Kitobni o'qish: «Патриарх Тихон. Крестный путь»

Shrift:

© Бахревский В.А., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Лепта Книга»

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Восстановление патриаршества

Открытие Собора

Колокола Москвы – Песнь песней, убитая навсегда.

Такого Успения не было в веках и не будет. Четыре сотни звонниц звонили день напролет с неубывающей радостью. Души москвичей, взлетев над Златоглавою, ощутили – мир чист от сатаны.

Отслужив литургии в своих приходах, священники и народ крестными ходами с пением двинулись в Кремль, под сень древних святых храмов.

Кремль стал бьющимся сердцем державы, все были счастливы, ибо видели: вот она, Святая Русь, поднялась, как единый человек, единая душа, и встала перед Богом, ожидая милосердия.

Пробиться к дверям Успенского собора не было никакой возможности, но перед архиереями умудрялись расступиться. Через алтарь преосвященных проводили на особое возвышение. И молились в тот день совокупно о России, настоящей, будущей и той, что минула в веках, – десять митрополитов, семнадцать архиепископов, шестьдесят епископов, сто девяносто священнослужителей, а в храме среди народа стояли еще двести девяносто девять мирян – членов Собора.

К концу обедни прибыли правители: премьер-министр Керенский, министр внутренних дел Авксентьев, Карташов, Родзянко, Руднев…

Митрополит Владимир с амвона прочитал грамоту Святейшего Синода об открытии Всероссийского Церковного Собора и предложил начать деяние Символом веры.

Вся Москва, пришедшая в Кремль и на Красную площадь, радостно возвещала миру: «Верую во единаго Бога, Отца Вседержителя, Творца небу и земли…»

Из храма Успения сквозь раздавшийся народ члены Собора со священными песнопениями двинулись к Чудову монастырю поклониться мощам святителя Алексия, земного создателя Московского царства, небесного его покровителя.

– Керенский! Керенский! – узнали люди своего героя.

– Ура!

– Ура-а-а! – грянули те, кто видел человека во френче и кто не видел и даже не знал, чего ради все кричат.

Под «ура!» пятьсот семьдесят шесть членов Собора, потеряв исчезнувшего Керенского, через Спасские ворота вышли к Лобному месту. Золотой лес хоругвей, сияние икон, золото риз архипастырей и пастырей. Солнце. И колокола, колокола…

Но вот начался молебен – звон умолк. Москва внимала молитве:

– Да будет Господь среди собравшихся во имя Его, да ниспошлет Он на них Духа Своего Святого, наставляющего на всякую истину, да поможет Он Собору произнести решения и совершить дела истинно во славу Его, в созидание святой Его Церкви и на пользу и умиротворение нашей дорогой и многострадальной Родины.

Люди тяготятся долгим покоем, но как буря – кидаются перед Богом на колени, моля о тишине.

И не ведали ни мудрые пастыри, ни уличные простаки, вот уже три года обремененные войной, что у страдания нет дна. То, что нынче кажется пределом падения, завтра будет желанной вершиной, возвратиться на которую и в мечтах невозможно.

Молебен кончился. Крестные ходы под малиновые звоны двинулись к своим храмам.

Познав счастье народного единения, каждый участник того дивного события чувствовал в себе эту дивную русскую силу. Душа, исстрадавшаяся среди бесконечных потрясений, окунулась в восторг, и верилось – бедам в России больше места не будет.

Вечер тоже удался. Золотой, во все небо закат, но любоваться красотами времени не было. Под неумолкающий благовест Тихон приехал в Лихов переулок, в Епархиальный дом, проверить еще раз, все ли готово к завтрашнему дню. Нет ли каких просьб, жалоб.

Была высказана тревога о разбросанности членов Собора по Москве, всем нужно подавать лошадей, автомобили.

– Когда начнутся заседания, – сказал Тихон, – большинство членов Собора будут размещены в здании духовной семинарии, в Каретном ряду. Епископам, правда, придется жить в классах по двое, по трое, для священников и мирян – дортуары… Но когда еще придется их преосвященствам поспать на семинарской койке?

Из просителей была игуменья Турковицкого монастыря мать Магдалина. Явилась за благословением поставить телефон в комнате архиепископа Евлогия.

– Но у меня нет телефонов! – удивился Тихон. – Я для владыки комнату еле-еле отстоял.

– Телефон будет, благословите!

– Благословляю! – обрадовался Тихон. – Вы ведь и лошадьми умудряетесь владыку снабдить.

– С Холмщины пригнала. Свои лошади в Москве – это такая экономия. – И вдруг спросила с поклоном: – Владыка! Не возьмут ли на Соборе верх обновленцы? Среди членов Собора их немало.

– С Божьей помощью устоим! – улыбнулся Тихон.

– Ваше слово – наша вера! Спасибо, владыка, на сердце полегчало. Господи, такого Успения, как нынешнее, не забыть! День святой, колокола звонят, да вот беда – сомнения уже копошатся в душе, как зверята.

– Ну их, ваших зверят! – всплеснул руками Тихон. – Всякое надо ждать, но правда у Бога.

16 августа об успехе Собора молились в храме Христа Спасителя. Литургию служил Тихон, митрополит града Москвы.

Сразу после службы епископы в мантиях вышли из алтаря и заняли места на красных скамьях, поставленных полукругом посреди храма. Остальные соборяне заняли места с обеих сторон.

Первое слово – первенствующему члену Синода митрополиту Владимиру Киевскому. Потом пропели стихиру «Днесь благодать Святаго Духа нас собра». От Временного правительства говорил министр исповеданий Карташов. От Синода – Платон, экзарх Грузии, от Москвы – Тихон.

– Верующая Москва, – сказал владыка с надеждою, – ожидает от Собора содействия и в устройстве государственной жизни… Ныне Родина наша находится в разрухе и опасности, почти на краю гибели. Как спасти ее – этот вопрос составляет предмет крепких дум. Многомиллионное население Русской земли уповает, что церковный Собор не останется безучастным к тому тяжелому положению, которое переживает наша Родина. Созерцая разрушающуюся на наших глазах храмину государственного нашего бытия, представляющую как бы поле, усеянное костями, я, по примеру древнего пророка, дерзаю вопросить: оживут ли кости сия? Святители Божии, пастыри и сыны человечески! Прорцыте на кости сухие, дуновением Всесильного Духа Божия одухотворите их, и оживут кости сия и созиждутся, и обновится лице Свято-Русския земли!

Приветствиям и речам не было конца. Говорили от имени академий, университетов, от армии и флота и прочее, прочее…

XX век уже властно перетряхивал жизнь планеты, а люди все еще не умели жить по-новому. Новое заключалось в быстроте, в стремлении ухватить суть всякого дела, отметая застарелую чопорность и многословие.

Только на третий день Собор занялся делом: избранием Президиума и председателя Собора.

Казалось бы, место председателя должно было остаться за первенствующим митрополитом Владимиром, но ожидали баталий, а Владимир отличался чрезмерной деликатностью и на больших сборищах терялся.

Выдвинули распорядителя Собора митрополита Тихона. Проголосовали. За – четыреста семь делегатов, против – тридцать три. От епископов в товарищи председателю избрали Антония (Храповицкого) и Арсения (Стадницкого), от священников – протопресвитера Успенского собора отца Николая Любимова и протопресвитера отца Георгия Шавельского, от мирян – князя Трубецкого и Родзянко.

Огромную работу по пересмотру всех церковных дел разделили на двадцать комиссий.

И снова сделали перерыв. Съездили поклониться мощам Сергия Радонежского: да благословит великое церковное дело.

Собор, увы, не убавил бедствий ни в стране, ни в Москве.

19 августа загорелась Трехгорная фабрика. Были взрывы, был грабеж под прикрытием огня.

Через три дня еще удар – пала Рига. В Москве своя война: на Солянке толпа устроила погром еврейских магазинов. Погромы прокатились по Подмосковью. В Коломну, в Серпухов военный министр Верховский посылал карательные экспедиции. Порядок удержали. Но страну шатало.

1 сентября Временное правительство объявило манифест: «Государственный порядок, которым управляется Русское государство, есть порядок республиканский. Правительство провозглашает Российскую республику». Для укрепления власти была образована Директория, совет пяти: Керенский, Терещенко, Верховский, Вер-деревский, Никитин.

Военный министр тотчас объявил о сокращении численности армии. Ради боеспособности, ради экономии. В новом Кабинете министров несколько министерских портфелей было отдано евреям: финансы возглавил Бершадский, пути сообщения – Неверовский, юстицию – Малянтович.

На выборах в Московскую думу победили большевики: пятьдесят один процент мест.

А в Тамбове народ избрал своим председателем каторжанина Голощапова. За ним числилось двадцать два убийства.

В природе тоже неистовство. 2 октября в Москве стояла тридцатиградусная жара.

Церковный же Собор, на который было столько надежд, тонул в говорильне. Главный вопрос – кому управлять Церковью: Святейший Синод или все-таки святейший патриарх?

Тихону как председателю приходилось вслушиваться в каждое слово ораторов.

Богослов Сперанский убеждал:

– Верховный пастырь российский – патриарх. Он будет объединять нас духовно, но даже поможет и материально. Кто же возьмет на себя Крест Христов – крест борьбы, страдания за Церковь? Дайте того, кто бы во время гонений или притеснений Церкви государством мог, подобно Иосифу, дерзновенно войти к Пилату!

«Господи! Ведь накличут беды все эти умники», – думал Тихон, огорченный подобными пророчествами.

Священник Востоков тоже стоял за избрание патриарха, но говорил не о грядущих бедах, а о беде за дверьми самого Собора:

– Нынче наша разруха, ужасы нашей жизни, вообще трагические переживания русского народа – всей своей совокупностью повелительно говорят: да будет снова на Руси патриарх! И вот почему. Мы переживаем время, когда таинственная, но страшная сила ополчилась на Крест Господа Иисуса Христа. Всемирная могущественная антихристианская организация активно стремится опутать весь мир и устремится на православную Русь. Но когда объявлена война – нужен еще и вождь, и этот вождь нужен и нам, и нашей войне.

Мирянин Рубцов, инспектор народных училищ из деревни Рахманиново Тверской губернии, пугнул членов Собора тьмой веков:

– Восстановление патриарха означает перевод нас из XX века в XVII.

С мест послышались крики:

– Довольно! Довольно!

Но Рубцова поддержал юрист Радзимовский:

– Голосовать за патриарха вообще не могу, так как не знаю, каков будет объем его власти и каков будет порядок его избрания.

Тихон дал слово протоиерею Бекаревичу.

– Масоны на конгрессе постановили: ловите момент, когда на Руси будет низложен держащий. Гоните попов, осмеивайте религию – этого вы достигнете благодаря темноте русского народа… Распространяется древний гностицизм, спиритизм, каббала, теософия, отрицающие Христа. И я думаю, что нам нужен патриарх, который и принял бы на себя борьбу с новой религией.

«Это не пастыри, это политики, – вздыхал про себя Тихон. – Патриарх и для сторонников только оружие».

Астраханский епископ Митрофан хотел в святейшем видеть «представителя подвига и дерзновения».

Тотчас поднялся хор страшившихся патриаршей диктатуры.

Им всем ответил протоиерей Добронравов, законоучитель Александровского военного училища:

– Вы даете патриарху силу лилипута, а требуете от него богатырских подвигов. Вы не даете ему ничего, а говорите: «Он встал и спас». Что-нибудь одно из двух. Или говорите прямо, что вы хотите дать патриарху всю полноту власти… Или же перестаньте говорить о богатырях и вождях и сознайтесь, что патриарх не будет гранитным колоссом в Церкви, а сделается одною лишь декорацией, правда красивой, но едва ли нужной.

И вдруг все переменилось: на путь истины наставил даже самых крикливых, самых просвещенных ужас переворота.

26 октября из Петербурга приехал товарищ министра исповеданий, член Собора Котляровский. После его сообщения в зале заседаний разразилась тишина: Временное правительство арестовано, власть у Ленина, у Троцкого…

Предстояло выслушать еще девяносто ораторов, но все это казалось теперь бессмысленным – Россия в руках безбожников. Может, всего лишь на день, на два… Но ведь и Временное правительство держится антицерковных, антихристианских взглядов…

Встал полковник Кубанского казачьего войска граф Павел Граббе:

– Я говорю от группы, у которой шестьдесят голосов… Не сегодня, так завтра вместо речей мы услышим пушки. Предлагаю: первое – прения прекратить, второе – немедленно проголосовать за установление патриаршества в Русской церкви.

Проголосовали. А что еще оставалось делать: впереди тьма неизвестности.

Отступ

Святой жребий

Утреннее правило батюшка Алексий читал в своей келии. Но тишины и в монастыре не было, поднялся какой-то грохот, и батюшка затосковал о своей пустыни. Вдруг окно брызнуло стеклами, и в угол келии тяжело шмякнулся снаряд.

Ужасного гостя монахи вынесли в сад. Владыка Арсений Новгородский, живший в Чудове, благословил всем насельникам говеть. Приобщались Святых Тайн, когда снаряд ударился теперь уже в окно храма, стены вздрогнули от оглушительного взрыва.

Все взоры обратились к раке святителя Алексия: спас от смерти.

Дослужили литургию и с пением тропаря святому заступнику перенесли его мощи в пещерный храм Святителя мученика Ермогена. Гроб водрузили на престол, начали молебен и спохватились: книга с молитвой святителю осталась в соборе.

Киевский митрополит Владимир стал говорить молитву от себя. Слова его были так просты, что всем казалось: владыка беседует с живым, и у каждого теплилась в душе свечечка веры – святой угодник Алексий не даст погибнуть.

По Кремлю били юнкера. Кремль занимал пятьдесят шестой полк, верный большевикам. Юнкера оказались сильнее, всю ночь они атаковали древние твердыни и утром выбили красных вон.

Монахи Чудова монастыря ушли в катакомбы. Неустанно пели тропарь Казанской иконе Божией Матери «Заступнице усердная».

Ужасавшихся батюшка Алексий ободрял крестным знамением:

– Держитесь духа Сергия Преподобного.

Иные все-таки плакали, не ведали – Господь удалил их от ужаса, который объял город. Кого-то ставили к стенке, кого-то «шлепали» навскидку, без команд и самостийных приговоров.

Война с каждым часом ожесточалась. Большевистский комиссар Израилев посадил корректировщика огня на колокольню храма Христа Спасителя.

В этот день, 29 октября, Господь спас святителя Тихона для дела Своего. Тихон ехал с Троицкого подворья на службу, снаряд разорвался в считаных метрах от экипажа… Пулеметный огонь преградил дальнейший путь, пришлось вернуться.

Монахи и монахини кремлевских монастырей целую неделю прятались в подземельях, а Собор продолжал работу. 30 октября профессор Соколов сделал доклад об известных в истории Церкви избраниях патриархов.

Собор остановился на практике святого Константинополя: голосовать кандидатов; во втором туре из троих, получивших большинство, епископы тайным голосованием изберут достойнейшего.

Бои шли на Красной площади, на вечно воинственной Пресне, в Замоскворечье. Пушки били по Думе, по телефонной станции, но в Лиховом переулке голосовали.

Собор единого мнения не имел. Делегаты внесли в списки двадцать три кандидатуры. Опять был назван Александр Дмитриевич Самарин, от белого священства – Шавельский…

Четыре раза выстраивались члены Собора перед урнами. Наконец 31 октября кандидаты для архиерейского голосования были определены: архиепископ Антоний (Храповицкий) – сто пятьдесят девять голосов, архиепископ Арсений (Стадницкий) – сто сорок восемь, митрополит Тихон (Беллавин) – сто двадцать пять.

Владыка Антоний свое первенство принял как должное. Разве не он ратовал за патриаршество и всячески был ущемлен за свою верность древнему канону царем, обер-прокурорами? Всем известно – Антоний (Храповицкий) не только властен, но и деловит. У него дар духовного строителя. Хотят вождя, а кто из троих вождь? Арсений, ужасающийся самой возможности получить в руки патриарший посох? Тихон – этот бодрячок-середнячок? Когда, кого, куда вел он за собою? Исполнитель Божьего дела, и только.

Владыка Арсений и впрямь просил Бога, чтобы чаша сия миновала его.

Тихон, чуть бледный, стал молчалив, неулыбчив. Кто-то подошел ободрить его:

– Вы третий, но можете быть первым.

– Я отдаю себя в волю Господа, – сказал Тихон.

1 ноября члены Собора не покидали своего общежития в Каретном ряду. По Кремлю били тяжелые орудия.

Знать бы нынче имена «героев», чтобы помолиться о них. Впрочем, комиссар, руководивший огнем, известен: астроном Штернберг. Чужой. Но целился-то по Кремлю свой. Фамилия этого артиллериста Туляков.

Кто-то из пожалевших древние святыни снял с орудий прицелы. Туляков наводил, глядя в дуло. Три выстрела – три попадания. Первым снарядом убил пятерых в двенадцати верстах от Кремля. Вторым – снес трубу на заводе Гужона, третьим – шарахнул по Златорожскому валу.

В семинарской церкви члены Собора – епископы, священники, миряне – устроили панихиду по всем павшим на московских улицах и в Кремле.

Избрали делегацию идти сначала в дом губернатора, где находился штаб большевиков, молить о прекращении кровопролития и о том же – в Кремль, к юнкерам.

Возглавлял делегацию митрополит Платон, с ним были два епископа, Камчатский Нестор и Таврический Дмитрий, архимандрит Макарьевского Желтоводского монастыря Виссарион, два протоиерея, Бекаревич и Чернявский, два мирянина – крестьяне Уткин и Юдин.

Большевики пропустили к своему комиссару одного Платона. Комиссар уговоров слушать не захотел:

– Поздно! Идите и скажите юнкерам: пусть сдаются.

Платон встал перед комиссаром на колени.

– Оставьте эти ваши штучки! – рассерчал большевик. – Сдадутся – прекратим огонь.

И снова двинулась удивительная процессия по городу под грохот пушек, под посвисты пуль. Впереди крестьяне, в скуфьях, с белыми флагами, на которых были нашиты красные кресты, за ними протоиереи в епитрахилях, архимандрит с иконою мученика Ермогена, епископ Дмитрий с Евангелием, епископ Нестор со Святыми Дарами и, наконец, Платон с крестом.

Революционные солдаты шапки снимали, крестились, но к Кремлю, где стрельба шла неумолчная, посланцев Собора не пропустили.

2 ноября красные солдаты, подчиненные Военно-революционному комитету, очистили Москву от противоборствующих. Кремль, занятый юнкерами и остатками отрядов Комитета общественной безопасности, верными Временному правительству, все еще отстреливался, но патроны были на исходе.

Вечером члены Собора снова явились в Епархиальный дом. Пора было кончать долгое дело с избранием патриарха.

Епископат заявил: выборщики-архиереи отказываются от своего избирательного права. Пусть судьбу русского православия решит не земля, обагренная кровью, но вечно чистое Небо. Да назовет святейшего жребий. Однако просили отсрочить день избрания до полного прекращения боевых действий.

А пушки ухали и ухали, и снаряды падали на Кремль.

Кто победит, сомнений уже не было, гонцы понесли большевикам слезное прошение: «Священный Собор от лица всей нашей дорогой православной России умоляет победителей не допускать никаких актов мести, жестокой расправы и во всех случаях щадить жизнь побежденных. Во имя спасения Кремля и спасения дорогих всей России наших в нем святынь, разрушение и поругание которых русский народ никогда и никому не простит, Священный Собор умоляет не подвергать Кремль артиллерийскому обстрелу».

Утром 3 ноября юнкера сдались. Вышли из подземелий монахи и монахини. Большевики, овладев Кремлем, тотчас ввели жесточайший пропускной режим. Члены Собора спешно перебирались кто в общежитие, кто в монастыри, кто на квартиры. Батюшка Алексий отправился в Докучаев переулок, к сыну.

Расставаясь с монахами Чудова монастыря, сказал им, поклонясь:

– Теперь настало время исповедничества. Согревайте, отцы, чувство сердечного раскаяния в себе. Раскаяние помирит нас с Богом.

Избрание

– Проходите, гражданин Беллавин! – Солдат-латыш еще раз посмотрел в пропуск и вернул митрополиту.

Делегация Собора миновала Спасские ворота.

– Чье же теперь сердце у России? – вскинул брови Тихон. – Латышское?

В центральном куполе Успенского собора зияли пробоины.

– Что же это за пушкари такие? – вырывалось у Тихона. – По ком они стреляли?

– По Богу, владыка! По Богу! – Нестор Камчатский перекрестился.

Растерянно стояли на Соборной площади.

От пуль стали щербатыми стены собора Двенадцати апостолов. Следы попаданий на Благовещенском, на Архангельском соборах. Пустыми глазницами окон глядят строения Чудова монастыря. В его храмах, в корпусах – рваные дыры.

Вышли из Кремля через Никольские ворота. И здесь ужас поругания. Расстреляна большая икона Николая Чудотворца.

Всем было так тягостно, что слова не шли на ум. По пути к экипажам епископ Нестор попросил Тихона:

– Владыка, как вернемся – дайте мне слово. Все это надо запечатлеть: да ведают потомки православных.

Единого мнения о расстреле Кремля все-таки на Соборе не было. Граф Олсуфьев разрушения назвал случайными.

Епископ Нестор, наоборот, говорил о намеренном расстреле.

– Все это богохуление. Прицельно стреляли по иконе Казанской Богоматери на Троицких воротах, прицельно – по иконе Николая Чудотворца… Осквернение святынь большевиками совершено по обдуманному плану! – заключил свою речь Нестор.

Олсуфьев возразил:

– Расстрел Кремля начали юнкера.

– Зачем вы так?

– Ради истины. В храмы Чудова монастыря залетали снаряды юнкеров. Но крест с одного из куполов Василия Блаженного большевики сбили из-за пустого озорства. Как бы там ни было, я предлагаю немедленно издать книгу «Расстрел Московского Кремля». И обязательно с иллюстрациями.

Собор поддержал предложение Нестора, а потом и профессора Булгакова: «Осудить перед лицом народа выступление большевиков и поругание ими святынь Кремля».

В тот же день другая депутация Собора была на приеме у комиссара Москвы солдата Муралова. Открыть Кремль для избрания патриарха товарищ Муралов не разрешил. Позволил, однако, вынести из Успенского собора чудотворную икону Владимирской Божией Матери, на один день и тайно.

– Чтоб никаких крестных ходов, а то еще демонстрацию мне устроите!

«Страшитесь отступлений от веры как начала всех зол» – сию мудрость добыл жизнью в пустыне Антоний, названный Великим. Увы! Не бывало таких времен, чтобы человек не отступал от Бога, от Его заповедей, от истины, не отрекался бы жизнью своей от канонов и преданий святых отцов.

Но вот чудо! Рухнуло государство, вместо Временного правительства в Россию пришла «временная» жизнь, и в этой же пустыне, сожженной огнем человеческих игрищ с сатаной, поднимался росток непорочной православной веры. Веры не по надобности, не ради выгоды и оглядки на других, но выстраданной, сбереженной из последних сил. Впрочем, страдания были впереди, а пока Господь даровал России патриарха, и члены Собора, полагаясь на волю Всевышнего, 4 ноября дружно поехали в Новый Иерусалим, где патриарх Никон воспроизвел иерусалимские христианские святыни. Эта икона на холмах, на лугах, на реках казалась теперь чудотворною.

Патриарх, вчера еще чуждый для многих, становился единственной надеждой на спасение самого имени «Россия», «русские». Все поняли наконец: патриарх нужен не ради правильного церковного канона и не ради украшения торжественных богослужений, но ради жизни здесь, на равнинах России, на всех ее просторах от края до края. Ради жизни.

В храме Христа Спасителя, вмещавшем двенадцать тысяч богомольцев, было тесно. Служили митрополиты Киевский Владимир, Петербургский Вениамин, девять архиепископов, два протопресвитера, три митрофорных протоиерея, шесть архимандритов, иереи собора.

