынские серванты Иконниковых я, конечно, догадывался, где приблизительно собака зарыта. Око ЦК КПСС – так называли в кулуарах правдинских собкорров. Разной степени зоркости были эти глаза. Тесть смотрел на жизнь "вверенной провинции" отнюдь не через розовые очки. И как акын- что видел о том и пел. Ну и Иконникова-старшего скорее всего зацепил. И, скорей всего, сильно. А, возможно, Ксения с ее бойцовским характером сходила к Иконниковым и устроила им «политбюро» в борьбе за честь и достоинство своего семейства.

***

Положа руку на сердце, я уважал тестя за принципиальность. Я его уважал, больше того – единственный из семьи он мне был по-настоящему интересен. Мы говорили с ним о политике (в основном конечно международной и в рамках господствующей идеологии, но тем не менее) и литературе. И я не смотря на "фи" Ксении, читал его книжки, и считал, что это вполне себе литература. Но и к Иконниковым «классовой ненависти», как, вы понимаете, не питал. Напротив ― мне симпатичен был вкус, с которым антуражировала свое существование эта семья. Ксения, как я впоследствии убедился, тоже имела к комфорту страсть. И еще какую. Но изменить отца в этом направлении она не могла. Несмотря на все свое влияние. А влияние это было огромно. По сути вся семья жила ради нее. Она, как я уже говорил, не единственный ребенок. Семен Федорович начинал же свою корреспондентскую карьеру в Оренбургской области. И там у него была совсем другая жена и вот этот вот сын Андрей. Потом жена умерла, и дед, его все звали дедом, сошелся с Кариной Карповной, которая тоже к тому времени была уже вдовой и имела на руках дочку Лору. Сошелся, и, когда я у них поселился, не проходило и дня, чтобы теща не напоминала домочадцам о своей роли в процессе становления правдинского собкора. Часто рассказывала, как плохо жил до нее Семен Федорович. Как спал за неимением дома в редакции. На старых газетах. И сын его Андрей рядом, на таких же точно подшивках. И как она их обоих подобрала, отмыла и в люди вывела, а Семена Федоровича еще и выходила кашами – дед страдал желудочными заболеваниями.

Ксения не была их единственным ребенком, но она была их единственным общим ребенком. К тому же поздним – Лора и Андрей много старше Ксении. И конечно, все лучшее, что было в этой семье, что семья эта могла в силу принципиальности деда себе позволить, все доставалось Ксении. Она с детства усвоила, что избранная, и вот этот ее вопрос ― почему не мне, которым меня изводила, в принципе был для нее естественным.

Нет, конечно, не только о научном эксперименте я думал, когда хлопотал о переводе в Москву. Совсем другие мысли меня посещали. Я устал. Cтрашно, дико. И понимая, что от чекистов не спрячусь и в столице, надеялся там хотя бы от жены отдохнуть. Второй ребенок и эту перспективу закрыл. Cовсем уж подлецом в собственных глазах выглядеть не хотелось. Хотя, повторюсь в том, что Димка мой – сомневался. Время сомненья рассеяло – мальчишка рос, и чем старше становился, тем все более походил на меня. Хотя Димка взял больше от матери, но хорошо проглядывались и мои черты.

Знала ли Ксения, что я под следствием? Ну что за вопрос – конечно же знала! Больше того – ее тоже вызывали. Правда, лишь раз. Знала . И предки ее знали. Но всерьез не воспринимали, хотя я и пытался им объяснить в каком дерьме оказался. Единственное, что, как мне кажется, задевало во всем этом супругу, так это то, что я, не смотря на возраст, по-прежнему хожу в ассистентах. Мысль о том, что она, такая вся из себя принцесса, а муж у нее даже не кандидат, Ксению бесила, и она только и делала, что искала повод, чтобы подчеркнуть мою несостоятельность.

Ну, скажем, занимаюсь я с Денисом французским. Как и в Алжире вместо благодарности получаю по морде.

– Кес косе, Кес косе! А он как не понимал, так и не понимает ничего, – шипит злорадно.

Я обычно отмалчивался. А тут как-то решил ответить. Взял с полки сказки Шарля Перо на французском. Открыл на «Мальчике с пальчике» стал Дениске читать. Прочел кусочек и прошу маме пересказать. На русском. И тот рассказывает. Про то, что жили дровосек и его жена, и было у них семеро детей и младшему было семь лет, но он был с мизинчик, и все его так и звали Мальчик-с-Пальчик. Рассказывает, ковыряясь в носу, но эквиваленты французским словам находит такие, которые даже я со своим языковым опытом нашел бы не сразу.

