Kitobni o'qish: «Искания на Святой горе. Служение и борение иеросхимонаха Антония»

Name: Искания на Святой горе. Служение и борение иеросхимонаха Антония
Author: Владислав Бахревский
ISBN: 978-5-4484-8377-6

Владислав Бахревский

Shrift:

В оформлении обложки использована фотография А.К. Булатовича

Сайт издательства www.veche.ru

Книга первая
Святая гора. Афон

Пароход на Афон. Последний в жизни пароход.

Александр Ксаверьевич не уходил с палубы, не хуже Васьки. Вперялся в горизонт, но горизонта не было. Море и небо неразделимы.

В сердце, как отпечатанные, слова батюшки Иоанна: «Новый человек, обновленный, находит удовольствие в послушании, а ветхий хочет противиться и непокорствовать».

Довольно непокорствовать. Изжито. Вздремывал, теряя нить мысли, жизни. И вздремнувши этак, обнаружил однажды: пароход идет вдоль изумительного берега. Зеленые горы, на скалах, вырастающих из моря, серая каменная кладка, и на серой основе по два-три этажа со множеством окон. Крыши красные, черепичные. Царство Пресвятой Богородицы – Афон.

Перед глазами встали неведомо отчего другие два царства: Николая II и Менелика II. Менелик на лошади под огромным деревом, отравленный. Николай Александрович у картины Нестерова, на которой Сергий Радонежский с пилой… О, этот синий взор!

У наследника – гемофилия, проиграна война островной Японии, 9 января навеки с именем Николай Кровавый. Тысяча верст железной дороги, залитой не наводнением, а тоже кровью. Подвиг генерала Ренненкампфа. И синий взор, и светоносный лик на фоне картины, где Сергий Радонежский.

Пароход качнуло: разворачивается кормой к берегу.

Александр Ксаверьевич побежал было на высокую носовую палубу: Россия должна показаться… Замер: миражом, что ли?

А ведь канонизация Серафима Саровского свершилась по молитве и воле Николая. Всеподданнейший доклад о признании в лике святых старца, почивающего в Саровской пустыни, самолично готовил Победоносцев. На докладе Николай Александрович начертал резолюцию: «Прочел с чувством истинной радости и умиления».

Звук легкого удара, пароход снова качнуло: пришвартовались – Господи, о хорошем подумалось. Александр Ксаверьевич поспешил вниз, за вещами…

Сошел на берег среди последних паломников.

Первые шаги по земле русского Афона – в гору.

Рясофорный послушник поклажу свою тащил сам. Наступал на каменистую землю по-особенному, будто под ногами хрусталь. Но жара, дорога вверх забирает уж очень круто. Солдат возобладал, умеющий терпеть.

Перед глазами спина монаха, совсем старичок, из местных. Вел паломников в гостиницу.

Всех с дороги напоили чаем. Чай удивительно ароматный – видимо, на лепестках розы.

Все отринуто, оставлено.

Афонская жизнь начинается просто и покойно: чашечкой чая.

Над Афоном солнце, на море солнце, зеленые горы, сияют золотом кресты церквей. Благообразные паломники.

Но уже первую ночь на Святой горе послушник Александр провел в своей келье Свято-Андреевского скита…

…Звенел и звенел колокольчик. Голова хорошая, хотя поспать пришлось часа два всего. Одно непонятно: где проснулся? Не в Аддис-Абебе, не в Луциковке…

Колокольчик уже за дверью.

– К ранней!

Поднялся, умылся. Вышел вслед за монахом. Тепло. На Млечном Пути звезды, как созревшие яблоки. Между землей и небом тишайший свет.

Новый человек избрал для своего явления нижний собор во имя Иосифа Песнопевца.

Поглядывая на иноков, послушник Александр обошел храм, прикладываясь к иконам. Многолюдства не было.

Вдоль стен деревянные с высокими спинками кресла. Подлокотники на уровне груди. Иноки занимали кресла, стояли, облокотясь. Послушник знал: службы на Афоне долгие.

В темном углу совсем молодой монах сидел в креслице и спал, раскрыв рот. Никто не подошел, не разбудил.

«Берегут друг друга», – подумал Александр Ксаверьевич, и на сердце потеплело.

Служил настоятель скита архимандрит Иосиф.

О настоятеле рясофорный послушник знал не много. В сане иеромонаха нес послушание настоятеля подворья Свято-Андреев ского скита в Санкт-Петербурге. С Афона был послан сопровождать чудотворную икону Богоматери «В скорбях и печалях Утешительница». Настоятелем скита на Афоне был избран заочно 3 декабря 1891 года. Теперь ему за шестьдесят, а голос из алтаря молодой, ясный, сильный.

Показалось, в храме света прибыло. Может, и прибыло: утро.

Служба не иссякала, усталость, навалившаяся на плечи, стекала в ноги, но отяжелевшие ноги обрели легкость, неведомо откуда взявшуюся, нечаянную.

– Гожусь для Афона, – порадовался рясофорный послушник.

Разглядел несколько сидящих монахов. В руках большие тетради. Поминают о здравии? Просят Господа об упокоении…

Молитвы без выемки частиц из просфор, но имена прочитаны афонскими старцами, на Афоне, во время богослужения. А во время елеосвящения архимандрит углядел новичка.

– Перед трапезой прошу ко мне. Буду в соборе Апостола Андрея Первозванного.

После ранней и короткого отдыха послали в лавку, в Карею, приобрести необходимое для гигиены.

Карея – центр Афонского монашеского царства. Все лавки только в Карее, Карея – по-гречески «Кариес».

От скита до столицы одна верста. Солнце щедрое, не Африка, но жарит усердно.

Городок показался уютным. Купил мыло, зубной порошок, розовое масло для всяческих дезинфекций.

Вдоль по улице еще три лавки. Город как город. А домой возвращаясь, спохватился. Одного в этом городе не было – женщин. Постоял, улыбнулся. Чудеса белого света. Пошел и снова спохватился.

Возвращался… домой.

Скит огромный, собор Апостола Андрея Первозванного – самый большой на Балканах. Монахов в скиту чуть ли не полтысячи.

Александр Ксаверьевич – в келью, а на порог – келейник архимандрита. Время для нового брата нашлось у настоятеля уже теперь.

Встречая, отец Иосиф вышел из-за стола. Взгляд острый, но веселый, в голосе приветливость.

– Не приидох призвати праведники, но грешники на покаяние. Не требуют здравии врача, но болящии. – Улыбнулся, благословил. – Потому мы здесь.

Пригласил сесть в креслице. С виду простое, но дерево красное. Сел напротив, глаза в глаза.

– Еще один памятный день вашей жизни, твоей жизни, честной брат. Афон… Посмотрел ваш наградной лист: Владимир 4-й степени с мечами и с бантом, Анна 2-й и 3-й степени, Станислав 2-й, Серебряная медаль за Китай. Изумляют иностранные ваши ордена. Кавалерийского креста Почетного легиона русские офицеры удостаивались. А вот орденов Эфиопии! Абиссинские звезды 1-й и 2-й степени… Сколько понимаю – это полководческие награды?

– Ваше высокопреподобие! Все надо отмаливать. За поход к озеру Рудольфа рас Кафы и негус Менелик пожаловали мне золотую саблю и золотой щит. Нет, в Африке я никем не командовал, но зато взошел на большинство вершин на моих путях да спас мальчика, покалеченного дикарями.

– Вы открыли хребет Императора Николая II!

– Снял карту. Эфиопы обо мне говорили: «Привинчивает звезды к земле». Приходилось быть лекарем, хирургом, давать советы расу и негусу, но здесь мне нужен наставник и водитель.

– Послушания будут обычные. Эти послушания помогут войти в жизнь скита, приобщить к иночеству. С недельку поживете с лесорубами. Заготовка дров на зиму – послушание физическое, но вам откроется природа Афона.

Архимандрит в сединах. Но выглядел бодро.

– В нашем скиту подавляющее большинство монахов – крестьяне. Есть из мещан, торговый народ. Хотел бы, чтобы вы познакомились с историей Ватопеда и нашего скита. Это будет основное послушание. Под начало кого-то из старцев вам не надо. Могут возникнуть недоразумения.

Александр Ксаверьевич решился спросить о важном для себя.

– В полку я был субалтерн-офицером, подчиненным, хотя последнее время командовал эскадроном. Шестеро моих гусаров ждут моего письма. Хотят постричься на Афоне.

– Лейб-гвардия – добрые слуги императору и Богу послужат усердно, – благословил настоятель.

И вдруг его глаза сверкнули радостно.

– Во время службы я слышал, как вы поете. Пусть регент послушает тебя, честной брат Александр.

Попрощались, но уже на улице послушника догнал келейник, просил вернуться.

У архимандрита уже новые посетители.

– Брат Леонтий – келиот, брат Николай – сиромах, – назвал архимандрит своих гостей и представил: – Рясофорный послушник Александр Булатович, из гусар лейб-гвардии, полковник.

Сказано было с удовольствием, отец Иосиф любил офицеров.

– Благословляю взять лошадь. Брат Леонтий, тоже на лошади, покажет место, где начало Афону и место явления Богородицы в наше время.

Ехали конь-о-конь, но келиот молчал сосредоточенно, видимо, читал молитвы. Испытание брат Александр выдержал. Келиот вдруг спросил:

– В России, в монастырях, чтят Иисусову молитву?

– Чтят, – ответил брат Александр.

– Но есть ли у ваших монахов осознание, что Господь в имени Своем Сам находится Своим страшным присутствием в Его Иисусовой молитве?

– Об этом не думал, – сказал правду брат Александр.

– Но это истина! Душа, потрясенная страхом присутствия Божия, замирает, собирается в себе всеми силами и чувствами. Прекращаются наши метания по лику Земли. Макарий Великий, Египетянин, так говорит об этом: «Сердце, как воск от огня, растекается от ощущения близости Сына Божия, от нашего прикосновения к Нему умом и сердцем. Одним словом, душой».

– Спасибо! – сказал брат Александр. – Начинается моя жизнь познания…

– Драгоценность Афона в том, что здесь живут простецы. Много простецов. Изощренный ум – вулканическая магма, а простота – свет.

– Скажите, а что это такое – сиромах, келиот?

– Сиромах – отшельник, но зачастую не имеющий пристанища. Странствующий отшельник. Келиот – насельник кельи, но келья на Афоне – это не только одинокое жилище. Чаще всего небольшие обители. Монастырь у русских на Афоне один – Пантелеимоновский, скитов – четыре: Свято-Андреевский, Свято-Ильинский, Кромица и Новая Фиваида, а келлий под шестьдесят или даже более того. Принадлежат они, однако, не только русскому монастырю, но и греческим. Впрочем, Свято-Андреевский скит под началом Ватопедского монастыря, истинно греческого. А теперь, брат, помолимся. Мы уже в Кариесе. До Иверона здесь – верста.

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, – прочитал про себя послушник Александр.

На подворье Никифоро-Геннадиевского монастыря он читал и читал эту молитву. Там – низкое небо, серый воздух. Темная земля, темный лес, темная глыба города, заслоняющая горизонт.

Здесь – сияющий воздух, теплая, разогретая солнцем земля, запах кипарисов и моря.

Дорога, петляя, вела из царства радостного света и цветущей земли к темным камням и темному морю. Небо закрыло облаками, и море сияло очень далеко, по горизонту.

– К чему бы такое?

Оставили лошадей, к морю шли по камням.

Стояли на берегу, куда прибило бурей корабль Четверодневного праведного Лазаря – епископа Кипра. На корабле Божия Мать, апостол Иоанн Богослов и другие апостолы, имена которых не сохранились в памяти насельников этой земли. Помнят другое: в тот день народ Афона отрекся от идолов и от Аполлона. Все жители крестились на Афоне во имя Иисуса Христа. Тогда и сказано было Пресвятой Богородицей: «Се место будет Мне в жребий, данный Мне от Сына и Бога Моего. Благодать Божия да пребудет на месте сем».

– Богородица и евангелист Иоанн Богослов были здесь в 44 году от Рождества Христова, – сказал брат Леонтий. Помолчал. Хотел что-то сказать, встряхнул головой – отрицая задуманное. И вдруг посмотрел брату Александру в глаза и все-таки сказал: – Когда последний монах покинет Афон – этот мир исчезнет.

– Мы исчезнем со своим временем, – ответил рясофорный послушник.

И келиот развеселился.

– Верно! Верно, Господи!

Они расстались возле ворот Пантелеимонова монастыря. Брат Леонтий показал место, где среди голодных, пришедших за хлебом 21 августа 1903 года, стояла с народом Богородица.

– Мука в монастыре была на исходе, но игумен, потрясенный фотографией, отменил свое решение прекратить раздачу хлеба. Испекли, как всегда, на всех, и в тот же день купцы доставили в монастырь муку. Видимо, наши купцы, из России.

Александр Ксаверьевич напился из источника. Трогал руками камни стены.

Не во времена Рима или Византии – три года тому назад на этой вот земле стояла за хлебом Богородица. Получить малое и накормить тысячи.

Хиландар, Эсфигмен

Афонская жизнь пошла чередом. Работа в саду. Приглашение в хор. Занятия с регентом. Но отец Иосиф о каждом брате помнил.

Отправил рясофорного послушника с письмами к настоятелям дальних монастырей: в Хиландар – к сербам, в Эсфигмен – к грекам.

Александр Ксаверьевич, передав письма, понял: послания – всего лишь предлог показать новому брату монастыри Афона. Хиландар – обитель старейшая. Новая жизнь, семивековая, началась в 1198 году, когда Ватопедский монастырь отдал руины древнего Хиландарского монастыря и его земли сербским монахам, Стефану Немане и его сыну Растко. Стефан был царем, а вот сын предпочел царской ризе монашескую рясу. Ушел в монахи и царь. Растко стал Саввой, Стефан – Симеоном. В 1200 году Симеон почил, а Савва, ставший архиепископом Сербским, перевез мощи отца в Белград. Император Византии Алексий III отдал Хиландар в вечную собственность Сербии, и монахи скорбели, лишившись мощей Симеона. И был сон игумену Мефодию. Явился настоятелю Хиландара сам Симеон и сказал: «Не тужите об утрате мощей, на моей могиле обретете виноградную лозу, которая вас утешит».

Лоза выросла у самой стены собора Введения во храм Пресвятой Богородицы. За стеной епископская кафедра кафоликона.

Лоза поднимала свою крону над землей, где ее принимали деревянные настилы, для сбережения урожая. Кора дерева блестела, будто отшлифованный камень. Семьсот лет плодоношения. Зерна винограда лечат верующих от множества болезней, спасают женщин от бесплодия.

На службе в храме рясофорный послушник сподобился приложиться к иконе Богоматери «Трихерусса» – келейная икона Иоанна Дамаскина – дивная для России «Троеручица».

– А существует ли время на Афоне? – вдруг спросил себя рясофорный послушник.

В Эсфигмене брат Александр прежде всего поднялся на гору, где в пещере спасался преподобный Антоний Печерский.

Пещера для ложа и молитвы. Перед пещерой – пятачок скалы, далеко внизу – море. Здесь отец Антоний принял пострижение и познал правило иноческое. Вернувшись в Киев, преподобный основал Печерский монастырь. Почитается начальником русского монашества, но монахи и монастыри были на Русской земле и до подвига преподобного Антония. В Киеве старец поселился, возвратясь с Афона, в пещере инока Илариона, ставшего Киевским митрополитом.

Монахи Эсфигмена приняли русского рясофорного послушника приветливо. Показали место, где монастырь начал свое служение Богу и людям еще в пятом веке. Что разрушило обитель – неведомо, возможно землетрясение.

Монастырь у самого моря построили в девятом веке.

Первый был основан на средства царицы Византии Пульхерии и василевса Феодосия II, брата Пульхерии.

Второй, вновь отстроенный, процветал на вклады и василевсов, и царей Сербии, но дважды был жестоко ограблен пиратами: в 873 году, в 1047-м. В 1534-м пираты всех монахов забрали в плен, а монастырь сожгли. Инок Анания выкупил у морских разбойников и братию, и богатство Эсфигмена! Сто рукописных книг и золотые печати.

К жизни Эсфигмен возродил русский царь Алексей Михайлович. И снова беды…

В 1812 году турки заняли Афон, в Эсфигмене обосновался гарнизон солдат.

Одиннадцать лет небытия и новое возрождение.

Отстраивали Эсфигмен монахи скита Святой Анны.