Действо, которого так все ждали, началось после чтения часов. Митрополит Владимир вошел в алтарь, встал у приготовленного столика, и секретарь Собора Василий Шеин на блюде поднес ему три полоски белой бумаги в одну восьмую доли листа, с синими печатями Собора. Владыка вписал имена трех кандидатов, и записки были представлены свидетелям: служившим в тот день архиереям и выбранным Собором трем клирикам и трем мирянам.

После освидетельствования Владимир свернул записки в трубочки, перегнул, на каждую надел резиновое кольцо, опустил в ковчежец. Ковчежец закрыл, перевязал тесьмой, запечатал сургучом.

Перед началом литургии он же вынес ковчежец из алтаря на солею, поставил на тетрапод перед иконой Владимирской Божией Матери. Это был только список с чудотворной. Чудотворную принесли из Кремля во время чтения Апостола. Большевики с проволочкой, но исполнили обещание, отдали образ.

Каждый в храме чувствовал себя вершителем судьбы русского православия. Молились едино, вдохновенно.

И вот литургия закончена, отслужен молебен чудотворной иконе.

На амвон вышли митрополиты Владимир, Платон, Вениамин, Казанский архиепископ Иаков, Владивостокский Евсевий, Рижский Иоанн, Кишиневский Анастасий, шесть членов Собора – трое от клира, трое от мирян. Последним – затворник иеромонах Зосимовой пустыни семидесятилетний старец Алексий.

Владыка Владимир поднял ковчежец, потряс, поставил. Ему подали ножницы. Даже у входа в храм слышали, как перерезается тесьма.

Владимир откинул крышку ковчежца и благословил Алексия.

Наступили мгновения, когда старец должен был совершить действо, может быть, самое главное в своей жизни.

Трижды осенив себя крестным знамением, зосимовский батюшка взял один из трех жребиев и вручил Владимиру.

Митрополит развернул листочек, прочитал, не напрягая голоса, но внятно:

– Тихон, митрополит Московский.

Мгновение безмерной тишины – и словно бы вздох облегчения:

– Аксиос!

– Аксиос! – подал возглас владыка, и все священство, все молящиеся подтвердили свою радость в третий раз:

– Аксиос! Достоин!

Протопресвитер Любимов вынул из ларца другие два жребия.

Третий по голосованию стал первым по судьбе.

В тот день, причащаясь, владыка Тихон испытал давно забытое чувство. Может быть, даже и младенческое. Вино, Святою Благодатью обращенное в Кровь Господа, обожгло небо, прокатилось электричеством по всем артериям и сосудам, и слышал он благоухание, и сладость была такая же, как в Клину, когда каждою кровинкою соединялся он с Тайной Бога и сам был этой Тайною.

На Троицком подворье жизнь словно бы замерла. Ждали известия.

Тихон прошел в кабинет. Развернул «Русское слово». Бойкий газетчик писал: «Все-таки надо признать, что наши настоящие властители Ленин и Троцкий люди недюжинные. Идут к своей цели напролом, не пренебрегая никакими средствами. Если это и нахалы, то не рядовые, а своего рода гении. Керенский перед ними мелок».

Сообщалось: цена рубля на международных рынках скатилась до четырех копеек.

Главою вооруженных сил назначен Крыленко (товарищ Абрам). Корнилов и Деникин из ставки в Быхове бежали.

Всем послам – отставка.

Тихон осторожно сложил газету, убрал с глаз.

Все, что осталось от старой, от неубитой пока что жизни, потянется за спасением к патриарху, а вся сила патриарха – в предании да в имени.

Открыл Псалтырь. Прочитал: «Боже! Будь милостив к нам и благослови нас, освети нас лицем Твоим, дабы познали на земле путь Твой, во всех народах спасение Твое. Да восхвалят Тебя народы, Боже; да восхвалят Тебя народы все».

Открыл Екклесиаста: «И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб… и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их».

Не находя себе места, взял альбом. Держал в руках, не трогая застежек. Вспомнилось, как шли с отцом в Торопец с кордона. Попали в дождь, но лужи были теплые, земля теплая…

– Вот и шагаю с той поры. Через Америку до Москвы дошел.

Отложил альбом. Снова взял Библию. Открылось на Иезекииле: «И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток. И Он развернул его передо мною, и вот, свиток исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: “…плач, и стон, и горе”. И сказал мне: сын человеческий! съешь, что перед тобою, съешь этот свиток, и иди, говори дому Израилеву…»

– Господи! – Тихон закрыл глаза. – Я Твой слуга.

И опять взял альбом, смотрел на отца, на мать… Захотелось в Торопец, к нянюшке Пелагее… Где он, тот осколок изразца, который был его драгоценностью…

Шумно, распаленно вбежал в комнату келейник Яков Полозов. Тихон, будто придавленный рухнувшим потолком, поднялся старчески тяжело.

– Благословите, святейший! – Яков опустился на колени.

– Я так и знал! – В голосе ни радости, ни отчаяния. Положил на стол альбом, который все еще держал в руках. Благословил Якова.

В кабинет один за другим входили примчавшиеся с радостной вестью.

– Скороходы! – говорил Тихон, поглаживая панагию. – Ах, скороходы!

– Ваше святейшество поздравлять идут! – сообщили очередные гонцы.

– Ваше преосвященство, – поправил Тихон. – Мой Иерусалим пока что за холмами.

Всем примчавшимся прильнуть к славе достойнейшего стало неловко за суетность, виноватыми себя почувствовали. Лицо избранника Господа было покойно, в глазах тихое ласковое смирение, а пожалуй что и обреченность.

Прибыли архиереи. Тихон вышел к ним. Митрополит Владимир объявил:

– Преосвященнейший митрополит Тихон, священный и великий Собор призывает твою святыню на патриаршество богоспасаемого града Москвы и всея России.

– Благодарю, приемлю, коли суждено мне, недостойному, быть в таком служении, – ответил Тихон.

Приветственную речь сказал Антоний (Храповицкий):

– Ваше избрание нужно назвать по преимуществу делом Божественного промысла по той причине, что оно было бессознательно предсказано друзьями юности, товарищами вашими по академии.

Поклонился Тихону в ноги, за Антонием и все архиереи. Поклонился и Тихон пришедшим поздравить его:

– Ваша весть об избрании меня в патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: «плач, и стон, и горе» и каковой свиток должен был съесть пророк Иезекииль. Сколько и мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и особенно в настоящую тяжелую годину. Подобно древнему вождю еврейского народа, пророку Моисею, и мне придется говорить ко Господу: «Для чего Ты мучишь раба Твоего? И почему не нашел милости пред очами Твоими, что Ты возложил на меня бремя всего народа сего? Разве я носил во чреве весь народ сей и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка… Я один не могу несть всего народа сего, потому что он тяжел для меня». Отныне на меня возлагается попечение о всех церквях российских и предстоит умирание за них во все дни… Ах, тяжело все это, но надо исполнять Божью волю…

Наконец его оставили одного.

Сел в свое сухонькое деревянное креслице.

– Вот, батюшка Иван Тимофеевич, как сны-то вещие смотреть!.. Патриарх твой Вася… Боже мой, но что это такое на деле?

День интронизации назначили на 21 ноября, в праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы.

7-го Тихон уехал в Троице-Сергиеву лавру.

Приготовление души

Скоро уединение было нарушено: пришлось на день вернуться в Москву. Первое решение, которое принял Божий избранник, было горестное. На 13 ноября большевики назначили похороны своих героев. Кладбищем избрали Красную площадь, памятником – Кремлевскую стену.

Но надо было предать земле и защитников Временного правительства. Родители убиенных обратились в Собор с просьбою прислать священников для отпевания.

После переговоров с властями Тихон назначил местом панихиды храм Вознесения и обратился к архиепископу Евлогию:

– Вы бы съездили…

Вот что пишет сам Евлогий об этом скорбном дне: «Рядами стоят открытые гробы… Весь храм заставлен ими, только в середине проход. А в гробах покоятся, – словно срезанные цветы, – молодые, красивые, только что расцветшие жизни: юнкера, студенты… У дорогих останков толпятся матери, сестры, невесты… Много венков, много цветов… Невиданная, трагическая картина… В надгробном слове я указал на злую иронию судьбы: молодежь, которая домогалась политической свободы, так горячо и жертвенно за нее боролась, готова была даже на акты террора, – пала первая жертвой осуществившейся мечты… Похороны были в ужасную погоду. Ветер, мокрый снег, слякоть… Все прилегающие к церкви улицы были забиты народом. Это были народные похороны… Большевики в те дни еще не смели вмешиваться в церковную жизнь».

Приложившийся к мощам преподобного Сергия Радонежского соединяет душу и жизнь свою с веками, отпущенными России для ее служения Высшей Воле, с веками минувшими и с грядущими. Через поцелуй, отдавая себя, обретает молящийся благодать для нынешнего.

Плакал Тихон, роняя слезы на святой покров, ибо открыл преподобному всю свою детскую беспомощность перед огромным миром, поклонившимся злу, исповедал все недостоинство, какое знал за собой.

Те слезы были тайные. Они тотчас просохли, когда в храм вошел монах-чтец…

Вернувшись в келию, Тихон уснул.

Пробудился уже при солнце. Вспомнил, что один из иноков дал ему вчера тетрадочку с какими-то выписками.

Умылся, помолился, сел под окном почитать. Первым стояло изречение Иоанна Златоуста: «С пришествием антихриста между нечестивыми и отчаявшимися в спасении своем умножатся постыдные наслаждения – тогда будет чревоугодие, объедение и пьянство. Таким образом Христос приводит пример, совершенно подходящий к обстоятельствам дела. Как в то время, говорит Он, когда приготовлялся Ковчег, люди не верили, и даже тогда, когда был готов и предвещал им близкое несчастие, они спокойно смотрели на него и предавались удовольствиям, так и теперь: явится антихрист, за которым будет кончина, после кончины последуют наказания и неизреченные мучения, а люди, опьяневши от разврата, не почувствуют никакого страха и пред этими будущими бедствиями».

Далее была помещена выписка из святителя Игнатия Брянчанинова: «В самом настроении человеческого духа возникает требование приглашения антихриста, сочувствие ему, как в состоянии сильного недуга возникает жажда к убийственному напитку. Произносится приглашение, раздается призывный голос в человеческом обществе, выражающем настоятельную потребность в гении из гениев, который бы возвел вещественное развитие и преуспевание в высшую степень, водворил на земле то благоденствие, при котором Рай и Небо делаются для человека излишними…»

Для Америки все это верно, но для России? Тихону вспомнился его келейник Яков, который ходил перед отъездом в Троицу на базар и удивлялся ценам: курица стоит десять рублей, за костюм просят тысячу, за башмаки – две с половиной сотни…

Среди изречений святых отцов попалось слово Достоевского: «Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а то тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. А ведь не все же и в народе – мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают».

Кончилась тетрадочка фразой, записанной крупными буквами: «Весь ад восстал на Россию».

Тихон вздохнул и пошел одеваться.

Его ожидали в Параклите.

Солнце на небе стояло, как нищенка, словно бы не смея переступить порог избы. Свет лился хоть и ласковый, но настороженный. Тянуло сквозняком. Серые облака, толпившиеся по горизонту, пахли снегом…

Не доезжая до обители, Тихон вышел из коляски.

– Пешком пройдусь, – сказал он монаху-вознице.

В лесу было теплее, солнце, радуясь золоту сосен, сияло на стволах, на хвое.

Встретилась поляна. На поляне пирамидкою бревна. Подошел, сел.

Кто-то небось думает: патриарх в лавре погружен в великие думы, но что можно изобрести небывалого для России?

Запастись бы впрок тишиной, ибо тишина на патриаршем месте драгоценнее самого миро.

Травы, несмотря на позднюю осень, были зелены, бугорки возле бревен поросли ласковым мхом.

Тихон прикрыл глаза, чувствуя, какое нежное теперь солнце, какое бережное.

И вдруг услышал:

– Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь. Мир тебе, святейший патриарх.

Тихон открыл глаза: перед ним стоял старец-странник. В руке еловый посошок. Лицо постника, но хорошее, приветливое. Седины в бороде, на волосах из-под видавшей виды скуфьи. Глаза светятся печалью.

– Здравствуйте! – поклонился Тихон и показал на бревна. – Отдохните. Последнее тепло…

– Последнее, – согласился старец, садясь рядышком. – Приготовляетесь к служению?

– Боюсь, приготовиться к тому, что ожидает нас всех, невозможно.

– Ждать да гадать – только душу травить, а жить – так и ничего. Потекут дни за днями… И хоть всякий день будет подвигом, а никто этого и не заметит. Русский человек, слава Богу, терпелив.

– Да ведь годы терпит, а у терпения, даже русского, есть предел. Знать бы край, а края, кажется, нет.

– Края нет! – согласился старец. – Бог есть. Не все переплывут море, но море с берегами. Не забыли бы только помянуть, кому переплыть-то суждено, канувших в пучину. Не забудут, и про них тоже вспомнят. Помогут в горький час.

– Вы из Параклита? – спросил Тихон.

– Из лавры.

– Мне ваше лицо очень знакомо, а встречаться, по-моему, все-таки не доводилось.

– В лавре народу много…

Послышались голоса, усиленные эхом.

– К вашему святейшеству спешат. Обеспокоились…

Тихон вздохнул, поднялся:

– Жалко уходить отсюда… Напрасно переполошились.

– Хорошо, что вы смелый человек, – сказал старец.

– С нами Бог.

Старец горестно встряхнул головой:

– Весь ад восстал на Россию! А в море, про которое говорил вам, буря бурю погоняет.

Тихон улыбнулся страннику:

– Ничего. Завтрашний день у Бога, а мы ведь Божьи. Помолитесь о нас. Да благословит и вас Господь.

Пошел на голоса. Монашеские одежды уже мелькали за деревьями.

И тут сердце толкнулось в груди – обернулся. Старец стоял, опершись на посох левою рукой, а правой творил крестное знамение.

– Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Тихон поклонился, снова пошел. И снова сердце беспокойно обмерло.

– Святейший, вот вы где! – спешили к патриарху посланные из Параклита иноки.

Тихон обернулся к бревнам. Старца не было.

Клобук Никона

Поднявшись до зари, Тихон молился в домашней церкви, величая Пресвятую Деву, Богоизбранную Отроковицу, и Ее вхождение во храм.

Душа была покойна, но не покоем неотвратимости – так люди идут под нож хирурга, – а скорее детской уверенностью в праздник: коль день ангела, любящие родители приготовят и пир, и подарки.

– Что-то ты осунулся! – сказал Тихон своему келейнику Якову. – Неможется?

– Здоров, владыка! Ночь не спал.

– Какие-нибудь неприятности?

– О вас думал… Тревожно все-таки…

– Напрасно. Патриарх в России будет – вот что главное.

В Кремль поехали пораньше: большевики для Кремля установили пропускной режим.

Поставление началось в девять часов в соборе Двенадцати апостолов. Приветствуя нареченного патриарха, Платон Тифлисский сказал:

– Святейший Синод с благоговением преклоняется перед промыслом Божьим, избравшим тебя на Патриарший престол Российской церкви.

Тихон, отвечая, помянул о главном:

– Святейший Синод в новом нашем Высшем церковном управлении должен занять второе место.

В соборе стоял холод, пахло нежилым. В Кремлевских соборах уже не служат, древние стены не обогреты дыханием молящихся…

Перешли в Мироварную палату. Здесь воздух был совершенно леденящий. Отслужили молебен, двинулись шествием в Успенский собор.

Тихон был в голубой мантии, клобук с бриллиантовым крестом. Целовал святые иконы, Царские врата, мощи, образ Владимирской Божией Матери.

Хоры такие, словно Иисус Христос явился в славе и силе и архангел Гавриил поднес трубу к губам. Боже! Боже! Разве не последние времена? В западной стене зияет прореха, на восточной – снаряд оторвал распятому на Кресте Господу обе руки. Страшно за патриарха, жить страшно, молиться страшно…

Под пение Трисвятого всякий человек, бывший в храме, зажег свечу – светили Тихону, взошедшему на горнее место.

Митрополиты Владимир и Платон трижды сажали нареченного на патриаршее седалище, возглашая «Аксиос».

После великой ектеньи, произнесенной Арсением Новгородским, ключарь Успенского собора со диаконами принесли на блюдах патриарший саккос, омофор, крест, панагии, патриаршую митру.

Сошлись времена, чтобы облечь святейшего Тихона в ризы, осененные благословением святых пращуров. Саккос с плеча Питирима, омофор, пояс, палица – Никона, митра – Адриана, панагии – святейшего первоначальника Иова, крест – Гермогена.

Ах, крикнуть бы – возьми крест, но другой, что полегче. Нет, мученический принял, самый могучий, но и самый горький.

Протодиакон Розов тоже в древнем стихаре. Оплечья и орарь шиты жемчугом. Выйдя через Святые двери, вставши лицом к западу, начал кликать похвалу:

– Святейшему Гермогену, архиепископу Константинопольскому, Вселенскому патриарху, многая лета.

Голос был безмерен, всем чудилось, что святой Царьград слышит сей клик.

– Блаженнейшему Фотию, патриарху Александрийскому, многая лета.

Всякое дыхание в храме затаивалось перед красотою величания.

– Блаженнейшему Григорию, патриарху Антиохийскому, многая лета.

– Блаженнейшему Дамиану, патриарху Иерусалимскому, многая лета.

И тишина. Свершилось чудо, но всем было страшно: после четырехкратного неимоверного восхождения остались ли у Розова силы на последнюю похвалу?

– Святейшему Тихону…

Стены темницы, державшие в плену свет России, – рассыпались в пух и прах.

– Отцу нашему…

Голос протодиакона слился с хорами, выступившими из глубины времен.

– И патриарху Московскому и всея России…

Мир уже заполнен славою от края и до края и, вздымаясь к Небесам, стлался у подножия престола.

– Многая лета.

Серое пятнышко от тьмы, испепелен сатана.

Стрелки показывали десять часов пятьдесят пять минут.

На глазах участников действа дрожали слезы. Ровно, ясно прозвучал голос патриарха:

– Мир всем.

И слезы пролились.

В одиннадцать часов двенадцать минут святейший осенил дикирием и трикирием молящихся в соборе и всю православную Россию.

После приветственного слова архиепископа Кишиневского Анастасия святейшего патриарха увели в алтарь, разоблачили.

Поднесли патриаршую зеленую мантию, белый клобук Никона, вервицу. Патриарх поцеловал скрижали на мантии, и митрополиты возложили ее на плечи святейшего. Клобук тоже пришелся впору. У всех улыбки. Семнадцатый век дивно послужил двадцатому.

Протопресвитер Успенского собора отец Николай Любимов подал митрополиту Владимиру жезл Петра Чудотворца. Митрополит вручил его пастырю народов.

– Великий и святой день! – Слово Владимир начал радостно, но тотчас стал говорить о корабле, который может разбиться о подводные скалы. – Наше время – это страшное для Церкви время! Положение ее ужасно… Но да не смущается сердце твое, святейший патриах!.. Как Моисей своим жезлом рассек море надвое и провел евреев целыми и невредимыми по дну морскому, избавив их тем от рабства египетского, так и ты сим священным жезлом управь вверенный тебе православный русский народ и проведи его ко спасению через пучину зол и бедствий, обуревающих его и святую православную Российскую церковь. Да будет так!

Отвечая, Тихон сказал:

– Один мыслитель, приветствуя мое недостоинство, писал: «Может быть, дарование нам патриаршества, которого не могли увидеть люди, более нас сильные и достойные, служит указанием проявления Божьей милости именно к нашей немощи, к бедности духовной». А по отношению ко мне самому дарованием патриаршества дается мне чувствовать, как много от меня требуется и как много для сего мне недостает. И от сознания сего священным трепетом объемлется ныне душа моя. Подобно Давиду, и я мал бе в братии моей, а братии мои прекрасны и велики, но Господь благоволил избрать меня.

Потом был крестный ход к Чудову монастырю. Истинно крестный ход, под настороженные взгляды латышских солдат в островерхих шапках. Эти шапки, придуманные Васнецовым, – подобие русского шлема – были приготовлены для парадов в Царьграде. Вместо Царьграда взяли с бою свой Кремль.

Солдаты из русских тоже голов не обнажали перед крестами и хоругвями, посмеивались, матерщинничали. Но вот вышел патриарх. Окурки о каблук, шлемы долой.

– Благослови, отец!

А соборы кругом и Чудов монастырь – будто мишени для упражнений в стрельбе.

В древности после поставления патриарх объезжал Кремль, освящал. От традиции не отступили. Шествие открывала колесница, в которой диакон вез крест святейшего. В патриаршем экипаже вместе с Тихоном сидел с чашею со святой водой сакелларий Успенского собора, патриарх же был с иссопом, которым и окроплял народ. За патриархом еще две колесницы. В первой – архиепископ Кишиневский Анастасий (Грибановский) и епископ Черниговский Пахомий (Кедров), во второй – летописцы соборного деяния, делопроизводители Священного Синода.

Путь лежал через Троицкие ворота, по Неглинной, по Кремлевской набережной мимо храма Василия Блаженного к часовне Спаса у Спасских ворот. Здесь краткое молебствие. Шествие по Красной площади до Иверской часовни, и снова в колесницах по Воскресенской и Театральной площадям, по Петровке, Кузнецкому мосту, Неглинному проезду к Трубной площади. На Трубной, возле Птичьего рынка, патриарха встретил крестный ход из Рождественского женского монастыря. Краткое молебствие, многолетие, и патриарх через Самотеку прибыл в свою резиденцию на Троицком подворье.

Всякое радостное, всякое горестное событие на Руси венчается трапезой.

За трапезой не столько ели-пили, сколько слушали речи.

Архиепископ Антоний говорил первым, как всегда, красиво, удивляя неожиданностью сравнений. В Тихоне он видел Кутузова, который через связь воинских событий пытался уразуметь Божественный промысел.

Антоний принял смиренное торжество Тихона, со смирением же сказал:

– Ты, святейший патриарх, дарован нам Божьим чудом, и в этом светлый залог благой надежды на то, что служение твое, невзирая на все скорби окружающей нас жизни, невзирая на то, что поставление твое совершено в священнейшем из русских храмов с пробитым артиллерийским снарядом куполом, – что эта богохульная пробоина совершена русскою рукою, а не внешними врагами России и Церкви, – невзирая на все это, будет служением плодоносным для веры и благочиния…

Приветствовал Тихона и ключарь московского кафедрального храма Христа Спасителя протоиерей Хотовицкий, сподвижник по служению в Америке. Говорил задушевно:

– Тихою скорбию обвеяно лице ваше. И все нынешнее торжество Русской церкви как бы еще обвеяно печалью и страданием. Ибо оно еще только заря победы, а к победе – еще долгий и многоболезненный путь… Никогда еще враг Неба, диавол, иский, кого поглотити, не оглашал своими страшными проклятиями и не отравлял своим смертным дыханием Вселенную, как в сии дни. И посему торжество нынешнее – это вступление ваше на тягчайший подвиг крестоношения.

Пророки, пророки! Наверное, ведь нравилось говорить так больно, так зримо. Не ведали: слова о крестном пути Патриарха сбудутся совсем уже скоро. Сами и понесут его Крест, сами станут подножием Распятия новых времен.

Митрополит Евлогий вспоминал: когда архиереи и члены Собора возвращались от патриарха в общежитие в Каретном ряду, им встретилась на улице безумная женщина в черных одеждах, с черными космами вокруг лица. Завидев рясы, кричала:

– Недолго! Недолго вам праздновать! Скоро убьют вашего патриарха.

А разве не пророчество – клобук Никона впору пришелся? Клобук низвергнутого патриарха, проведшего долгие годы в дальних монастырях…

А возложение панагий святейшего Иова? Тоже ведь изгнан из Москвы. А принятие креста Гермогена? В Кремле голодом уморен за верность православию и России…

Первые мученики

Патриаршая работа началась для Тихона с утра следующего дня. Был на заседании Собора. Призвал к общему труду на благо Церкви: «Как в живом организме каждый член должен быть на своем месте и содействовать общей работе всего организма, так и в церковном деле».

26 ноября говорил с народом с Лобного места.