–Он, – говорит. – такой маленький был! Ну вот как мой маленький пальчик!

Ничего не сказала. Губы поджала и – к зеркалу. Рисовать лицо. Она в очередном профессиональном поиске была, и то и дело с домашнего фронта дезертировала. И как и в случае с Борецким эти ее деловые встречи затягивались, а детей у нас уже двое. И второй, как и первый, тоже плохо спит. И как с первым, я до середины ночи пою о роще , которая дымится под горой. А сам размышляю, как дальше жить. Мне уже тридцать семь. А я все еще ассистент с окладом в 160 рэ (140 рэ на руки), и это неприлично – тут Ксения Семеновна абсолютно права. И я понимаю, что даже если подпишут перевод на очное, я сам уже не поеду, поскольку аспирантура это даже не 140, а 90 . И я говорю себе – баста! Баста и утром кладу на стол декана заявление. Об увольнении.

А он тоже бывший суворовец, и отношения у нас вполне дружеские. Ну и ценит меня как профи и давай уговаривать.

– Да, ладно, Вов, устаканется.

– Да че устаканется?! Вы меня два года с аспирантурой менжуете! Не нужны вам кандидаты наук – так и скажите. Че держать! Я устал уже биться. То с чекистами – за свободу, то с вами – за аспирантуру. А время то мое уходит! Мне надо деньги зарабатывать. Я разве двоих пацанов на полтораста рублей, которые тут у вас получаю, вытяну?!

Подписывает. Вздыхает, но подписывает, я – в ректорат. А Зотова, ректора пединститута, в ту пору от должности отстранили. Его и председателя приемной комиссии. Потому как дело о взятках возникло. И, тянулась ниточка, между прочим, с кафедры французского языка. От зам зав кафедрой. Дама у нас в должности этой была. И даже, помнится, несколько лет химии получила.

Так вот, на время следствия Зотов был отстранен. Кожемякин был то ли в командировке, то ли на больничном и отдувался за всех проректор по учебной части Поздняков. Ну я ему это свое заявление. Он не хуже кафедральных знал, чего я стою, и тоже начал уговаривать. Куда, мол, иду? Зачем? Здесь, мол, предо моной такие перспективы открываются…

– Какие перспективы, Осип Родионович?! Без кандидатской? Два года с лишним просил, чтоб в аспирантуру на очное отпустили. Глухо как в танке.

– Хочешь откровенно?

– Очень хочу, Осип Родионович. И именно откровенно.

– Нам ректор приказал никаких бумаг Игнатову не подписывать.

– Думаете, я не догадывался? Знаю, что ректор и знаю – почему. Только уже полгода как органы отказались от идеи списать на меня убийство. Нестыковочка вышла. В поезде я ехал по направленью к нашему славному городу, когда Борецкому передали пакет, который разнес его гениальный мозг. Парни, с которыми в вагон-ресторане я выпивал во славу отечественной науки, это мое алиби подтвердили. Четыре человека. Все из нашего политеха. Все кандидаты наук, а некоторые даже и члены КПСС. Так что вот вам другая бумага от меня. Эту вы не подписывать не имеете права.

А сам после этой тирады своей вдруг задумался: «А не тесть ли вмешался в процесс? И ради сохранения нашей семьи уговорил ректора не пускать меня в Москву? Не знаю…»

– Володь, Володь, ну ты че разошелся. Думаешь, я не понимаю. Очень даже хорошо понимаю. Скажу больше – готов сейчас же составить письмо от института с просьбой о твоем переводе в очную аспирантуру. Вызывает секретаря. Сочиняет письмо. Подмахивает, ставит печать.

– Ну, – с надеждой глядит на меня …– Теперь останешься?

– Нет. Не останусь. И не надо мне от вас ничего.