Монастырь взрастил в своих стенах Константинопольского патриарха Анастасия, архиепископа Солунского Григория Паламу.

Рясофорный послушник удостоился прикладываться к частице Животворящего Креста Господня, к иконе Пресвятой Богородицы «Милующая», к мощам апостола Иакова, сына Алфеева, святой Марии Магдалины, святителей Григория Паламы, Иоанна Златоуста…

Все монахи греки, но иные русский язык знали, и что-то русское ощущалось в жизни удивительного монастыря.

Книга Нила Мироточивого

У себя уже в скиту на исповеди духовнику рясофорный послушник сказал о своем желании:

– Хотел бы в затвор: грехи нажитые превозмочь.

Настоятель отец Иосиф такому стремлению огорчился. Нашел новое послушание бывшему гусару: перевести на русский язык книгу Нила Мироточивого. Житель греческой Законийской епархии, Нил, достигнув положенного возраста, принял монашеское пострижение и вместе со своим дядей – иеромонахом Макарием – поселился на Афоне. В Святых Камнях. Стремясь к высокому духовному подвигу, избрал для жизни место малодоступное.

Мощи преподобного Нила Господь прославил обильным источением целительного мира. Со всего Востока верующие люди приезжали на Афон за этим миром. Книга Нила Мироточивого посвящена изъяснению грехопадения прародителей. Третья глава названа пространно: «Как из первых грехов Адама и Каина развились все прочие страсти, уподобление греха плющу, противление людей Богу, желавшему очистить Свой виноградник. Воплощение Господа и учреждение Им Церкви как тела Своего и питание ее Телом и Кровию Своею. Союз со Христом через веру и союз с диаволом через неверие и восприемлимое от сего пятиобразное подобие диаволу. Уподобление страстей алфавиту. Совокупление добродетелей со страстями. Книга мира и Страшный суд. Как вера и неверие соперничают из-за обладания душою человека». Всякое слово Нила Мироточивого Александр Ксаверьевич вбирал в сердце, чувствуя себя отроком. «Итак, от Каина день ото дня, год от года, – переводил Александр Ксаверьевич, – век от века умножалось возделывание зла, от поколения к поколению умножалось беззаконие Каина…

Как плющ (взойдя на дерево) распространяет ветви свои поверх его, покрывая ими все дерево и затмевая его совершенно, так и преступление, насадившись на Земле в Адаме, постепенно, с течением времени, распространило ветви свои. Говорим: родил Адам братоубийцу Каина, и этим распространилась ветвь (тьма) над мыслью человека».

Как великое открытие принял Александр Ксаверьевич истину о тридцати трех ветвях плюща.

«Говорили: эти 33 ветви беззакония, – переводил рясофорный послушник, – суть следующие: прежде всего пять воспринятых человеком: во-первых, псилафизм ума (земное и вещественное мудрование, как говорится в вечерней молитве); во-вторых, лукавства; в-третьих, неверие в заповеди; в-четвертых, преступление заповедей; в-пятых, закоснение в преступлении заповедей и презорство. Таковые сути ветвей (их число 33) отростков суть пятиобразия змия, которое он внушил Еве, передал Адаму и через принятие которых Адам утратил блага рая». И переводчик добавляет от себя: «Пятиобразием называет святой Нил эти пороки потому, что в полной мере обладает ими диавол. Человек же грешный воспринимает лишь подобие диавола, “ибо сперва диавол согрешает” (1 Ин. 3,8) – как сказано в Писании».

И видел себя Александр, рясофорный послушник, перед матерым волком, один на один, когда лошадь предала. И перед золотой Богородицей. И помнил запах сена и девичьего тела, когда так чисто, по-украински, спали с дивчиной в Луциковке. И старец у Криницы вставал перед глазами, – но сразу же китайские девочки в загнивающей старице, слоненок застреленный, ползущая отсеченная рука… А дальше багровая долина, бескрайняя, вспученная холмами, горами запекшейся крови и белых костей.

У Нила Мироточивого искал защиты. Тянуло в обитель на Святых Камнях. И тотчас пресекал в себе стремления… Хочешь затворничества – вот твоя келья.

Переводил: «Страстное влечение (ко греху) есть альфа, уныние – омега, то есть – начало и конец (во всяком грехе). Начало похоти, начинающая похоть возбуждает деятельность, конец же похоти есть начало уныния. Поэтому мудрование ума и лукавство ока (которые возбуждают греховную деятельность в человеке) начало имеют, а конца не имеют (т. е., возбудив однажды похоть и внушив человеку грех, они этого грешника, если он не освободится от них раскаянием, – поражают унынием, которое по смерти превращается в муку вечную); так и слоги письмен: начало имеют, но конца не имеют (т. е. сложившееся однажды из букв слово никогда не утратить своего смысла и всегда сохранит тот же смысл, пока существуют письмена).

Говорим: “альфа” есть первая буква, “омега” – последняя, “вита” – вторая, “пси” – предпоследняя, “ламбда” и “кси”, равно как “ми” и “ни”, следуют (по порядку) одна за другой; так и страсти, хотя произошли некогда последовательно, вписавшись как алфавит на хартии человечества, но потом конца уже не имеют, соединяясь во всевозможные взаимосочетания, на буквы в слогах и словах, между собою. Так и псилафизмы (т. е., мудрования греховные), которые суть начало (т. е., подобно первой азбуке – альфе, написались первыми на хартии души человека). Конца не имеют. Одинаково с мудрованием, и лукавство начало имеет, а конца не имеет… Все (24) ветви (греха), как буквы азбуки, означают все беззакония мира и не имеют конца…

Мир для человека есть как бы книга, которую он исписывает своими делами, как письмена – слогами, которые имеют начало, но конца не имеют; отнюдь не забудется во веки веков (все, что ни сотворит) человек от самого рождения до своей смерти, потому что от самого рождения какие слоги-письмена ни изобразит человек в книге мира, по смерти человека все они имеют быть разобраны по слогам, будет прочитано каждое сложение так, как сложил его человек, и каждое сложение получит свою часть, воздаяние».

Прочитывая с благодарной, с детской радостью строки Нила, переводил на русский язык с восторгом. «Альфа и омега, или вита и пси (хотя стоят на разных, противоположных концах азбуки, но совместно могут встретиться в одном слове); подобно сему и псилафизмы, то есть греховные плотские мудрования человека, подмешиваются к добрым начинаниям его.

Злой и благой подразумевается: ангел-хранитель и злой дух, подвизающие человека один на добро, а другой на зло. Они суть чрезвычайные противники между собою…

Избавитель избавляет человека от злых, но желает, чтобы и сам человек имел чувство к Сигору (т. е. к небу, как говорится в великом каноне: “В Сигор угонзай”), сознавал бы (в себе) те тридцать три ветви беззаконных письмен жизни и не вплетался бы в те 24 буквы погибели.

Говорим: эти 24 буквы суть: происходящие от похоти плоти: 1 – прелюбодеяние; 2 – блуд (в том числе объедение и пьянство); 3 – разжжение; 4 – обольщение; 5 – наряжение, возбуждающее блудное похотение; 6 – изнеженность (ласкосердство) взаимного обращения, роскошь и человекоугодие; 7 – расслабление (разленение) ума; 8 – утучнение плоти и услаждение прочих органов чувств; 9 – безумная любовь; 10 – чародеяние; 11 – кровосмешение; 12 – мужеложство.

Эти 24 ветви плотских похотей для всякого, кто поддастся им, становятся темным покрывалом, всецело затмевая его, так что человек не видит Солнца Солнц. Делатели этих 24 ветвей сладострастия не узрят лица Божия, предадутся смерти и в пучине сладострастия потонут…

Похоть же ока лукавого (производит следующие ветви): уныние, которое развивает отчаяние; отчаяние же возжигает ярость (гнев и злобу). (Злоба же) влечет человека в следующие девять: 1 – осуждение; 2 – злоречие; 3 – клевета; 4 – презорство (и вместе с тем возношение, гордость и пр.); 5 – алчность; 6 – хищение; 7 – ложь и несправедливый донос (т. е. клевета); 8 – притворство добродетелей или лицемерие; 9 – коварное советование. Сим подвергаются осуждающие ближнего своего…»

От главы к главе, шажок за шажком к иночеству. На Рождество приехали в скит шестеро солдат эскадрона.

Александр Ксаверьевич знакомил сослуживцев, решивших разделить со своим командиром иноческую жизнь, с жизнью скита, с храмами скита. Были на службах во всех церквях. В древней во имя апостола Андрея Первозванного и преподобного Антония Великого. В древней в честь Покрова Пресвятой Богородицы, в церкви Святого Петра, митрополита всея Руси, и в соборной церкви в честь чудотворной иконы Божьей Матери, именуемой «В скорбях и печалях утешенье». Молились в надтрапезной церкви во имя Пресвятой Троицы, в церкви во имя святителя Иннокентия Иркутского, в церкви Великомученика и целителя Пантелеимона при больнице на кладбище. За оградою скита в двухэтажной церкви Всех святых Афонских. В нижнем этаже этой церкви лежали кости упокоившихся иноков, а на стеллажах вдоль стен – черепа. По уставу Афона кости извлекают из могилы через три года.

Молились в церкви, где верхний этаж – храм Святителя Николая Чудотворца, а нижний – Трех святителей, Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста. Молились в небольших церковках при келлиях у молчальника, схимонаха Андрея, в храме вчесть Успения Пресвятой Богородицы, при келлии схимонаха Иннокентия, в храме Преподобного Михаила Клопского и великомученицы Варвары. Не миновали церкви при водяной мельнице во имя пророка Ильи.

Только после всех этих молитвенных трудов отстояли службу в дивном соборе Андрея Первозванного. Собор, заложенный в 1867 году, в царствие императора Александра II, достраивал архимандрит Иосиф. Собор освятили через 33 года, в 1900 году, 16 июня. Освящали греческий митрополит Иоаким, пребывший на Афоне на покое, и преосвященный Арсений, епископ Волоколамский. Господь наградил архиереев: Иоаким стал Святейшим Константинопольским патриархом, Арсений – Псковским а рхиепископом.

8 марта 1907 года семеро бывших гусаров лейб-гвардии его величества Николая II постриглись в иноческий чин. Александр Булатович пострижен был в схиму с именем Антоний, в честь преподобного Антония Великого.

Схимонахом заканчивал перевод вещаний Нила Мироточивого.

Последнюю страницу, совершенствуя слово, переписал четыре раза.

«Попытались было однажды бессильно хитро, кичением и хулою поругаться над одним преподобным отцем. Чтобы прехитро ввергнуть преподобного в кичение и хулу, сказал подвижнику явившийся ему бес: “Каким образом, отче, возможно мне спастись?”

Это вопрошение беса о возможности для него покаяния есть коварный умысел ввести преподобного в кичение или хулу, ибо если бы он поддался на сие коварство и принял бы к сердцу столь неслыханное дело, как спасение беса, то неизбежно впал бы в тщеславное самомнение и кичение сим небывалым делом, а, с другой стороны, если бы отверг, как невозможное, то похулил бы Творца, Который оказался побежденным тварию Своею в милосердии.

Понял преподобный, которому открыла сие благодать Все святаго Духа, что это один из обольстителей, проныр-вельзевулов. Преподобный отвечал ему: “Иди на высокую гору, обнажись, стань наг и изливай мольбы к Богу, Царю Небесному, чтобы Он отпустил тебе твое лукавое мудрование” (досл.: псилафистическое лукавство). Отвечал проныра преподобному: “Какую же молитву творить мне на высокой горе и как мне обнажиться? Я и без того одежды не ношу. Как же ты говоришь, чтобы мне обнажиться?”

Святой же отвечал ему: “На высокой горе сотворись наг, обнажив себя от ухищрений своих и лукавого мудрования. Да не имеешь никакого коварства в сердце твоем. Так стой совершенно нагим на высокой горе 40 дней и 40 ночей (в житии сказано: три года; может быть, здесь Феофан ошибся), не имея никакого покрывала на главе своей, т. е. никакой хитрости в мыслях, воздевай руки свои горе и повторяй беспрестанно в течение сорока дней: “Помилуй мя, Боже, помилуй мя, меня – мерзость запустения – во Царствии Твоем!.. Яко к Тебе, Господи, Господи, очи мои; на Тя уповах, не отрину душу мою!..”

Не успел преподобный закончить своей речи, как демон, весьма разгневавшись, воскликнул: “Замолчи, гнилой старик! Ничтожному ли царю поклониться мне? Кто другой имеет такое царство, какое мы имеем? В руках наших находится третья часть Его царства, и что осталось у Него, чтобы нам кланяться Ему, как Царю?..” Ясно тогда стало преподобному, что это есть дух хулы; вспомнил тогда преподобный, что и Христа бес также пытался в пустыне обольстить и кичился перед Ним грехами человеческими…

Вспомнив все это, преподобный сотворил молитву к Богу, проклял демона, и тот как дым исчез от него».

История скита

На Рождество схимонах Антоний поднес игумену Иосифу рукопись перевода книги Нила Мироточивого.

Архимандрит читать принялся тотчас, вслух. Прочитал три страницы, порадовался даровитости брата Антония и вдруг благословил составить историю скита.

– Дело простое. Коротенькая у нас история! – сказал весело, а глаза стали грустные. – Я – четвертый. Отец Виссарион (Толмачев) – игумен основатель, отец Феодорит (Крестовников) – приемник, отец Феоклит Позднеев благословлял наши трапезы всего четыре года. Берись, брат Антоний, за летопись не мешкая. Слава Богу, живы старцы, кто молился вместе с Виссарионом и с Варсонофием.

Летописец чуть было не козырнул, рука к голове дернулась. Спохватился, перекрестился. Но оба все поняли и улыбнулись друг другу.

Уже в тот же день, подняв документы, рясофорный послушник Антоний сделал первую запись истории скита:

«Митрополит Адрианопольский Григорий с тремя архимандритами и с тремя протоигуменами поставили отца Виссариона (Толмачева) в игумены скита и вручили ему вместе с посохом икону Богородицы “Утешение в скорбях и печалях”.

Братия скита с игуменом насчитывала в тот день тринадцать человек».

Писать историю по манускриптам – дело мудрых, а вот собирать в единое крохи воспоминаний, воздыханий – радостный труд.

Свято-Андреевский скит начинался с чуда. Русские иноки – старцы Виссарион и Варсонофий – искали на Афоне место для монахов из России. Старец Варсонофий отправился в монастырь Ксенофонт договориться уже окончательно о покупке келлии. Дошел до Креста келлии. Крест стоял между Сераем и Кареей. Остановился старец, засмотревшись на церкви Серая, и тут к нему подбежал и схватил за плечи полуголый юродивый словун Яни.

– Вот вам Серай – скит русов и московов! – закричал юродивый и загородил дорогу на Ксенофонт.

Это было в 1841 году, а в 1842-м в обители Серай уже спасались пятеро русских иноков.

Жизнь для схимонаха Антония шла день за днем. Разбирая записи бесед со старцами, выстраивал историю скита. Сразу стало одно понятно. Русскому человеку и на Афоне приходилось тяжко.

Сыны купеческие Василий Толмачев и Василий Вавилов четыре года готовили себя к жизни на Святой горе. Иноческое правило познавали в Белобережской пустыни Брянского уезда. На Афон прибыли рясофорными послушниками в 1829 году. Их приняли в Иверский монастырь. Семь лет спасались в келлии святого Николая Чудотворца, а потом в Преображенской. Наставником у них был старец Иоасаф, бывший духовник Переславского монастыря Полтавской губернии. Старца вызвали в Россию, и новый их духовник, болгарин родом, старец Харлампий постриг Василия Толмачева в схиму. Василий Вавилов принял пострижение от иеро схимонаха Арсения. Приемный отец Толмачева нарек восприемника Виссарионом, а приемным отцом Вавилова стал его земляк, житель города Дмитриева Орловской губернии старец Исидор. Нарекли нового схимника Варсонофием.

Виссарион моложе Варсонофия на одиннадцать лет, но в их дружбе старшего не было. Держались вместе.

Старец иеромонах Арсений получил приглашение в Троицкую келлию монастыря Ставроникиты. Вместе с ним перешли Виссарион и Варсонофий, а старца Арсения вскоре избрали игуменом малороссийского Ильинского скита, основанного Паисием Величковским.