27-го – утвердил бывшего архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского) епархиальным архиереем Владимира и Шуи по избранию. В этот же день издал указ о возведении в сан митрополита пяти старейших иерархов православной Русской церкви: Антония Харьковского, Арсения Новгородского, Агафангела Ярославского, Иакова Казанского, Сергия Владимирского.

Среди духовенства тотчас пошла гулять шуточка, пущенная Серафимом Тверским: «Какой урожай белых грибов!» Имели в виду белые клобуки митрополитов.

У большевистской власти тоже дел было по горло, преображали белую Россию в красную. Начали с Декретов о мире и земле, отменили национально-религиозные привилегии, уничтожили сословия и гражданскую Табель о рангах.

27 ноября появился Декрет об отмене частной собственности на дома в городах, и в тот же день была арестована главная избирательная комиссия Учредительного собрания.

Через день – новость: в Петрограде взломаны винные погреба, город потонул в пьяном ужасе.

Стали доходить до Москвы известия о восстаниях против самозванной власти. На Дону выступили казаки во главе с Калединым, на юге – Корнилов, на Урале – Дутов.

Большевики, расправляясь с противниками, объявили врагами народа партию кадетов. Косо посматривали и на Собор.

Святейший Тихон старался не привлекать внимания властей. Сообщив восточным патриархам и главам автокефальных православных церквей о восстановлении патриаршества в России и о своем избрании, он только раз заявил светскому миру о себе: поздравил короля Англии со взятием святого града Иерусалима войсками его величества.

Первейшим делом почитал службу и служил: в Знаменском монастыре, в семинарии, в Троицком подворье, в храме Христа Спасителя, в храме Василия Блаженного, в Успенском соборе Кремля в день преставления святителя Петра, пять дней кряду в рождественские дни… Все это только в декабре.

Зима стала на ноги с Матрены!1 Было морозно, бело. Но с зимою пришел голод. В Москве хлеб выдавали по карточкам, в день на человека полагалось четверть фунта. На Сухаревском рынке за фунт черного просили два с полтиной, а то и три рубля. Пуд белой муки стоил сто пятьдесят рублей, бутылка водки – полсотни.

5 декабря в Москве прошли демонстрации в защиту Учредительного собрания, 8-го большевики объявили город на военном положении.

В этот же день Тихону сообщили из Петрограда горькую весть: в Царском Селе во время крестного хода с молением об умиротворении Родины арестован и забит до смерти протоиерей Екатерининского собора отец Иоанн Кочуров.

Сразу вспомнился Чикаго, строительство храма… И вот – мученик, первый мученик новых времен, первый из священства.

Смерть гуляла по России, как в кабаке. В Севастополе матросня перебила адмиралов и офицеров – шестьдесят два покойника.

Убивали казаки, убивали казаков…

А власть посыпала страну декретами.

28 декабря в полночь часовую стрелку перевели на один час назад. Восстановили естественное исчисление времени.

31 декабря газета «Дело народа» опубликовала проект Декрета об отделении Церкви от государства.

Тихон готовился к новогодней проповеди в храме Христа Спасителя. Новый год – новые чаяния. Собирался сказать о единении. Было свежо горькое чувство обиды на грузинских епископов. Только что отправил им послание. Нет бы поддержать Российскую церковь в ее беде, куда там! Поспешили отделиться.

Секретарь вместе с газетой принес указ об утверждении епископа Аляскинского Александра (Немоловского) временным управляющим Алеутской и Северо-Американской епархией. Правящий архиепископ Евдоким (Мещерский) возвращался на родину.

Тихон взял газету.

– Вот уж воистину – с Новым годом!

Секретарь ждал, пока святейший вчитается в текст декрета. Спросил после долгой паузы:

– Что будем делать?

Тихон медленно отложил газету на самый край стола:

– Молиться.

В лице невозмутимость, в глазах покой, но приготовленное почти слово новогоднего приветствия кинул в корзину.

Вошел келейник с саквояжем для облачения.

– Еду служить в Марфо-Мариинскую обитель, – сказал Тихон секретарю.

Во главе обители стояла великая княгиня Елизавета Федоровна, родная сестра царицы. Тихона провели в ее келию.

– Простите, святейший! – Настоятельница опустилась на колени перед патриархом. – Не встретила вас. Посмотрите на меня, я опухла от слез. Благословите! Благословите!

Тихон благословил.

– Что стряслось?

Елизавета Федоровна подала газету.

– Это же ограбление! Все, что построено нами, – принадлежит народу, все имущество, даже священные сосуды, – тоже достояние народа.

– Пока что проект… – Тихон тяжело вздохнул. – Впрочем, они быстрые.

– Если все это, – Елизавета Федоровна обвела пространство келии руками, – народное, надо обратиться к народу.

– Ленин и Троцкий – не народ, как не был народом любимец масс Керенский, но именно эти люди вершили и вершат судьбы миллионов. Думаю, слушать нас не будут, а на крестные ходы выставят пулеметы… Но молчать, конечно, мы не станем. Пить чашу – так до самого донышка.

– А знаете, кто готовит Декрет о свободе совести? Иудей Рей-снер. Сведения у меня точные и самые свежие.

– Рейснер? Как не знать. В Вильне лекции читал, славил гений Израилева племени. Я его даже защищал… Это беда.

– Святейший, в Москве все теперь вспомнили о юношеском стихотворении Лермонтова. – Елизавета Федоровна взяла томик полного собрания. – Предсказание…

 
Настанет год,
России черный год,
Когда царей корона упадет;
Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
И пища многих будет смерть и кровь…
 

Это уже свершилось.

 
Когда детей, когда невинных жен
Низвергнутый не защитит закон…
 

И это свершилось.

 
Когда чума от смрадных, мертвых тел
Начнет бродить среди печальных сел,
Чтобы платком из хижин вызывать,
И станет глад сей бедный край терзать…
 

Вместо чумы – тиф, голод в Петербурге, в Москве!

 
И зарево окрасит волны рек:
В тот день явится мощный человек,
И ты его узнаешь – и поймешь,
Зачем в руке его булатный нож;
И горе для тебя! – твой плач, твой стон
Ему тогда покажется смешон;
И будет все ужасно, мрачно в нем,
Как плащ его с возвышенным челом.
 

– Плащ с челом? – улыбнулся Тихон. – Господи, какие теперь плащи?

– Но возвышенное чело! Это же Ленин! Самое ужасное, в автографе у Лермонтова есть приписка: «Это мечта».

– Просвещенные дворяне ненавидели Николая Первого. Все это совпадения, а у страха глаза велики. Помолимся, матушка.

Восхождение на Голгофу

1918 год. Причащение

Москвичи шли в храм Христа Спасителя, ища в патриархе последнюю опору рухнувшей жизни.

– Тихон – не столп, утешитель, – сказал кто-то с горькой усмешкой, когда патриарх, величаво опираясь на посох Петра, встал перед людьми на амвоне.

Начал слово новогоднего приветствия будничным ровным голосом, глядя поверх голов:

– Минувший год был годом строительства Российской державы. Но увы! Не напоминает ли он нам печальный опыт вавилонского строительства?

Пересказывал историю смешения языков отрешенно, почти машинально… И вдруг остановился, вглядывался в лица прихожан:

– Наши строители тоже желают сотворить себе имя. Своими реформами и декретами облагодетельствовать не только несчастный русский народ, но и весь мир, и даже народы, гораздо более нас культурные.

– Грешны! Грешны! – крестились прихожане.

– Грешны, – согласился Тихон. – Эту высокомерную затею постигнет та же участь, что и замыслы Вавилона… Желая сделать нас богатыми и ни в чем не имеющими нужды, они на самом деле превращают нас в несчастных, жалких, нищих и нагих. Се в Апокалипсисе предсказано. Вместо так еще недавно великой, могучей, страшной врагам и сильной России они сделали из нее одно жалкое имя, пустое место, разбив ее на части, пожирающие в междоусобной войне одна другую…

У патриарха от волнения сел голос, судорога горечи стягивала ему лицо.

О разрухе, о голоде говорил упавшим совсем голосом. Но слово его наполнялось силой и властью, когда принялся обличать нынешнее государство, которое строится без Бога.

– Церковь осуждает такое наше строительство, – говорил Тихон, – и мы решительно предупреждаем, что успеха у нас не будет никакого до тех пор, пока не вспомним о Боге, без Которого ничего доброго не может быть сделано…

И закончил в полной тишине:

– Будем же молить Господа, чтобы Он благословил венец наступающего лета Своею благодатию, и да будет оно для России лето Господне, благоприятное.

Новый, 1918 год начался в России обвальным снегопадом. Остановились трамваи в Москве и в Петрограде. Большевистская власть тотчас ввела всеобщую повинность – от чистки путей освобождались разве что сами комиссары, уж очень занятые.

Купца Колбасникова, которому было далеко за семьдесят, арестовали, присудив к выплате штрафа в девятьсот тысяч рублей. Такие же деньги содрали и с других купчишек, посчитавших, что общая повинность не про них.

Снегопады сменились ядреными двадцатиградусными морозами, но не они были страшны.

Ледяным духом веяло на Православную церковь из безбожного Петрограда. Нарком призрения Коллонтай заграбастала для нужд своего ведомства банковские вложения Церкви и духовенства. Этого ей было мало. Наркомат свой решительная большевичка разместила в Александро-Невской лавре. Монахов выкинули. Протоиерей Петр Скипетров, пытавшийся протестовать, был убит на месте.

Пролилась кровь любимого большевиками народа в Москве и в Петрограде. Демонстрации в защиту Учредительного собрания разгоняли ружейными залпами. Раненых было больше сотни, три десятка – убиты.

Какие-то солдаты в Петрограде закололи штыками на больничных койках двух бывших министров, Шингарева и Кокошкина, народных ходатаев.

7 января большевики опубликовали декрет о роспуске Учредительного собрания.

Надежды на водворение закона и порядка рухнули. Тотчас началось ограбление всех богатых ради бедных. Якобы. Было объявлено: золотые изделия, превышающие по весу шестнадцать золотников, до 15 февраля должны быть сданы в казну. За грамм золота власти обещали платить по тридцать два рубля. Это при ценах, когда сажень дров стоила сто сорок рублей, фунт масла – четырнадцать, сыра – пятнадцать, столько же курица, гусь – сорок, индейка – шестьдесят.

Выказывая свою справедливость, новые хозяева жизни тряхнули некоторых комиссаров. Открылось: председатель московского Ревтрибунала Моисеев – вор-рецидивист. Товарищ комиссара по отделу финансов Лапицкий сел за мошенничество и пьянство. Проворовался начальник Главверхштаба Шнеур. Человек драгоценный. Постановили: выслать из республики. Это когда русских шлепали направо и налево.

По вестям из Иркутска: в боях и от расстрелов погибли восемь тысяч человек. Расстреляли офицеров в Ялте.

Вот уж истинные времена свободы…

14 января патриарх служил в Николо-Воробьинском храме на Воронцовом поле.

Народа было много. Хотели слышать, что скажет патриарх: как жить, чего ждать, где искать спасения?

Тихон видел перед собой белые исхудалые лица. Это был совсем другой народ, нежели год тому назад, но, Господи, родной. Глаза светились, а возле ртов, даже у совсем молодых людей, – старческие складки от постоянного страха и страдания.

– Россия в проказе, – сказал Тихон.

Голос ударился о стены и разбился как стеклянный, зазвенел…

Святейший стал объяснять, что это такое – проказа, и каждое слово разбивалось, и осколки летели на людей и впивались ему же в самый мозг.

– Страдальцы ждут смерти, а ее нет! И обрадовались бы до восторга, если бы нашли гроб… Эти мучительные переживания прокаженных невольно напоминают собою то ужасное состояние, в котором находится ныне наша дорогая Родина, страдалица Россия. Все тело ее покрыто язвами и струпьями, чахнет она от голода, истекает кровью от междоусобной брани. И как у прокаженного, отпадают части ее – Малороссия, Польша, Литва, Финляндия, и скоро от великой и могучей России останется только одна тень, жалкое имя… Вы, конечно, читали сообщения о том, как иногда за границей наши союзники при появлении русских в общественных местах спешат уйти от наших соотечественников, как бы от заразы…

Говорил и видел: все ждут главного – что же делать? Что же делать, пока вот они живы и еще достаточно сильны?

Сказал об ожидании чуда и видел, как в глазах вспыхивает тепло надежды… Замолчал. Он был совершенно седой в свои пятьдесят три года. Патриаршество за считаные недели выбелило.

– Но достойны ли мы милости Божьей – того, чтоб над нами было сотворено чудо? – спросил Тихон и еще спросил: – Есть ли среди нас, братие, хотя бы немногие праведные люди, ради коих Господь милует народы?

Прихожане молчали.

– То ведает один Бог, – сказал Тихон и прочитал молитву: – На нас, грешных, удиви милость Твою и спаси ны, прежде даже до конца не погибнем.

Закончил и понял: народ ждет от него, от великого пастыря, иного.

Анафема

13 января Третий Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов объединился с Третьим Всероссийским съездом Советов крестьянских депутатов. По мысли большевиков, это и была истинная народная власть, пришедшая на смену контрреволюционерам Учредительного собрания. Объединенный съезд вскоре принял Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа – ленинскую декларацию. Она уничтожала эксплуатацию человека человеком и определяла цель народов и государства – построение социализма. Российская республика Керенского именовалась отныне Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой – РСФСР. В эти же дни, освобождая народ от кабалы царских долгов и долгов Временного правительства, ВЦИК аннулировал иностранные и внутренние займы. Держатели ценных бумаг росчерком пера стали пролетариями.

– Они ищут деньги и ради денег готовы на любое беззаконие и безобразие, – сказал Тихону секретарь Собора Шеин, подавая газетные вырезки. – Посмотрите. Это так ясно. Спешка с Декретом об отделении Церкви от государства преследует ту же цель: ограбить. Деньги нужны, деньги.

– Да что там деньги! Своим декретом новая власть присвоила два миллиона десятин монастырских земель. Земель ухоженных, замечательно плодоносных.

– Эти земли они в пустыню превратят… Народ ведь, забирая помещичьи усадьбы, сначала их грабит, а потом сжигает. А что делают с садами, с древними, дивными парками – под топор!

– Народ, – покачал головой Тихон. – Какое благодатное слово, а стало равнозначно чуме…

– Таковы вожди. Как не очуметь!

– Это наша паства.

Вернувшись из Лихова переулка на свое Троицкое подворье, святейший, отказавшись от обеда, сел просматривать подборку вырезок. Шеин был прав. Действовали большевики по-разбойничьи.

Наложили арест на золотой фонд Румынии, который хранился в Москве. А это – двенадцать миллиардов полновесных довоенных рублей.

Перешли в собственность «народа» капиталы семейства Романовых, хранившиеся в банках России, – двадцать четыре миллиона золотом. Правда, основные свои капиталы цари и их высочества предпочитали держать в Англии. Эти русские деньги, видимо, потеряны для русских навсегда.

Изумлял декрет, по которому новая власть объявляла пятилетнюю государственную монополию на издание сочинений отечественных беллетристов. В списке значилось пятьдесят шесть имен.

Уже введена монополия на торговлю золотом и готовится национализация внешней торговли… В статье из газеты «Утро России» красным карандашом были подчеркнуты слова из речи адвоката Измайлова о большевиках: «Мне ненавистна ваша власть. Я не верю, чтобы вы могли дать счастье не только Европе, как вы заявляете, но и России. Однако вашу борьбу с сепаратизмом, с Керенским – я приветствую, ибо Керенский – это чахотка русской жизни, которая бы удушила страну. Большевистская же власть – спасительный тиф. Ведь после тифа, если он не смертелен, организм крепнет».

Тиф. Перед глазами встало лицо батюшки Ивана Кочурова.

– Это же хуже девятого января, – вырвалось у святейшего. – Выхвачен из толпы и замучен.

Вошел келейник Яков:

– Преосвященный Нестор пришел.

– Господи, уже темно. Только и ходить по Москве! – Тихон поднялся, поспешил навстречу епископу Камчатскому.

– Я с просьбой, святейший! – Нестор виновато развел руками. – Помните преосвященного Антонина?

– Грановского? Как не помнить! Я с ним в Холме служил. Где он?

– В Богоявленском монастыре, в центре Москвы, на Никольской… Святейший, но в каком он состоянии, Боже мой! Изможденный, худой как щепка… Нижняя рубаха, видимо, годами не менялась, как черное смолье. Воздух в келии жуткий… На столе черепки, объедки… Ужасно, святейший! Ужасно… Его в больницу нужно поместить.

– Спасибо. – Тихон поклонился Нестору. – Вот грехи! Я уже третий год в Москве, а об Антонине ничего не знал. Самое печальное – ни разу, наверное, не вспомнил за делами-то бесконечными. Пойдемте в кабинет.

Достал из бюро несколько связок керенок, все еще бывших в обороте.

– Прибавьте к своим, устройте в хорошую больницу. – И приказал подать владыке лошадей.

Оставшись один, достал лист бумаги, открыл чернильницу, посмотрел на кончик пера, на календарь. Яков нарочно перелистнул, не дождавшись утра.

Завтра – 19 января – день рождения, день Макария Великого, проведшего в мертвой для мира пустыни шестьдесят лет…

– А мы вот в миру как в меду. Горьковат, правда, медок, а мир подобен льву-людоеду…

Написал в углу чистого листа: «Да избавит нас Господь от настоящего века лукавого». Открыл Послание к Галатам, сверил, поставил в скобках: «(Гал. 1, 4)».

Голова была ясная, но сердце торопилось, и рука по бумаге побежала быстро, ибо слова являлись сами собой.

«Тяжкое время переживает ныне Святая Православная Церковь Христова в Русской земле: гонение воздвигли на истину Христову явные и тайные враги сей истины и стремятся к тому, чтобы погубить дело Христово, и вместо любви христианской всюду сеют семена злобы, ненависти и братоубийственной брани.

Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним: ежедневно доходят до нас известия об ужасных и зверских избиениях ни в чем не повинных и даже на одре болезни лежащих людей, виновных только разве в том, что честно исполняли свой долг перед Родиной, что все силы свои полагали на служение благу народному. И все это совершается не только под покровом ночной темноты, но и въявь, при дневном свете, с неслыханною доселе дерзостью и беспощадной жестокостью, без всякого суда и с попранием всякого права и законности – совершается в наши дни во всех почти городах и весях нашей Отчизны: и в столицах, и на отдаленных окраинах (в Петрограде, в Москве, Иркуртске, Севастополе и др.)».

Отложил ручку, подошел к иконам, опустился на колени:

– Господи, не оставь!

Золотоликий Спаситель, список с иконы Феофана Грека, смотрел золотыми глазами.

– Господи, не оставь! – повторил Тихон и, вернувшись к столу, написал: «Все сие преисполняет сердце наше глубокою, болезненною скорбию и вынуждает нас обратиться к таковым извергам рода человеческого с грозным словом обличения и прещения2 по завету св. апостола: “Согрешающих пред всеми обличай, да и прочие страх имут” (1 Тим. 5, 20). Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню гееннскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной».

Долго смотрел перед собой в черное окно. Что за гроза – отлучить от причастия тех, кто не только не причащается, но и объявляет Бога детской сказкой… Не страшен этим и народ русский… У Ленина в охране – китайцы, в Москве, в Кремле, – латыши с пулеметами.

– Господи, не оставь!

Писал, скандируя про себя слова:

«Властию, данною Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафемствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной».

– Вот клеймо на века. Думают, управы нет, коли совести нет? А память? Память!

«Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение: “Измите злаго от вас самех” (1 Кор. 5, 13)».

Снова отложил перо, надел валенки, шубу, шапку, вышел в сад.

Оттепель, грянувшая в середине января, оставила после себя на снегу стеклянную корочку льда.

Небо было зияющим, как черные зрачки златоликого Спаса. Поток Млечного Пути проступал явственно. Было ужасно понимать, что пылинки звезд – это тоже солнца, что перемен в небесах не случится и через десяток-другой человеческих поколений… А вот на земле – жизни человеческие, словно проточная вода… Досталось время, когда Россия в проказе – в проказе! – и надо все это перетерпеть. Может, и убитым быть, но не потерять Бога… В лютой беде – не потерять… Не отречься от самого себя, не отречься от России, от гробов пращуров.

По дорожке между яблонь, которую для него и расчистили, подошел к самой старой, кряжистой.

От звезд, от Млечного Пути, от снега хватало света, чтобы разглядеть: веточки яблони, как из стекла, – оледенели. Зима.

– Зима жизни, – сказал вслух Тихон и почувствовал под шубой и в валенках такое давнее, такое родное торопецкое тепло, будто на печь с Ваней, с Мишей забрался.

– Господи, призвал Ты меня за всю Россию думать, за весь народ русский.

Хотелось крикнуть: «Да как же так? Почему я?» Но сказал прежнее:

– Господи, не оставь!

Вернувшись к столу, писал опять-таки быстро, словно все слова давно уже были приготовлены и они сами спешили выйти на свет, родиться во плоти и жить.

«Гонение жесточайшее воздвигнуто и на Святую Церковь Христову: благодатные Таинства, – торопливо записывал Тихон, – освещающие рождение на свет человека или благословляющие супружеский союз семьи христианской, открыто объявляются ненужными, излишними…»

Вспомнил, как широко и нагло оповестили новые цезари о гражданском браке двух комиссаров: Коллонтай, погромщицы лавры, и красного воителя Дыбенко.

«…Святые храмы подвергаются или разрушению через расстрел из орудий смертоносных (святые соборы Кремля Московского), или ограблению и кощунственному оскорблению (часовня Спасителя в Петрограде); чтимые верующим народом обители святые (как Александро-Невская и Почаевская лавры) захватываются безбожными властелинами тьмы века сего и объявляются каким-то якобы народным достоянием; школы, содержавшиеся на средства Церкви Православной и подготовлявшие пастырей Церкви и учителей веры, признаются излишними и обращаются или в училища безверия, или же прямо в рассадники безнравственности. Имущества монастырей и церквей православных отбираются под предлогом, что это – народное достояние, но без всякого права и даже без желания считаться с законною волею самого народа… И наконец, власть, обещавшая водворить порядок на Руси, право и правду, обеспечить свободу и порядок, проявляет всюду только самое разнузданное своеволие и сплошное насилие над всеми и, в частности, – над Святою Церковью Православной».

Помедлив: Антоний (Храповицкий) написал бы похлеще, но и за это поставят к стенке. Посмеют? И ответил себе: они же иезуиты, марксистская каббала – сначала постараются оплевать, раздавить, а уж потом…

Написал сверху, по краю послания: «Готов на всякие страдания, даже на смерть во имя веры Христовой». И подумал: а ведь это их перепугает. Сатане страшны святые мученики.

Заканчивал послание не торопясь, останавливаясь после каждого абзаца.

«Где же пределы этим издевательствам над Церковью Христовой? Как и чем можно остановить наступление на Нее врагов неистовых?»

Перо зависло над словом «врагов», но не зачеркнул. Все надо назвать своими именами.

«Зовем всех вас, верующих и верных чад Церкви: станьте на защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне Святой Матери нашей».

Призыва к свержению власти здесь нет, есть призыв к защите достоинства и достояния, уличать красных бонапартов в злодействе – дело правое.

«Враги Церкви захватывают власть над Нею и Ее достоянием силою смертоносного оружия, а вы противостаньте им силою веры вашей, вашего властного всенародного вопля, который остановит безумцев и покажет им, что не имеют они права называть себя поборниками народного блага, строителями новой жизни по велению народного разума, ибо действуют даже прямо противно совести народной».

Перечитал абзац: все так. Нужно только еще сильнее, решительнее. Написал:

«А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада Церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собою словами святого апостола: “Кто ны разлучит от любве Божия: скорбь ли, или теснота, или гонение, или глад, или нагота, или беда, или меч?” (Рим. 8, 35)».

Оставалось обратиться к духовенству.

«А вы, братие архипастыри и пастыри, – написал и вспомнил Антонина: вот чей голос пригодится в битве с сатанистами! Перо побежало по бумаге почти весело. – …не медля ни одного часа в вашем духовном делании, с пламенной ревностью зовите чад ваших на защиту попираемых ныне прав Церкви Православной, немедленно устрояйте духовные союзы, зовите не нуждою, а доброю волею становиться в ряды духовных борцов, которые силе внешней противопоставят силу своего святого воодушевления, и мы твердо уповаем, что враги Церкви будут посрамлены и расточатся силою Креста Христова, ибо непреложно обетование Самого Божественного Крестоносца: “Созижду Церковь Мою, и врата адовы не одолеют ея”».