Мне действительно уже ничего не надо было от этой моей альма матер. Ни аспирантуры, ни перспектив. Тем более, что я уже место себе нашел. В райно для меня место держали. И очень хотели, чтобы я его занял. А предшествовало этому тоже одно весьма любопытное событие. Где-то месяца за три до этого моего разговора с Поздняковым, вызывает меня завкафедрой и говорит:

– Владимир Петрович, к нам районный отдел народного образования обратился – надо бы проверить одну школу c точки зрения методики преподавания. Школа с французским уклоном, на французском целый ряд предметов дает…Да что я вам рассказываю – вы же сами там, если не ошибаюсь, работали.

– Так точно.

– Ну, вам и карты в руки. Формируйте комиссию, и вперед.

К тридцати семи годам я, конечно, имел в виде зарплаты смешные деньги, но кое-что в жизни понял. Ну, например, что зло не остается безнаказанным. Расплата, в том или ином виде неминуема. Ну, привела же судьба ко мне майора, что измывался надо мной в суворовском. В неприглядной совершенно роли привела. В роли просителя помощи для своей не очень успешной дочки-студентки. И вот новый аналогичный поворот.

Да разве ж могли в этой школе помыслить, когда чехвостили меня за праведные неуды, которые я ставил зарвавшемуся чаду партийного работника, что час возмездия настанет, и уже их судьба будет в моих руках? Шучу, конечно. Но в каждой шутке есть доля шутки. В качестве председателя комиссии районо кровь я мог им ого-го как попортить. Но топтаться на поверженном противнике не в моих правилах. Во французской школе этого не знали и струхнули. Только я начал комиссию формировать – одолели звонки.

Слухи такого рода в педсреде распространяются мгновенно. Пошли разговоры и о предстоящей проверке: Игнатов идет на французскую школу. Пошли разговоры и начались звонки. Школа искала людей, которые бы меня знали и могли повлиять в нужном для нее направлении. Я приходил домой, и раздеться не успевал, как меня звали к телефону. Один звонок, второй, третий. И всякий раз одна и та же просьба: Володя, не зверствуй. Успокаивал просителей, как мог. Те пытались успокоить школу, но на директрисе все равно лица не было, когда я в окружении лучших преподавателей пединститута явился на первый урок. Распределил коллег по классам, а сам оказался (клянусь – случайно!) на уроке, который вела Тарасова. Завуч, что, собственно, и подняла всю эту бучу вокруг двойки, которую я поставил дочери партийного работника. Дама становилась то белой, как мел, которым писала на доске, то алой, как пионерские галстуки на груди у ее воспитанников. И не без причины. Ее французский был, мягко говоря, далек от совершенства, притом что дама из бюстгалера выпрыгивала, стараясь показать, что шита она не лыком. Но чем больше старалась, тем нелепее звучала. Впрочем, все в рамках, и резюме отчета у меня было соответствующим: преподавание ведется на должном уровне.

РОНО проверку оценило на пять, и именно туда я и направился, приняв решение бросить к такой то матери вуз.

– Cлушай, – говорю заведующему, – подыщи работу.

– А иди ко мне. Инспектором.

Так что когда я к Позднякову шел с заявлением об увольнении, то судьбу свою дальнейшую уже отлично себе представлял.

Итак, районо. Оклад инспектора плюс девять часов во французской школе, которые они мне «вручили» с трепетом и почтением. Да и куда они денутся! Свои часы отдай, а инспектора работой обеспечь! Тем более такому, который оценил их работу на «хорошо» и «отлично».

Короче, мало того, что я избежал участи навеки поселиться в местах не столь отдаленных, а то и вовсе лишиться жизни в отместку за преступление, которого не совершал. Так еще и с финансами стало налаживаться. Получать я начал едва ли не вдвое больше против того, что имел в институте. И можно было бы и с аспирантурой уже как-то решить, и с аспирантурой и с кандидатской, причем малой кровью, и, не выезжая в столицу, но хотения уже не было никакого в этом направлении двигаться. Отбили хотелку. До такой степени, что даже Париж перестал сниться. И Париж, и Катрин.

Не хотелось вообще ничего. И более прочего – возвращаться после работы домой. Как на Голгофу каждый раз шел, верите? Как на Голгофу! Но и не идти не мог. Два пацана, а живем мы уже отдельно от стариков, и у супруги, наконец – то , работа, но такая, которая занимает не только день, но и вечер, а то и ночь. В ментуре она служит. В отделе по делам несовершеннолетних. И там, как мне объясняют, тоже есть свои круглосуточные дежурства, облавы и засады.

– И где ты была? – поинтересовался, помнится, впервые столкнувшись с ненормированным графиком.