Жизнь в Ильинском скиту шла бурная: малороссы притесняли русских монахов, скандалы вскипали чуть ли не каждый день. Игумен Арсений пригласил в скит мудрых Виссариона и Варсонофия. Схимники подчинились просьбе духовного наставника, но и с Троицкой келлией не расстались, молились в тиши, после непростой жизни в Ильинском скиту. Тогда и пришла мысль: устроить на Афоне монастырь исключительно для великороссов. Старцы принялись искать келлию, чтобы ее купить.

Монастырь Ксенофонт имел такую келлию. Иверский монастырь предложил келлию на Магуле – в горной местности, в центре Афона, лавра Святого Афанасия продавала келлии на Марафоне и на Провате. Монастырь Ватопед – «Гафтатику», с большим участком земли, а монастырь Каракал – келлию Честного Креста.

Сам Господь избрал для русского иночества Свято-Андреевский скит.

Пустующая келлия Серай начала строиться в XVII веке Константинопольским патриархом Афанасием Пателарием. Патриарх возвел в Серае дворец, но достроить не успел. В 1654 году, возвращаясь с дарами царя Алексея Михайловича, патриарх умер в городе Лубны Полтавской губернии в Преображенском монастыре.

Через сто лет Вселенский патриарх Серафим избрал для жизни на покое именно Серай. Патриарх построил огромный храм и дом в виде башни. В храме освятили две церкви: в честь Покрова Пресвятой Богородицы и во имя апостола Андрея Первозванного. Два покойных года послал Господь Святейшему Серафиму, а потом Турция начала войну с Россией. Патриарху пришлось бежать со Святой горы. Скончался в том же Лубенском Преображенском монастыре, где покоились мощи Вселенского патриарха Афанасия. Архидиакон, живший в Серае, по смерти патриарха перешел в монастырь Ватопед, и келлия Серай стала собственностью этой обители.

Схимонах Антоний, записывая рассказы о жизни отцов Виссариона и Варсонофия, видел, как много потрудились основатели скита для русского монашества. Видел, как вел их Господь к чуду Свято-Андреевского скита. Без денег, без особой благосклонности могущественных отцов Церкви – молитвой, уединенным житием в малых келлиях достигли всего, о чем мечтали.

Свято-Андреевский Афонский русский общежительный скит был открыт 22 октября 1849 года, в день иконы Пресвятой Богородицы Казанской.

Митрополит Адрианопольский Григорий с тремя архимандритами и с тремя протоигуменами во время торжества вручили Виссариону вместе с посохом игумена икону Богоматери «Утешение в скорбях и печалях». Именно эту икону отвезли в Петербург на подворье скита. Икона-складень. На одной створке – великомученики Григорий и Дмитрий Солунские на конях. На другой – святители Спиридон Тримифунтский и Николай Мирликийский. В нижней части иконы – святые Антоний Великий, Евфимий Великий, Савва Освященный и преподобный Онуфрий. Богородица изображена с Сыном – по сторонам пресвятого образа Иоанн Предтеча и евангелист Иоанн Богослов.

В иконе частицы мощей первомученика Стефана, преподобного Григория Синаита, преподобномученика Михаила и трех афонских преподобномучеников: Игнатия, Евфимия, Акакия.

В пору устроения скита греки радовались русским насельникам Афона. Константинопольский патриарх Анфим выдал игумену Виссариону хрисовул Святейшего Синода со своей подписью и печатью в вечное и нерушимое утверждение русского скита. Особых розысков об игуменах летописцу производить не требовалось. Виссарион отошел ко Господу в 1862 году (Варсонофий скончался в 1850-м).

С пятью иноками и с огромным долгом за скит первому игумену уповать приходилось на Господа Бога и на Пресвятую Богородицу. Упование сие самое надежное. Оплатить долг за скит деньги пожертвовал Виссариону родной брат Иван Максимович Толмачев. Паломники купеческого рода Филипп из Ростова-на-Дону, Илья из Белгорода дали деньги на жизнь скита. И в том же 1842 году в число братии было принято два послушника, прибывших из Сызрани: старец Прокопий и девятнадцатилетний приемный сын Прокопия Федор Крестовников. Оба люди торговые. Пострижение новоприбывшие получили от руки самого отца Виссариона. Один стал Пименом, другой – Феодоритом.

Тринадцать иноков оставил Виссарион своему наследнику Феодориту. А при Феодорите число братии увеличилось до двухсот пятидесяти.

Второй игумен Свято-Андреевского скита удостоился сана архимандрита. Построил Богородичный корпус с церковью во имя чудотворной иконы Богоматери «Утешение в скорбях и печалях», трапезную на четыреста человек, при трапезной церковь в честь Святой Троицы. Воздвиг колокольню – колокола пожертвовала императрица Мария Александровна. Заложил великий собор Апостола Андрея Первозванного.

Почил Феодорит в 1887 году. Его преемник – иеросхимонах Феоклит (Позднеев) – управлял скитом всего четыре года, но и он оставил по себе память как строителя. Возобновил сгоревшую трапезную с церковью Святой Троицы, продолжал строительство главного храма во имя апостола Андрея Первозванного, а после покушения в 1888 году на императора Александра II возвел в Санкт-Петербурге, на земле скита, храм в честь Благовещения Божией Матери с приделами Пророка Осии и Преподобного Исидора Пелусиота.

3 декабря 1891 года игуменом Свято-Андреевского скита был избран настоятель подворья скита в Санкт-Петербурге иеромонах Иосиф (Беляев).

Четвертого февраля 1892 года властью кириархального Ватопедского монастыря избрание отца Иосифа утвердили.

Думая об Иосифе, Антоний приходил в огромный собор Андрея Первозванного. Собор начали строить в 1867 году, при Феодорите. Завершили строительство и украшали собор деяниями отца Иосифа. Все в соборе – великолепие и утонченное искусство. Огромные иконы в резных киотах, паркет будто из чистого золота с чернью. Бронзовые паникадила всему Востоку на зависть. Подсвечники из латуни, изощренно украшенные. Ни единой простенькой лампады. Мастерство причудливое, редкостное.

Все, разумеется, во славу Божию, посмотрел схимонах Антоний, посмотрел – и, вернувшись в келлию, спрятал «историю» в сундук. Захотелось в домишко на лужайке, а за домишком пусть даже виноградник, а лучше бы черемуха.

Игумен Иероним

Где Россия, где Абиссиния? А ведь где-то еще Маньчжурия? Все ушло.

Брату Антонию нежданно открылось: жизнь течет, как самая настоящая река, и утекает.

Небесная синь принесла весну. На горах весна, на море весна. И никуда от себя не денешься – в сердце весна.

Ветры моря омолаживают лицо. Старцы Афона по сотне лет с плеч сбросили.

И вдруг горькое: отец Иосиф подхватил тяжкую инфлюэнцию, так называли раньше грипп.

Но пришло лето – и болезни прочь.

Афон окунулся в тепло, расцвел, игумен забыл о немочи, да от судьбы не уйдешь – воспаление легких. Скоротечное. 7 июня отошел ко Господу четвертый игумен русского скита.

Новый игумен – новая история, а старая нужна ли теперь?

Выборы прошли буднично. Старцы назвали одно имя – иеромонах Иероним.

Иеромонах – настоятель Свято-Андреевского подворья в Константинополе. Ему сорок два года, из них двадцать служит Господу Богу и Афону.

Выдвижение Иеронима состоялось не без участия властей Пантелеимоновского монастыря – игумена Мисаила и духовника Агафодора, грекам он тоже угоден.

Брат Антоний, выполняя послушание летописца, познакомился с послужными документами отца Иеронима.

В миру – Иван Васильевич Хамилин, фамилию облагородил уже на Афоне. Стал Силиным. Из крестьян села Сербилова Гавриловской волости Суздальского уезда. Отец после смерти жены оставил маленького Ваню родному брату, а сам – на Афон, постригся в схиму с именем Варнава.

Пока мальчик подрастал, рос в послушаниях и отец Иосиф (Беляев). Дивный тенор, он украшал своим голосом хор скита, был замечательным канонархом, но пригодился скиту и своим дарованием художника. Руководил работой литографической мастерской, сам был искусным гравером.

Власти Андреевского скита нашли для канонарха и гравера достойное его дарований послушание – он стал ризничим. А коли так – рукоположили во иеромонаха. К этому времени Иван Хамилин отслужил военную службу и в 1888 году приехал на Афон к отцу.

Вскоре его постригли в рясофор. Просторный бас молодого инока обрадовал отца Иосифа. Умный, сговорчивый, благородный – на такого можно положиться. А иеромонаха Иосифа отправляли в Петербург настоятелем подворья Свято-Андреевского скита, да еще с государевой миссией – доставить в стольный град чудотворную икону «Утешение в скорбях и печалях».

Шел 1890 год. На престоле царь-богатырь Александр III. Россия, изумляя и устрашая Европу, из истеричной революционерки превращалась в могучую державу. Увы! Скорбью и печалью для государыни императрицы был ее венценосный супруг. Садился за обеденный стол трезвым, а выходил из-за стола навеселе. Но вина на столе не было! Врачами воспрещено. Хитрые сапоги изобрел для императора генерал Черевнин. Эх, господи! Не над царицею генерал и государь потешались – над Россией. Недолгой та потеха была. Но молитвы перед афонской иконой одарили-таки наш народ четырьмя годами благополучия.

Отец Иосиф взял в Петербург брата Иеронима. На подворье нес послушание певчего.

Постригли в 1896 году, в мантию, имя оставили прежнее. Избранный в игумены архимандрит Иосиф тотчас благословил брата Иеронима на учебу в Карейской школе, а после окончания отправил в Халкидонское богословское училище – самое высшее духовное училище на Востоке.

В 1900 году Иеронима рукоположили в иеродиакона, а в 1905-м – в иеромонаха. Послушание иеромонах Иероним проходил снова за пределами Афона. Был экономом, на подворье скита в Константинополе обрел навыки хозяйственника, и отец Иосиф доверил ему главную должность на подворье – настоятеля.

Итак, новый игумен скита в расцвете сил, богослов, опытный в делах хозяйства. Братия скита приняла отца Иеронима доверчиво и благодушно.

Что Господь ни делает – к лучшему.

Когда человек хороший, он хороший.

Уже в первую неделю своего игуменства отец Иероним пригласил схимонаха Антония в свою келлию.

Открытое лицо, глаза серые, ясные. Борода, прикрывающая подбородок, аккуратная, усы умело оправлены. Столичное священство.

– Я слышал, брат Антоний, шестеро иноков, прибывших на Афон вслед за своим командиром, хотели бы жить в какой-либо близлежащей келлии?

– Ваше преподобие! – Антоний отвечал искренне. – Бывшие мои гусары проходят иноческую науку. Сам я в монашеской жизни неопытен. Хочу испытать себя уединением и молчанием…

Игумен чуть придвинулся.

– И все-таки, если у вас есть какие-то просьбы, какие-то неудобства… не умалчивайте.

– Есть просьба, – просто сказал схимонах. – Батюшка Иоанн Кронштадтский, благословляя меня на Святую гору, наказывал причащаться каждую неделю…

Отец Иероним понимающе покачал головой.

– Отче Иоанн, сколько я знаю, причащался всякий день, а у нас Святые Дары монахи вкушают раз в две недели. Рясофорные – раз в месяц! – Улыбнулся. – Готовьте себя к иерейскому служению. Кстати, брат Антоний, поступила значительная сумма денег от вашей матушки. Простите, что спрашиваю так прямо: хотелось бы знать ваши пожелания…

Брат Антоний смутился.

– Игумен отец Иосиф посчитал меня способным составить летопись нашего скита. Я записал несколько интересных свидетельств, но теперь вижу, что совершенно не готов давать какие-либо оценки игуменских трудов… Я в схиме год и пять месяцев, мне бы уединения…

– А я считаные дни в игуменах, – вздохнул отец Иероним. – Пусть келлию вам укажет, благословя, схииеромонах Николай. Он давно на Афоне. Его совет будет полезен. А послушание вам сама Святая гора укажет.

Игумен был приятно разумен, и все получилось как бы само собой.

Старейший схимник указал пустующую каливу – дом в саду Серая. Игумен уединение благословил, но не одобрил отшельничества. Схимник Николай сказал то же самое.

– Чем проще, тем святее!

«На Горах Кавказа»

Схимонах Антоний и шестеро иноков вселились в пустующую каливу в заросшей части сада. Уже к обеденной трапезе и калива, и само место излучали радость.

Даже огромное ореховое дерево, хранящее прохладу, неуловимо преобразилось, а безучастная затененная земля стала ласковой, своей.

– Здесь и пройдут наши дни, отпущенные Господом! – сказал ореху Антоний, усаживаясь на удобный, будто кресло, корень.

Прислонился спиной, а дерево покоем осеняет. Тут и пришло на ум: первая картина внутреннего взора будет пророческой.

И увидел темную стену леса. Луциковка? И вот он – волк. Это Луциковка. Волк на всю жизнь. Еще через мгновение не мог понять: видел он лес и волка – глаза-то были открыты, – не морока ли?

– Брат Антоний, тебя зовет игумен! – Келейник Иеронима подошел бесшумно.

Двери перед братом Антонием распахивались в скиту сами собой. Игумен Иероним приветствовал схимонаха радостно, а в глазах вопрос.

– Прости меня, брат Антоний! Калива тебе для уединенных молитв, но явилось срочное дело. Просьба, адресованная именно тебе.

Игумен пригласил схимонаха выпить чаю и уже за чаем положил на стол внушительную книгу.

– Духовник Пантелеймоновского монастыря отец Агафодор просит дать отзыв на сей труд. Отец Агафодор назвал именно тебя, брат Антоний. Вы закончили Александровский лицей… Образованных насельников на Афоне совсем не много. Основная масса прибывающих из России – крестьяне. Люди искренние, но – простецы, а вам Господь даровал писательский талант.

– «На горах Кавказа», – прочитал Антоний.

– Книга написана насельником Нового Афона, бывший инок Пантелеймонова монастыря, а ныне схимонах Иларион. Издано в Кубанской области в прошлом, в 1907 году… Ты, брат, спросишь, почему понадобилась рецензия? – показал на листок бумаги на столе. – Это мне пишет отец Агафодор.

Строка была подчеркнута.

– «Очень вредная книга, написанная в духе Фаррара».

– Наши простецы называют сочинение Фаррара о Христе – соблазном. – Игумен улыбнулся.

Читать очень вредную книгу брат Антоний собирался в своей келлии не потому, что сочинение схимонаха, живущего среди Кавказских гор, требовало скрытности, – яркий южный свет раздражал глаза. Окна келлии выходили на затененную сторону, где орех.

Одно было странно: духовник Агафодор, объявляя труд Илариона вредным, видимо, хотел от бывшего лицеиста поддержки своему мнению.

Антоний открыл книгу на середине, но остановил себя. Открыл ближе к началу. Увидел слово «Церковь» с большой буквы, прочитал:

«Вне Церкви спасения нет нигде и никому, как и во время Всемирнаго потопа нигде было нельзя спасись от смерти, как только в одном Ноевом ковчеге», – сказано понятно!

«Молитва Иисусова, как внутреннее общение нашей души с Господом Иисусом Христом, таинственное единение с Ним нашего духа, отнюдь не идет вразрез сему, но все сие утверждает и проницает своим духовным влиянием; на все проливает силу, свет и жизнь, содержит в себе; будучи всему этому основанием, Господь Иисус Христос, призываемый сею молитвою, есть Царь и Божественный Основатель Святой нашей Церкви и всех Ея чинов, уставов и последований. Сам во всем присутствует и управляет и на всех изливает вся Божественныя силы, яже к животу и благочестию. А потому, кто призывает Его всемогущее, зиждительное имя, нося его посреди сердца своего, тот, будучи утвержден на том же основании, как и Церковь, необходимо связан с Нею вечным союзом».

Несогласия пока что не было. Еще абзац прочитал.

«Но говоря о молитве, мы не утверждаем того, что одной ея достаточно для спасения, а жить – как хочешь живи – в волях сердца своего и в похотях плоти своей. Нет, так нельзя!.. Для этого нужно, по силе возможности, жить благочестиво, исполняя весь закон Евангельский, коего главная сила в любви Бога и ближних. Нужно веровать в Сына Божия – Спасителя нашего, – яко в Бога истинна, от Бога истинна, единосущна Отцу, Имже вся быша, пришедшаго в мир грешныя спасти; приобщатися Святейшаго Тела Его и Пречистыя Крови Его и всезиждительное имя Его всегда носить во устех своих, ум же и сердце присно глаголя: “Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Богородицы ради помилуй мя, грешнаго”».