Отступ

Смертный крестный ход

21 января новая власть расправилась с отсталым русским календарем. Было объявлено: «Первый день после 31 января считать не 1 февраля, а 14-м, второй день считать – 15-м».

В Москве говорили:

– Может, всей жизни нашей осталось пять дней, а глядишь, нынешний и есть последний…

На 28-е, когда Церковь поминает учитепя покаяния, преподобного отца Ефрема Сирина, был назначен крестный ход на Лобное место.

Крестные ходы должны были пройти по всей России – ответ православного народа на послание патриарха.

Большевиков анафема только обрадовала: удобный случай объявить духовенство врагами народа. В Москве, в Петрограде, в больших и малых городах стены вокзалов, храмов обклеивались листовками: «В связи с Декретом народных комиссаров об отделении Церкви от государства высшим церковным органом в лице патриарха Тихона выпущены воззвания контрреволюционного направления, превратно толкующие этот декрет. На почве такой пропаганды могут возникнуть народные волнения, ответственность за которые всецело падет на духовенство, если оно не разъяснит народу истинного значения этого декрета. Все церковнослужители, замеченные в распространении таких контрреволюционных воззваний, а также пропаганды в этом направлении, будут караться со всей строгостью революционного времени вплоть до расстрела».

Такую вот листовку принесла старцу Алексию его духовная дочь Мария, зубной врач.

– Батюшка, до какого ужаса дожили! Неужто антихрист в мир пришел?

– Антихрист им еще нужен! – рассердился старец. – Нет, матушка, это созрели плоды отступничества нашего. Еще Давид говорил: «Рече безумец в сердце своем: несть Бог». Он говорил «в сердце», а теперь люди на каждом углу вопят: нет Бога! Власти же приказали даже в школах учить малых детей: нет Бога!

– Прости меня, батюшка! Прости мерзость мою.

– Прости и ты меня. Ступай в храм, приобщись обязательно. Нынче всюду будет общая исповедь перед крестным ходом. Ведь, того и гляди, закроют святые обители, а там и храмы.

– Батюшка, вот все мы и говорим: грешны, грешны… А бывает, задумаешься – и жалко себя. Уже столько лет – одни слезы да ожидание! Хоть бы чего-то доброго! А вместо доброго – новая беда, крест все тяжелей да тяжелей. И покажется вдруг: мелких грехов, невольных, может, и много, но жизнь-то ведь такая – иные праведники в пустынях и в дебрях подобного не испытали. В чем мой грех, когда власть безбожная!

Батюшка сокрушенно покачал головой:

– Коли докучают помыслы, возьми да и плюнь незаметно… На сатану плюнь… Гордиться нам нечем. Если и есть что в нас хорошего, так то не наше – Божье. Нашего ничего нет… Как гордыня-то вспучится, спроси себя, да не шепотком, а вслух: «Уж очень я хорошая? И это кто сделал?» Перебери грехи – помысел и отойдет.

– Батюшка! Миленький! Как же я устала! А просвета нет!

– Не ропщи! Если бы Господь забыл тебя, не явил к тебе милости, ты и жива бы не была. Ты не видишь Его милостей, потому что хочешь своего и молишься о своем, а Господь знает, что тебе полезнее. – Благословил. – Ступай поскорее в храм. Мне тоже пора.

– Неужто нас всех завтра убьют? Всю Москву?

– Если придем все – не убьют.

К смерти прихожане храмов готовились спокойно: приобщались семьями.

Общий молебен на Лобном месте был назначен на час дня. Со всех концов Москвы на Красную площадь стекались осененные святыми иконами и хоругвями крестные ходы.

Старец Алексий шел от Епархиального дома вместе с членами Собора. Впереди патриарх, за ним златоризое священство. Лес крестов вырос от Спасских ворот до Иверской часовни возле Думы. А на стене Думы вместо иконы Спаса кричал на всю Москву лозунг: «Религия есть опиум для народа».

При виде патриарха все едино запели пасхальный тропарь. Слышались возгласы: «Христос воскресе!»

Народ был с Богом, с Церковью, и все-таки участник того великого деяния записал в своем дневнике не без горечи: «Народа много, но не вся Москва».

Дошла ли до Всевышнего Престола молитва православной России?

Пулеметы не всюду молчали. В Воронеже большевики закрыли Митрофановский монастырь, но народ ударил в колокола и сорвал печати с храмов. По крестному ходу красная солдатня открыла огонь из винтовок, но у народа тоже было припасено оружие. Ответили. Тогда большевики вывели броневики, ударили пулеметы. Погибли семнадцать человек.

Постреляли народ в Туле, в Шацке.

Когда старец Алексий после хождений по Москве едва живой от усталости добрался наконец до дому, сын перепугался, хотел бежать за врачом.

– Я здоров и счастлив, – прошептал батюшка. – Я так много узнал нынче.

– Да что же ты узнал?

– А то и узнал: без православия человек – пустая бочка.

И заснул, как ребенок.

Новое небо, новая земля

3 февраля на Соборе был поднят вопрос о Местоблюстителе Патриаршего престола. Вдруг вошел патриарх. Все встали, поклонились святейшему. На благословение пропели «Ис полла эти дэспота», но у каждого сердце упало в недобром предчувствии.

Тихон занял председательское место и сразу начал говорить:

– К великой скорби, слухи об убийстве митрополита Владимира подтвердились. В ночь на двадцать шестое января в Киево-Печерскую лавру пришло несколько солдат. Потребовали, чтобы их провели к «хозяину» лавры. Митрополит уже спал. Солдаты его подняли, обыскали келию… Им нужны были большие архиерейские деньги, а нашли они только сто рублей… Приказали одеться, объявили, что поведут в комиссариат… Никто из перетрусившей братии не проявил желания проводить владыку… Утром двадцать шестого высокопреосвященного нашли за лаврой убитого. На теле оказалось несколько ран, пулевых и штыковых…

Всякий в том зале почувствовал себя убитым. Святейший потаенно вздохнул, но все услышали этот вздох.

– Давайте закроем заседание. Отслужим теперь же панихиду по убиенном святителе, новоявленном священномученике митрополите Владимире.

Кто-то сказал:

– А ведь сей дом владыка строил.

Зал примыкал к иконостасу. Сняли ширмы, закрывавшие иконы и Царские врата, избранные служить облачились.

У всех на памяти были благодарственные слова Антония (Храповицкого), сказанные первенствующему митрополиту в день, когда жребием патриархом был назван Тихон: «В недавние совсем времена, когда другие совершенно изолгались и постоянно изменяли своим убеждениям, митрополит Владимир не боялся говорить правду царям, и не с улыбкой, как наш старинный поэт, но со слезами… Это был живой пример нашим владыкам, часто в последние годы переживавшим борьбу между правдой и выгодой, между совестью и честью от людей…»

Господь взял к Себе воистину первенствующего, но скромнейшего. На Соборе владыку даже в президиум не избрали.

Он уехал в Киев, чтобы быть с паствой в тяжелейшие времена. Украина отделилась от России. Хотел принести мир в хаты и в храмы, но попал прямо-таки в плен.

В Киеве под одобрение националистических властей в церковных делах хозяйничал изгнанный из Владимира за лакейство перед Распутиным архиепископ Алексей (Дородицын). Лоснящийся от жира, безобразный многопудовый боров – владыка был олицетворением всего худшего, что выказала верующим церковная иерархия. Украина – украинцам, а Дородицын вдруг вспомнил, что он истинный хохол, и решил показать синодскому первоначальнику всю свою беззаконную власть. Наместничество в Киево-Печерской лавре тоже самозванно захватил архимандрит Климент, такой же самостийник, угодник сильных мира сего. Митрополит Владимир жил в лавре. Его начали притеснять мелко и подло. Не давали лошадей; священников, искавших опоры у митрополита, отсылали к Алексею.

В книге владыки Евлогия «Путь моей жизни» об убийстве Владимира высказана горчайшая правда: «В злодействе свою роль сыграл и Алексей Дородицын, но кровь его и на монахах лавры».

Когда большевики взяли Киев, их командующий Муравьев поселился в лаврской гостинице, наставника Климента предупредили: «Если к вам ворвутся с обыском, с требованием денег – звоните ко мне».

Евлогий утверждает: сами монахи указали матросам, их было всего пятеро, где искать деньги. Народ-де несет в лавру много, а братии достается мало, все проедает он, хозяин Украинской церкви.

Один только келейник владыки, семидесятилетний инок Филипп, последовал за высокопреосвященным, но часовые у ворот его не пустили. Климент почему-то не осмелился побеспокоить Муравьева… Позвонил коменданту города и услышал: приказа об аресте не было. Тотчас полсотни матросов отправились на поиски митрополита, искали не больше получаса и вернулись ни с чем.

А вот баба нашла, в девять утра, и не где-нибудь – возле монастырской стены. Панагию и крест бандиты с владыки сорвали, даже набалдашник с посоха открутили… Шубу почему-то бросили.

Не за эту ли невинно пролитую кровь приговорили себя монахи к изгнанию из стен святой в веках лавры?.. Но кровь убиенного святителя не только на них, она на всех отщепенцах, отпадающих от единой Русской православной церкви… Не Богу служат Дородицыны и Клименты – мамоне своей, страстям человеческим, сатанинской зависти.

По Москве загулял слух: немцы взяли Петроград.

Тихон вчитывался в очередное постановление сумасшедшего правительства: «Совет народных комиссаров настоящим доводит до сведения правительств и народов воюющих с нами союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионистского договора, Россия объявляет со своей стороны состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией – прекращенным. Российским войскам отдается одновременно приказ о полной демобилизации по всем линиям фронта». Подписали: Троцкий, Боценко, Карелин, Иоффе, Покровский, Карахан… И от Украины: Медведин и Шахрай.

– Как же так?! – не мог понять святейший. – Договор не подписан, а все войска отправляются по домам.

– Украина две недели тому назад подписала свой, особый договор с немцами, – сказал келейник Яков. – Немцы получают продовольствие, а украинцы – немецкие войска для борьбы с красной Россией.

– Довластвовались. Доведет их Маркс Россию до ручки.

– Ленин власть укрепляет. Образовал малый совет пяти: Ленин, Троцкий, Сталин, Прошьян, Карелин. Двое последних – эсеры. Троцкий назначен продовольственным диктатором.

– Боже мой! Собор наш будто остров в кипящем океане… О единоверческих епископах спорим. Дать старообрядцам епископа, не дать… Дать ли одних викарных…

Из канцелярии прибежал секретарь:

– Беда на беде, святейший! Телеграмма из Питера: Синод закрыт, здание и казна конфискованы. Семьсот чиновников на улице.

– Какая же вторая?

– Позвонили из Кремля: ограблена патриаршья ризница.

– В Синоде хранилось ценных бумаг на сорок шесть миллионов… В ризнице же всякая вещь бесценна… Что еще у нас отберут? Храмы? Жизни?

Большевики словно подслушали патриарха. По чьей-то наводке был арестован епископ Нестор. За неблагонадежность. Во время обыска красные сыщики изъяли два стихотворения, высмеивающие власть.

Снежный ком покатился с горы.

Пришло сообщение из Тюмени: арестован бывший обер-прокурор Синода князь Львов. Ползли слухи: вот-вот должны арестовать святейшего Тихона.

В Епархиальном доме прошло срочное собрание Совета Союза объединенных приходов Москвы. Громких речей не было, решение приняли едино и твердо: защитить патриарха, дать ему охрану из добровольцев.

Вечером делегаты собрания посетили Троицкое подворье.

– Может, и пропуска введем, чтоб как в нынешнем Кремле! – сердито пошутил Тихон. – Не лучше ли, если патриарх останется для всех доступным?

Посланцы прихожан возразили:

– Доступным? Если бы у святителя Владимира имелась хоть какая-то охрана, беды бы не произошло.

– Благодарю вас сердечно. – Тихон поклонился, прижимая руки к груди. – Но вы подумайте хорошенько! Если у вас будет оружие, власти пришлют броневики – раздавить гнездо контрреволюции. Без оружия с вооруженными не навоюешь… Нет, братия! Не имея охраны, патриарх страшнее для безбожников. Нынче я, смиренный, – единое целое с народом. Отгораживаться от мира ради спасения живота – выказать врагу слабость.

– Это временная мера. Православная Россия не простит, если Москва не убережет патриарха.

– Будем уповать на Бога.

Делегация ушла, но у ворот подворья остался караул: пусть у москвичей хоть о патриархе сердце не болит.

Тихон, по обычаю своему, собрался почитать Евангелие, но келейник Яков виновато сообщил:

– Святейший, еще ведь один посетитель дожидается.

– Что так поздно? Кто же это?

– Сказали: диакон Иван Константинович Романов.

– Диакон Иван Константинович? – попробовал вспомнить Тихон. – Приглашай.

Вошел высокий человек в рясе, в очках, встал на колени:

– Благословите, святейший!

– Ваше высочество! – Тихон узнал старшего сына великого князя Константина Константиновича. – Вы – диакон?

– Меня посвятили вчера, а сегодня я уже служил…

– Сказано: священник должен иметь душу чище самих лучей солнечных… Я помню вас юношей, и эта печальная встреча у гроба Олега… Я уверен, свет вашего отца, вашего брата и ваш собственный, искренний и прекрасный, – даст вам силы служить Богу среди нынешнего мрака… Уж вы-то никогда не скажете пастве: «Я не слышал трубы, я не предвидел войны».

– Ах, святейший! – В глазах Ивана Константиновича блеснули слезы. – Я недостоин столь хороших слов, но я их не забуду… Пришел же я к вашему святейшеству со своими грехами… Хочу оставить мир… Романову есть что отмаливать… Я теперь развожусь… Это по нынешним временам много проще, и все равно, знаете… Я зять сербского короля… Династические проблемы, международные обязательства… Впрочем, мое теперешнее нищенство – хороший помощник при разводе. Благословите, я буду смиреннейшим из иноков.

Тихон взял со стола образок преподобного Сергия Радонежского:

– Здесь частица мантии преподобного. Да хранит вас Господь.

Великий князь быстро наклонился, поцеловал святейшему руку и вышел… Сердце кинулось вослед. Человек царского рода, но такой близкий, такой нужный Церкви… Вот кто будет замечательным епископом… И во дворцах живал, и в окопах… В стороне держали от государственных дел семейство поэта К.Р. А ведь отец Константина Константиновича в считаные годы создал в России военно-морской флот. Именно создал, парусники-то уж никуда не годились.

– Чудны дела Твои, Господи! – помолился Тихон и открыл Евангелие. Он читал теперь Откровение святого Иоанна: «И увидел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет». Подумалось: «Господи, звезды на своих местах стоят, но то же ли небо над нами? Та же ли земля в ногах?»

Немцы хозяйничали на Украине. Забрали весь торговый флот, более двух с половиной тысяч судов, захватили судостроительные заводы Николаева.

Красный комиссар Гуковский на Четвертом чрезвычайном съезде Советов объявил: расходы республики достигли восьмидесяти миллиардов при шести миллиардах дохода.

Готовился декрет, по которому «памятники, воздвигнутые в честь царей и их слуг и не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны, подлежат снесению с площадей и улиц».

А на Соборе статья за статьей обсуждался проект приходского устава.

Сорок два оратора выступили по вопросу выборного замещения священников, диаконов, псаломщиков. Народу властвовать в церковных делах нравилось.

В одном селе на Владимирщине, угостившись водкой, мужички заставили священника дать голосистому парню облачение и допустить к службе: хотелось поглядеть, хорош ли будет в диаконах. Подобные «смотрины» были отнюдь не единственные.

Собор работал спокойно и усердно, ибо видел: у Церкви есть непреклонный, бесстрашный патриарх.

Постановления и послания Тихона доходили до всех уголков России.

Святейший призывал пастырей «крепко стоять на страже Святой Церкви в тяжкую годину гонений, ободрять, укреплять и объединять верующих в защите попираемой свободы веры православной и усилить молитвы о вразумлении заблудших». Прямо указывал: «При всех приходских и бесприходских церквах надлежит организовать из прихожан союзы (коллективы), которые и должны защищать святыни и церковное достояние от посягательства… В крайних случаях союзы эти могут заявлять себя собственниками церковного имущества, чтобы спасти его от отобрания в руки неправославных и даже иноверцев. Пусть храм и церковное достояние останутся в руках людей православных, верующих в Бога и преданных Церкви». Указывал патриарх и меры борьбы. «В случае нападения грабителей и захватчиков на церковное достояние следует призывать православный народ на защиту, ударяя в набат, рассылая гонцов…»

Опасаться было и чего, и кого. Даже красный трибун Горький уличал власти в расхищении народного богатства. «Грабят изумительно, артистически, – писал он в “Новой жизни”. – Грабят и продают церкви, военные музеи, продают пушки и винтовки, разворовывают интендантские запасы, грабят дворцы бывших великих князей, расхищается все, что можно расхитить, продается все, что можно продать, в Феодосии солдаты даже людьми торгуют: привезли с Кавказа турчанок, армянок, курдок и продают их по 25 рублей за штуку. Это очень “самобытно”, и мы можем гордиться – ничего подобного не было даже в эпоху Великой французской революции». Горький, возможно, не знал, что работорговля в Феодосии была достаточно длительная по времени. Сначала за «штуку» солдаты просили по сто сорок рублей. Это уж когда на рынке появился избыток, товар упал в цене.

Недаром в очередном послании смиренный Тихон писал: «Позором покрылась наша Родина… С поля ратного, пред лицом врага иноземного бежите вы с оружием в руках, чтобы этим же оружием расстреливать друг друга в междоусобной борьбе».

Но вот до Собора дошли слухи: в Новочеркасске объявилось белое воинство. Есть сила, которая спасет святую Русь.

Митрополит Антоний приехал к Тихону поговорить с глазу на глаз.

В кабинете святейшего каждый предмет, каждая вещь, казалось, пребывали в сосредоточенном покое. Тихон же был частью этого покоя. И вот явилась туча, с которой то и дело слетали молнии.

Роняя матерки – для Тихона это было чудовищно, но терпел, – Антоний ходил туда-сюда, и архиерейское лицо его сияло свирепой мужицкой радостью.

– П…ц! Жидовской власти – п…ц! Скоро им такое кольцо устроят – как мыши забегают. На этом свете еще будут гореть.

Сел в кресло. Приподнял бровь, улыбнулся:

– Святейший! Что смотришь так настороженно? Бог-то ведь с нами! – И снова разразился удивительно заковыристой и очень счастливой бранью.

Тихон опустил глаза.

– Ишь какие мы нежные. Не буду, не буду. Генерал Алексеев собрал из офицеров, из юнкеров, из кадетов – а это же свет наш и цвет – ар-ми-ю! Добровольческую армию. Главком – Корнилов, штаб отдан Лукомскому. Алексеев – верховный. Деникин возглавил первую, самую отборную дивизию.

– Дай-то Бог! – сказал Тихон.

– Дай-то Бог! Мне хочется ежеминутно кричать «Ура!». Святейший, Собор не может быть в стороне! Дело освобождения Родины – наше, святительское. Необходимо как можно скорее принять воззвание к России.

– А не разгонят ли большевики Собор, как разогнали Учредительное собрание…

– Немцы вот-вот возьмут Петербург. Большевикам надо думать, куда им бежать.

– Проект воззвания у вас, видимо, приготовлен.

Антоний, улыбаясь, положил лист, исписанный крупными буквами, размашисто. Тихон прочитал.

– Кратко, сильно… Однако так нельзя. Призывать народ к восстанию мы не можем.

– Пишите как умеете! – вспыхнул Антоний.

– Мой вариант послания будет готов в середине дня. Сделаем так: оба проекта надо обсудить в узком кругу. Приезжайте вечером на квартиру Василия Павловича Шеина… А теперь поговорим о вас. Я не вижу другого кандидата на Киевскую митрополию. Украину захлестнул сепаратизм. Сохранить братство русских и украинцев может только общая вера.

Антоний слушал, попыхивая в бороду. Тихон заторопился:

– Я понимаю, сколь тяжек сей крест, но за вас и север Украины, и Волынь. Противопоставьте истеричности националистов величавую уверенность в своих силах… У меня был человек гетмана Скоропадского. Павел Петрович не забыл, что он когда-то имел честь находиться в свите императора. Против Антония (Храповицкого) у гетмана возражений не будет.

– Скоропадскому что немцы скажут, то и сделает… А что он от вас-то хотел?

– Благословения.

Вечером на квартире секретаря Собора Шеина собрались – Антоний, Арсений (Стадницкий), Самарин, протопресвитер Любимов, протоиерей Рождественский, князь Евгений Николаевич Трубецкой… Остановились на более смиренном тихоновском проекте. Это было не воззвание к народу, а письмо – призыв к генералу Корнилову спасти Россию. Самарин и Любимов высказались против. Обсуждать подобный документ на Соборе – безумство, но Антоний был тверд.

Послание в Лиховом переулке зачитал Шеин. Зал ответил гробовой тишиной. Самарин осудил письмо, его поддержал епископ Иоанникий. На том обсуждение и закончилось.

Но жизнь мчалась, как на вороных. Скоро Собор слушал еще одно послание святейшего.

Брестский ленинский мир Тихон принял как надругательство над Русским государством. Слова документа дышали гневом и болью. «Благословен мир между народами, ибо все братья, всех призывает Господь мирно трудиться на земле, для всех уготовал Он Свои неисчислимые блага… Но тот ли это мир, о котором молится Церковь, которого жаждет народ? – вопрошал святейший. И сам же отвечал: – Заключенный ныне мир, по которому отторгаются от нас целые области, населенные православным народом, и отдаются на волю чужого по вере врага, десятки миллионов православных людей попадают в условия великого духовного соблазна для их веры, мир, по которому даже искони православная Украина отделяется от братской России, и стольный град Киев, мать городов русских, колыбель нашего крещения, хранилище святынь, перестает быть городом державы Российской, мир, отдающий наш народ и Русскую землю в тяжкую кабалу, такой мир не даст народу желанного отдыха и успокоения, Церкви же православной принесет великий урон и горе, а Отечеству неисчислимые потери».

Ленин, разбазаривая страну, оттягивал конец своей насильственной власти, выживал. Патриарх же Тихон был озабочен судьбой державы. Голос его послания по поводу Брестского мира суров и величав: «Святая православная Церковь, искони помогавшая русскому народу собирать и возвеличивать государство Русское, не может оставаться равнодушной при виде его гибели и разложения».

Святейший не отстранялся в этот роковой момент от политики, решительно восставал против властей, разорявших Отечество.

«По долгу преемника древних собирателей и строителей земли Русской, святителей Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Ермогена, – заявлял патриарх православному народу и всему белому свету, – мы призываемся совестию своею возвысить голос свой в эти ужасные дни и громко объявить пред всем миром, что Церковь не может благословить заключенный ныне от имени России позорный мир. Этот мир, принужденно подписанный от имени русского народа, не приведет к братскому сожительству народов. В нем нет залогов успокоения и примирения, в нем посеяны семена злобы и человеконенавистничества. В нем зародыши новых войн и зол для всего человечества».

Репрессий от властей не последовало. Не все-то ленинцы приняли такой мир. При голосовании в ЦК Ленин получил семь голосов при пяти против и одном воздержавшемся.

Собору пришлось тревожиться о другом. Горькая весть пришла из Тверской епархии. В пустынь преподобного Нила явились солдаты, забрали ключи от храма и, кощунствуя, пытались вскрыть раку. На игумена направили револьвер, требуя снять крест. Игумену пришлось подчиниться. Обшарили алтарь, ища какие-то несметные богатства. Слава Богу, в монастырь прибежали крестьяне окрестных сел и деревень, и солдаты, перепугавшись, убрались.

Торжество православия

Торжественная служба в первое воскресенье Великого поста состоялась в храме Христа Спасителя.