– В засаде, – беспечно ответили мне, подмазывая перед зеркалом губы.

Она – в засаде, а я забираю младшего из детсада, старшего – от деда (из школы его забирал дед) и мы идем в двушку, владельцем которой наше семейство стало в результате обмена обкомовской квартиры на две. Дед и разменял. Было же уже очевидно, что семья распадается. Ну просто трещит по швам . Наивный старик решил, что разъезд ситуацию нормализует.

Обе новые квартиры – и родителей, и наша в районе не менее престижном, чем тот, где стоит обкомовский дом. Волга, как и там, в двух шагах, и у тестя с тещей – тоже двухкомнатная. Переселением нашим занимался обком, которому мы сдали принадлежащую ему квартиру, и по сути это был даже не обмен. По сути квартиры нам выделили согласно всем существующим на тот момент нормам.

Ну и супруга – в засаде, а я за отца и за мать. Фарш – на сковородку, макароны – в кипящую воду, кормлю пацанов. Делаю со старшим уроки, а потом до полуночи у нас «дымится роща» – колыбельная песня для младшего. И так – каждый день. Инспектирую школы, преподаю, в пять отправляюсь домой и несу еще одну полноценную вахту. Но предварительно в погребок, где барменом трудится ударник из пединститутской группы «Витязи». Сто грамм коньячку, и уже не так на душе противно. Забираю младшего, старшего, и если, обнаруживается, что супруга в этот вечер от облав и засад свободна, то очень скоро вновь оказываюсь в районо. В своем кабинете, где и провожу остаток вечера и ночь. Потому что если мы оба дома, то чаще всего это лай. Она лает на меня, я лаю на нее. И я либо в машине сплю, либо в служебном своем кабинете. Но чем дальше, тем все реже и реже мы дома в полном составе. Потому как дежурства, засады и облавы ну чуть ли не каждые сутки. Ну, видимо, обостряется криминогенная ситуация. И вот как-то в очередной раз, накормив мальчишек макаронами по-флотски и исполнив эту нашу колыбельную, я положил младшего на супружескую койку и сам прилег с краешка. Замучился что-то. Ну и решил вздремнуть, а после Димку в детскую перенести. Сплю, и вдруг меня вроде как дернуло что-то. Дернуло, я проснулся, на душе муторно. То есть муторно мне последнее время было всегда. Все время как будто подташнивало. Но тут еще и тревожность какая-то. Встал, оглядел пацанов – сопят в две дырочки вполне себе мирно.

«Если, – думаю. – с отцом что (он тогда прибаливал), мама бы позвонила». Но телефон молчит. Встал на кухне у форточки и курю. Это было в марте 1985-ого. Курю и вдруг вижу сквозь голые деревья: моя вдоль улицы чешет. Нафуфыренная, в этой своей шубе из Березки и… не одна. Мужик рядом. А время за полночь. Продолжаю курить, голова пустая, и только сердце как в глухой бочке – бух! бух! И обида. Злая такая обида к горлу подкатывает: я тут с детьми, а она!

Слышу – ключ в замок вставила, входит. А я в темноте стоял. И сигарета огоньком в кулаке. И она побелела аж, когда, врубив свет, у окна меня увидала.

– Ну, как дежурство? Или у вас – облава была? А, может, в засаде сидели?– спрашиваю без интонаций. Она- в ванную, открыла кран и сквозь шум воды:

– Да ты знаешь, нас отпустили. Дежурный по РОВД отпустил. Пораньше. Ну и мы решили сходить в кино.

– Какое на хрен кино?!– взрываюсь я. – У тебя -дети! Двое маленьких детей! Ты че?!-

– Да почему нельзя?! – говорит дорогая , педалируя удивление. – В кои-то веки. C коллегой.

Вот про коллегу она напрасно. Cовершенно напрасно, потому что я ухватился немедленно:

– Как коллеге фамилия?

Губы поджала – молчит. Ну, – думаю, – ладно, выясню. И случай сделать это предоставляется. Гуляем у ее непосредственной начальницы. У Раисы Васильевны (фамилию, пардон, запамятовал). У начальницы моей супруги – день рождения.

Выпили, зацепились языками, я – в центре внимания. За окном свирепствует горбаческий сухой закон, а я повествую о том, как мы в Алжире решали алкогольную проблему.