Антоний не чувствовал антипатии к автору. Пишет просто, искренне. А вот и причина такой простоты. Всего через абзац.

«Признаемся, что вся забота наша была при составлении сей книги, о чем и молим Господа Бога, – выразить всю нужду, важность и необходимость упражнения Иисусовою молитвою в деле вечнаго спасения для всякаго человека. Потому что, помимо Господа Иисуса – Спасителя Мира, спасение для нас невозможно. Но как при жизни Спасителя на Земле, мало было людей, веровавших в Него, как Бога и Спасителя Мира, и понимавших Его действительное достоинство, так и теперь мало людей, кои бы от всей души были преданы сему спасительному занятию, знали его истинное достоинство, цену и любили его всею душою, кроме разве только тех избранных от людей, коим дано от десницы Вышняго ощутить сердцем сокрытую в сем делании Божественную силу и Небесное блаженство.

К великому прискорбию нужно признаться, что почти всегда мы замечали, во всю свою жизнь, где бы только ни открывали слова о сей молитве, всенепременно встречали вражду от некоторых лиц, и даже ожесточенную… Тотчас начинают возражать – почему не говорится о том и о том, а все о молитве; разве одна молитва спасет?! Будут укорять, хотя и не в глаза, а после на стороне, но только пред теми людьми, коим преподавалась молитва в слабости жизни, непостоянстве; словом – стараются всесильно ослабить усердие к учителю и тем подавить желание заниматься Иисусовою молитвою. Видится, что самая речь о ней им неприятна. Они в это время чувствуют себя нехорошо, а потому и стараются, чтобы совсем о ней не слышать.

Неприязнь на Иисусову молитву, как и всякому понятно, есть дело бесовское».

Брат Антоний отложил книгу. Такая фраза может вызвать неприязнь у отцов Церкви.

– Ну что ж, читать так читать!

Змея

В каливе, куда перешла братия схимонаха Антония, не нашли дров, а зимы на Афоне совсем не райские.

Лес, отведенный для рубки, показывал иеродиакон Николай, насельник ближайшей каливы. Отец Николай взялся помогать соседям. Работая топором, пел псалмы.

Инок Тимолай – гусар Тимофей Алфеев – спросил отца Николая.

– А старцы, наподобие преподобного Серафима Саровского, на Афоне нынче имеются?

Иеродиакон ответил добродушно:

– Святая гора – царство Пресвятой Богородицы. Все у нас есть: монастыри, скиты, келлии, отшельники, затворники. Кто с топором, а кто и с пером. Книги пишут, благочестию учат. А про святых так скажу… Святой человек прост, его не углядишь. Взять старца Сисоя. Жил затворником возле Новой Фиваиды. Так бы и отшельничал, но пришли разбойники, ятаганами рубили дверь, келлии, дверь деревянная, хлипкая, но устояла. Я видел ту дверь. Щели в мизинец. Не из бревен – из досок, не поддалась злодеям.

Антоний слушал отца Николая, а смотрел на свой правый башмак. В носок башмака – кожа, слава Богу, крепкая – впилась серая змея. Не ахти какая великая – в две трети аршина.

Отец Николай говорил увлеченно.

– Правило у старца Сисоя самое простое: монах с Господом неразлучен ни единое мгновение своей жизни. Руки работают – сердце творит молитву, сердце устало – разум с Господом, разум притомился, глаза читают Священное Писание – и все заново, ибо только так возможно размягчить окаменелое сердце падшего человека.

Уже все иноки смотрели на змею, кусающую башмак схимонаха Антония, иеродиакон Николай говорил и говорил:

– Старец Сисой, поучая, рассказывает о капле и камне. Капля, упавшая на камень, следа не оставит. И миллион капель не просверлят отверстия, а вот через тысячу лет неотступной, нескончаемой работы вода все-таки одолеет камень. И с людьми то же самое. Только непрестанное пребывание с Богом вернет нам первозданную способность любить.

Ахнул.

– Змея!

Схимонах Антоний наклонился – змея в его руке. Посмотрел вокруг, бросил змею вниз по склону – в ручей.

– А ведь это к чему-то! – сказал брат Тимолай.

– Уж не к войне ли? – испугался иеродиакон Николай.

– Навоевались! Вся Россия костылями громыхает.

– Россия далеко! – вздохнул иеродиакон. – У нас свои беды. Греция сцепится с Турцией, а для военных Афон притягательное место. Вот только чьих солдат ждать, православных или басурманов?

Брат Тимолай хватил топором по дереву – срубил.

– Отец иеродиакон, мы на Афон за своим командиром на войну ехали. С врагом всех народов, всех душ – воевать. Русскому человеку от сего врага больше всех достается.

Иеродиакон кивал головою, соглашаясь.

– Когда будете постигать Иисусову молитву, помните: Бог внимает уму и сердцу. Очень худо искать в Иисусовой молитве исключительно одних только внутренних озарений, сердечных восхищений Богом. Помните: в духовном деле, не соделавши предшествующего, нельзя переходить к последующему. Тут, как в телесном возрастании, все идет постепенно и является в свое время, скачки здесь невозможны.

После духовного урока иеродиакон повел тружеников на трапезу в скит.

Суп изумил. Травяной, с креветками.

Замечательно вкусно!

На второе – гречневая каша. И опять с ворохом креветок!

А ведь пятница – пост.

Гусары-иноки стали переглядываться, и отец Николай все понял.

– Креветки – не рыба.

– Еда райская! – одобрили монастырский обед монахи из гусар.

И на послушание.

Вразумление

Отправились, куда кому назначено. И в скит, и в каливу.

Послушание у каждого свое. Брату Антонию – толстую книгу читать.

То, что прочитал до обеда, вызывало тревогу: ждал, когда пойдет неприемлемое. И первые же страницы послеобеденного чтения сразу насторожили.

Отец Иларион напористо утверждал соблазнительное: сущность и действенность молитвы Иисусовой зиждятся на силе призываемого Божественного имени Господа Иисуса Христа. К имени молящийся должен относиться, как к Самому Господу Иисусу, которое есть Сам Он – Господь Иисус Христос.

Такое утверждение показалось брату Антонию неправильным: но дальше удивительно просто. Отец Иларион со светлым чувством любви излагал святоотеческое учение о молитве Иисусовой.

Где согласился, где не согласился, однако игумен просил дать письменный отзыв, что тут было делать? Имя Господа, которое произносится устами человека, такого, скажем, как он, чьи по двиги – убийство, пусть в сражениях, в экспедициях, разве может быть Богом? Разве может имя, которое мыслится человеком, скрывшимся от всего содеянного пусть и в очень святой обители, быть Самим Иисусом Христом!

Но как у Илариона замечательно переданы чувства от созерцания природы родными по духу людьми! Антоний перечитал страницу вслух:

«Усмотревши удобное место, сели мы для отдохновения, а, пожалуй, скорее для ночлега. Обозревшись же, увидел себя на страшной высоте, превыше всего видимаго пространства, вся окрестная страна была у нас под ногами.

Нет возможности изобразить расположение гор, их великое пространство, красоту и чудное разнообразие, поражающее зрителя удивлением, выше всякаго слова и мысли. Горы представляли собой какия-то разнохарактерныя колонны, чрезвычайно красивыя и весьма неуклюжия, и тянулись длинным рядом, который иногда вдруг и как-то смело прерывался страшною пропастью, другою и третьею; потом опять начинался и снова тянулся до новой пропасти, а там, вдали, исчезал за новыми высотами гор. То показывали вид изуродованный, перемешанный и до крайности разнообразный, так что форму их очертания невозможно передать никаким словом. Они похожи на то, как если бы в сильном трясении вдруг обратились в застывшее состояние. И каких только странных видов тут не было для взора!.. То, как два брата, любезно обнявшись, идут по дороге; так две скалы, переплетшись друг с другом, стояли на чистом местечке под стеною горы. А то, как бывает в драке, один, поборовши другого, становится ногами своими на груди его; так точно и здесь – одна скала стоит на другой, показуя своим воинственным видом как бы одоление и попрание соперника своего. Там видится, как будто охотник, наклонившись, метит устрелить зверя в добычу себе. То, столпившись в одну кучу, группа небольших курганчиков напоминает семейство птенцов, их же кокош собирает под криле свои. И вот в стороне от них виднеется неизмеримой величины обширная гора, и она привлекает внимание своею великою, паче меры, огромностью; правильным и красивым очертанием, выдаваясь посреди всего окружающаго ее, она победоносно и как-то величаво возносит почти к облакам свой исполинский остов и могучую главу и видимо господствует над всем множеством окружающих гор, будучи им как бы царица, или якоже мать. Иныя горы являют подобие величественных соборов, увенчанных главами, а другой шпиль как стрела идет вверх, без сомнения показуя этим человеку путь к Небесам; в другом месте скала являла подобие медведя или черепахи, а то принимала безформенный вид или же просто лежала груда обыкновенных камней».

После такой картины рассуждения отца Илариона невольно становились приемлемыми:

«Плотской разум сего положения, что в имени Иисус находится Сам Господь Иисус Христос, принять не может, как узнали мы, обращаясь ко многим лицам по сему предмету, потому что он закон Божий читает телесно и не может разуметь, яже суть Духа Божия (2 Кор. 2, 14). Но может ли он отнять сие Божественное чувство у ума верующаго, который зрит Бога, сущаго во всей твари, на Небеси и на Земли, в морях и во всех безднах. Нет ни самомалейшей линии в пространстве, ни единаго мгновения во времени: но все сущее в видимом и невидимом мире – полно присутствием Божества. Как Дух чистейший и безпредельный, Господь весь находится повсюду всем Своим Существом. И без сомнения, пребывает им и во святом Своем имени.

Только нужно помнить, говорится в Богословии, что хотя “действие вездеприсутствия Божия является везде, но не на всех степенях сотвореннаго одинаково: иначе оно является в безличных существах и в ином виде в личных; иначе в благочестивых, иначе в злочестивых, там и здесь сообразно с приемлемостию тварей”. И вот, может быть, истинная причина, по которой не хотят имени Иисус давать Божественное достоинство и иметь сие имя как бы и Самого Сына Божия.

Все Божие для нас непостижимо. Можем ли понять святейшую тайну Евхаристии, в которой Сам Господь Иисус Христос, находясь Своим присутствием, претворяет хлеб и вино в истинное Тело Свое и честную Кровь Свою, то самое Тело, которое родилось от Преблагословенной Девы Марии, жило на Земле, было распято на Кресте и страдало, – и ту самую Кровь, которая была пролита на Живоносном древе за живот мира. Вкушая с верою и благоговением сего Святейшаго Таинства, мы приобщаемся духом Божества Христова, а устами и вкушением – Его всепречистаго Тела и Крови. Но все это верою. Разум и понятие здесь места не имеют».

– Разум и понятие здесь места не имеют, – повторял и повторял Антоний.

И разбирало сомнение. Ведь это все умничанье! Есть ли Бог в имени Бога? Если да – истина, а если сие тварная человеческая мысль? Свое, земное, старец Иларион по-человечески приписывает Небесному…

Сел письмо писать. Страстная получилась писанина. Но обещание игумену выполнено: отзыв положен на бумагу.

Поглядел брат Антоний на икону Нерукотворного Спаса и положил свое писаньице на подставку возле образа.

Позовут в скит, тогда можно и отнести.

Хорошо написано, а как-то не по себе. На полуночнице вдруг ощутил леность в душе, молитвы читал механически, словно душа стояла в сторонке. Вышел под звезды.

Звезды Афона – половина будущего бессмертия. Душа, однако ж, не оживает.

В этом, новом для себя состоянии брат Антоний существовал целую неделю. Собрался на исповедь, но почему-то уже знал наперед: облегчения не будет.

Готовясь к исповеди, глянул на книжную полку. Глаза нашли подарок отца Иоанна Кронштадтского «Мысли христианина».

– Вот тебе в руководство! – так было сказано самим батюшкой.

Быстро поднялся, взял книгу, открыл, прочитал:

«Когда ты про себя в сердце говоришь или произносишь имя Божие, Господа, или Пресвятой Троицы, или Господа Саваофа, или Господа Иисуса Христа, то в этом имени ты имеешь все существо Господа: в нем Его благость бесконечная, премудрость беспредельная, свет неприступный, всемогущество, неизменяемость. Со страхом Божиим, с верою и любовью прикасайся мыслями и сердцем к этому всезиждущему, всесодержащему, всеуправляющему имени. Вот почему строго запрещает заповедь Божия употреблять имя Божие всуе, потому то есть, что имя Его есть Он Сам – единый Бог в трех лицах, простое существо, в едином слове изображающееся и в то же время не заключаемое, то есть не ограничивающееся им и ничем сущим».

Сердце замерло радостно.

– Заповедь Божия запрещает употреблять имя Божие всуе, потому что имя Его есть Он Сам.

Будто солнце взошло. Вот она, твоя истина, брат Антоний.

Дочитал абзац до конца.

Великие имена: Пресвятая Троица, или Отец, Сын и Святый Дух, или Отец, Слово и Святый Дух, призванные с живою, сердечною верою и благоговением или воображенные в душе, суть Сам Бог и низводят в нашу душу Самого Бога в трех лицах».

Отложил книгу, достал фотографию батюшки Иоанна. В прошлом году прислал, в декабре. А через неделю на Афоне молились о душе дивного русского пастыря. На фотографии батюшка написал несколько слов: «Инокам афонским – венцы мученические».

Не спросить, что хотел сказать протоиерей Иоанн Сергиев Кронштадтский. Не у кого спросить.

Брат Антоний поцеловал фотографию.

Снял с божницы свое письмо к схимонаху Илариону, разорвал.

Через восемь лет в книге «Моя борьба с имяборцами на Святой горе», изданной в Петрограде в 1917 году, он так расскажет о своем вразумлении батюшкой. С небес.

Я изумился, перекрестил и, возблагодарив Бога за вразумление, немедленно же разорвал мое письмо к отцу Илариону и сжег его, и тут же отнялась от меня та безутешная тягость сердечная, которая меня так обременила после написания письма, и я снова пришел в свое прежнее духовное устроение. Книгу я отнес к отцу игумену со словами, что худого в ней ничего не нашел, что учение о молитве Иисусовой изложено в ней прекрасно, весьма легко и удобочитаемо, и что общего с Фарраром в ней абсолютно ничего нет, но, наоборот, книга весьма духовна и написана в духе святых отцов. Затем я возвратился к моим обычным занятиям и больше этим вопросом не занимался. Все это произошло, насколько я помню, весною 1909 года».

Когда на Афоне, угомонив бури на море, – нежная весна, в России самое время поземок, снегопадов, но солнце выглянет, и вся Русская земля – белое сияние.

Беда простецов

Душа стремилась к простоте. Но что проще Бога? Бог – любовь.

«Вот оно, твое благословение, – радовался Антоний, думая о батюшке Иоанне. Стал замечать, как возбудилось в нем внимание к службе, к возгласам и молитвам пастырей, к словам Псалтыри. В службах, возгласах, молитвах, в откровениях Псалтыри были явные свидетельства об особом почитании Церковью имени Божия.

Для него теперь сама молитва преображалась, когда произносил Имя Иисуса Христа. Овладевало радостное бесхитростное чувство: ты предстоишь в это вот мгновение перед Троицей.

Сторонясь суетного, испытывал себя аскезой молчальника, но эта его строгость, славное воинское прошлое, да к тому же полное равнодушие к деньгам: полученные от матери большие и малые суммы отдавал скиту, – расположили к насельнику каливы игумена Иеронима. Увы! Жизнь не сторонилась сторонящегося, 8 мая 1910 года схимонаха Антония Булатовича рукоположили в иеросхимонаха.

На первых службах пребывал в изумительной, в совершенной уверенности: все на белом свете младенчески ново.

Одно огорчало: иеромонахов в скиту много, служили в очередь. А тут еще поймал на себе вопрошающий взгляд игумена: ждет отзыва на книгу схимонаха Илариона.

Сел перечитывать и вчитываться. Заодно и аскеза молчания соблюдается.

И вдруг пришел сосед по каливе иеродиакон Николай.

– Из Новой Фиваиды двое старцев – к тебе, ученый человек.

– Моя учеба давнее дело.

– Они-то вовсе простецы. Их гонят, их казнят, но постоять за себя не умеют. Дело духовное, умственное: об Иисусовой молитве речь. Пятьдесят лет молились, а им говорят: не так молились, невежды-лапотники.