Патриарху сослужили митрополит Антоний, приехавший из Киева, Владимирский митрополит Сергий, архиепископы, епископы, архимандриты, протоиереи, все пресвитеры Успенского собора и архидиакон Константин Розов.

Казалось, вся Москва втиснулась в храм, спасаясь от бури, разметавшей на части государство и саму жизнь.

Только в храме и осталась мудрая вечность. Здесь все еще торжествовала правда, не убитая ложью людей, присвоивших себе имя защитников народа.

Всякая служба архидиакона Розова потрясала прихожан, но теперь, охваченный священным пламенем, он был устами великой России. Символ веры, сказанный им Богу, пронзал сердца не звуком, но сутью слова. Всякий в храме понимал: это Россия клянется Троице и матери-Церкви быть по правую сторону.

– Сия вера апостольская, сия вера отеческая, сия вера православная, сия вера Вселенную утверди, – пел Розов древним, очень простым и воистину величавым распевом.

И даже старым, усталым от жизни людям открывалось: их собственная вера есть твердь Вселенной, их душа, проведшая век в тесноте обыденности, на самом-то деле – необъятная душа мира сего… От такого пения не сразу очнешься, но Розов уже провозглашал анафему. И опять это был не голос человека, служителя храма, – само Небо низвергалось на землю, сокрушая нечисть.

Отцы пресвитеры вторили архидиакону, и чудилось – гулы жутких подземелий согласно отвечают Небесам.

Все ждали самого страшного: проклятия новой власти. И вот – а-а-на-а-фе-е-ма! В сердцах – побеги надежды на спасение. Как само спасение – ликующие многолетия патриарху Московскому и всея России, единственному русскому столпу, противостоящему безумству всемирной революции.

Власти и на этот раз смолчали. Более того, на Соборе появился епископ Нестор Камчатский, отпущенный большевиками из Таганской тюрьмы.

Владивосток занял японский адмирал Като. Французы и англичане высадили десант в Мурмане, в Архангельске. Комиссаром по военным и морским делам стал Троцкий, палочка-выручалочка большевиков.

Правительство Ленина перебралось в Москву, и большевики принялись очищать новую свою столицу от разбойников. Двадцать шесть особняков, где блаженствовала братва анархистов, перешли к «народу». Не обошлось без стрельбы. Бывший Купеческий клуб брали с боем.

На третий день Пасхи святейший Тихон служил литургию в Марфо-Мариинской обители. Потом был молебен, и патриарх остался отобедать в келии великой княгини Елизаветы Федоровны. Говорили об Иоанне Константиновиче.

– Я вижу в нем чудесного архиерея, – признался Тихон. – Таких чистых, высоких духом людей среди архипастырей не так-то уж и много. Но! Ах, это несчастное «но»! Отцу Иоанну, он ведь диакон, лучше бы всего выехать за пределы России. И поскорее.

Увидел, как напряженно, настороженно смотрит Елизавета Федоровна.

– Я сказал что-то неудобоваримое?

– Мне тоже со всех сторон приходят предложения о немедленном выезде… Особенно германское посольство старается: вы – немка, что вас связывает с Россией? Плечами пожимают. А связывает меня с Россией – судьба и православие. Чашу надо пить до дна. Да и как оставить сестер, обитель? Это же детище мое… Вашему святейшеству тоже бы ведь надо поберечься!

– Пастырь без стада – это пустой дудец в рожок. А за Иоанна Константиновича, простите меня, тревожусь…

– Он себя любит называть Иваном, по-русски… Я думаю, дети Константина Константиновича останутся с Россией до конца, каким бы он ни был, этот конец.

– Господи, ничего ведь другого не остается, как самим – без армий, без ружей – стоять за Россию. Хватит ли нашей жизни увидеть Родину воспрявшей, преображенной!

Уехал Тихон из обители в четыре часа. И тотчас, словно отъезда святейшего ждали за углом, явился комиссар с латышами. Приказал собираться. На сборы дал полчаса.

Разделить судьбу Елизаветы Федоровны решились две сестры: Варвара Яковлева и Екатерина Янышева.

Увезли в Пермь, где ссылка соединила великую княгиню с родственниками. Здесь же томились неизвестностью внук Александра II Сергей Михайлович со своим секретарем Ремезом, великий князь Владимир Палей и три сына Константина Константиновича: Иван, Константин, Игорь.

Вторая сессия Собора закончилась замечательным деянием: к лику святых отцов Русской православной церкви был причислен третий епископ, Иркутский преосвященный Софроний (в миру Стефан Кристаловский). Святитель родился при Петре I, монахом стал при Петре II, при Анне Иоанновне управлял Красногорским монастырем в Полтаве, при Елизавете Петровне – Александре-Невской лаврой и при ней же, пятидесяти лет от роду, в сане епископа занял пустовавшую семь лет Иркутскую кафедру. По делам Божьим ходил в Нерчинск, в Якутск, служил православию и России до самого дня своего преставления 30 марта 1771 года, на второй день Пасхи. Исследование мощей было проведено еще в 1909 году, вышла брошюра с описанием шестидесяти пяти чудес. Сибиряки издавна почитали Софрония своим небесным заступником, и почитание это усилилось, когда в пожаре 1917 года сгорели рака и мощи. Собор принял решение останки святителя положить в ковчежец, память совершать 30 марта. Деяние подписали патриарх и тридцать восемь митрополитов, архиепископов, епископов, бывших на Соборе.

В эти же дни святейший Тихон направил послание архиепископу Астраханскому Митрофану о прославлении святителя Иосифа, убитого в Астрахани Стенькой Разиным. Стеньку Разина большевики объявили своим красным святым, а скульптор Коненков поставил кровавому атаману памятник на Красной площади. Впрочем, недолговечный, деревянный, да ведь и уродливый.

Крестным ходам церковников большевики противопоставили демонстрацию трудящегося народа во славу 1 Мая. Демонстрацию привели туда же, куда стекались крестные ходы, – на Красную площадь. И должно быть, для посрамления безбожников Господь явил Москве чудо. Ветер разорвал алое полотнище, которым большевики прикрыли на Троицких воротах икону святителя Николая, и расстрелянный образ просиял народу.

На собрании Совета московских приходов Тихон сообщил:

– В день празднования перенесения мощей Николая Чудотворца мы приняли решение совершить крестный ход к Никольским воротам.

Участники собрания стали просить святейшего перенести шествие с 9-го на 6-е, на воскресенье.

Председательствующий Самарин поддержал эти предложения:

– В воскресенье рабочие будут свободны, да ведь и священники. В большинстве храмов есть приделы Николая Чудотворца, девятого церковные причты будут служить молебны.

Патриарх согласился, и Москва вновь была потрясена всенародным крестным ходом.

Но ведь и новая власть удивляла живучестью! Большевики раз за разом подавляли восстания казаков, походы генералов. Застрелился Каледин: понял – страну к старому не вернуть. Снарядом мортиры в бою под Екатеринодаром был убит грозный Корнилов. Екатеринодар взять у красных не удалось. Алексеев, опытнейший генерал царя, терпел поражение за поражением. Остатки Добровольческой армии – три-четыре тысячи штыков – осели в Задонье, под командой теперь уже Деникина.

В городах не было хлеба. Большевики и тут не растерялись. Создали продотряды, начали выгребать кулацкие потаенные хранилища, но действовали остервенело, оставляя большие крестьянские семейства не только без семян, но и без горсти муки… А в кулаки красные герои записывали всех работящих мужиков.

Поражали новые декреты властей. Упразднили нотариусов и заодно – Академию художеств.

В пасхальные дни 1918 года официальным знаменем Советской республики стало Красное знамя. Но вот что замечательно. В это же самое время торжество православия из внешнего, государственного, сановного – стало народным.

13 мая, когда ВЦИК и СНК приняли декрет «О предоставлении комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими», святейший Тихон был в Богородске.

Патриарха сопровождали митрополит Владимирский Сергий, архиепископы Кишиневский Анастасий, Коломенский и Можайский Иоасаф, Американский Евдоким, епископы Уральский Тихон, Серпуховской Арсений, Верейский Сильвестр.

Служба шла в Богоявленском соборе и была триумфом настоятеля протоиерея отца Константина Голубева, противораскольнического миссионера, благочинного Богородска и Павловского Посада. Заботами батюшки был устроен этот дивный праздник в крае, известном своей революционностью. Здесь жил трудовой народ, сплоченный фабричными гудками. Производили текстиль, узорчатые платки, шали, парчу, шелка…

Крестные ходы пришли к Богоявленскому собору из восьмидесяти пяти сел! Сто тысяч богомольцев с патриархом впереди – многолюдье для Богородска невиданное и небывалое – двинулись с пением псалмов вокруг города.

На большой площади был устроен молебен.

И все казалось: отныне жизнь не может быть скверной, ибо сатана повержен.

В Петрограде

Выезд в подмосковный Богородск был для Тихона первым в сане патриарха. Теперь его ждал Петроград. Большевики поломались-поломались, но разрешение покинуть Москву дали. Расщедрившись, предоставили отдельное купе. Святейший ехал с келейником и с Розовым. Но железнодорожники воспротивились этакому унижению святейшего, подали отдельный вагон.

Ко встрече патриарха в бывшей столице империи готовились и христиане, и безбожники.

В мае в Тенишевском училище власти устроили диспут «Борьба с Богом». Новый «светлый» мир представлял начальник антирелигиозной пропаганды Шпицберг, старый мир суеверий и предрассудков – батюшка Введенский. Два говоруна-иудея должны были разыграть блистательное представление, но после доклада Шпицберга на сцену поднялись передовые старшеклассники и объявили: «Зачем нам слушать попа? Он будет учить не как бороться с Богом, а как с Богом жить. Довольно старых сказок!» Школьников поддержал матрос, по моде увешанный пулеметными лентами:

– Ваш поповский Бог негодяй. Его надо шлепнуть и – баста!

Введенскому все-таки дали слово, а он и в окопах умел говорить. Победил безбожника огнем вдохновения, ушел со сцены под овацию.

Однако красные матросы, почитавшие себя в ответе за правое дело революции, не сдались. Узнавши, что патриарх собирается молиться в Кронштадте, постановили: приедет – расстреляем.

Готовились ко встрече патриарха в Петроградской ЧК. За день до прибытия святейшего к самому Моисею Соломоновичу Урицкому молодцы в кожанках доставили Митрофана Митрофановича Колтовского. Дворянин, офицер, избранный революционными солдатами командиром, он работал теперь заведующим постановочной частью Академического драмтеатра и оставался прилежным христианином. Епископ Артемий Лужский, назначенный митрополитом Вениамином отвечать за охрану святейшего, поручил Колтовскому руководить добровольцами.

– Почему не доложили? – спросил Урицкий, смягчая угрожающий вопрос мягкой интонацией. – У вас целое войско собрано.

– Не знаю, – ответил Колтовский, – не знаю, кому докладывать.

– Будет ли у ваших людей оружие?

– Сказано, чтоб ни ножей, ни револьверов. Всей нашей власти – белая повязка.

– Если будет порядок – нам работы меньше. – И с какой-то безнадежностью Урицкий сказал о главном: – Предупреждаю. Произойдут эксцессы, полетят фуражки или кого-то побьют – мы вас арестуем.

На каждой остановке поезда патриаршего благословения ожидали многолюдные крестные ходы. Россия показала самозванным властям, кто ее истинный вождь.

На границе епархии святейшего Тихона встретил преосвященный Артемий.

– Ну что? – спросил Тихон, усаживая владыку напротив себя, у окна. – Прихожане в кожаных тужурках нас будут встречать?

– Когда народу очень много, – улыбнулся Артемий, – глаза мозолить остерегаются. А народу будет очень много.

– Ах, какой свет! – Тихон приник к стеклу. – И небо, небо! Я только теперь понимаю, что мне было так дорого на Аляске. Близкое небо. Эта особая северная прозрачность. Свет.

Артемий улыбался:

– Ради вашего святейшества такая благодать. Недели две дожди нудили. Беспросветные. Само светило приветствует – первого патриарха, шествующего в сей край.

– А ведь верно! Святейший Адриан отошел ко Господу в 1700-м… Петербурга в помине не было.

– Господи, да разве это не удивительно! В Москве избирают патриарха, а власть, чуждая православию, переезжает именно в Москву, ибо патриарх должен жить в стольном граде. Патриарх Руси – патриарх Московский.

– Подъезжаем, – сказал Яков Анисимович, подавая святейшему куколь.

– Да, да! – Тихон прикрыл глаза, творя молитву и сосредотачиваясь.

Когда отворились двери вагона – услышали: звонят. Пасхально, радостно.

На перроне хоругви, иконы, священники островком и картузы, косоворотки – питерские рабочие.

Митрополит Вениамин шагнул навстречу под благословение святейшего, речь его была короткой, проникновенной. Заканчивая, сказал:

– Духовенство и верующие готовы за Христа и Церковь понести любые жертвы и даже умереть.

Тихон улыбнулся:

– Умереть нынче немудрено. Нынче труднее научиться, как жить.

Народ раздался, пропуская святейшего и владык к экипажам.

Знаменская площадь сплошь запружена крестными ходами. На Старо-Невском проспекте тоже крестные ходы. Было оставлено место для проезда экипажей в одну сторону. Святейший стоял, благословляя народ. Сказал Вениамину:

– А на мне ведь поясок. Тот самый!

– Какой поясок? – не понял владыка.

– Тот, что вы привезли мне от игуменьи матушки Ангелины.

– Батюшки Иоанна Кронштадтского?

– Батюшкин. О, я теперь знаю, каково приходилось незабвенному молитвеннику. – И снова поднял обе руки, благословляя народ.

У входа в лавру святейшего встретили викарные епископы Нарвский Геннадий, Ямбургский Анастасий, Ладожский Мелхиседек, две сотни священников, шестьдесят диаконов.

В соборе и во время молебна Тихона не покидало странное чувство: сердце билось, как в первое пришествие сюда, словно был он опять абитуриентом, и академия и город казались золотой горой, и на горе этой для счастливцев сияла необычайная жизнь, великая служба, весь мир был над ним, а он ждал чуда, и чудо свершилось. Бывший семинарист взошел не только на гору, но на самый ее верх, и от него ждут ныне дивной благодати, может, и самой жизни.

После службы святейшего отвезли на Фонтанку, на Троице-Сергиевское подворье.

Вечером с Яковом Анисимовичем святейший походил по городу. Ночь стояла белая – чудо петебургское.

– Мы все говорили – новая столица, юный град, а посмотри, Яков, какая всюду ветхость проступила, – сказал Тихон печально, окидывая взором угрюмые здания в подтеках, разбитую вдрызг мостовую, выбоины на тротуарах. – Словно некий князь молодился-молодился, а однажды проснулся, увидал, что разорен, и забыл набелиться, нарумяниться, паричок на лысину натянуть.

И все же величие, островами, еще хранилось в городе императоров. Дивная служба прошла в Исаакиевском соборе. Впрочем, может быть, главным ее украшением стал архидиакон Розов, москвич, заполнивший голосом своим просторы храма. Вместо хора, распущенного по бедности, пели диаконы, все шестьдесят.

Приветствовал святейшего молодой священник Николай Платонов. Лицо его дышало вдохновением, каждое слово сверкало, как бриллиант.

– Ах, Господи! – прослезился святейший. – С такой верой, с такою жаждою добра мы – неодолимы. Господь не оставит нас.

И тотчас наградил отца Николая камилавкой.

А батюшка-то был молодой, да ранний. Не вера сияла в его словах. Не любовь рождала эти проникновенные пассажи, но стремление быть замеченным, всплыть к солнцу из пучин обыденности. И всплыл. Предал, не задумываясь, патриарха, православие и саму душу. Стал сексотом ГПУ, по его наводке пошли под расстрел, по тюрьмам и лагерям десятки батюшек. Александр Иванович Введенский был Николаю другом молодости. Почуяв выгоду, прыткий батюшка перескочил в «Живую Церковь», удостоился сана митрополита. Женатого, разумеется. Но когда в 1937 году Ежов принялся сажать не только тихоновцев, но и обновленцев, заложил всю свою живоцерковную рать – добрую сотню батюшек – и сложил с себя сан. Стал хранителем Музея истории религии. Умер в блокаду.

Всему этому быть, а пока – город жил праздником встречи с патриархом. Венцом торжества – Вознесение. Литургию святейший служил в Казанском соборе. Служба закончилась грандиозным крестным ходом. Народ заполонил набережную Екатерининского канала, Невский проспект, Казанскую площадь.

И так совпало: у отца Философа Арнатского в этот день были именины. Святейший почтил пастыря, пошел к нему в гости. Дом батюшки стоял недалеко от собора. Народ, зная, что патриарх не уехал, не расходился до четырех часов, и Тихон несколько раз выходил с именинником и владыками на балкон благословить верных христиан.

Всякий день приносил радость. Служил святейший в Иоаннов-ском монастыре, на могиле отца Иоанна Кронштадтского, служил в Скорбященской церкви, на Благовещенском подворье.

Посетил два торжественных собрания. Братство приходских советов устроило патриарху прием в Исидоровском училище, а на Стремянной улице святейший принял депутацию города. Их оказалось свыше двухсот.

От поездки в Кронштадт Тихона отговаривали усердно, но он был тверд.

– На то и пастух, чтоб волков от стада гнать. Если что и затеяно дурного, батюшка Иоанн не оставит нас.

По кронштадтским улицам к собору святейший ехал в открытой коляске. Толпы народа не помещались на тротуарах, и приходилось двигаться медленно.

Вдруг к экипажу подскочил матрос с бомбами на поясе:

– Благослови меня!

– Не благословлю! – громко сказал Тихон. – На твоих руках кровь.

Хулиганская улыбка сошла с лица вояки, стоял, смотрел на свои ладони.

Уже у самого собора к коляске протиснулась старушка, сунула сверток в руки святейшего. Посмотрел – два куска мыла. Драгоценность восемнадцатого года.

После молебна Тихон, желая быть с народом, вышел на площадь, говорил о Кронштадтской крепости. Она и страну обороняет, она же и твердыня духа, ибо батюшка Иоанн с нами и зовет к единению. Все мы тело Церкви нашей. Враги хотели бы расчленить его, разодрать на куски, но не могут. Крепка молитва батюшки.

Прощаясь с Петроградом, святейший побывал в Духовной академии, молодость свою навестил. Литургию служил в лавре. Здесь же состоялась хиротония единоверческого епископа Охтинского Симона (Шлеева). Вручая пастырский жезл, святейший напутствовал преосвященного старообрядцев:

– Разошедшиеся пути наших пращуров соединились вновь вот уже сто восемнадцать лет назад. Единоверчество живо и дает добрые плоды. Одна у нас дорога, указанная Спасителем Иисусом Христом. Но помни. Пастырский посох как столп света. Паства на него и смотрит, не под ноги, зная, что их вождь выбрал для них стезю, пригодную для ходьбы. Да будет всякий день пастырства твоего как первый, когда особенно чувствуется и радость, и великая ответственность.

А потом святейший вышел на амвон с прощальным словом к петроградцам:

– Нельзя не заметить увядания этого града. Вместе со всей Родиной нашей большие терпит он скорби и поношения… Но я взираю на вас с утешением, потому что вы знаете, в чем заключается наше спасение… Была бы только крепка вера православная, только бы ее не утратил русский народ. Все возвратится ему, все будет у него, и восстанет он, как Иов с гноища своего. – Закончил молитвой к святому Александру Невскому: – Вспомни землю нашу, когда-то обильную, текущую медом и млеком, а ныне оскудевшую. Спаси, угодник Божий, своим предстательством пред Престолом Божиим всех верных рабов Твоих, уповающих на Тя и прибегающих под кров Твой святой.

Протекли шесть дней, как единый час, радостно, как пасхальный возглас: «Христос воскресе!»

Уезжал в Москву победителем, не ведая, что деятельность его признана властями вредоносной и ЧК ждет его в Чудове.

Пассажиров в патриаршем вагоне прибавилось, сели два церковных старосты, приезжавшие из Москвы. Люди хозяйственные, они запаслись несколькими бутылками водки с обильной закуской. Константин Васильевич Розов, покоривший своим пением и исконных петербуржцев, и новоявленных петроградцев, был рад попутчикам. После праведных трудов – расслабиться не грех. Патриарший келейник Яков Анисимович присоединился к честной компании. А святейший даже от чая отказался, лег спать. В дороге сон сладок, а в Москве дела ждут, и, наверное, не радостные.

Снилось: он в Клину, на зеленом бугорке, усыпанном золотыми цветами, на розовом камне, похожем на рыбу. Сладко быть ребенком, и он вкушал эту сладость, но какая-то тревога мешала ему. Хотел домой убежать – и вдруг понял: у него нет дома. И тотчас увидел: толпы людей, заполонив землю, потоками вливались в море. И море было вместо неба. И каждый, каждый смотрел на него, и те, кого уносило, – молили его глазами, а он – ребенок, пробудившийся от снов младенчества.

– Господи! – простонал Тихон, торопясь разбудить себя.

Проснулся – Клин. Но другой, подмосковный, где Чайковский жил.

Пошел в салон. Боже ты мой! На столе бутылки, объедки. Константин Васильевич на диване – винодышащая гора, на другом – подтянув коленки к подбородку, Яков Анисимович…

Разбудил.

– Вот навестила бы нас ЧК! Такой праздник для них – патриарх в загуле.

– Бражничали-то мы, – сказал мрачно Константин Васильевич.

– Думаешь, дохнуть бы меня попросили?

– Обошлось, – виновато вздохнул келейник Яков.

Обошлось. В Чудове чекисты задержали для осмотра не тот поезд. Железнодорожники схитрили, уберегли святейшего от ареста в глухом местечке.

Кровавые реки

Московские комиссары отобрали семинарию. Румынская церковь отторгла Кишиневскую епархию.

Пролилась кровь православных в Павловском Посаде, в Омске, в Твери, в Туле.

Тихон разослал через посольства известительные письма о гонениях на Церковь: Константинопольскому патриарху, христианам Каира, Синая, Далматии…

Боролся с сатанинской властью открыто, но его пытались втянуть в игры закулисные, благословлять террор и оккупацию российских территорий.

Троицкое подворье нежданно посетил видный работник французского посольства граф де Шевильи, с ним приехал представитель консульства Рене Маршан.

– Новые власти России, – сказал граф, – стараются копировать французскую революцию. Французская революция утонула в крови… Мы могли бы помочь вашему святейшеству покинуть страну.

– Благодарю вас, но я – пастырь.

– Вы – мужественный пастырь! – Де Шевильи поклонился. – Тогда позвольте спросить: где, в ком, в чем видите вы спасение России от страшных бедствий? Считаете ли вы, что новая власть способна дать стране благоденствие?

– Ленина и Троцкого охраняют китайцы. Аресты производят латыши, в ЧК – иудеи. Россия в плену.

– Тогда я позволю себе задать и такой вопрос: готовится открытие Восточного фронта. Русское сопротивление в Приморье получит поддержку Японии, в Сибири и на Волге ударной силой Белого движения стал чехословацкий корпус. Союзные войска высадились на севере России, еще более крупный десант возможен на юге. Благословляете ли вы действия союзных армий?

– Брестский мир – позорное клеймо на челе России, но, – Тихон посмотрел в глаза дипломата ясно и твердо, – вмешательство Церкви в политику невозможно. Как гражданин, я сочувствую всякому освободительному движению, как пастырь – обращаю душу к Богу и смиренно предаюсь Его святой воле.

Французы остались довольны беседой.

Союз защиты Родины и свободы готовил восстание в Ярославле и в Рыбинске. Ярославль был избран для отвлекающего удара, заговорщикам нужны были военные склады и пушки Рыбинска.

В Москве чекисты опередили, арестовали сто офицеров, членов Союза.

А у Церкви были свои дела. В День перенесения мощей святителя мученика Филиппа, 16 июля по новому стилю, патриарх совершил молебен в Успенском соборе. Призывал молить за императора православного. То была последняя молитва за Николая при жизни его.

Мученик Филипп проводил, мученик Андрей Боголюбский – принял. Злодейство совершалось ночью, звериное, хотя кто-то из убийц-талмудистов постарался придать ему вид ритуального жертвоприношения.