– Праздники, – рассказываю, – мы, как правило, вскладчину отмечали. Скинемся и делегируем наиболее стойких за выпивоном и закусоном. Ну и дошла очередь до меня. Дали в напарники Юру Тутина, а он то как раз из нестойких был. Ну и только мы вышли на центральную улицу, Юра – мне риторический вопрос:

– А не рвануть ли нам пивка для дальнейшего рывка?

Я говорю: «Ну, давай». Зашли в кафешку, сели, выпили. А там кафешек этих через каждые двадцать метров. И сорока не прошли, Юрок опять ко мне с тем же самым предложением. Потом опять, и опять. А мы жратвой-то уже запаслись, но спирта еще не купили. Я Тутину говорю: «Хорош, Юрок. Нам еще спирт покупать.» А спирт – это же самое главное. Мы там из экономии только его и пили. Один литр спирта – это же четыре бутылки водки. Но спирт – это аптека. Два литра спирта заказываем. У аптекаря – столбняк. Аптекарь – мусульманин, и ему в голову не приходит, что 96-ти градусный спирт можно употреблять внутрь. Он просто видит двух слегка веселых иностранцев и в недоумении – для каких таких медицинских целей им нужно такое количество спирта. И недоумение его так велико, что он готов наступить на горо своей коммерческой песне, но разобраться. И я ему помогаю в этом.

– Мосье, – говорю, – мы из Советского Союза. Помогаем вашей замечательной стране с разработкой полезных ископаемых. Приобрели в ваших замечательных магазинах потрясающую музыкальную технику, а головки же у магнитофонов надо протирать. А чем еще протрешь, как не спиртом?

– Но два литра мосье?!– не сдается тот.

А нас двадцать. Каждому нальешь в пузырек по 100 грамм- вот и нету двух литров.

Вышел из столбняка, а мы вышли из аптеки с флаконами спирта. Но надо же подумать и о дамах. Советские мужики в Алжире пьют спирт, а советские дамы развлекаются с вином под названием «Камир». Из него, по-моему, наш Солнцедар делали, но уж больно цена привлекательная. Из-за цены русские уважительно называли его «Камир Иванычем». Вообще вино в Алжире хорошее. Французы научили делать. Но хорошее дешевле 12 динар не купишь. А «Камир Иваныч» – 4 . Разницу чувствуете? Да, гадость. Ну просто гольный уксус. Но дамы пили, и только краше становились.

Все: ха-ха-ха. Хозяйка громче всех. И я решаю ковать железо пока горячо и, пригласив хозяйку на медленный танец, начинаю расспрашивать о коллективе. Она начинает рассказывать. А я сверяю с той информацией, которую имею от жены. Она же не упускала случая поведать мне о своих совершенствах. О гениальности своей. И постоянно рассказывала, каким архиважным делом занимается, как любит эту свою работу, и как работа любит ее. В результате я знал обо всех пацанах и девчонках, которые попадали в руки моей второй половины. Обо всех скопом и о каждом в отдельности. Она даже нашего соседа воспитывала. Cправедливости ради надо сказать, что парень и впрямь лоботряс. Притом что сын сотрудника КГБ. Когда мы жили с ним на одной лестничной клетке, сотрудник этот полковником был. Сейчас генерал. А сына нет. Пристрелили. Страна на рельсы капитализма встала, а малек то как раз подрос. Подрос, и игорным бизнесом под прикрытием отца заниматься начал и контролировать один из крупнейших в городе вещевых рынков. И это, конечно, занятия прибыльные, но опасные. Хотя могли и обиженные папашей грохнуть: генерал на момент убийства возглавлял областную налоговую полицию. Убийц, как и в случае с Борецким, не нашли. Но генерала в отставку отправили, а потом он и вовсе из города слинял. Ну а в восьмидесятые рядом со мной жил. Справа – наша квартира, слева – его, а напротив, в третьей – директор завода автомобильного электрооборудования. И мы часто на лестничной клетке втроем курили – я, директор и полковник КГБ, сыну которого на тот момент было не больше двенадцати. Моя уверяла, что мальчишка ее обожает и только она имеет на него влияние и вытаскивает из грязи, к которой его необоримо тянет. Вообще, у нас было всего лишь два способа коротать вечера. Мы либо лаялись, либо она мне рассказывала про свою службу. И в результате я знал не только всех ее подопечных, но и всех сотрудников, с кем она делала это дело большой государственной важности.