Слово «лапотники» задело. Иеродиакон привел старцев. Одному явно за семьдесят, другой, поди, и восьмой десяток разменял. Тот, что моложе, иеромонах Феодорит, тот, что постарше, схимонах Ириней.

Старцы сели на лавку у порога и замерли.

– К столу, пожалуйста, чаю выпьем, – предложил хозяин.

Поднялись, перешли к столу. И ни слова. Антоний посмотрел на иеродиакона Николая.

– Духовник скита иеромонах Алексий (Киреевский) объявил книгу «На горах Кавказа» – соблазном.

– Гонения у нас, – тихо, виновато сказал отец Феодорит.

– Но Фиваида – монастырская богадельня! – удивился Антоний.

– Скит устраивали для престарелых, – согласился иеродиакон Николай. – Но у нас в Новой Фиваиде жизнь была трудовая, простосердечная. Иноки – крестьянского корня, здоровьем крепкие. Молитва для них не утруждение телес, а праздник. Ходят в храм с великою охотою, как хаживали на пашню, ибо нынешний их заработок – вечная жизнь. Верят: поклонами да молитвами украшают Престол Всевышнего. Одним словом, истинные простецы.

Оказалось, храм в Новой Фиваиде всего один, во имя Всех святых Афонских. Живут монахи в келлийках, но теперь построены две большие гостиницы, одна с трапезной.

Книга отца Илариона «На горах Кавказа» – светлое утешение фиваидских старцев. Тридцать пять лет тому назад Иларион был среди монахов, отправленных отцами Афона на Кавказ, строить монастырь на земле, дарованной для молитвы императором Александром II.

– А теперь объясните мне толком, – прервал рассказы о Фиваиде отец Антоний, – кто вас гонит, за какие провинности, в чем эти гонения?

– За молитву Иисусову! – Брат Ириней опустил голову.

– За имя Божие! – воскликнул в сердцах отец Феодорит.

– За молитву, за имя? – Антоний ничего не мог понять. – А в чем гонения-то заключаются?

– Меня из скита изгнали, – сказал иеродиакон Николай.

– Как – изгнали?

– Отказался служить с духовником, отцом Алексием (Киреевским).

– Киреевский? – вспоминал Антоний. – Это славянофил, что ли?

– Родственник славянофилов. Племянник вроде бы. Человек богатый, ученый…

– Стало быть, дело далеко зашло…

– Далеко, – согласился отец Феодорит. – Строитель нашего скита отец Авраамий благочинного привез. Благочинный духовникам приказал не принимать на исповедь старцев, кто уходит со службы отца Алексия.

– А мы ни в какую! – петушком крикнул брат Ириней.

– А мы ни в какую, – повторил иеромонах Феодорит.

– Вот тогда отец Алексий взял да и написал владыке Антонию (Волынскому) о нас, лапотниках фиваидских. Дескать, мы звуки Имени Божия, буквы Имени Божия обожествляем, а в Троицу Единосущную вводим четвертую ипостась – имя Иисус.

– Тут такой клубок! – растерялся Булатович.

– Беды с меня начались! – тяжко вздохнул иеродиакон Николай. – Отец Алексий попросил меня показать каливу самого почитаемого у нас в Фиваиде делателя Иисусовой молитвы.

День нашего посещения совпал со днем ангела пустынника. Старец поставил перед Алексием все яства, какие нашлись в каливе. А отец Алексий любит смоквы. Отведывал сладостные Христовы ягоды и завел речь о книге Илариона, ибо Иисусова молитва у насельника Кавказа – центр Вселенной. Наш добрый пустынник сказал духовнику со смирением:

«Мне ли, простецу, думать, что и как? Молюсь, не ведая, достигают ли молитвы мои Престола Всевышнего. Но жизнь монаха – молитва. Иисусова молитва тоже».

А отец Алексий давай допытываться:

«Чувствуешь ли ты, старче, присутствие Иисуса Христа в самом Его имени?»

– И что наш-то ответил? – спросил брат Ириней.

– Сказал: «Восторги в молитвах и чрезмерность чувства – это не по-монашески».

Ну духовник-то и выложил потаенное, с чем пришел! Понес свое про книгу отца Илариона, вводит-де в соблазн всю Фиваиду. И пошел! И пошел! Имя Иисуса-де – простое, человеческое имя, как все прочие имена, какими нарекают детей мужского пола.

А наш-то молчит. Духовник увидел, как он молчит, как изнемогает, с утешениями кинулся: «Старче, тебе нездоровится?» А тот в ответ: «Оставь меня, брат Алексий! Оставь мою каливу!» Вот оно как было-то все…

Старцы смотрели на отца Антония, по их лицам стекали слезы.

– Вчера на вечерне духовник осудил толкование отца Илариона об имени Бога, – поклонились. – Как нам быть? Мы в своем духовнике зрим еретика.

Екнуло сердце Антония. Выходило: снова надо брать на себя и суд, и жизнь, как в бою. Но в бою – люди, ждущие твоего приказа, и люди, которые названы вражеским войском. А здесь – ты и Бог. Сказал:

– Молитесь Иисусу Христу о даровании смирения и вам, и духовнику вашему.

– Молимся! – в один голос ответили старцы. – Но духовник грозил несогласных с ним лишать Святых Даров на год.

Усмехнулся отец Антоний:

– До чего же беспощадные наши книжники. Упаси Господи! Не уподобились бы книжкам иудейским.

Слово сорвалось досадливое, но было горько за русскую суть: почитаем себя народом Боговым. Добры, щедры, прощать умеем. И на тебе! Живущий в свое удовольствие афонский сибарит простецов – само благочестие Афона – в страхе держит.

Иеросхимонах Алексий

Фиваидские старцы ушли от Антония вздыхаючи. Посоветовал молиться…

Не знали: уже на другой день отец Антоний встретился с игуменом Иеронимом. Сказал, что думал: книга «На горах Кавказа» – труд истинного монаха, пустословия Фаррарова в книге нет. Рецензия не складывается, а писать заставляя себя, грешно. Неискренняя писанина духовнику Агафодору не понравится.

Игумен с отцом Антонием был согласен, принял отказ от писания рецензии спокойно. А отцу Антонию захотелось узнать, кто же он такой, духовник Новой Фиваиды.

Жил ученый-богослов в изысканной красоты каливе. Строил сам и для себя.

Киреевский был земляком и ровесником. Александр Ксаверьевич Булатович родился в Орле, Владимир Леонидович Киреевский из орловской глубинки, отец его – богатейший помещик, его двоюродные дядюшки – знаменитые русофилы Иван да Петр Васильевичи.

Мир Владимир Леонидович оставил двадцати шести лет от роду. Служил в армии, вышел в отставку прапорщиком. Слыл ученым-богословом, но из университета ушел после третьего курса, а из Духовной академии – после второго. На Афоне с октября 1896 года.

В послушниках Владимир Киреевский был пять месяцев. Постригли в мантию с именем Алексий. Трудился в библиотеке: помощником отца Матфея (Ольшанского). В 1901 году Алексия рукоположили в иеродиакона, через три дня – в иеромонаха. Через два года – в схиму и перешел в Фиваидский скит – духовником.

Знаток церковной истории, истории Святой горы, отец Алексий благодушествовал, живя на своей каливе. Время делил между чтением и постоянными путешествиями по обителям Афона: чего добивается сей муж?

Схимник Иларион тридцать пять лет – отшельник. Тридцать пять лет постижения Иисусовой молитвы. Как просто и мудро сказано в его книге об Иисусовой молитве:

«Для верующаго, любящаго Господа и всегда к Нему молящагося, имя Господа Иисуса Христа есть как бы Сам Он, Божественный Спаситель наш. И действительно, в производстве умно-сердечной Иисусовой молитвы всего лучше ощущается эта высокая истина. Как и говорит о сем св. Иоанн Златоустый: “Непрестанно пребудь в имени Господа Иисуса, да поглотит сердце Господа и Господь сердце, и будут два едино”. Видите, как он сливает воедино имя Господа с Господом и говорит – нераздельно и совокупно, потому что оно так и есть. И нет возможности отделить в сознании и духовном чувстве сие имя от лица Богочеловека – при таком разделении вышло бы нечто совсем несообразное: имя Господа Иисуса было бы далече где-то от Него. Но такая раздельность не дает нам в духе своем правильнаго ко Господу приближения и сердечнаго с Ним соединения. Ибо где разделение, там не может быть единства жизни, а где отсутствие единства и разложение, там нет и истинной жизни».

И приходила мысль: это уже было! Правда, не на Святой горе, а в главном храме России – в Успенском соборе.

Восточные патриархи уличили русский народ и пастырей в ошибочном сложении перстов.

Пастыри покорились, признали свою темноту. Народ вразумляли плетьми, сожжением в срубах.

Чего добиваются книжники – дай-то Бог, что не фарисеи, – ищущие в книге отшельника, отдавшего жизнь Иисусу Христу, ошибки в слове, а на самом деле ошибки в любви, словно бы любовь из кубиков. Любовь – поток света в судьбе.

Образ жизни старца Илариона вставал перед Антонием ликами старцев, пребывающих в молитве на Святой горе по тридцати и по сорока строгих лет. Все эти лики, строгие или по-детски улыбчивые, имели на себе прекрасную печать – простеца.

Книга старца Илариона была для всей этой братии – своя, она была писана про них. Лица насельников Афона влекли к себе Антония правдой, правдивее которой не было на белом свете, ибо сами они, дивные старцы, являли собою и свет, и любовь.

Книгу Илариона игумен пока что не забрал. Антоний перечитывал отмеченные места, хотелось побольше узнать об авторе. Слово – это же парсуна.

И Россия навеки в расколе, патриарха лишилась.

Книга отшельника, живущего на горах Кавказа, была искренняя, как сама земля, как само небо.

– Мудрость травы, – сказал себе о сочинении отца Илариона брат Антоний.

Что может быть проще гусиных лапок, осота, осоки, но ведь Богом созданы, и для каждого стебелька – солнце, звезды, весна, осень. В каждой этой малости – жизнь. Книга «На горах Кавказа» стала для Антония – образом. Образом – чего?

– Чуда простоты! – сказал себе Антоний.

И снова – в книгу. Вот она, простота веры!

Иларион писал:

«Ни сомнения, что можно молиться к Сыну Божию и кроме так называемой Иисусовой молитвы, другими молениями, молитвами и воздыханиями, и даже кто может, без слов, – одним внутренним устремлением духа – чувством сердца. Но сие последнее есть достояние преуспевших; для большинства людей оно невозможно. Как бы ни молились к Сыну Божию, но имя Иисус Христос не может быть исключено из наших молитв, какого бы свойства и содержания они ни были. Между всеми именами, какия в Священном Писании принадлежат Сыну Божию, имя Иисус для нас, грешных жителей Земли, есть самое ближайшее, необходимейшее, наилюбезнейшее, и решительно от нас неотступное, и ни в каком разе отнятым от нас быть не могущее, как имя единственное: “о Нем же подобает спастися нам” (Деян. 4, 12). И по какой бы причине мы стали лишать себя сего имени, когда Сын Божий благоволил возложить его на Себя, принявши в Свою личность наше естество. Если во плоти Христа, по Апостолу, обитала вся полнота Божества, то сие же самое необходимо принадлежит и Его Пребожественному имени – Иисус Христос.

Все наши молитвы, моления, благодарения и вся Церковь с Своими уставами, чинами, доследованиями и законоположениями основанием своим имеют Иисуса Христа».

Ежели для книжника Алексия (Киреевского) подобное утверждение неприемлемо, тогда какому Богу он молится?

Не старца Илариона надо вразумлять, но умника из рода славянофилов. Небось его знаменитые дядьки народную сказку ставили выше мудреных европейских трактатов, писанных латынью.

И тут вдруг пришел запыхавшийся иеродиакон Николай.

– Отцу Феодориту, брату Иринею и многим, многим по наговору духовника Алексия благочинный запретил вкушать Святые Дары. Запрет на полгода.

– А тебя почему изгнали из Фиваиды?! – вконец огорченный, спросил Антоний.

– К подвижнику-то я привел отца Алексия. Весь разговор слышал, а на другой день отец Алексий объявил книгу Илариона – ересью. Не стал с ним служить, с чумой.

– С чумой! – повторил отец Антоний: слово поразило.

Неожиданное путешествие

Тревога поселилась в каливе. На ореховом дереве листочек не шелохнется, а в сердце что-то похожее на поземку. Только вместо снега – горчайшее недоумение. Святая гора, благостные старцы Новой Фиваиды и постоянные, ранящие простецов, епитимии, налагаемые мудрым книжником с хорошей русской фамилией Киреевский.

За свое стоите – нет вам Святых Даров. Но стоят-то старцы за Иисуса Христа, и духовник Алексий за Христа, за умную любовь к Иисусу Христу. А у старцев, сорок лет молившихся на Афоне, любовь, стало быть, – не умная ко Иисусу Христу.

И вдруг отца Антония охватило беспокойство о Ваське. Вот уже четыре года Васька без причастия.

Перед глазами среди серых скал голубое озеро нежности. Деревья, улетающие вершинами в облака.

Сугробами птицы на воде. Трубящий слоненок. Как паводок – войска раса Вальде Георгиса…

А какое совершенство тела Македы! И душа ведь золотая в золотом ее теле.

Ничего не сбылось. А что могло сбыться?

Разве он чего-то ждал от Абиссинии? Или от негуса? А что можно было дождаться от зеленого восторга Маньчжурии? Дурной пули, выпущенной без цели, ради грохота… На Афоне возведен в сан. Матушку Евгению Андреевну известие о рукоположении во священника, уж конечно, не обрадовало.

Все надежды на генеральские чины пресечены, а она – верит. В свое…

Странное дело. Вспомнил о Ваське, и Петербург вспомнил о Ваське. Никто иной, один Булатович может добыть точные сведения о негусе Эфиопии Менелике II.

Обоснование командировки афонского монаха в Аддис-Абебу безупречно естественное: преподать Святые Дары воспитаннику, причем крестнику.

Игумен Иероним путешествие, необходимое Петербургу, благословил, а искренний человек отец Антоний на радостях поделился своей мечтой.

– Хочу основать подворье нашего скита на земле христиан, которых у нас называют черными. Кожа у эфиопов отнюдь не эбеновая, как у негров, – золотая. Подвиги святых отцов Эфиопии – аскетически невероятные. Вера дает им возможность жить годами на безводных амбах.

Отец Иероним к отцу Антонию испытывал и дружбу, и почтение: офицер лейб-гвардии, открыватель неведомых африканских земель, воин легендарный.

– Я чувствую, – говорил доверительно иеросхимонах, – мне уготовано для молитв иное место.

Нежданное признание отца Антония встревожило игумена. Иеросхимонах – человек богатый, денежные поступления из России – немалая поддержка казне скита.

Впрочем, желания и планы отца Антония, кажется, и ему самому не очень-то ясны, а вот задача иеросхимонаху Министерством иностранных дел поставлена точная и безотлагательная.

Разрешение на поездку отец Антоний получил от Афонских духовных властей в декабре 1910 года.

Но пришлось ждать денежного перевода от Евгении Андреевны, потом парохода, идущего в Джибути…

В Абиссинию отец Антоний взял с собой инока Иеронима – в миру Иван Козел был денщиком ротмистра лейб-гвардии Гусарского полка. Понимали друг друга без слов.

Перед отбытием отец Антоний съездил в Новую Фиваиду, хотел побеседовать с духовником скита Алексием. Явилась мысль со временем забрать старцев Фиваиды, неугодных духовнику, в Эфиопию, на подворье Свято-Андреевского скита.

Не застал. Отец Мисаил – игумен самого большого монастыря русских иноков на Афоне – Пантелеимоновского – отправил отца Алексия в Константинополь, наставником монастырского подворья.

– Огорчил наших старичков и отбыл, – говорили отцу Антонию старцы Фиваиды. – Наказывал, не скупясь.

Отец Антоний повеселел.

– По-русски дело решилось. Обойдется. Само собой.

По Африке в рясе

Весна на сто лет молодит землю. У человека по весне, сколько ни живи на белом свете, – цветение души.

Лучшее из минувшего – детство, юность, любовь, все надежды несбывшиеся – дает побеги.

Чудится: уж теперь-то будут и цветы, и плоды.

Отец Антоний с братом Иеронимом успели в Аддис-Абебу на весну. Лейб-гвардии гусар возил в подарок негусу берданки. Груз инока – сокровища духовные. Сокровища Афона! Но духовное тоже имеет вес, объем.