19 июля в газете «Известия ВЦИК» появилось сообщение: правительство одобрило расстрел бывшего царя. Всю правду сказать не посмели: семья-де переведена в безопасное место.

Патриарх срочно созвал Соборный Совет. Панихиду по убиенному государю решили служить в Казанском соборе, в праздник явления иконы Казанской Богоматери. Архипастырей и пастырей России святейший благословил молиться о новопреставленном мученике.

Опасаясь ареста, Тихон не подготовил письменного текста своего слова. Говорил экспромтом, но священник Казанского собора сумел записать проповедь.

«К скорби и к стыду нашему, – говорил патриарх, – мы дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Божьих уже не только не признается грехом, но оправдывается, как нечто законное. Так, на днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший государь Николай Александрович по постановлению Уральского областного Совета рабочих и солдатских депутатов, и высшее наше правительство – Исполнительный комитет одобрил это и признал законным… Мы должны, повинуясь учению слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его… Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточают в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы все это перетерпеть…»

От боли забыл святейший свои же слова: умереть нынче немудрено, труднее научиться, как жить.

Власть и совесть – понятия несовместимые. На другую ночь после расстрела царской семьи убивали ближайших родственников царя и царицы. Могилой Елизаветы Федоровны и великих князей стала заброшенная шахта в Алапаевске. Возможно, ради большей секретности – выстрелы могли обозначить место злодеяния – чекисты сталкивали своих жертв в шахту. Шестеро их высочеств, дворянин Ремез, крестьянка Варвара Яковлева – вот восемь мучеников в синодник Свердлова, Троцкого, Ленина.

Убить столько людей шито-крыто не получилось. Шахта огласилась стонами. Тогда чекисты, добивая живучих, бросили в пропасть несколько гранат.

Когда Белая армия заняла Алапаевск, люди указали следователям страшное место. Открылась еще одна страница в подвижнической жизни Елизаветы Федоровны. Она и старший сын Константина Константиновича Иоанн упали на выступ, пролетев не более пятнадцати метров. И остались живы. Осколки гранат ранили Иоанна в голову. Елизавета Федоровна своею рубашкою перевязала его. Умерли они от истощения сил.

Но это не конец трагедии. Упокоение в Уральской земле восьми мучеников оказалось временным. Боясь, что большевики надругаются над останками, белые, отступая, увезли гробы в Читу. Захоронили в Покровском женском монастыре.

Но, Господи! Разве не Твоей волей совершается всякое дело человеческое! Не приняла Русская земля Романовых. Не есть ли скитальчество гробов их высочеств – возмездие императорскому дому? Романовы начали свое царствие злодейством: повесили четырехлетнего сына Марины Мнишек, претендента на престол убрали. На земле все прах, да Небо помнит. Через полгода восемь гробов снова были в дороге. Пристанище нашли в Китае, в Харбине. Но гробы Елизаветы Федоровны и Варвары Яковлевой были востребованы самим Иисусом Христом. В январе 1921 года через Шанхай океаном доставлены были в Порт-Саид и в Иерусалим. Святых мучениц похоронил патриарх Дамиан в усыпальнице Марии Магдалины.

Но вернемся в 1918 год. Восстание в Ярославле, к изумлению белогвардейцев, оказалось успешным. Рыбинск офицеры и местные буржуи тоже взяли, а вот к пушкам их не подпустили. Остатки отрядов поспешили рассеяться. В Ярославле белые продержались семнадцать дней. Успели восстановить администрацию царского времени, расстрелять Нахимсона и сотню других начальников. Ждали помощи из Архангельска, от англичан. Не дождались. Ярославль большевики вернули, обрушив на город огонь тяжелых орудий… Начались расправы. Монахи помогали белым, и красные ставили братию к стенке с легким сердцем – заслужили.

И однако положение большевиков казалось безнадежным. Чехословацкий корпус взял Казань, Сызрань, Симбирск, Самару. В Самаре появилось белое правительство: Комитет Учредительного собрания. Юг был занят Деникиным. Урал – белоказачеством. Случилось восстание в Муроме. Земля под ногами Ленина и Троцкого пылала.

Вот почему такие жестокие телеграммы рассылал по стране пролетарский вождь:

«В Нижнем явно готовится белогвардейское восстание. Надо напрячь все силы, составить тройку диктаторов, навести тотчас террор. Расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т. п. Ни минуты промедления. Надо действовать вовсю: массовые обыски. Расстрелы за хранение оружия. Массовый вывоз меньшевиков и ненадежных».

В Пензу: «Провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных – запереть в концентрационный лагерь вне города».

Ленину вторили его сподвижники:

«Время архивоенное, надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, особенно в Питере». Это призыв Зиновьева к мести за убийство комиссара Володарского.

Святейший читал почту. Елизавета Щукина из Нижнего Новгорода просила в долг сто рублей. Умер от чахотки сын, иерей Анатолий, оставил без средств жену и двух девочек.

Елена Успенская, жительница Ярославской губернии, поздравляла с днем ангела. «У нас пока тихо, – писала она, – народ здесь очень хороший, только страшно, если силой будут брать хлеб у крестьян, т. к. добровольно не хотят давать, у нас не хлебный край».

Духовная дочь Мария Кацаурова писала о последствиях ярославского мятежа: «В квартире только стекла выбиты и крыльцо разбито. У Лели от волнения и беспокойства о нас во время пожара на Соборной площади – она в это время была на службе и знала, что вокруг нас горит, – началась было так называемая темная вода. Леля почти ослепла и едва дошла до дому. Сейчас же помазала глаза маслом Толгской Божией Матери, которое ее излечило…»

Князь Иван Мещерский благодарил за фотографию, просил помолиться за своего отца Сергия: «Он, как и многие верные сыны Отечества, ныне подвергается смертельной опасности».

Епископ Рыбинский Корнилий просил перевода на юг. Сообщал: в Ярославле, в Афанасьевском монастыре, увечные воины лежат под открытым небом. В палате есть рояль, но нет крыши, сорвало снарядом. В городе голод. Перенесли две недели обстрела и триумф победителей. Большевики водили преосвященного по площадям, напоказ, издевались, но не убили. В церквах нет певчих, нет просфор, нет вина.

Из Великих Лук писала племянница Анна Великотная: «Отец родной, не оставьте меня при моих тяжелых скорбях. Я слабая и больная жить при такой дороговизне. Да еще и сирот, детей старшего моего сына, приходится воспитывать. И не знаю, что делать и на что жить. За убитого героя сына Кронида я ничего не получаю, обидно и горько, живя при такой скудости… Не откажите в своей помощи, избавьте от голоду и холоду, обогрейте мою наболевшую душу, а Вас Господь не оставит».

И опять из Ярославля от настоятеля Покровского монастыря Серафима: «Пишу эти строки и не знаю, буду ли я жив завтра. Сердце изболелось за поругание веры Христовой – за страдалицу Родину. Был у отца Птоломея, у отца Федора, у благочинного Николая Воскресенского, у матушки игуменьи, тоже страждущей от большевиков. Выступал в храме с обличением социализма». И приписка отца Птоломея: «Посылаю Вам сие письмо, т. к. отец Серафим скрывается. Пришло за ним шестнадцать человек вооруженных. Крестьяне отбили».

Порадовали сообщения из Киева. Борцы за незалежность Украинской церкви на выборах митрополита вели себя как хозяева, но все-таки не взяли верха. Епископа Дмитрия (Вербицкого), викария Киевской епархии, за которого голосовали самостийники, с подавляющим преимуществом победил митрополит Антоний (Храповицкий). Националистам удалось, однако, провести в министры исповеданий сторонника автокефалии, кандидата Киевской духовной академии Лотоцкого. Всеукраинский Собор залихорадило, но гетман Скоропадский поддержал Антония. Представитель патриарха на Соборе митрополит Евлогий (Георгиевский) подвел черту под церковной распрей: «Пал министр – пала и автокефалия». Самостийная Украина сохранила единство с православной Русской церковью.

Письма из Ярославля встревожили Тихона. Получив разрешение властей, он выехал в бывшую свою епархию, надеясь прекратить разгул расстрелов и гонений на духовенство.

Комиссары приняли патриарха почтительно. Охотно участвовали в торжественных обедах и даже снимались с его святейшеством для истории. Но каково было видеть расстрелянный город…

Вернувшись из Ярославля, Тихон призвал ко всеобщему покаянию во дни Успенского поста. Когда-то первые русские патриархи Иов и Гермоген в лютую Смуту тоже благословляли Москву на очистительное покаяние.

В послании святейшего Тихона пробивались гласы отчаяния: «Где же ты, некогда могучий и державный русский православный народ? Неужели ты совсем изжил свою силу?»

Страшно было читать, но сказанное патриархом для утерявших прежнюю жизнь было правдой.

«Неужели Господь навсегда закрыл для тебя источники жизни, погасил твои творческие силы, чтобы посечь тебя, как бесплодную смоковницу?»

Народ молился, а плясунья – кровавая чума – еще только туфельки примеряла. Пляска была впереди.

Дело Локкарта

Тихон вернулся со службы в церкви на подворье умиротворенный и отдохнувший. После больших праздников Спаса, Успения в душе наступили будни, Тихон радовался малолюдью и молитвенному труду. Яков Анисимович приметил в святейшем эту чудесную душевную сосредоточенность и вздыхал, не желая втягивать в деловую суету.

– Федя юродивый был.

– Из Киева?

– Из Одессы, от владыки Платона. – Подал портфель. – Четыре пакета. Святейший, ты хоть пообедай.

– Прости, Яков. Я все-таки просмотрю присланное, нет ли чего весьма срочного.

А срочной была сама жизнь. Ни поработать, ни пообедать не удалось, приехал Шеин.

– В Ленина стреляли… Чекисты рвут и мечут. Идут повальные обыски. Приготовьтесь.

Тихон посмотрел в календарь:

– По-нашему семнадцатое.

– Наконец-то и на них управа сыскалась! – Яков Анисимович перекрестился. – Притихнут небось без Ленина.

– Милый мой! – воскликнул Шеин. – Теперь вся власть у Троцкого. Иудей в квадрате. Уж он-то поизгаляется над Россией.

К приходу незваных гостей готовились впопыхах, но вечер и ночь прошли спокойно.

Утром святейший был на Соборе. В перерыве увидел Нестора Камчатского, спросил смущенно:

– Владыка, как здоровье Антонина (Грановского)? Я за делами, грешник, опять забыл о нем.

– Исчез! Уход в больнице был хороший, поправился. Записку мне от него принесли: «Благодарю. Исчезаю. Не ищите».

– Исчезать он всегда умел, – улыбнулся Тихон. – Значит, действительно здоров.

– Ваше святейшество, к вам. – Шеин подвел двух незнакомых людей.

– Присяжный поверенный Яков Иванович Лисицын, – представился один.

– Корреспондент газеты «Утро России», – сказал другой, щелкнув по-военному каблуками.

– Мы представители Великорусского союза, – переходя на шепот, сообщил присяжный поверенный. – Отстаиваем интересы великороссов. Желательно ваше святейшее благословение усилиям безупречно честных и благородных людей, а мы в свою очередь будем всячески поддерживать деяния Собора.

– Собор должен действовать своей внутренней силой, – сказал Тихон. – В помощи каких-либо организаций нужды нет, а кто хочет служить Церкви, тот должен стать ее членом, и не по случаю особого момента в жизни страны – по убеждению.

– Вы напрасно нам не доверяете! – Присяжный поверенный покраснел, то ли от смущения, то ли от праведного гнева. – Мы организация серьезная.

– Вот я вас и призываю – будьте смиренными прихожанами в храмах, тогда Господь и великороссов милостью не обойдет.

Новый день принес новый страх. Пришли телеграммы из бывшей столицы: убит председатель Петроградской ЧК Моисей Урицкий.

– Дави кровавых клопов! – обрадовался Яков Анисимович.

– Побойся Бога! – укорил келейника Тихон. – Пролитая кровь вопиет… Для евреев кровь есть душа. А Павел писал, обращаясь к своему племени: «Без пролития крови не бывает прощения». Нынешние властители за кровь своих могут взять непомерную цену.

Как по Книге Судеб читал. Смерть товарища Урицкого товарищ Зиновьев оценил в пятьсот жизней.

– Как их только земля носит! – стонал от бессилия простодушный келейник святейшего. – Еврейка Каплан ранила полуеврея Ленина, еврей Каннегисер убил еврея Урицкого, а головы с плеч летят русские! Это не месть, это иудейское жертвоприношение.

– Это – революция, – сказал Тихон. – Мне рассказали: Урицкий потребовал отставки, последние дни ЧК заправлял. Не смог обуздать кровавой вакханалии. Расстреливали не только ведь на Гороховой. В каждом районе города своя ЧК, свои палачи… В молодости Моисей Соломонович слыл за великого талмудиста, ради светлого будущего в тюрьмах сидел, а оно, это их будущее, кровью пропахло.

– Вчера Ленин, сегодня Урицкий… Что день грядущий нам готовит?

– Тебя тьма обуяла. Ступай, положи тысячу поклонов! – сурово приказал святейший.

Грядущий день принес невероятное сообщение: в Москве чекисты арестовали дипломатов трех посольств: Великобритании, Франции, США.

Взяли Локкарта – начальника специальной британской миссии, главного заговорщика, американских резидентов Каламатиано и Фриде, генерального консула Франции Гренара и рыбешку помельче. Американских шпионов приговорили к расстрелу, восемь дипломатов осудили на разные сроки тюрьмы, Локкарт и Гренар отделались испугом – их выслали.

Изумившая мир чекистская акция заняла два дня, 18–19 августа, а 21-го святейшему принесли московскую вчерашнюю газету. В заметке о разоблачении шпионской сети красным карандашом были подчеркнуты строки: «В этом деле замешан патриарх Тихон, который начальнику миссии Локкарту обещал полное содействие».

Святейший тотчас поехал на вечернее заседание Собора и выступил с заявлением о непричастности к заговору.

В СНК помчался профессор Кузнецов, доказывал, что газета лжет, но с обыском к патриарху явились той же ночью. Допрашивали вежливо.

– С Локкартом у меня никакой связи не было, – отвечал Тихон чекистам. – Два раза с официальными визитами приходил английский консул Оливер, передавал приветствия от Кентерберийского архиепископа, главы Англиканской церкви. Французский посол Нуланс у меня никогда не бывал. Приезжал представитель французской миссии Рене Маршан, говорил о намерении союзников восстановить Восточный фронт против Германии на территории России.

Глубже чекисты копать не стали, Рене Маршан о беседах графа де Шевильи и патриарха на допросах говорил подробнее. На последней, уже августовской, встрече граф затрагивал вопрос о низвержении советской власти. К образованию Восточного фронта, к высадке союзных войск на Севере святейший отнесся сочувственно. На просьбу благословить все эти действия сказал, что благословляет при условии, если вторжения не принесут кровавого страдания России. Ярославский мятеж назвал бесплодным опытом.

Материалы допросов, видимо, были известны Скворцову-Степанову, красному газетчику, комиссару финансов в первом советском правительстве. В те дни он писал о святейшем: «Первосвященник Тихон вместе со всеми крупными собственниками уже предается сладостной надежде, как германские палачи призовут крестьян и рабочих к покаянию и как виселицами и расстрелами приведут нашу страну к возрождению».

За косвенное участие в заговоре Локкарта советская власть наложила на патриарха контрибуцию в сто тысяч рублей и сняла с продовольственного пайка.

С открытым забралом

Крестьянин, в лаптях, в ветхой шубе с заплатками, принес письмо. Вручить пожелал в собственные руки. Увидев патриарха, на колени опустился:

– Благослови, святейший!

Смотрел радостно, очень внимательно.

– Так и скажу нашим – жив-здоров. Слух у нас прошел: дескать, красные в расход пустили святейшего.

– Долго буду жить! – улыбнулся Тихон. – От кого письмо?

– Иеромонах Исайя в собственные ручки велел. Монахов теперь хватают: далеко не уйдешь… Оно, конечно, и нашему брату доверия нынче нет.

Торопясь, отодрал подкладку в шапке, вынул конверт, понюхал.

– Маненько отдает… Прости, святейший! Как проверка – взмокну как мышь. Ну что тут поделаешь!

Тихон принял конверт, сказал келейнику:

– Яков Анисимович, накорми с дороги почтенного человека. Одежонку какую-нибудь поищи.

– Нет! Нет! – замахал руками крестьянин. – Я для отводу глаз в драное вырядился… За хорошую шубу еще и прибьют.

– Как имя ваше? – спросил святейший.

– Имя? Слава Богу, напомнили! – Опять полез в шапку, достал листок. – О здравии бы… Всей деревней кланяемся. Деньжат, не осуди, маловато. Новая власть хуже Батыя, грабанули подчистую. Помолись, святейший, пока живы. Уж больно много людей Бог прибрал.

Тихон взял листок:

– Помолюсь.

Деньги у мужика были в тряпочке.

– Оставь это себе, – сказал Тихон. – Купи детям гостинец…

Яков увел гостя в трапезную.

«У нас в Тамбовской губернии, да, кажется, и в Рязани вспыхнуло восстание крестьян против большевиков, – писал иеромонах Исайя. – В Шацком и в Моршанском уездах идет бой крестьян с красноармейцами. Около Тамбова тоже свергают власть большевиков. В газетах пишут, якобы чехословаки и белогвардейцы силой заставляют крестьян выступать против советской власти. Это неправда, крестьяне сами организовываются и вооружаются, кто вилами, кто дубиной. И с таким вооружением выступают против ружей и пулеметов. Крестьяне теперь имеют правильно организованные отряды из бывших солдат. В Шацке и Моршанске разгромили большевиков и забрали артиллерию, пулеметы и склады со снарядами. И теперь идет в нашей местности правильный бой. Я на зиму хотел пробраться в Вышинскую пустынь и 24 октября вышел было из дому. Не доходя Вышинской пустыни верст пятьдесят, пришлось вернуться обратно по случаю сражения крестьян с красноармейцами…»

Тихон отложил письмо и бережно разгладил листок с именами крестьян, с надписью «За здравие».

Неслышно появился кот Цыган. Просиял зеленющими глазами, мяукнул: звал гулять.

– Пошли, – согласился Тихон.

Заглянул в трапезную. Гостя уже не было.

– Ушел, – сказал Яков Анисимович. – Съел все мигом, взял хлеба на дорогу и ушел. Говорит, я счастливейший человек – с патриархом говорил.

– Жалко, что ушел, – подосадовал Тихон, – мне порасспросить его хотелось.

Кот Цыган сидел уже у двери, разглядывая замок.

Яблоки в саду светились. Трава была зеленая, но сердце зябло, пророча снег.

На корточках перед клумбой желтых календул сидел Ваня. Детей из соседних домов пускали в сад. Все они были друзья патриарха.

– Здравствуйте, – сказал мальчик. – Эти желтенькие так пахнут хорошо!

– Сорви, возьми домой.

– Нет, пусть живут… Цветов совсем теперь мало. И птиц мало. Одни воробьи.

Тихон показал на рябины в дальнем углу сада:

– Видишь, сколько ягод? Зиму надо ждать холодную, но зато снегирями налюбуемся. Горькая рябина для снегирей лучшее угощенье.

– А я тоже рябину люблю, – сказал Ваня. – Сморщенную, подмороженную. Смотрите! Смотрите! Цыган тоже цветы нюхает.

– Он у нас аристократ.

Ваня достал из кармана два камня.

– Я во чего нашел! – Размахнулся, высек сноп искр. – Хороший кремень.

– Да, тебе повезло, – согласился патриарх, взял камни, ударил один о другой, но ничего не получилось.

– Вы по острому краю бейте. Сильней! – забеспокоился Ваня.

Святейший ударил по острому краю и словно бы вытряхнул медленно погасающую гирлянду пахнущих грозою искр.

– Чудесно!

Ваня, получив обратно камни, понюхал их.

– До лета долго, а я стукну камень о камень – и будто гроза, молния ударила.

– Ты большой хитрец! – порадовался Тихон, но мальчик вдруг потупился и спросил важное для себя:

– А скажите, за Ленина молиться можно о здравии? Он ведь безбожник…

– Молиться о здравии за всякого человека можно.

– Я молюсь, – сказал Ваня, – а Венька говорит: пусть они все сдохнут, красные. Такое желать грех…

– Грех, – согласился Тихон. – Красные такие же русские люди… Дай Бог, чтобы все мы стали одного цвета.

По дорожке быстро шли Яков Анисимович и кто-то еще.

– Я пойду, – сказал Ваня. – Если мне попадутся кремни, я вам принесу. – И вдруг протянул свои драгоценности. – Берите, уж очень хорошие!

– Спасибо! – сказал патриарх. – Эти пусть у тебя останутся. Зима долгая, а ведь ты любитель грозы.

– Еще какой! – Ваня счастливо улыбнулся и убежал.

– Князь! – узнал святейший в госте Григория Трубецкого.

– Благословите!

Патриарх благословил.

– Я уезжаю на юг. Там решается судьба России.

– Берегите себя.

– Ваше святейшество, дерзну испросить благословения для вождя Добровольческой армии!.. Тайна благословения будет соблюдена…

Тихон опустил голову, но сказал твердо:

– Я заявил правительству о невмешательстве Церкви в политику, о высоте архипастырского долга… Славословить любовь и благословлять братоубийство? Так нельзя, совесть будет больна… Я думаю, вы поймете меня, князь.

– Простите меня, святейший!

– Я постараюсь иначе помочь страдающему народу. А все эти тайны, заговоры… Правда, сказанная шепотом, – разновидность лжи.

У Тихона щемило сердце, когда он вспоминал службу в Знаменском монастыре в декабре 1917-го. Это были первые патриаршии службы. Они возрождали Россию. Все верили в это. Епископ Тобольский Гермоген, подавая просфору, стал называть имена поминальных – за кого вынуть частицу.

– Николай, Александра, Алексей, Ольга…

– Это за бывшего государя, за его семейство? – спросил Тихон.

– Да, – сказал Гермоген. – Я отвезу эти частицы в Тобольск.

Царь, не желавший в царстве патриарха, получил-таки Кровь и Тело Христовы, преобразившиеся из хлеба и вина Таинством, совершенным по молитве святейшего. Но это оказалось благословением на Голгофу.

Тихон знал: вот пришла его очередь нести Крест, беспокоило одно – не чувствовал ни тяжести, ни смертного греха.

Большевики торжествовали: продержались у власти год. Это был воистину красный год. И Тихон решил сказать «народным комиссарам» самое для них ненавистное – правду.

Свое обращение к правительству в связи с первой годовщиной Октябрьской революции святейший зачитал на собрании Священного Синода и Высшего церковного совета.

– «Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду. И не предвидится конца порожденной вами войне, так как вы стремитесь руками русских рабочих и крестьян доставить торжество призраку мировой революции».

Тихон остановился, чтобы взять другой лист. Увидел, как нервно вздрагивает лежащая на столе рука митрополита Сергия (Страгородского). Было слышно прерывистое дыхание профессора Громогласова, он словно бы бежал из последних сил.

– «Не России нужен был заключенный вами позорный мир с внешним врагом, а вам, задумавшим окончательно разрушить внутренний мир. Никто не чувствует себя в безопасности; все живут под постоянным страхом обыска, грабежа, выселения, ареста, расстрела. Хватают сотнями беззащитных, гноят целыми месяцами в тюрьмах, казнят смертию часто без всякого следствия и суда, даже без упрощенного, вами введенного суда. Казнят не только тех, которые пред вами в чем-либо провинились, но и тех, которые даже пред вами заведомо ни в чем не виноваты, а взяты лишь в качестве “заложников”…»

Тихон читал, не напрягая голоса, не подчеркивая трагических и особенно сильных абзацев, но ему казалось: слова бьют как по наковальне, воздух в зале звенит.

Наконец прозвучала последняя строка послания:

– «И от меча погибнете сами вы, взявшие меч».

Тихон складывал листы, вслушиваясь в обреченное безмолвие пастырей.

– Я думаю, этого не надо протоколировать, – сказал Сергий и, помявшись, добавил: – Это все-таки слишком жестоко… Подобным заявлением мы обрекаем себя на преследование…

– Картина страшная, но преувеличения нет нигде, – возразил Агафангел Ярославский. – Предлагаю одобрить обращение.