Ну и танцую я значит и пытаюсь теперь на это на все посмотреть с точки зрения ее непосредственной начальницы. « Как, – спрашиваю, – жена? Горит на работе, или есть претензии?»

Та хвалить мою взахлеб – и трудяга, и аккуратистка.

– А с коллегами, – подбираюсь ближе к делу, – как? Уживается?

Она про коллег, и вдруг имя всплывает, которого я от своей ни разу не слышал. Мужское имя.

– Вот он!– думаю. – Гад.

Ну и является моя как-то сызнова за полночь и опять: в засаде сидела. А я – ей:

– C Богдановым, что ль?

Зависла. Я продолжаю: надо бы мне с ним погутарить. Аж взвизгнула: нет! Потом, правда, в руки себя взяла:

– О чем, собственно, говорить?

– О том, что негоже разбивать семью – ячейку советского общества.

– Да с чего ты взял, что он разбивает. Просто это единственный в РОВД человек нашего круга.

– Остальные что же – быдло?

– Так ты ревнуешь?!

Ревновал ли я? Да, ревновал! Теперь уже ревновал. Так ревновал, что хоть волком вой. Но это такая ревность… Это ревность не от любви, как сейчас понимаю. Это ревность оскорбленного самолюбия. Я же кругом крах терпел. Все последние годы, я только и делал, что отказывался от одной мечты за другой. Из задуманного не получилось ничего. Фиаско по всем фронтам и перспектива водрузить на свою несчастную голову еще и корону рогоносца меня совсем не грела. Она меня бесила. Тем более что та, что была повинна, как я считал, в половине моих бед, наоборот – цвела и пахла. Все у нее шло как маслу! А тут еще и любовничек! Ни-и-изя! Мне, мужику, можно. А бабе нельзя! И я конечно нашел возможность с ним встретиться. Да и сложности в том не было никакой. Фамилию же уже знал. Принял заветные сто грамм, звоню в РОВД и прошу к аппарату соперника. И он берет трубку.

– Старший лейтенант Богданов у телефона.

– А я, – говорю, – муж известной вам гражданки Игнатовой. Надо бы встретится, старлей, поговорить.

Спрашивает -где, и слышу: голос то задрожал.

– Погребок под гостиницей на «Бродвее» знаешь? Вот там. Сегодня. В пять.

Думаю, если несерьезное что-то про меж них – не явится. Нет, пришел. Я-то, конечно, раньше явился. Много раньше. Заказал коньячку. И cебе, и старлею. И только на стол поставили рюмки, гляжу – в дверях тот самый мужик, что «суженную» мою к дому в то «роковое утро» препровождал. Симпатичный. И повыше меня. И покрепче. И помоложе. Зараза! И как-то сразу просек, что я именно тот, кто назначил встречу. Сел против меня. Предлагаю осушить за знакомство. Жахнули залпом, я Сереге, бармену, знак, чтоб еще наливал и – виз-а-ви:

– Тём (а его Артемом звали), я все понимаю – сам мужик, но ведь двое ж детей. Тебе это надо?

А он вдруг: «Люблю».

Такого поворота я, если честно, не ожидал. Заказал еще коньяку. Еще выпили.

– И, – думаю. – нет. Уж тут – то переиграю. Это что же – они любовью будут наслаждаться, а я у разбитого корыта сопли на кулак мотать?! Не дождутся!

– Любишь? Опять, – говорю, -понимаю. Cам любил. А вот драгоценнейшая наша любить не умеет. Думаешь, ты у нее первый? Не первый и не последний. Бросит и тебя. Но предварительно выпьет кровь. И сожрет твою силу и молодость. И ты очнешься на пепелище. И хорошо если выживешь. Тебе это надо? Опять же двое детей…

Cмотрю, призадумался. Выпили мы с ним еще по одной. И еще. И вышли из заведения уже абсолютными друганами. И долго шли в одном направлении, и он клялся взять себя в руки… Но засады с облавами не прекратились. Не знаю, участвовал Артем в них, или нет, но я окончательно сбрендил. Начал за Ксенией следить и, помню, полчаса гнался на тачке за парочкой, что тормознула такси – мне показалось, что это моя и Богданов. Убедишись, что не моя и не Богданов, еще тридцать минут сидел за баранкой, пытаясь унять дрожь, а потом к Рыжкову рванул. Ну, дружку моему, актеру, который в перерывах между спектаклями шил на продажу штаны. Моё состояние было ужасным. Болело всё: мышцы, нутро, воспален мозг. В середине которого висел черный болевой шар. Он доминировал и подавлял волю. Он буквально съедал меня. Я невероятно похудел, осунулся, не мог ни есть, ни пить, ни работать.