Один из верблюдов нес на себе иконы с мощами, освященное масло, сосуды со святой водой.

– Господи! Васька! – заранее изумлялся отец Антоний. – У меня снимок есть: Васька дует молоко из бутыли, а бутыль эта с Ваську.

– Теперь-то юноша! – Брат Иероним с Васькой тоже в свое время помыкался.

– Ты – смотри! Смотри! – Антоний указал на серенькую птичку, невзрачную, суетливую.

– На что же тут смотреть? – удивился брат Иероним.

– Неужто не узнаешь? Соловей! Это – соловей. Сил набирается. У него впереди дорога далекая. На экватор.

Через четверть часа новое чудо.

– Видишь? В озере?

– Камни, что ли? – не понимал брат Иероним.

– Бегемоты! Здешние хозяева. А погляди на эти жуткие колючки акации. Сапог прокалывают, но для верблюда желанный корм – акация.

Брат Иероним дан отцу Антонию в помощь, однако помощь чаще всего была нужна ему. Бывший командир перевязывал бывшему денщику то руку, то ногу. Колючек обилие.

Плечом брат Иероним задел куст. Потянулся рукой освободить плечо – колючки вонзились в руку. Дернулся – в плену оказалась спина.

– Контыр! Не шевелись! – отец Антоний спасал, врачевал, Иерониму оставалось удивляться: иеросхимонах умел жить на этой дикой земле.

И совсем уж невероятное дело: в Аддис-Абебе их встречали крестным ходом, ликующим многолюдством.

Играли флейты, били барабаны, гремели выстрелы. Женщины, стоя на крышах, приветствовали русских высокими вибрирующими трелями.

Молебен служили в самом главном храме, служил абуна. Трапезу, на которой были великие воины, знавшие и любившие самого быстрого человека Эфиопии, была в богатом монастыре, на берегу полноводной, стремительной реки. На постой брат Антоний и брат Иероним отправились, однако, в европейский квартал, к французам – давним друзьям ротмистра.

Утром опять-таки служба с абуной. После молебна гостей повезли в монастырь, где в давние времена хранили ковчег Завета. До XVI века святыня была сокровищем храма Святой Девы Марии Сионской в царственном граде Аксуме. Мусульмане разрушили церковь, но ковчег Завета христиане спрятали. В народе говорят: ковчег сокрыт на дне озера. Озер в Эфиопии множество, истинную тайну хранят негусы – потомки царя Соломона.

Менелик эту тайну знает, а вот правитель лидж Иясу, коли не венчан на царство, тайны недостоин.

– Неужто ковчег Завета со скрижалями Моисея – достояние Эфиопии?! – изумлялся брат Иероним.

– Именно Эфиопии, со времен Соломона и царицы Савской Македы.

По дороге в монастырь отец Антоний рассказывал брату Иерониму историю обретения ковчега. Царица Савская, прослышав о великой мудрости иудейского царя Соломона, отправилась в Иерусалим. Испытала Соломона загадками, и, будучи великой государыней, разделила с ним ложе. О потомстве заботилась. Бог дал ей сына. Священники нарекли наследника престола именем Менелик – «сын мудреца».

Когда Менелику исполнилось двадцать два года, он поехал к отцу, чтобы видеть его и получить благословение. Царь Соломон, убедившись в мудрости и праведности своего сына, пожаловал его и царицу Македу ковчегом Завета. Коли сокровище сокрыто – хранили место, где некогда держали ковчег. Место это на неприступной, с отвесными стенами горе.

На гору иноземцам путь заказан, но отец Антоний был для Эфиопии своим.

Обоих иноков подняли в корзинах. Храм, где хранился ковчег, а может, и теперь он здесь, – был закрыт для всех железной решеткой. К решетке подошел хранитель великой святыни или места святого. Он замурован до конца дней своих. Благословил русских монахов.

– Выходит, ковчег в этом храме! – решил брат Иероним. – Если нечего хранить, зачем человека закрыли?

– Выходит! – согласился отец Антоний.

Домой возвращались радостно. Отец Антоний ждал гонцов из эльфина и Ваську.

Следующий день провели дома, но приглашения не дождались.

И Васька не появился.

Вечером из русской миссии прислали экипаж. Поверенный в делах посольства России в Эфиопии господин Чемерзин устроил для афонских монахов ужин.

– Прием, оказанный вам, впечатляет. – Чемерзин волновался, приветствуя отца Антония. – Но вы, кажется, недовольны…

– Негус Менелик давал мне аудиенцию на другой уже день по приезде… И где мой Васька? В эльфине знают: я прибыл в Аддис-Абебу причастить своего крестника Святыми Дарами.

– Аудиенция вам и мне будет дана через три дня. В воскресенье нас примет глава правительства сам лидж Иясу.

– Императрица Таиту не при делах? – поднял брови отец Антоний.

– И весьма не при делах, – усмехнулся Чемерзин. – Перемены в Аддис-Абебе совершаются неприметно, однако ж неотвратимо. Мы до сих пор не знаем: жив ли негус Менелик? Не знают этого англичане, французы и сама Эфиопия. Все указы объявляются именем Менелика, но кто на самом деле стоит за этими указами?

– Бафена? – спросил отец Антоний.

Чемерзин быстро глянул на схимника.

– Лидж Иясу, обещавший нам свою аудиенцию, – внук Менелика и внук Бафены.

– Я запамятовал, кто отец лиджа…

– Король Микаэль.

– Ах да! Уоло… Уоло – стало королевством?

– Ваш крестник обучает детей Микаэля грамоте и языкам. Он также главный переводчик при их величестве.

Отец Антоний засмеялся.

– Драчун Васька – учитель!

– Король отдавал ему свою дочь в жены.

– Ах ты Господи! – воскликнул отец Антоний. – Если бы, если бы! – и в королях. По крайней мере, в принцах. Моя мама была бы в восторге, да и вся Луциковка: Васька – принц!

– Мы вас очень ждали, – сказал Чемерзин.

– Я приехал излечить негуса от немочей. Да услышит Господь молитвы наши! Господин Чемерзин, сделайте возможное и невозможное. Я верю: именем Иисуса Христа мы поднимем на ноги государя, создавшего империю.

– Эфиопия – единственная страна в Африке, избежавшая европейского рабства.

Чемерзин пригласил гостей к столу. Стол был русский. Отец Антоний прочитал молитвы, благословил пищу. Посольские люди принялись расспрашивать монахов о жизни Афона, о походах по Эфиопии отца Антония. Удивлялись точности его топографических карт.

– Говорят, вы поднимались на все вершины, указанные на ваших картах!

– В детстве я мечтал постоять, хоть мгновение, на каждой пяди земли, созданной Богом, – признался, посмеиваясь, иеросхимонах. – Вот и лез на всякую вершину, тем более стремился быть точным, указывая место вершины и ее высоту. В картах европейских путешественников оказалось очень много приблизительного.

– А сколько вершин на вашем счету? – спрашивали молодые сотрудники Чемерзина.

Отец Антоний удивился.

– Господи! А ведь я этого не знаю. Не считал.

– Столько сил отдано! – вырвалось у Чемерзина. – И ведь вся эта гигантская работа совершалась во время похода, даже во время столкновений с дикарями.

– С неприятелем, – обронил отец Антоний. – Всякое бывало.

– Мы читали обе ваши книги, – сказал Чемерзин. – У вас есть какие-то пожелания к нам?

Отец Антоний осенил себя крестным знамением.

– Есть. В неведомые края мы с братом Иеронимом не стремимся, но нам надобно найти на этой благодатной земле место для уединения и молитв.

– Уединения? – не понял Чемерзин.

– Эфиопия над уровнем моря поднята высоко. Страна, близкая Богу. Я хотел бы жить в Эфиопии. Устроить подворье нашего Свято-Андреевского скита, поселить для начала пять-шесть монахов… В скиту мы устроим школу, и христианская Эфиопия станет православной.

Воцарилось неловкое молчание за столом.

– Не вам объяснять, отец Антоний, – осторожно сказал Чемерзин, – здесь крокодилы, ядовитые змеи, хищники среди зверей и птиц, но главное, среди племен, не признающих законов и даже не ведающих о каких-либо нравах.

– Ничего, – кротко сказал брат Иероним, молчавший во время застолья. – Мы – солдаты эскадрона их благородия ротмистра…

Умолк, но понял, что надо бы объяснить то, что сорвалось с языка.

– Мы вшестером постриглись в иноческий образ вместе с нашим командиром… Прошу прощения, с отцом Антонием.

И снова грянула тишина. Вот они какие – гусары лейб-гвардии.

– Желаю успеха! – нашелся Чемерзин. – Свободной земли в Эфиопии сыскать трудно. Передел за переделом.

– Господин поверенный! – весело сказал отец Антоний. – Я найду землю, непригодную для каких-либо угодий, а вот для молитвы бесценную.

Экипаж увез гостей к французам, а Чемерзин долго сидел за столом при свете двух канделябров.

Воин, разведчик, открыватель земель, схимник, наконец! Но столько юношеского в невероятных стремлениях. Жизнь прожита за десятерых, а в человеке торжествует детство.

Чемерзину нравился иеросхимонах, и ответ из эльфина показался оскорбительным: аудиенция Менелика, назначенная на воскресенье, отложена.

Новый срок не указали, но уже во вторник поверенный в делах посольства Борис Чемерзин, иеросхимонах Антоний, инок Иероним предстали перед лиджем Иясу и властями.

Лидж в золоченом деревянном кресле, кресло на помосте, помост застелен огромным красным ковром. На всех трех ступенях помоста по стражу. Толпа придворных с обеих сторон от лиджа. Троном креслице назвать все-таки было нельзя. Сесть на трон, покуда негус Менелик жив, – это уже свержение. Трон не про лиджа.

Иясу совсем еще юноша, лицо тонкое, точеное, но темное. Отец галлас. Глаза у лиджа бегали, смотрел поверх голов.

Правитель – не царь, но сидел только он. Минуло доброе время, когда император приказывал подать русскому офицеру в чине – корнет! – стул.

Стояние в полном молчании длилось и длилось. Отец Антоний держал в руках золоченый футляр с иконой – подарок правителю, но разрешения говорить не было.

Наконец обязательные приветствия прозвучали, Чемерзин представил афонских монахов и высказал просьбу отца Антония видеть негуса. Отец Антоний для великого Менелика исполнял важные для Эфиопии поручения. Он любимый воин негуса, самый быстрый человек, одолевавший дальние дороги, как птицы. Отец Антоний привез с Афона святую воду, святые иконы с мощами и верит, что Господь даст здоровье императору.

Лидж так и не решился посмотреть на монахов, но жданное услышали:

– Я распоряжусь! Разрешение на свидание господина Булатовича с негусом будет дадено.

И тут отец Антоний сказал:

– Я приехал преподать Святые Дары – Кровь и Тело Господне – моему крестнику Ваське. Где он?

Ответил царедворец из новых:

– Васька живет при дворе короля Микаэля, отца лиджа Иясу. Святые Дары Ваське не надобны. Он принял ислам.

Отец Антоний стоял, хотя аудиенция завершена. К нему подошел Вальде Тадик, взял икону. Но для кого? Лидж Иясу тоже, должно быть, мусульманин. Тайный.

Великие Святые

Отец Антоний всякую ночь молился, приготовляя себя к встрече с Менеликом. Неделя ежечасного ожидания минула. В эльфин не позвали. Абуна и священники понимали, как удручен иеросхимонах с Афона. Будучи офицером, столько сделал полезного для Эфиопии, для негуса…

Стыдясь за власти, монахи монастыря, где когда-то бывали великие святые Яфкерана Эгзие, Закирия и Текла Хаварьят, пригласили отца Антония и брата Иеронима в свою обитель.

Отцу Антонию подали белого мула, брату Иерониму коня – на парадах бы скакать. Четыре часа хорошей дороги, к изумительно синему озеру. Лодка, усердные гребцы – и на острове.

Гостей встречала вся братия. Игумен, приветствуя отца Антония, был в сильном волнении.

– Я служил расу Вальде Георгису. Был в походе на озеро Рудольфа.

Отец Антоний достал и надел очки.

– Я помню ваше лицо.

– Это мне послал Господь найти раненого ребенка.

– Ваську? – вскричал отец Антоний и огорчился. – Я уже несколько недель в Аддис-Абебе, но Ваську от меня спрятали где-то далеко.

– Васька в Уоло, – сказал игумен.

– В Уоло! – помрачнел отец Антоний.

Гостей повели в пещерный храм. Храм глубоко в утробе горы, но наполнен светом и воздухом. В куполе множество естественных окон.

Отслужили молебен. Перед вечерней трапезой повели по острову.

– На этом камне молился Яфкерана Эгзие, – показал игумен.

Отец Антоний переводил его слова брату Иерониму.

– А кто он? – спросил инок.

Игумен и без перевода догадался: русские не знают о святости великого подвижника.

Житие Яфкераны Эгзие читали за трапезой. Для амхарцев этот святой был ровня Текле Хамайоту.

– «Звезда Евангельская, – звонким голосом читал житие юный диакон, лет десяти, не больше. – Глава звезд светлых. Печальник за все, что есть на земле: за людей, за скотов до червей. Табре Иисусу – отцу святого и его матери Евфимиле Господь даровал чадо непорочное после усердных молитв. Нарекли чадо именем Яфкерана Эгзие, ибо не родившийся еще младенец услышал прошение сердец отца и матери…»

Антоний слушал чтеца, наслаждаясь музыкой амхарского языка. Житие подвижника было простым, искренним.

Родители отдали сына в церковь Хамло. Однажды, когда он заготовлял дрова в лесу, сошел на стоящее рядом дерево Дух Святой в виде пламени. Пламя облекло отрока, но не обожгло, а наделило знанием слова Божия.

Приняв постриг, молодой монах взял посох и ушел на море Азар.

Шесть лет Яфкерана Эгзие предавался подвигу молитвы и слезам. За один час аскет делал семь тысяч поклонов, крутясь колесом, а за день – сорок две тысячи!

В земле Хамло святой взошел на гору Айрарба и жил год, питаясь кореньями, а жажду утоляя росой с листьев травы.

Чудеса Яфкераны Эгзие удивляли. В земле Хамло росла дурная трава, убивавшая скот. Подвижник освятил воду, люди окропили этой водой луга, и трава стала съедобной.

Ученик Яфкераны Эгзие наловил рыбы, ослушавшись запрета. Изжарить рыбу ослушнику, однако, не удалось, огонь не причинил рыбе никакого вреда… Некий хозяин поднял руку на слугу, но тот воскликнул: «Я поручил себя молитвам аввы Яфкераны Эгзие!» Хозяин все-таки ударил, и рука у него отсохла.

Пастух убил птицу, ощипал и повесил себе на плечо. Вечером пригнал стадо в селение, и святой увидел птицу, добытую для ужина. Благословил ее, и птица ожила, оперилась, улетела.

Отец Антоний слушал игумена со слезами на глазах. После трапезы сказал игумену:

– Батюшка, мы с тобой успели за день службу служить, быть на трапезе, где мне поведали о жизни дивного святого… Скажи, что ты во мне увидел огорчительного. Я и сам знаю: у меня нет простоты святых отцов. Они просили Господа, как родителя, а Богородицу – как мать родную, и все исполнялось. Чего во мне, батюшка, нет?!

– Веры, – сказал игумен. – Что тебе в нашем царстве не по-твоему?

– Одно. Я ехал к негусу Менелику, но видел лиджа Иясу. Я молю Господа, чтобы Он дал мне сил поднять негуса Менелика на ноги.

Игумен стал грустным, но потом улыбнулся.

– Расскажу тебе о дружбе преподобного Закарии и Яфкераны Эгзие. Они созерцали друг друга духовными очами. Закария жил на острове Чалела, Яфкерана Эгзие – в Гуэгуэбена. Однажды договорились встретиться на озере Азар. Оба, как посуху, пошли по озеру силою Господа Бога своего. Встретились на середине, поликовались. И тут Закария снял сандалии и отряс прах дороги. Авва Яфкерана Эгзие тоже снял обувь и вылил из сандалий воду.

– На твоих сандалиях прах, а в моих вода! – удивился Яфкерана Эгзие. – Отчего так?

– Помолимся Господу Богу нашему, – решил Закария. – Да откроет нам причину.

И услышали аввы голос неба.

– Яфкерана Эгзие, ты сокрыл ячмень! Побоялся, что его склюют птицы, а ведь сам говоришь: Бог милостив и промышляет о всей твари и дает всем пищу.