Встал мирянин Андрей Гаврилов, руки прижаты к телу, кисти повисли беспомощно: заяц перед дулом ружья.

– Правда – она и есть правда. Да ведь за правду-то они и убивают.

– И за крест убивают, – сказал Агафангел.

– И за крест убивают, – повторил Гаврилов, и слезы полились по его лицу.

Неловкую, затянувшуюся паузу прервал Тихон:

– Всю ответственность беру на себя. Обращение исходит от святейшего патриарха, значит, и все шишки ему.

– Вы еще шутите! – всплеснул руками Сергий.

– Побережем слезы для молитвы… Надеюсь, все понимают – обращение будет иметь смысл только при самом широком его распространении.

И тут поднялся Александр Дмитриевич Самарин:

– Существующее правительство пусть нам не нравится, но наш долг и святая обязанность поддерживать его.

Снова разразилась тишина. Недоуменная, враждебная.

Поднялся епископ Иоанникий. Он был вызван доложить Собору о хозяйственных делах, но не смолчал, не согласный с посланием патриарха:

– Ваше святейшество! Ваши высокопреосвященства! Не наше дело вмешиваться в политику. Заниматься агитацией духовным пастырям противопоказано, тем более возбуждать народ против правительства. Оно от Бога. Лучшего мы не стоим.

Молчание покрывало слова Иоанникия. Ни единой реплики – ни за, ни против. Обсуждение патриаршего послания не состоялось.

Уже после заседания Тихон сказал Иоанникию шутливым страшным шепотом:

– Тебя повесят!

– Повесят, и ладно! Будет, пожил на свете.

– А меня тоже повесят. Но другие!

Обращение было отправлено по адресу в день праздника, 25 октября. А до этого гектографы работали денно и нощно. Письмо патриарха, спрятанное в одежду, под стельку сапога или в виде оберточной бумаги, в поездах, в телегах, а больше пешим ходом разлеталось во все концы страны. Уже через несколько дней его читали в Добровольческой армии, и вскоре самые влиятельные газеты мира печатали его, чтобы показать рабочим своих стран истинное лицо народной власти в несчастной России.

А святейший тревожил господина председателя Совета народных комиссаров, стало быть, самого Ленина, еще одним посланием. Под Москвой, в Николо-Угрешском монастыре, красные рыцари ограбили и оскорбили митрополита Макария, старца за восемьдесят лет.

Ворвались в алтарь во время службы, в шапках, с револьверами в руках. Требовали капиталы – несгораемый шкаф, набитый золотом. Владыка отвечал, что живет на пенсию. Великан-чекист в кожаной куртке не постеснялся, ударил старика в лицо, заорал, приставил револьвер к груди. Но христианину смерть не страшна. И тогда начался кощунственный грабеж. Чекист схватил митру, напялил себе на голову, две драгоценные панагии – в карман, отодрал крестики со скуфеек, прихватил наперсный крест.

Тихон не понял, что вся эта гнусность – ответ народных комиссаров на его обращение.

Но мстительные власти припомнили святейшему и богородское стотысячное шествие. Протоиерея Богоявленского собора отца Константина Голубева, организатора патриаршего приезда, без суда и без следствия кинули в тюрьму. Продержали несколько суток. Может быть, ждали, когда дождь перестанет, и среди дня, не обращая внимания на толпу горожан, повели в лес. В этих краях сосновые боры, и отец Константин благодарил Иисуса Христа, что перед смертью поглядит на красоту Божью.

Смерть ему была уготована злая. Красноармейцы построились, поставили священника возле ямы, и вдруг один из них бросил винтовку:

– Он крестил меня. Не буду стрелять!

«Изменнику» скрутили руки, тоже поставили к яме. И опять незадача. Из толпы, стоявшей поодаль, прибежала женщина, заслонила батюшку собой. Расстреляли всех троих. И сразу начали закапывать. Отец Константин был ранен. Он поднимался из могилы, просил прикончить. Родная дочь его, ползая на коленях перед убийцами, молила о пощаде. Закопали. На толпу направили винтовки. И все глядели, как «дышит» могила.

Фамилия человека, устроившего казнь, – Бедов. В беде была Россия, но бесстрашные люди уже на следующий день приехали в Москву, в Лихов переулок, сообщили секретарю Собора Шеину о богородской трагедии.

Ночью к патриарху пришли депутаты Собора. Святейший уже спал, но поднялся. Митрополит Арсений сказал:

– Нам стало известно от человека надежного, верного – власти решили арестовать ваше святейшество.

Тихон улыбнулся:

– Экая новость! Меня, думаю, и в день интронизации хотели бы арестовать.

– Святейший, время страшное. Убили царя, убивают преосвященных и священников…

– Умереть? Что ж такого. Я хоть сейчас готов. Вот если мучить будут – неприятно, а пойти на это, видимо, придется.

– Разве можно допустить такое! – Арсений побледнел. – Все готово для вашего немедленного отъезда.

– Патриарх – в бегах! Нет, такого удовольствия я не могу доставить господам комиссарам. Патриарх для них хуже бельма. – И посмотрел на келейника: – Яков Анисимович, угощай гостей чаем.

Час был поздний, всех оставили ночевать.

Но сообщение верного человека оказалось точным. С обыском нагрянули уже на следующую ночь, 11 ноября. Комиссар Хрусталев изъял письма и устроил что-то очень похожее на грабеж владыки Макария. Револьвером, правда, не размахивал, до рукоприкладства не опустился, зато обвинил святейшего в воровстве.

– Митры, кресты, панагии – все это похищено из Кремля.

Описал, забрал.

В покоях оставил красноармейцев.

– Как это понимать? – спросил Тихон.

– Вы, гражданин Беллавин, арестованы. Арест домашний. Пока. На вас заведено три дела.

Торжествовала красная звезда. Ленин, получив две отравленные пули, выжил. Троцкий, собрав тридцать тысяч красноармейцев, изгнал белых из Казани, Сызрани, Симбирска, Самары. Командарм Ворошилов, рабочая кость, дважды побил под Царицыном казачьего генерала Краснова. Войска союзников получили отпор под Котласом и Вологдой. Провалился заговор трех послов.

Патриарх обезврежен.

Остается над народом поработать.

Прихожане московских церквей вели себя неспокойно, писали Ленину, писали народному комиссару юстиции Гуковскому, в МК, в ЧК: пусть власти разрешат патриарху служить на Рождество.

Члены Синода и Высшего церковного совета митрополиты Агафангел, Арсений, Сергий и другие тоже обратились к правительству с ходатайством освободить святейшего Тихона из-под ареста, брали своего начальника на поруки.

24 декабря, в Рождественский сочельник, красноармейцы и чекисты покинули Троицкое подворье. Патриарх получил свободу и, к великой радости православной Москвы, служил праздничную литургию в храме Христа Спасителя.

Власти, освобождая Тихона, давали и себе передышку.

Арест главы Церкви осложнял жизнь красным дипломатам, сплачивал противников советской власти.

Что ж, вот ваш святейший!

Интеллектуалы чрезвычайки готовились подсечь древо православной веры под корень – тогда и вершина засохнет.

21 января 1919 года чекисты и местная власть вскрыли мощи преподобного отца Кирилла Белозерского, основателя монастыря, дивного писателя русского Средневековья.

Власти ожидали взрыва народного гнева и особенно не трубили о своем кощунстве. Народ молчал.

Через неделю, 28 января, в Задонский Богородицкий монастырь, где покоились мощи святителя Тихона, покровителя святейшего патриарха, явились председатель местной ЧК Шипулин, некая комиссия и красноармейцы. В зимнем храме шла служба, молящихся было человек десять, им приказали очистить помещение. На паперти вместо нищих встали часовые с винтовками.

– Позовите архимандрита! – приказал Шипулин. – Производится вскрытие мощей по поводу полного разоблачения религиозного дурмана.

Гробницу красноармейцы распечатали без спросу, но к мощам не притрагивались.

Пришли встревоженный архимандрит и несколько монахов.

– Давно ли вы осматривали мощи? – спросил братию глава комиссии.

– Мощи освидетельствованы в 1861 году митрополитом Петербургским Исидором и двумя архиепископами, Воронежским Иосифом и Тамбовским Феофаном.

– Нетленные, стало быть? Сейчас поглядим. Вскрывайте!

Монастырские власти посовещались между собой. Разоблачать мощи досталось иеромонаху Иннокентию. Снял митру. Голова святителя забинтована. Повязки распороли ножом. Увидели вату, в вате череп. Волос и бороды не осталось.

Сняли облачение, подрясник, ветхую нижнюю одежду. Ни грудной клетки, ни позвоночных костей. Вместо кисти – перчатка. На ногах сандалии. Белые чулки, на одной ноге оказался матерчатый женский полуботинок. Вместо ступни – картон, голень и бедро тоже из картона. Далее вата и, наконец, мощи: берцовая кость.

Фотографии вскрытия, отчеты комиссии печатались в газетах. Подняли ор:

– Обман! Обман!

3 февраля в Воронеже вскрыли раку святителя Митрофана.

8-го в Калязине комиссия местных властей – тут были представитель Союза служащих трактирного промысла, делегат от бедноты, врач – «исследовала» мощи преподобного Макария.

В отчете сообщалось: «Давность происхождения костей соответствует шестым – восьмым векам (преподобный преставился 17 марта 1483 года.) Все кости проложены ватой, каковой оказалось около пяти фунтов. Между костями найдено разных медных монет 115 штук, серебряных монет семь, сломанная серьга, пуговица, крестик, булавка, маленький гвоздь, две гайки, пять кусков ладана, четыре бисеринки, сушеная груша, лаврового листу около полуфунта, кисть от пелены, два колпака, под костями обнаружено в пыли сосновой стружки приблизительно четыре ручных пригоршни».

Из Костромы святейший Тихон получил сообщение о вскрытии мощей святого князя Георгия от протоиерея Сперанского. «Мощи были вынуты в облачении, положены на стол, – докладывал отец протоиерей. – Князь Георгий представлял совершенный остов человека с искривленной левой ногой, с высокой грудью, с правильно сложенными целыми руками и головой с полными, но не выпуклыми глазами, отчасти провалившимися носом и ртом. Досадное молчание было нарушено возгласом Туркина: “А что такое у него на лице? Да ведь это маска. Хорошо сфабриковано! Врачи, пожалуйте к обследованию!”

И началось обследование, которое при всей корректности образованных врачей приняло характер анатомического и хирургического исследования трупа.

Маска покрывала собой всю переднюю часть лица, спускалась по бокам на уши.

Вдруг голос: “У Георгия татарами в битве была отрублена голова. Она приросла при перенесении тела”.

Исследователь перевернул мощи, расковырял позвоночник. Сказал, что он цел. Стало быть, чудо было».

– Боже! Как остановить все это? Как уберечь народ от безверия?

Вспомнился Торопец. Какое дивное чувство трепетало в груди, когда он мальчиком целовал икону с частицею мощей преподобного Исаакия! Икона была деревянная, а на губах оставался вкус серебра. Верилось – это святая сила вошла в кровь и в плоть для доброй жизни, для хороших дел. Исаакий был подвижник. Он испытал семилетний затвор, тяжкое искушение, немилосердную трехлетнюю болезнь, юродство. Он был богатый торопецкий купец, и имя ему было Чернь, а в Киеве он стал светом, ибо победил сатанинское воинство. В детстве поражал рассказ о странном подвиге Исаакия. Однажды он затопил печь, но в щели пробивались языки огня и дыма. Тогда преподобный встал на эти щели босыми ногами и стоял, пока не прогорели дрова.

Пришла мысль: он, святейший патриарх, тоже стоит теперь на адском огне, но щели огромные, языки пламени обнимают и жгут со всех сторон.

Мысль показалась искусительной.

Прочитал Иисусову молитву, гоня нечистого прочь.

Вернул себя к торопецкому детству. Прикладываясь к мощам, молящийся наполнял душу любовью, скопленной святыми деяниями пращуров. Новая власть – это очень ощутимо – задалась целью убить в русском человеке историческую память. Да, пожалуй, задача еще коварнее: идет подмена доброго начала на злое.

Для большевиков не созидание ценно, но разрушение. Им не дороги Рюрик, святой князь Владимир, Калита, собиратель земель, – восстания почитают добродетелью. Слава разбойникам: Болотникову, Стеньке Разину, Пугачеву!

Поношение святынь для большевиков – не что иное, как казнь православия. Надо хотя бы умерить этот сатанинский хохот.

Тихон тайной почтой разослал по епархиям «Доверительный циркуляр», просил устранять всякий повод к глумлению и соблазну в отношении святых мощей.

Вот распоряжение митрополита Владимирского Сергия, которое он распространил среди священников после письма патриарха:

«Если св. мощи представляют из себя целое или почти целое тело (с утратой только некоторых частей), то они полагаются в раку так же, как и теперь, т. е. облачаются в одежды, свойственные сану или званию угодника Божия, покрываются пеленами, покрывалами…

Если св. мощи представляют из себя только полный и почти полный костяк (скелет), то они в одежду не облачаются, а полагаются прямо в раке на пелену в порядке расположения костей в человеческом организме и покрываются пеленой или одеждой (например, мантией или схимой), без всякого, однако, стремления придать св. мощам вид целого человеческого тела. Перекладывать св. мощи ватой, устраивать для них особые тюфячки и подобные приспособления отнюдь не нужно.

Если же св. мощи сохранились лишь в виде нескольких разрозненных костей, что часто может случиться при существовавшей прежде свободной раздаче частиц св. мощей желающим, раздроблении их для положения под престолы, в иконы, антиминсы, – тогда св. мощи собираются в какой-нибудь приличный ковчежец (металлический или деревянный), который и поставляется в раку…»

Кампания «разоблачения» святых мощей стала уже не злобой дня, а злобой самого, кажется, существования советской власти.

В Тамбове, в раке преподобного Питирима комиссия нашла ковчег с костями, залитыми воском. В восковой слепок головы была вставлена кость, которая была видна в оконце и к которой прикладывались. «Нетленность, нетленность, где нетленность?!» – требовал местный газетчик.

А вот в Белгороде, после вскрытия раки святителя Иоасафа – его мощи были прославлены в 1915 году – ни комиссии, ни писакам покуражиться не пришлось.

Поразила чекистов сохранность мощей святого князя Глеба, сына Андрея Боголюбского. Мощи покоились в Успенском соборе Владимира. Не удалось превратить в посмешище древний храм, колыбель русской государственности.

В Софийском соборе Новгорода вскрывали все раки подряд: преподобного Никиты, святого князя Мстислава Удалого, святого князя Федора, брата Александра Невского.

Красные газетчики, разоблачая миф о нетленности, писали хлестко: «В груди шевелится гадливое презрение к побежденному восставшим пролетариатом царизму, прибегавшему к таким постыдным и наглым приемам для одурачивания порабощенного и угнетенного народа».

Отпора охамевшая безбожная власть почти нигде не встречала. Правда, в Твери, когда чекисты полезли в гробницу святого князя Михаила, то прежде всего нашли записку: «Большевики! Погибнете хуже, чем черви. Бог вас накажет! В аду вам мало места, ослепнете завтра».

Нет, не слепли, не падали замертво, оскверняя святыни.

Вскрывая раку Саввы Сторожевского в Звенигороде, один из членов комиссии сумничал:

– Посмотрите, товарищи, не собачьи ли это кости?

А чекист, схватив череп преподобного, ткнул им в лицо ризничного отца Ефрема:

– На, посмотри на своего заступника! – И повернулся к монастырскому библиотекарю: – Это для тебя святыня?

– Святыня, – сказал монах.

– А для меня вот что! – И пять раз плюнул на мощи.

На том глумление не закончилось. Останки преподобного, который был прославлен еще при царе Алексее Михайловиче, забрали в музей: довольно поклоняться – поглазейте!

Большевикам казалось, что они добрались до святая святых и убивают саму бессмертную душу православия.

В эти жестокие для Церкви дни святейший Тихон, получив рапорт архиепископа Астраханского Митрофана об исследовании чудес, происходивших у гробницы убиенного во время бунта Стеньки Разина митрополита Иосифа, указал совершить прославление святителя 11 (24) мая 1919 года.

Да торжествует свет над Россией и да рассеется тьма в душах осатанелых от бесчинства и крови.

Отступ

Схима

В день памяти Василия Исповедника, пострадавшего в царствие иконоборца Льва Исавра, старца Алексия постригли в схиму. Имя осталось прежнее, но день ангела он праздновал отныне не 12 февраля, а 17 марта. Небесным его покровителем стал преподобный Алексий, человек Божий.

Куколь и аналой мало изменили жизнь затворника. Посетить его по-прежнему позволялось только с благословения святейшего Тихона, но монастырь утопал в тишине не ради этих ограничений.

Не зима отвадила людей от Зосимовой пустыни – лютая власть безбожников. Алексий очень удивился, когда в сияющий мартовский день к нему на исповедь приехали сразу три человека.

Первой вошла женщина. Одета крестьянкой, но было видно, что это только маскарад, что ей стыдно носить платок и валенки.

У старца для гостей и для себя вместо кресел и стульев были березовые пеньки.

Указал на самый затейливый, срезанный по капу.

– Меня зовут Анна, – сказала женщина. – Как видите, я еще не старуха, но ясно себе представляю: жизнь моя – позади. Муж и сын на юге. Два брата на востоке. Сражаются, побеждают, но Россия остается под пятой антихриста… Я живу в собственном доме, в квартире моего дворника. Нет, это не конура! Две комнаты, кухня. Со мной дочь… В дворницкой мы, слава Богу, избавлены от обысков. Нам даже кое-что перепадает со стола важного еврея, занявшего дом. Он у красных чуть ли не генерал…

Женщина опустилась на колени.

– Батюшка! Наверное, это тяжкий грех – я не верю, что жизнь переменится. Ни братьям моим, ни мужу, ни сыну в Москве уже не бывать… Я столько претерпела унижений, поруганий, но почему же не чувствую себя очищенной?..

– Духа исповедничества в тебе нет, – сказал Алексий. – Умирать будешь трудно. Ты ведь и в прежней своей жизни открыто перекрестить лоб стыдилась, Господа Бога стыдилась: на смех могли поднять. А сегодня страшно – на Крест гонение. Анна, Анна, что Богу скажешь?

Она поднялась с колен. Глаза изумрудные, слезы обволокли зрачки, но не пролились.

– Батюшка, прости! И еще раз прости – скажи, что будет с Андреем-отцом и с Андреем-сыном? Как мне молиться о них? Полгода нет вестей, да ведь и ждать писем бессмысленно.

– Сама все у них спросишь, а по дворницкой, где теперь живешь, исскучаешься… Я тебя пособорую. Соборование помогает мытарства пройти… А теперь кайся! В самом стыдном кайся! Время покаяния. Если кто не покается, тот безумец. Безумец!

Долго держал у себя женщину. А важного посланца, человека, начиненного множеством секретов, спровадил от себя через минуту-другую.

– Прошу святых молитв и благословения Временному высшему церковному управлению, – сказал тайноносец, как одарил. – Высокопреосвященный Сильвестр Омский кланяется вашему преподобию. Простите, высокопреподобию.

Верхняя часть туловища сибирского посланца была грузная, обремененная могучими мышцами, и в то же время поджар, на ногу легок.

– Соборное совещание происходило в Томске. Участвовало тринадцать архипастырей. Главой управления избран владыка Сильвестр, членами – Симбирский Вениамин, Уфимский Андрей. Для координации действий я послан в Ставрополь, где планируется проведение Собора.

– Томск? – Старец покачал головой. – Далеко от Москвы… И Ставрополь далеко… Благословляю Богу молиться.

– Между прочим, верховный… Вы ведь знаете, о ком я говорю?

– Нет, не знаю.

– Об адмирале! Адмирал Колчак признан верховным правителем России. По его приказанию ВВЦУ взято на довольствие… Но что мне передать от вашего высокопреподобия Ставропольскому Собору?

– Молитв.

– Нет ли каких конкретных указаний?

– Благословляю все ваши Соборы к покаянию.

– Странно… Святейший меня направил к вам. Я думал найти здесь, в месте весьма укромном… Впрочем, что ж, передам сказанное. Прощайте, старец!

Щелкнул каблуками.

– Да, простите! Святейший патриарх просил вас отслужить панихиду по двум митрополитам. По Антонию и Евлогию. Честь имею!

Новость была ужасная, но сердце осталось спокойным, более того, наполнилось радостью.

У порога уже стоял третий посетитель. Юноша покраснел так густо, с таким отчаянием смотрел на череп и кости на аналое, что Алексий подошел к нему, провел к столу, усадил на свой пень-кряж.

– Как хорошо, что ты решился приехать! – ласково сказал старец, наливая юноше чаю и ставя перед ним коробку с белыми сухарями. – Слава Богу! Слава Богу!

Юноша не знал, как ему быть, он отобедал сутки тому назад, но сюда стремился за другой пищей.

– Ты ешь и пей! – приказал батюшка и стал ждать, когда юноша хрумкнет сухарем и выпьет горячего чаю. – Сухариков не жалей, у меня их целый мешок… А наказ тебе будет строгий… Сухопутные адмиралы – соблазн, сотрясение воздуха… Не покидай матушку… Я понимаю – Россия, Россия! А Россия – тоже матушка. Она без деток своих – сирота… Кому что. Одни последние горшки готовы расколотить. А кому-то придется собирать разбитое. Все твои дороги впереди! Будешь и в Сибири! Еще как будешь! С матушкой оставайся – вот мое благословение… Нынешние люди мосты порушили, а ведь их восстановить – все равно что вернуть жизнь… России, России, голубчик.

Юноша, напившись чаю и уже стоя в дверях, показал старцу свои ладони:

– Я мозоли наживал, чтобы за белоручку не приняли… Они ведь белоручек к стенке ставят.

– Какой ты белоручка! Ты – труженик. У тебя впереди столько работы – глазами не обоймешь! С Богом! Вот, отдай матушке просфору. Доброго сына вырастила. А тебе – коробка с сухариками. Трудно к нам стало добираться, но что Бог ни делает – к лучшему.

Вавилонское пленение

Секретарь Тихона архимандрит Иларион вошел так робко, словно допустил какую-то очень большую оплошность.

– Ты что, батюшка? – спросил святейший ласково, заранее обещая рассудить дело без гнева.

– Святейший! – Горе так и плеснуло из глаз. – Владыку Тобольского Гермогена – утопили. Мы его о здравии поминаем, а ему, мученику, еще в прошлом году, шестнадцатого июня, камень на шею – и в реку. Говорят, камень был тяжеленный, тайно убили, но Господь открыл преступление. Река Тура мощная, тело владыки вместе с камнем на берег вынесла.

Тихон перекрестился:

– У нас страшно, а на окраинах, видно, еще хуже. Раньше государя удостоился венца, а хотел быть ему защитником.

– Это не все, святейший… Арестовали Александра Дмитриевича Самарина.

– Он же уехал из Москвы. Под другой фамилией.

– В Брянске задержан. В повальный обыск угодил. Теперь в Таганской тюрьме.

Тихон сокрушенно покачал головой:

– У Александра Дмитриевича был мой наказ к Антонию (Храповицкому). Вот что подвело. Наказ, впрочем, лояльный, об автокефалии Украинской церкви… Помолимся, отец Иларион, о мучениках и о страждущих.

Помянули преосвященного Иоакима, повешен на Царских вратах в Севастополе, Макария (Гневушева), был на покое, да все равно епископ – убит в Смоленске.

Помянули петроградских первомучеников нового времени Иоанна Кочурова, Философа Орнатского – давно ли был его гостем, – Петра Скипетрова, преосвященного Ефрема, епископа Селенгинского. Взят чекистами на квартире отца Иоанна Восторгова. Восторгова расстреляли чуть ли не в день ареста. Из ненависти, должно быть, за антиеврейскую пропаганду. Всей пропаганды – молился в храме Василия Блаженного, будучи его настоятелем, над мощами младенца Гавриила, «от жидов убиенного». Через три месяца и преосвященный Ефрем пошел в расход.