Не было больше сил изображать благородного кадета, как когда-то с Анькой на Черном море. Что это? Наваждение, умопомрачение, психоз?

Я метался как в клетке. С одной стороны я был лишен свободы действия, так как был повязан по рукам и ногам детьми. Чувство долга не позволяло взвалить всю заботу о них на стариков. С другой стороны был не в силах спокойно наблюдать за тем, что происходило с Ксенией. Её «большая любовь» и полное презрение ко мне меня постепенно добивали.

Метод «клин клином вышибают» больше не работал. Я чувствовал, что даже сбежать никуда не смогу. Как-будто кто-то меня опутал невидимыми нитями и обрек на самоистязание и самоуничтожение.

В мозгу постоянно стучало: надо все это остановить. Немедленно! Но как? Где выход?

У Рыжкова мы поддали водки. Я изливал душу. Он слушал. Кстати, слушать он умел. И только я оторвал свою задницу от его дивана, с тем чтоб уйти, он ляпнул:

– В лоб! Дай ей в лоб. Не костяшками, а мягкой стороной кулака, со стороны ладони. Как бьют кулаком по столу. Это больно, но никаких следов. Дай ей в лоб, и она успокоится.

А я ж в жизни на женщину руку не подымал. Я даже представить себе такое не мог. А тут вдруг думаю: а почему бы нет?

Ударить. Женщину. Если бы я переболел этой мыслью. Ничего бы не было. Никакого кошмара. Но отделаться от этой мысли я уже не мог. Всю дорогу пока шел от Рыжкова к детсаду, я только об этом и думал. И потом, когда мы c младшим шли за старшим к тестю. Думал, когда варил мальчишкам макароны по-флотски. И когда решал со старшим задачки и пытался уложить младшего, я представлял, как замахиваюсь и бью. Кулаком – в лоб. И как она корчится на полу от боли. Ей плохо, ей очень плохо. Ей также плохо как мне. Нет, ей значительно хуже…

Эта мысль сверлила в моем мозгу. Заснуть я уже не мог. Я не мог заснуть, а ее все не было и не было. И уже утро, а ее все нет.

И приходит тесть и забирает мальчишек – воскресенье и он ведет их гулять. А я все сижу на кухне, и кончается четвертая пачка сигарет. И открываю пятую, и вот тут-то и входит она. И вот эту вот хрень про засаду.

А я говорю: «Врешь!» А она начинает орать. Про то, как я ей жизнь исковеркал. Я. Исковеркал. Ей. И моя рука как-то сама собой складывается в кулак, и я размахиваюсь и в лоб – бух! И она падает. Падает, а я ее поднимаю. На вытянутых руках и – хрясть! – об пол с размаху. И вон из квартиры. Ничего не вижу, ничего не слышу, куда иду не пойму, но иду, иду, иду…

Я не знаю, где я был. Но очнулся опять возле дома. В сумерках. В квартире не было никого. Упал, не раздеваясь, на кровать, а утром двинул на квартиру ее начальницы. Искать жену? Сдаваться? Не знаю. Просто шел. И пришел. Звоню в дверь, открывает Раиса Васильевна. Прохожу. На диване лежит Ксения. И Борьку Рыжкова, конечно, надо убить, потому что лицо у нее такое синее, что аж черное. За ночь синяк сполз со лба на все лицо. И я очень благодарен начальнице, вот этой самой Раисе, потому что она на меня поперла. Мягко так поперла.

В том смысле, что засадит. Она поперла, и я как-то сразу в себя пришел. И от того, что мадам моя жива и функционирует. И от того, что начальница на меня прет. Попер в ответ. Сажайте,мол, хоть пожизненно, но я этот ваш муравейник разворошу. И Богданов этот вылетит из органов за разрушение семьи – первокирпичика советского общества. И начальница, которая этому потворствует. И только тут накрывает мысль: а ведь и вправду засадят.