Аввы встречались на озере много раз, и никогда больше не было воды в сандалиях Яфкераны Эгзие.

– Мокрые ноги после хождения по озеру… А ведь я утонул бы. – Отец Антоний серьезно сказал такое.

Вечером после службы ради гостей была трапеза, и наконец-то гостя отвели в его келлию.

Антоний знал: стоит ему лечь, тотчас заснет. Будто гору перетащил на плечах с места на место. Изнемогла душа, как пустыня, семь лет ожидающая дождя. А всей тяжести – молитва. Поклоны, совсем даже не эфиопские.

Немочь – от бессилья молитвы. С такою верой стремился в Аддис-Абебу на помощь негусу. Искушение. Солдата в нем до сих пор много больше, нежели монаха.

Брата Иеронима жизнь на благодатном острове радовала. Взгрустнул, когда пришлось возвратиться в Аддис-Абебу, но минуло шесть недель, а разрешения посетить негуса Менелика не было.

– Боюсь, великого государя давно уже нет на белом свете, – сказал монахам поверенный в делах посольства Чемерзин.

– Он жив. Я добьюсь свидания с царицей Таиту.

– Бафена Таиту ненавидит. Мы уже целый год не знаем, где она, что с нею? – Чемерзина тревожила странная позиция эльфина.

– Поищу своих прежних друзей, – твердо сказал отец Антоний.

Эфиопия с облаков

С Вальде Тадиком встретились у подошвы горы Мангаши. О встрече договорились заранее. Вальде Тадик сварил для русских иноков кофе. Настоящий, амхарский.

– Все мои дороги по Абиссинии пройдены бок о бок, – сказал брату Иерониму отец Антоний.

Они сидели рядом, иеросхимонах и верный слуга негуса. Им было покойно, они наслаждались мгновениями от Бога. Снова вместе.

О важном, о тайном говорили на вершине. Здесь мог их слышать один Господь.

– Что с Менеликом? – спросил отец Антоний. – Он жив?

– Мой повелитель лежит разбитый параличом.

– Слава Богу, жив! А что с царицей Таиту?

– Царице запрещено покидать ее дворец.

– Слава Богу! Жива. Знаешь ли ты человека, кто поможет мне быть у постели Менелика? Я излечу негуса именем Господа Иисуса Христа.

Вальде Тадик молчал долго.

– Всесильна одна Бафена.

– Бафене восставший от болезней Менелик не нужен.

– Подарки Бафена любит.

Они смотрели сверху на зеленую Эфиопию, на сверкающие алмазами далекие озера.

– Я на Афоне пока что не чувствую Господа так близко, как чувствую Его присутствие здесь, на твоей земле, Вальде Тадик. Я хочу построить монастырь… Где-нибудь подальше от людей.

Вальде Тадик поклонился отцу Антонию.

– Да будет так! Твои желания – я тому свидетель – исполнялись. Помнишь, что просил абуна Текле Хайманот, завершив свой подвиг? Когда отстоял на одной ноге семь лет? Он просил Бога исполнить три моления. А молил Текла Хайманот за Эфиопию и за всех находящихся на ее земле благочестивых людей. Значит, и за тебя. Молил Текла Хайманот за монастырь Дебра Либанос, который сам и построил. Значит, и за твой монастырь. Третья молитва его за царей Эфиопии из рода Соломона: пусть Бог благословит их и удержит престол в их руках. Выходит, и о Менелике была молитва дивного святого.

Отец Антоний показал на птиц внизу.

– Как мы высоко с тобой, мой Вальде Тадик. Выше птиц, да благословит нас абуна Текла Хайманот. Его благословение – благословение Эфиопии.

Когда сошли с горы к лошадям, небо заливал поток золота. Вечерняя заря Эфиопии – сердца золотит.

Возвращались на рысях: ночи в Эфиопии падают на землю всякий раз нежданно, потому что уж очень быстро.

Расставаясь, отец Антоний спросил Вальде Тадика:

– А ты знаешь озеро необжитое и чтоб остров на озере?

– Шале, – сказал Вальде Тадик. – В двух днях пути от Аддис-Абебы озеро Хорошал. На озере остров Шале. Но места эти нездоровые, в озере соли больше, чем воды.

– Господь не оставит! – весело сказал отец Антоний.

Вечером, после службы брат Иероним спросил отца Антония:

– Почему так много знает твой друг?

– В Эфиопии существуют ежемесячные Богородичные праздники. Негус и одиннадцать самых приближенных баламуалов составляют общество Марии Махабер Замарием. Каждый из двенадцати дает обед. Негус ест на полу из одной корзины с членами общества. Вальде Тадик у Менелика был один из одиннадцати.

– А что означают плетеные шелковые нити на шее твоего друга?

– Эти нити производят, кажется, в Смирне. Нити разных цветов, но ты видел преимущественно темно-синие. Такие нити носят все христиане здешние, а нити, кстати, продают на вес.

И вдруг отец Антоний изумился.

– Какие огромные у тебя руки! – Посмотрел на свои. – Достань аптечку – начинается.

То был приступ малярии. Чемерзин прислал врача. В монастыре много деревьев, тень, замечательные источники. Все здесь было замечательно, а болел отец Антоний два месяца.

Едва окреп, приказал везти себя в Аддис-Абебу, требовал от Чемерзина добиться еще одной аудиенции.

Эльфин хранил молчание день, другой, а на третий за отцом Антонием и братом Иеронимом прислали экипаж.

Повезли не к лиджу, а к негусу.

Неисполнимые желания

Потянул в себя воздух, чтобы не охнуть. Хуже некуда.

Менелик в ослепительной белой шамме, в бурнусе глубокого черного цвета – на груди строгая золотая ветвь, по подолу золотая кайма, лежит на полу, на циновке. Под головой эфиопская подушка – деревянная полукруглая подставка на двух ножках. Эфиопам удобно.

Смотрит перед собой, но видит ли, понимает ли? Тело недвижимо. И – никого.

– Кадильницу! – Отец Антоний глянул на брата Иеронима. – Святую воду! Масло!

Творя молитву, почти беззвучно, отец Антоний смотрел в лицо Менелику. Живой. Но где его душа? Перед Престолом Господа?

Служил скоро службу, могут прервать в любое мгновение. Снова глянул на брата Иеронима.

– Разоблачим! Надо растереть тело святым маслом. Я буду растирать, ты – кади.

Окропил болящего афонской водой, освященной, прикладывал к губам, к сердцу икону с мощами.

– Масло!

Брат Иероним подал кисточку, но отец Антоний налил елей в ладонь. Растирал Менелику грудь, тело. Тело, показалось, отвечает… живым теплом.

– Пой!

Пели с Иеронимом псалмы. Пел с верою – ждал чуда. Трудились, сменяя друг друга. Не поняли, что уже грянула африканская скорая ночь. Вошли слуги.

– Нам уходить? – спросил брат Иероним отца Антония.

– Собирай сосуды, да помедленнее. Святой водой окроплю.

В тронном зале эльфина отца Антония ожидало множество сановного народа. Горело, однако, не больше полдюжины светильников.

Отец Антоний видел среди ожидавших Вальде Георгиса, галласа Габро Егзиабера, раса Тасаму, бывшего командира, табанджа-яжей Аденоу.

Все разом поклонились иеросхимонаху.

– Ах, если бы негус углядел! – слово вырвалось горестное.

– Что углядел? – спросил Вальде Георгис.

– То, что ему открывалось!

Отец Антоний благословил крестным знамением собравшихся, но его уже уводили, не позволяя задерживаться. Через три минуты отец Антоний уже стоял среди людей Чемерзина.

Привезли в посольство.

– Вижу, что жив, – сказал Чемерзин.

– В параличе.

И пауза. Долгая. Отец Антоний горестно вздохнул.

– Позвольте этой ночью нам с братом Иеронимом помолиться в посольской церкви. Но завтра я хотел бы отбыть на озеро Хорошал.

– Где это озеро?

– В трех днях пути. Или, кажется, в двух…

Отслужил с посольским священником всеночную, отправил отдыхать брата Иеронима. Остался в церкви один.

Молился. Изнемог не от поклонов. Слово забрало силы, а крыльями не одарило. Душа – как пустыня, не дождавшаяся дождя.

Утром приехал Вальде Тадик. Чемерзин просил отложить поход на завтра. Отец Антоний, однако, был непреклонен.

– Дорога – это и есть моя жизнь. Не беспокойтесь о нас. Брат Иероним тоже бывалый воин и странник! – улыбнулся. – Господин Чемерзин, мы ведь люди скорые. Лейб-гвардия.

И верно! Озера достигли не через три, а через два дня. Заботами Вальде Тадика русских монахов ждали.

Был приготовлен удобный, с навесом, плот. На плоту переправились на остров.

Земля вокруг озера безжизненная. На острове ни людей, ни зверей. И воды питьевой тоже нет.

Растительность скудная, на взгорьях сожженная солнцем трава, мели на озере белые от соли.

– Истинная пустыня! – Отец Антоний был доволен.

– Здесь живут болезни, – сказал Вальде Тадик. – Потому и людей нет.

– Нет людей, но есть Бог! Верно, брат Иероним?

Брат Иероним согласился:

– Верно.

– Остается приобрести остров в аренду, а то и купить.

Вальде Тадика изумляла странная непрактичность скорейшего человека Эфиопии. Жить на Шале немыслимо. Вода питьевая далеко. В земле больше соли, чем почвы. И у этой пустыни стражем малярия.

Вальде Тадик поглядывал на брата Иеронима: почему не перечит отцу Антонию? Брат Иероним улыбнулся Вальде Тадику.

– Господь хранит нас!

И Господь хранил: в Аддис-Абебе отец Антоний не нашел среди любящих его, знаменитого героя, сиятельных особ ни единого, кто готов был дать деньги на обитель русских монахов на острове Шале.

Изумленный отец Антоний обратился к Чемерзину.

– Походатайствуйте! Я снова прошу аудиенции у лиджа Иясу. Мои планы – это искренняя забота о духовном здравии народа Эфиопии. Главное для меня не монастырь – иноков будет пять-шесть, – но семинария для отроков и юношей.

– Это большие деньги, – сказал Чемерзин.

– От пяти до восьми тысяч я буду вкладывать в подворье, в семинарию, – своих средств. В России найдутся и другие благотворители. Местные расы тоже должны поддержать меня.

– Если найдете мецената среди местных, я пойду к лиджу, – пообещал Чемерзин.

Увы! Отца Антония принимали бывшие его друзья так искренне, будто он осчастливил их, но денег на монастырь – не дали. Отец Антоний медлил с отъездом, а Чемерзин при очередной встрече положил перед афонскими монахами требование игумена Свято-Андреевского скита: возвращаться немедленно.

8 декабря 1911 года отец Антоний и брат Иероним отбыли из Аддис-Абебы на Афон.

Чемерзин тотчас доложил министру иностранных дел о завершении визита афонских русских монахов.

Доверительное письмо поверенного в делах посольства России в Эфиопии Б. Чемерзина от 15 декабря 1911 года министру иностранных дел России А.А. Нератову.

Милостивый государь Анатолий Анатольевич!

Широко задуманные планы о. Антония (Булатовича), как это можно было и предвидеть, не получили осуществления. По окончании своей болезни, длившейся около двух месяцев, названный монах немедленно пожелал приступить к исцелению недуга Менелика II, для каковой цели им были привезены несколько чудо творных икон, освященное масло и святая вода. Однако проникнуть к строго оберегаемому от общения с европейцами джанхою оказалось далеко не так просто, как это представлялось о. Антонию. Несмотря на формальное разрешение, данное в моем присутствии Лиджем Ясу на официальной аудиенции, прием откладывался со дня на день, и заветное желание о. Антония исполнилось лишь на четвертый месяц его пребывания в Аддис-Абебе.

Допущенные наконец к больному, о. Антоний со своим спутником монахом Иеронимом отслужили молебен, окропили и даже растирали тело императора святою водою и елеем, прикладывали чудотворные иконы, но никакого улучшения в состоянии здоровья Менелика не достигли. Единственным результатом их посещения было то, что с очевидностью было установлено, что император жив и что все слухи о подмене давно скончавшегося будто бы джанхоя похожим на него абиссинцем ложны.

Приведя в исполнение одну из целей своего прибытия в Абиссинию, о. Антоний попытался затем выяснить отношение местного правительства к остальным задуманным планам об учреждении Русской православной духовной миссии и Афонского подворья в Абиссинии.

Здесь ожидало его разочарование: как члены правительства, так и вообще знатные туземцы, которые ежеминутно изливали перед о. Антонием свои чувства любви ко всем русским вообще и к русскому духовенству в особенности, как только дело зашло об уступке для сооружения подворья русского монастыря острова на озере Хорошал (находящегося в трех днях пути к югу от Аддис-Абебы и облюбованного о. Антонием в настоящую поездку для указанной цели), нашли массу возражений, и о. Антонию так и не удалось заручиться положительным обещанием уступки ему намеченного участка земли.

Предвидя такой оборот дела, я уклонился от какого бы то ни было содействия начинаниям о. Антония, тем более что, как я выяснил в беседах с последним, у него самого планы были весьма смутны и не вылились в определенную форму.

Насколько я мог установить, в общем, намерения его сводятся к следующему.

Сооружение на уступленном абиссинским правительством участке земли скромного подворья Афонского Свято-Андреевского скита, в каковом поселится сам о. Антоний с 5–6 другими монахами, избранными им из числа уже высказывавших ему желание составить братию упомянутого подворья. При подворье учредить школу для детей, в коей давать первоначальное образование малолетним туземцам. Денежные средства, коих, по приблизительному расчету, потребуется вначале до 2000 рублей в год, а при развитии школьного дела и возможности преобразовать его в семинарию – до 8000 рублей в год, о. Антоний предполагает найти путем доброхотных пожертвований его прежних друзей и знакомых, сочувствующих делу просвещения Эфиопии, причем большую часть из них он будет вносить сам из тех денег, кои ему посылает ныне мать. Направление деятельности братии подворья будет исключительно религиозно-нравственное и просветительное, вне всяких политических тенденций.

С моей стороны, я заметил о. Антонию в виде критики этих предположений, что надежды на прилив пожертвований на такое специальное дело, как устройство подворья в Абиссинии, едва ли основательны и что ему, в случае одобрения его планов Святым Синодом, следует рассчитывать исключительно на свои личные средства. Кроме того, по моему мнению, имеется еще одна слабая сторона – это подбор сотоварищей. Едва ли можно сомневаться в том, что большая часть его братии, прельщенная ныне пылкими рассказами о блаженстве жить в Абиссинии, разбежится вскоре после того, как ознакомится со всеми трудностями, которые предстоит испытать им на лишенном пресной воды острове, в местности, не отличающейся здоровым климатом, вдали от всякого человеческого жилья.

Наконец, сам о. Антоний, будучи человеком сильного духа, в то же время весьма слаб здоровьем (он страдает малярией и глазами) и весьма несведущ в делах житейских, что отнюдь не может благотворно отразиться на его деятельности.

К тому же духовное начальство Свято-Андреевского скита неодобрительно, по-видимому, относится к его затее, что сказалось в настоятельном и спешном вызове его обратно на Афон. Ясно, что скит неохотно расстанется с образованным, глубоко верующим и богатым сотоварищем.

8 декабря о. Антоний (Булатович) выехал отсюда на Афон, увозя с собой одни надежды и ни одного положительного обещания со стороны власть имущих.

Время покажет, как он попытается осуществить свои планы.

Примите, Милостивый Государь, уверения в глубоком моем почтении и таковой же преданности.

Б. Чемерзин

Книга вторая
Борение. Кощунство

8 января 1912 года иеросхимонах Антоний поклонился иконам своей каливы в Свято-Андреевском скиту. Дома.

Даже тень тысячелетнего ореха показалась домашней. Чрезмерная роскошь собора – встретила уютом.

На службе плакал сладчайшими слезами. Выливалось горе эфиопских неудач. Харар, Аддис-Абеба, река Ома, чреда вершин, сомалийская пустыня – молодость и счастье. Страна подвигов. И все стремления – прахом. Старость пожаловала. Ничего старческого за собою не примечал. Менелик одряхлел? Но тело негуса – сплошные мышцы. Сама Эфиопия сдала? Эфиопии тысячи лет, а при Менелике всякая пядь великого царства возродилась не хуже феникса.

Все! Горные попрыгушки, ежедневное сражение со временем, когда вырывал у вечности сутки, часы, секунду, половину лошадиной головы, – позади.