Помянули Андроника Пермского. Владыку живым закопали.

Преосвященного Феофана Соликамского – утопили в Каме.

– Мученичеством спасется Россия, – сказал Иларион после молитвы.

– Господь дает жизнь для жизни! – Голос Тихона дрогнул от горчайшей обиды. – Сколько бы доброго дали народу убиенные святители и священники… А конца насилиям не видно.

– Благословите, святейший, к трудам! – поклонился архимандрит, но не прошло пяти минут, как привел инока. – Из лавры! От настоятеля Кронида.

Тихон побледнел:

– Надругались? Над Сергием?

Монах перекрестился:

– Слава Богу, нет, но опасность велика. Местные власти постановили: вскрыть в трехдневный срок.

– Когда постановили?

– Вчера, за полночь. Не все у них согласны.

– Значит, у нас два дня… Архимандрит! Немедленно приготовьте и тотчас отправьте в СНК мою настоятельную просьбу о личной встрече с Лениным. Я сажусь за письмо. – Показал иноку на диван: – Отдыхайте с дороги. Будете мне помогать.

И уже не отвлекался. Писал быстро, проговаривал вслух.

– «Господину председателю Совета Народных Комиссаров Владимиру Ильичу…» в скобках – Ленину… Ульянову. – Не поднимая головы, спросил: – Правильно ли я скобки поставил? Впрочем, мы для них непросвещенная масса, пережиток. «До моего сведения доведено, что в Сергиевом Посаде в заседании…» Как называется учреждение?

– Совдеп. Районный Совдеп.

– «…районного Совдепа в минувший понедельник, 31 марта, состоялось постановление о вскрытии мощей преподобного Сергия и вынесено решение о том, что означенное постановление должно быть приведено в исполнение в трехдневный срок…» Это так?

– Так, святейший. В трехдневный.

– А что они говорили месяц назад, помните?

– Помню, святейший: монахи сами распускают слухи… Контрреволюция. Грозились сажать за такие разговоры.

– «И это после того, как всего месяц назад наместником лавры получено официальное уведомление комиссара лавры о том, что все слухи о вскрытии мощей преподобного Сергия не иное что, как злонамеренная провокация, распространяемая якобы только монахами монастыря, за что они и будут отныне преследуемы со всею строгостью революционного закона».

Вдруг вспомнил Мишу, брата. У Миши был дар, сильнее бы написал. Да только можно ли пронять всю эту революционную кумирню? Хотят, чтоб им поклонялись. И ведь уже поклоняются.

Просьба о личной встрече и письмо были доставлены в СНК с нарочным, но Ленин избавил себя от трудного разговора с патриархом, надо ведь в глаза человеку смотреть. А главное, придется согласиться: Сергий, действительно, особо почитаемый святой – Куликовская битва, Пересвет и Ослябя… Посему было сказано: занят. Письмо осталось без ответа.

Большевики пылали от нетерпения. Им казалось, вскрыв мощи, они не только развеют миф о нетленности, о святости, но вывернут наизнанку саму душу народа. Святая Русь в считаные дни из оплота веры станет оплотом атеизма.

11 апреля по новому стилю в 20 часов 50 минут пятьдесят членов комиссии окружили раку преподобного Сергия Радонежского. Вспыхнул яркий свет: пошла киносъемка. Председатель Сергиевского Совдепа финн Вакханен отдал приказ наместнику лавры архимандриту Крониду и старцу иеромонаху Ионе: «Начинайте!»

Народ не остался безучастным к насилию властей. К стенам лавры сначала пришли готовые на смерть ради Христа, съехались крестьяне окрестных сел.

Сотню человек часовые пропустили в монастырь – пусть свидетельствуют о позоре церковников. Но все это были верующие люди.

Пока Кронид и старец Иона разоблачали мощи преподобного, прихожане стояли на коленях, молились.

Коль не было выстрелов, осмелели и пошли к лавре слабые духом, робкие сердцем и даже те, кто желал оставаться в стороне от всего.

Кто-то в толпе крикнул:

– Христос воскресе!

– Христос воскресе! – повторили крестьяне.

– Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, – запела площадь, а иные зажгли свечи.

В раке батюшки Сергия были найдены череп, кости, волосы, одежда.

Все это вынули из гроба, положили на стол. Члены комиссии подписались под актом, а богомольцы один за другим пошли прикладываться к священным останкам.

Свет поспешно выключили, съемка прекратилась. Любовь народа к святому для большевиков хуже зубной боли. Промахнулись.

Народ скорбел, с утра началось общее паломничество: поцеловать не только раку, но и мощи – это же удостоиться благодати!

Власти благоразумно позволили монахам вернуть святые останки в раку. Впрочем, поставили на внутренней крышке свою красную печать.

В день престольного праздника на Троицу в лавру пришли, приехали многие тысячи православных. Служил патриарх.

Троица – русский праздник: духовное творение преподобного Сергия Радонежского, его святой завет народу и Отечеству. Как некогда в Смуту, снова на дворе было время разверзшихся небес. Сокровенная тайна Бога стала доступна каждому. И старикам, впадающим в детство, и детям с глазами стариков, ибо год вмещал век и каждый день был предтечею Страшного суда.

Молясь у престола, Тихон чувствовал: преподобный Сергий в алтаре.

Странная мысль пронзила сердце. А что, если Господь повелел святым отцам Русской церкви претерпеть поругание вкупе со всем народом, со всею великой землей? Да пожрет смерть смерть и да обновится жизнь жизнью.

Неподвластна уму Троица Нераздельная, но все в храме знали: ужас стоит под стенами лавры, ибо слышали скрежет когтей антихриста, разорвавшего Русскую землю в клочья, разделившего народ подлее некуда, по семье: сын ищет смерти отца, а отец – жаждет убить сына.

Неподвластна уму Троица Неслиянная, благословляющая свободу человеческой воли и отвергающая иго. Но что такое свобода в России? Бежать без оглядки за ее пределы? Ждать, когда за тобой придут?

Тихон после литургии сказал инокам:

– Знаю, вижу – трудно вам, братие. Может, будет и еще труднее. Не смущайтесь – перед вами ваш игумен. Подражайте его мужеству. Благолепие церковной службы не умалится, если придется служить при лучине и в холщовых ризах.

Не мог взять в ум: лучины и холщины скоро станут ненужными. Монастырей не будет, храмов не будет и священников тоже не будет – в святой России.

В жестокие времена сердце разуму не внемлет. Святейший, как человек государственный, знал: какая бы власть ни утвердилась в России – народ будет нести ее бремя на плечах, на горбах, а то и прибитый к ней, как к кресту. Но сердце отстраняло ум. Тихон, как простолюдин, ждал чуда. У Колчака вся Сибирь, в Эстонии генерал Юденич. Взял Вильнюс, Ригу. Весь Северный Кавказ у Деникина. В Одессе – французы, в Баку – англичане, англичане в Архангельске. Американцы прихватили Транссибирскую магистраль. Дальний Восток у Японии. Необходимо согласованное общее усилие, и восторжествует… Вот только что восторжествует? Кто? Германия, Антанта? Поладят ли между собой Колчак, Деникин, Юденич – спасители России? Сердце отметало и эти тревоги. Сначала очищение страны от безбожников Ленина. От Ленина!

На Рождество Крестителя Господня Иоанна к патриарху на Троицкое подворье приехал архиепископ Иоасаф Крутицкий. Он последнее время сильно болел, но теперь был бодр и светился счастьем.

– Есть чем порадовать ради праздничка! – говорил он, целуя святейшего. – Скоро! Совсем уже скоро!

Извлек из тайничка в наперсном кресте клочок бумаги. Написано было бисерно, пришлось прибегнуть к увеличительному стеклу.

В Ставрополе состоялся Поместный Собор Юга России. Антоний (Храповицкий) проклял большевиков. Председательствовал на Соборе архиепископ Ставропольский Агафодор. На открытии был Деникин. Приветствовал духовный меч, поднятый против врагов Родины и Церкви. Собор лишил кафедр архиепископа Екатеринославского Агапита (организовал Украинскую автокефалию) и епископа Кубанского Иоанна за сочувствие советской власти.

– Первая радость, – сказал Тихон, – владыка Антоний жив-здоров. Вторая – нас хотят вызволить из плена безбожников. Но что совершенно изумительно: преосвященный лишен должности за любовь к власти безбожника Ленина!

Святейший пригласил Иоасафа на обед.

Были Иларион да келейник Яков Анисимович. Подали щавельные щи, а к ним по яичку. На второе мятую картошку без масла. Вместо чая кипяток с ломтиком сотового меда и чашка земляники.

– Хлебушек у нас, конечно, того! – сказал святейший. – С мякиной. Но другого при нынешней власти не бывает.

– Зато бывает, что совсем ничего не бывает! – пошутил Яков Анисимович.

Иоасаф изумился убогости патриаршего стола, но ничего не сказал. Решил поговорить с торговцами Сухаревского базара.

За столом святейший спрашивал Иоасафа о церковных братствах, как воспринята кампания надругательства над мощами.

– Разговоры об одном: всем соединиться в этакую всерусскую цепь. Если власти попытаются уничтожить какое-либо звено, вся цепь должна немедленно приходить в движение.

– Опять мечтания! – вздохнул Тихон. – На большевиков смотрят? Но они заговорщики с полувековым стажем.

– Кто-то очень хорошо написал! – вспомнил Иларион. – Одна головешка и в поле не курится, а вот две-три сами разгораются и зажигают сырые поленья.

– Да разве мы не едины! – Лицо святейшего было такое усталое. – Власти измываются над мощами, гогочут, а народ тысячами на колени встает, плачет, молится. Так всюду. Вот единая цепь… Крестные ходы, какие были в прошлом году! Подобного Россия за тысячу лет православия не видывала. Это всем цепям цепь…

– У нас молитвы, а у них пулеметы, – сказал Иоасаф.

– Генералов с пулеметами красные бьют, но они и на молитву посягнули. Может быть, и неумышленно – по великой наивности своей – они делают все, чтобы поднести сатане земной шар.

– Это большевики-то наивные?! – воскликнул Иоасаф.

– Но они же строят на земле рай. Безбожный, человеческий. Если мы не отстоим мощи сегодня, завтра у нас отберут храмы. И народ.

– Но что предпринять радикального?! – разволновался Иоасаф.

– Сегодня принесли листовку из типографии Рябушинского, – вспомнил Иларион. – Позвольте, святейший, показать. Там вас поминают.

– Значит, тройка мчится, тройка скачет, вьется пыль из-под копыт… Скоро будут с обыском, – пошутил Тихон.

– Ох, святейший! – Иоасаф перекрестился.

Листовка была задиристая. «Неужели, православные, вы останетесь глухи и немы к происходящему? – писал анонимный автор. – Неужели вы позволите людям, захватившим власть на Руси, так издеваться над нами и лишать нас всего святого, без чего, как говорит постановление нашего Собора, и сама жизнь теряет для нас всякую цену. Пора! Пора! Объединимся без промедления. Объединимся! Так зовет нас всех святейший патриарх».

– Сейчас с обыском прикатят. Не они ли сапогами грохают?

Владыка Иоасаф оглянулся на дверь, побледнел.

– Неужто вы еще не привыкли? – Глаза святейшего смеялись. – А мы с Яковом Анисимовичем да с архимандритом скучаем, когда их долго нет.

– Господи, какие шутки теперь! – Иоасаф закрыл лицо руками.

– От страха, владыка, тоже устают, – сказал Тихон. – Единение, говорите? Несчастье, казалось бы, общее для всякого человека в России, вместо того чтобы сплотить народ – расшвыряло его по сторонам. Ожесточило. Каждый против каждого… Нет государства, развалилось. Народа тоже нет. Есть ожидающие спасения, ищущие спасения, спасающие и те, что им противостоят. Остается вера. Вера не только объединяет. Она суть России. «Старой России», – говорят большевики. Душа, полная любви к народу и Отечеству, большевикам ненавистна. Им нужна табула раса – чистая доска, чтобы написать свои письмена…

– Поразвеялась моя веселость, – признался Иоасаф, прощаясь. – Святейший! И все-таки насчет Поместного Собора Юга России, вы благословите его?

– Еще раз озлобить власти? На праведные слова нам отвечают расстрелами… Вы, владыка, обещаете скорое наше избавление от плена вавилонского. Вот и подождем.

Смирение

В праздник обретения чудотворной иконы Пресвятой Богородицы во граде Казани святейший Тихон обратился к народу с очередным посланием. Призвал «к терпеливому перенесению антихристианской вражды и злобы». Ибо видел: «Разрастается пожар сведения счетов… Вся Россия – поле сражения!»

Святейшему хватило сил и духа взять под святую свою защиту евреев, которые из гонимых превратились в гонителей, ибо власть в России была теперь у них: «Православная Русь!.. Не дай врагу Христа, диаволу, увлечь тебя страстию отмщения и посрамить подвиг твоего исповедничества, посрамить цену твоих страданий от руки насильников и гонителей Христа. Помни: погромы – это торжество твоих врагов. Помни: погромы – это бесчестье для тебя, бесчестье для Святой Церкви!»

К райскому миролюбию звал, не сомневаясь в сатанизме властителей. «Мы содрогаемся от ужаса и боли, – писал святейший, – когда после покушений на представителей нашего современного правительства в Петрограде и Москве, как бы в дар любви им, и в свидетельство преданности, и в искупление вины злоумышленников воздвигались целые курганы из тел лиц, совершенно непричастных к этим покушениям, и безумные эти жертвоприношения приветствовались восторгом тех, кто должен был остановить подобные зверства».

Слово патриарха сияло небесной чистотой, когда он просил народ, измученный насилием и поруганием, о смирении:

«Чадца мои! Все православные русские люди! Все христиане! Когда многие страдания, обиды и огорчения стали бы навевать вам жажду мщения, стали бы проталкивать в твои, Православная Русь, руки меч для кровавой расправы с теми, кого считала бы ты своим врагом, – отбрось далеко, так, чтобы ни в минуты самых тяжких для себя испытаний и пыток, ни в минуты твоего торжества, никогда-никогда рука твоя не потянулась бы к этому мечу, не умела бы и не хотела бы найти его».

Сказать «не убий» легко, когда никто никого не убивает. Но вот нож приставлен к груди, глаза нападающего бессмысленны, а тебе твердят – «не убий». За такие призывы надо ответ держать. И святейший был готов отстоять свою голубиную кротость. Белая армия Деникина теснила красных, но белизна высокой идеи уже по самое горло окунулась в кровь истребления. Великая Россия на глазах всего мира убивала себя.

Святейший Тихон, как стена света, поднялся над Россией, защищая жизнь от смерти. И прогневил! Не только жаждущих реванша и отмщения – саму тьму.

На четвертый день после призыва к миру, к истине в православном храме на него напала с ножом женщина.

Был праздник иконы Божией Матери Троеручицы. Некогда Благодатная прирастила отсеченную палачом руку преподобному Иоанну Дамаскину. Не допустила и теперь свершиться злодеянию. Нож только слегка ранил святейшего, кожаный пояс защитил.

Покушавшаяся на жизнь патриарха Пелагея Кузьминична Гусева народным судом города Москвы была признана невменяемой. Она почитала себя посланницей Бога, призванной покарать гордых сатанинских вождей, и таким вождем для нее был Тихон. Судебное дело прекратили, Гусеву отправили на излечение.

Святейший видел: опека его добровольных телохранителей стала открытой, строгой, но принимал ее терпеливо.

Рана зажила быстро. И на Успение Тихон поехал в лавру.

Здесь ему сообщили о славных победах Деникина. Взята Одесса, армия движется к Киеву… Все это подавало надежду на избавление от плена.

Сердце переполняла молитва. Душа сосредотачивалась на этом дивном откровении. «Во успении мира не оставила еси, Богородице», – поется в тропаре праздника: честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим была теперь с Россией, ибо здесь творилось все худшее, что могут делать люди с людьми.

Святейший совершал службу так, словно она была последним светом его жизни. Молящиеся чувствовали особый настрой великого пастыря и лепились к нему сердцами.

После литургии настоятель Кронид подал патриарху истерзанный тайнохранением листок бумаги:

– Из Архангельска доставили.

– «Акт о чуде», – прочитал святейший. – Печать, подпись священника… Андрей Михайлович… Распопин? Ну и фамилия.

– Получили от человека надежного и достойного… Отправитель епископ Павел Пинежский. Другие документы я позже покажу.

Видения удостоились дети и подростки. Их было семеро. Старшей, гимназистке пятого класса Эмилии Перешневой, пятнадцать лет, младшему, Виктору Перешневу, – десять. Одной девочке, Юлии Кеселевой, – одиннадцать, остальным – по тринадцать.

Акт гласил: «3 августа 1919 года, в воскресенье, в 8-м часу вечера, когда мы, спасаясь от дождя, сидели на крыльце дома Перешнева, у Новгородского проспекта между Почтамтской и Кирочной улицами, видели невысоко над горизонтом Пресвятую Деву Марию в сидячем положении и не во весь рост с Богомладенцем Иисусом Христом. Она простирала обе руки вперед, ладонями вниз, и покрывала город. Лицо Божией Матери, продолговатое, некруглое, было обращено на город, на юго-восточную сторону. Кругом лица был светло-золотистый круг. Части лица были видны, но неясно. Одежда у Божией Матери была широкая, сине-голубая, серая. На коленях ея между руками сидел Христос-младенец. Одежда на нем была длинная, светлая, белая. Руки белые, блестели. Он часто двигал руками, а потом сделал движение правой рукой, как благословляют. Около головы Спасителя был светлый круг. От круга во все стороны шли светлые лучи. Все это изображено было в четырехугольном облаке… Видение продолжалось 20–30 минут, а затем стало исчезать. На его месте осталась голубая светлая полоса. Юлия не видела благословения».

– Да спасется покровительством Благодатной город Архангельск.

Тихон перекрестился, перекрестился и Кронид, сказал:

– Это как обретение «Державной». Не чудно ли: в день отречения государя от престола найдена.

– Я тоже подумал об этом, – признался Тихон.

– Только и надежды, что на милость Небесную. Англичане покидают северные города. Усилия протоиерея Иоанна Лелюхина были горячи, но успеха не имели.

Письмо из Архангельска не обрадовало. Епископ Павел сообщал: по просьбе генерала Миллера он вынужден был продлить пребывание отца Иоанна Лелюхина в Лондоне, где тот добывал от правительства Великобритании отсрочки вывода войск с северных российских территорий. Прилагались вырезки статей протоиерея. Некоторые места были отчеркнуты.

«Знайте: предателей в России ничтожная кучка, а верных и честных граждан – десятки миллионов. Своим примером вдохните бодрость и мужество в сердца робких и унылых. Вы не одни: с Вами доблестные и благородные союзники, дети свободных культурных государств мира. Боже Великий, спаси несчастную Русь!»

«Радость перешла в восторг, когда на землю нашего города сошли с кораблей прибывшие к нам благородные союзники наши… Они неподкупны, они правдивы, они помогут нам спасти несчастную, но дорогую нам Отчизну».

Были еще две листовки и копия письма к архиепископу Кентерберийскому. В письме монахи Соловецкого монастыря, архангельский Союз духовенства и мирян, священство Карелии умоляли главу Англиканской церкви: «Теперь еще преждевременно лишать братской помощи Северную область, но надлежит оставить ее там до того момента, когда по прошествии грозы положение русского народа прояснится и он сам в состоянии будет охранять свою безопасность и свои святыни».

Одна листовка была краткая: «Довольно алой крови. Гоните советскую власть. Гоните зверя-красноармейца. Они своим приходом несут вам кровь, голод, разорение и смерть. Долой кровавую Красную армию. Да здравствует жизнь! Да будет с нами Бог!»

В другой, пространной, подчеркнуты последние строки: «Пастырь и блюститель воли по слову апостола произнес анафему на вождей ваших, а вы продолжаете слушать их и служить им. Прозрите и не губите душ ваших».

– Вот видите, – сказал Кронид, – слово патриарха, слово правды и света достигает окраин страны!

– А Неба? Французы бежали, англичане бегут. Митрополит Платон метался по Европе из столицы в столицу и ничего не достиг, как и Лелюхин. Россия для Европы хуже койки тифозного… О! Франция знает, что это такое – революция. У Англии Кромвель был. Владыка Платон теперь в Америке, но там он тоже ничего не добьется. Америка предпочитает грабить не на поле сражения, а потом… Голодный за кусок хлеба золото отдает легко, забывая даже взвесить. – Тихон вдруг смутился. – Отец Кронид! Помню, писал ты мне, когда в лавру в декабре семнадцатого солдат на постой пригнали… За деревянные сосуды преподобных отцов Сергия и Никона беспокоился, как бы к старообрядцам не попали. Где они?

Кронид открыл навесной шкаф и поставил перед святейшим потемневшую от времени деревянную чашу, скорее даже большую рюмку.

– Батюшки Сергия. Держу открыто. Если обыск будет, не соблазнятся. Не в тайнике, значит, и цены нет.

– Цены нет! – расцвел улыбкою святейший. – Господи, можно прикоснуться к сосуду, в котором по молитве преподобного отца нашего вино превращалось в кровь Агнца.

– Литургию можно отслужить…

Тихон покачал головой:

– Время не пришло. Вот будут царя венчать на царство. Тогда!..

– Святейший! Уснуть бы да и проснуться в благословенный час.

– Далековато у нас до пещеры Эфесской. Нет, отец Кронид. Претерпим посланное от Бога полной мерой.

Задумались пастыри. О себе, о судьбе России, о будущем. Не ведали. Новая черная туча закрыла небо. Уже неделя, как состоялось решение комиссариата по просвещению о вывозе мощей Сергия Радонежского из лавры.

У комиссаров сказано – сделано, да посбивал их прыть Деникин: взял Курск, Воронеж, Орел, шел к Туле.

Сладко помолившись в Троице, вернулся святейший в Москву и как в яму смрадную ухнул.

Приезжала игуменья Ангелина из Ярославля: закрыли монастырь. Сообщила о расстреле отца Николая Любомудрова. Год назад в Лацкое, где служил батюшка, нагрянули красноармейцы; стали спрашивать в волоисполкоме, кто контра, кого шлепнуть. Волоисполком назвал кузнеца да попа. Но без кузнеца не обойтись. Шлепнули батюшку.

Святейший знал отца Николая. Наперсным крестом его награждал, ночевал в его доме. Добрый, умный человек, столько сделавший для просвещения крестьянских детей. Его-то и предали.

Горестное сообщение пришло из Астрахани: расстрелян архиепископ Митрофан (Краснопольский). Прославил убиенного Стенькой Разиным святителя Иосифа и сам удостоился мученической кончины.

Был срочный гонец из Могилева, от католического населения: взяли в заложники всех ксендзов. Ладно, что люди рождаются, но ведь и помирают, хоронить приходится без покаяния, без отпевания.

Святейший тотчас написал прошение в Совет народных комиссаров: «Хотя ксендзы – служители не нашей Церкви, однако во имя того, что мы служим Единому Богу Христу, я усердно прошу облегчить их участь и дать им полную возможность исполнять свой священный долг по отношению к пасомым. Не повторяю уже прежних своих писаний о всей несправедливости, жестокости и бесцельности взятия заложников, и особенно из служителей культа».

Тяжкие огорчения шли бесконечной чередой.

Отважный человек Федя принес через линию фронта списки расстрелянных священников Ставропольской и Донской епархий.

В ставропольском синодике значились трое диаконов, двое псаломщиков, ктитор, тринадцать священников, четырнадцатый, батюшка села Горькая Балка Василий Богданов, получив несколько пуль, выжил. В донском – диакон, два псаломщика, одиннадцать священников, монах.

– Что делает война с людьми! – Тихону даже занеможилось. – Они же Бога расстреливают. А ведь – крестьянские дети. Русский народ.

Все было плохо. Митрополит Макарий прислал жалобу: в Николо-Угрешском монастыре в таинстве Евхаристии вино заменяют суррогатами. Святейший ответил: «По нужде допускается сок, как это разрешал святитель Ермоген».

1.Матрена зимняя – 9 ноября по старому стилю.
2.Прещение – запрещение.

Bepul matn qismi tugad.