Свято-Андреевский скит.

Калива в саду.

Молитва.

Отстояв полунощницу, спал, как младенец. Пробудился – утро розовое. Миндаль расцвел. Но было еще какое-то неосязаемое чудо.

Тотчас понял, что это. В каливе, в саду, на горах – тишина.

В этой тишине мерещилось затаившееся детство. Захохочет, выскочит, и вот оно – чудо. Антоний слышал, как сердце стучит, выговаривает слова Иисусовой молитвы.

О молчании тосковал в Аддис-Абебе. О молчании Афона! Но Господи! Как же быстро молчит человек! Так оно и есть: Святая гора – убежище молитвенной тишины, да ведь и на Святой горе – люди.

Уже в день отдания праздника Богоявления в каливу с соседом иеродиаконом пришли знакомые старцы с Фиваиды: брат Ириней да иеромонах Феодорит. Смотрели на Антония, как на корабль, прибывший в их море, – спасти.

– Не живем – бедствуем! – вырвалось из груди отца Феодорита.

Шея старца Иринея – как у замученного гусенка: две жилы да желвак гортани.

– Не молимся – плачем.

Сердце пыхнуло в отце Антонии гневом. Старцы по пятьдесят лет на Афоне, и, видите ли, молятся они не этак и не так. До отчаянья стариков ученые мерзавцы довели. Афонских подвижников – до греха, отчаянья. У Иринея в глазах слезы стоят не проливаясь.

– Кто же теперь ваш гонитель? – Отец Антоний помнил: иеросхимонах Алексий (Киреевский), духовник скита Новой Фиваиды, – переведен на Константинопольское подворье.

– Отец Алексий! – У старца Иринея ресницы задрожали и слезы наконец-то выкатились из глаз.

– Как так?! – не понял Антоний. – Или мудрецу-книгочею скучно стало в стольном граде Вселенной? Без простецов Фиваиды скучно.

– Не ведаем, – горестно покачал головою иеромонах Феодорит. – Вернулся к нам скоро и тотчас объявил книгу отца Илариона – соблазном хлыстов.

Старцы, усаженные за стол, будто первоклассники в первый свой школьный день, обмерли, онемели.

– Что у вас происходит?! – Отцу Антонию стало не по себе. Неужто его горчайшие неудачи в Эфиопии через море перебрались?

– Батюшка Феодорит не посмел служить с отцом Алексием! – Старец Ириней подержал ладони над чаем и поднес к лицу. – Благочинный в наказанье запретил батюшке в алтарь заходить. На три года наказанье.

– До репрессий, стало быть, дошло дело?

– Этого ему мало! – Отец Феодорит осенил себя крестным знамением. – Донес владыке, будто мы по темноте своей в Троицу Единосущную вводим четвертую ипостась – имя Иисуса.

– В прошлом годе, – лепетал старец Ириней, не сдерживая всхлипов, – игумен Мисаил под страхом отлучения от причастия воспретил в Пантелеимонове монастыре и во всех скитах даже поминать на духу с духовниками об имени Иисусовом.

По глазам Антония полыхнуло ослепительно, тишина разразилась как пропасть.

– Страшно…

– Страшно! – всплеснул ручками старец Ириней. – Келейник строителя нашего отца Авраамия начертал на бумажке «И исус», бумажку смял, в карман сунул, а нам пустые руки показывает. «Я вашего бога спрятал, и нет его! И молиться вам некому!»

– Кощунство.

Отец Антоний вышел из-за стола, поклонился старцам до земли.

– Терпите, братья. Тотчас иду к игумену Иерониму. Все, что вы рассказали – кощунство.

Наталья

Игумен архимандрит Иероним светился, принимал желанного насельника каливы.

Деяния Булатовича – тайна империи, тайна царских особ. Но какой это естественный человек, иеросхимонах Антоний! Лицо ясное, глаза искренние. Если угнездилась обыденная мелочная неправда, посмотреть в такие глаза – стыдно.

Булатович первое, что усмотрел в келлии игумена – книгу «На горах Кавказа».

– Рецензию пишете? Я только что узнал, отче, странное. В наших скитах и в самом монастыре якобы на исповеди запрещено произносить – да ведь под страхом отлучения! – имя Иисус.

Игумен выронил четки, о стол ударились.

– Я устал от всего этого.

– Но что происходит?

Игумен взял книгу.

– Второе издание. Была бы обыкновенная перепечатка, и мы жили бы, как жили, но отцу Илариону втемяшилось напечатать в конце тома письмо к неким духовным лицам. Эти лица себя узнали.

Игумен вышел из-за стола, показал на свое кресло.

– Садись, брат Антоний. Пойду распоряжусь – столько житейских дел, а ты прочитай письмо. Вернусь, поговорим.

Кресло резное, дерево драгоценное, стол – состояние. Все принадлежит скиту, и все-таки… Батюшку Нила Сорского сюда бы с его болот. Впрочем, скит Ватопедского монастыря изначально строили как дворец Вселенского патриарха. Надел очки, прочитал письмо. Ни единого резкого слова, ничего навязчивого.

Вернулся игумен.

– Я мало что понял, – признался иеросхимонах. – Кто это – Наталья? Почему к ней такое почтение? Кому показалась обидной или, по крайней мере, неудобной, публикация письма? Имен нет, место не указано. Обычное назидание.

Отец Антоний оставил место игумена.

– Вот сюда! – показал Иероним, садясь с гостем на диван. – Тебе должно знать все, как есть. О Наталье мне мало что известно. Кажется, она с Урала, из Екатеринбурга. До Распутина ей далеко, но дерзости этой сударыни уж очень смелые. Объявила о ежедневных видениях Пресвятой Богородицы. Приходит к ней Богородица по ее желанию. Видимо, какие-то предсказания сбылись. Пророчицу переманили в стольный град.

– Верчение столов, богоискатели, истеричные дамы мистических салонов! – Отец Антоний поморщился. – При чем тут Афон?

– Случайность! – Игумен придвинулся к гостю. – Сия особа вознамерилась посетить Святую землю. Паломница. Тотчас сливки петербургского света потекли вслед за кумиром. Толпой! А документы на посещение Иерусалима оформляют в Одессе.

Игумен Иероним положил руку на руку Антония – так некогда утешил послушника Никифоро-Геннадиевского подворья батюшка Иоанн, живший в Кронштадте.

– Может, и не случайность. – Лицо игумена осунулось. – Ждать визы приходится две недели. Остановилась Наталья на по дворье Пантелеимонова монастыря – именно здешняя канцелярия обслуживает паломников. Братия подворья, увидевши, с каким благоговением относятся титулованные паломники к матушке Наталье, послали на Афон телеграмму. Сообщили о дне прибытия парохода к берегам Святой Горы. Вот и вся история. Приветствовать Наталью явилось все начальство Пантелеимонова монастыря. Наталья встречала гостей, сидя на своем путевом ящике. Приехали отец игумен, отец наместник, отец благочинный, отец казначей, и те, кто вокруг начальствующих. Все кланялись Наталье, иные целовали ей руку, а она сообщала, что говорит ей о каждом Божия Матерь.

– Божия Матерь тоже была на пароходе?

– Выходит, была. О ком-то сказала: «Сей Мой раб». Так передавала услышанное Наталья, а иным говорила сурово: «На тебя Матерь Божия косо посмотрела».

– Вы были на пароходе? – уж очень спроста спросил отец Антоний.

Игумен вздрогнул:

– Я был далеко от Афона! – и прибавил: – Господь хранил.

– Какое-то детство. Нелепое! – У отца Антония даже плечи опустились.

– Это – мирская слава! – быстро возразил игумен Иероним. – Ты прав, брат! Люди на Афоне – как дети. Тут ведь вот что еще… Все, кто ездил к Наталье, друзья старца Илариона. Они ведь сами написали ему о пророчествах. С восторгом! А старец в ответ – свое письмо. Ладно бы по почте…

Игумен поднялся с дивана, быстро ходил по кабинету. Отец Антоний встал.

– Я пришел говорить о старцах Фиваиды.

– Фиваида! Фиваида! – вскричал игумен. Остановился перед отцом Антонием. – У меня на тебя, брат, надежда. Вы прошли войну, половину земного шара. Если мы не погасим тлеющих углей сегодня – сегодня! – завтра сгорим.

Придвинулся к отцу Антонию.

– К тебе, брат, старцы тянутся. Если мы, ученые да умные, вспомним наконец, что ум и образование даны человеку для пользы, – беду пронесет, как тучу.

– А Киреевский? А гордыня университета и академии?

Игумен приник плечом к плечу Антония, по-афонски.

– Для тебя, брат, неправда, пусть даже малая, недопустима. Напиши все, что думаешь… Уж как-нибудь смирятся и те, и те, и мы с тобою.

– Благослови, отче!

– Бог благословит, а мы порадуемся.

Игумен сел за стол, положил руки на книгу.

– Ох, высоки горы Кавказские! Старец Иларион написал о лучшем, что было в его жизни.

Письмо старца Илариона

И уже через час в каливе, которая в саду, цокала буковками пишущая машинка. Заглавие было найдено сразу: «О почитании имени Божия».

У монахов всякий день – чудо.

Недели не минуло, а отец Антоний принес в скит готовую работу. Игумен Иероним был в соборе Апостола Андрея Первозванного.

Изумительный, строгой красоты паркет – золото по черни – натерт до сияния. Отец Антоний поскользнулся, но ловкости кавалерийской не убыло: прокатился на ногах, как на коньках.

Засмеялся, чувствуя себя мальчишкой. Тотчас угомонил нелепое веселие суровой отрешенностью – игумен, вот он!

– Брат Антоний! Для меня видеть тебя – праздник души: истинный насельник Афона!

Рукопись Иероним принял радостно.

– Прочту безотлагательно.

Возвращаясь в каливу, отец Антоний ужаснулся и словам игумена, и своей личине, состроенной ради начальствующего… Фальшь постыдная: инока изобразил, будто не инок.

Шел садом, прикасаясь руками к веткам, к листикам, творя Иисусову молитву. Вспомнил: в каливу должен прийти бывший гусар. Усмехнулся: не хватало состроить из себя афонского схимника перед паломником с Большой земли. Остановился, расстроенный, растерянный, упал на землю, кланяясь белому свету и Богу: ежели озадачило, как ты выглядишь, – мирянин в тебе не смирен. Вон как себя выказывает.

И еще раз покорил себя: гость, должно быть, уже пришел…

Гость и вправду ждал хозяина каливы.

Когда человека к человеку приводит Господь, все пустое отмирает. Ни единого слова не сказано, а душа объята расположением.

На Афон инок Павел Григорович приехал с Кавказских гор. Оказалось: гусаром он не был, но кавалерист – штабс-ротмистр Переяславского драгунского полка.

Паломник знал о беде фиваидских простецов, встревожен неприятием афонскими властями книги батюшки Илариона. Военный совет состоялся тотчас. Антоний поделился с гостем смутным пока что замыслом защищать старцев Фиваиды – основательным богословским трудом. От умничанья Киреевского, от жестоких репрессий Агафидора.

– Надо, чтоб кто-то написал Апологию во славу имени Иисуса Христа. Надо очень быстро найти достойного богослова. Сам я академий не кончал, насельников Афона почти не знаю…

– Господи! – воскликнул брат Павел. – Господи! Ты привел меня в сию каливу послужить славе Твоей! Отец Антоний, библиотека для меня дело желанное. Поищу изречения святых отцов об имени Божием. Пиши! Вот только с чего бы столь ярое неприятие книги батюшки Илариона? Я был в Киево-Печерской лавре. Они в третий раз издали «На горах Кавказа». Тираж десять тысяч!

– Откуда неприятие? Высокомерная гордыня ученого бого словия. Как это, простец – после сорока лет молитв и поклонов – посмел говорить и – ужас! – писать о Боге! – Отец Антоний подавил в себе гнев крестным знамением.

– Тут еще что-то, – покачал головою брат Павел. – Я переписал для себя письмо отца Илариона. Адресовано другу. Наш старец спасался на Святой горе двадцать один год!

Положил на стол несколько листочков.

– «На твое любезное письмо отвечаю по силе и своему разумению…»

Так пишут знакомым.

– Пожалуйста, брат Павел, прочти вслух самую суть. У меня с глазами беда.

– Скажем, отсюда. – Брат Павел, читая, водил по строкам пальцем. – «Было ли когда-нибудь что-либо подобное, о чем дерзает говорить оная женщина N, поставляя себя на такую близость к Божией Матери, какой еще не был удостоен ни один из людей». А вот как апостолы говорили: «На Ню же взирати не можем. И Той достойныя чести воздати не мощно, старейшие же небесные силы прекрасно пред гробом предъидяху, и невидимо вопияху Превысшим небесным чиноначалием: “Возьмите врата князи ваши и сию премирно поднимите, яко Матерь присущного Света! Тоя бо преизящное превосходит всяк ум!” Видите, какая страшная и неисповедимая слава по достоянию сопровождает Честнейшую! Херувим и Славнейшую без сравнения Серафим, что сами Апостолы не могут не только с нею беседовать, но даже и взирать на нее, по причине неприступной славы».

– И выводы?

– Выводы? – Брат Павел ткнул в конец письма. – «Вы, конечно, виновны в том, что легкомысленно поверили нелепости, чем обнаружили в себе отсутствие разума духовного и дара различения духа истины от духа лестна, а может быть, соблазнили и других, которые поверили этой нелепости».

Отец Антоний закрыл ладонями глаза.

– Извини, брат: я в свою тюрьму, – достал из ящика стола бархатный мешочек. Натянул на лицо. – Отец Иларион – мудрый писатель. Ни проклятий, ни насмешек. Главное, ни единого имени.

– Место тоже не указано, – согласился брат Павел.

– Увы, именно гонители старцев Фиваиды поклонились Наталье. Такая ведь наивная нелепость! Но игумен Мисаил подверг запрету имя Иисуса на исповеди. Смириться перед таким запретом – грех.

И снова положил ладони на глаза, скрытые темной тканью.

– Глаза уже не от света болят, от всего этого…

Рецензия Хрисанфа

Весна на Афоне – половодье света. Ветры добрели, дарили теплом. И что за наказанье: радецензияость природы для отца Антония оборачивалась испытанием. Солнце даже через стены просачивается. Афонское. Приходилось надевать на голову черный бархатный мешок.

И тут вдруг снова объявился иеродиакон Николай, принес журнал Почаевской лавры «Русский инок».

Боли в глазах не было, и отец Антоний, посматривая на иеродиакона, листал номер. «Русский инок» издавал архиепископ Антоний (Волынский). Стало быть, что-то такое напечатано, но содержание четвертого номера было вполне будничным. «Слово о поминовении» преподобного Нила Сорского.

О чревоугодии. Об унынии. О тщеславии.

Мудрые изречения Нила Синайского.

Отец Антоний иные прочитал вслух: «Начало спасения есть – самого себя осуждение», «Лучше камень бросить наобум, чем слово». «От ушей и языка – великая беда».

– Вот здесь! – показал на раскрытую страничку иеродиакон Николай. – Это и есть рецензия инока Хрисанфа.

Отец Антоний перевернул страницу.

– Не подписано.

– Та самая! – махнул рукой иеродиакон. – В нашем скиту, в Новой Фиваиде, эту рецензию читали три года тому назад.

Рецензию предваряло слово от редакции «Особому вниманию иноков».

– Мне глаза нельзя утруждать. – Отец Антоний передал журнал брату Николаю. – Самую суть, пожалуйста.

– «Года два тому назад вышла в свет уже вторым изданием книга пустынножителя Кавказских гор о. Илариона под заглавием “На горах Кавказа”». – Спросил: – Читать с пропусками?

– Читайте все как есть.

– «Мысль эта, или, как выражается автор, новый им обретенный догмат, заключается в обоготворении имени Иисус». Дальше идет о рецензентах.

– Читайте! Читайте!

– «Один афонский инок, человек, проводящий внимательную жизнь и весьма начитанный в святоотечественной литературе, к тому же получивший в оно время высшее образование, отозвался на предложение о. Илариона и написал рецензию на его книгу». Это верно, – объяснил иеродиакон. – Батюшка Иларион просил дать отзыв на его книгу…

– Дальше! Дальше!

– «Рецензию рассматривал другой афонский инок, мастер богословия, питомец Казанской Духовной академии, и нашел ее правильной».

– Это о ком?

– Об отце Феофане. Он где-то в горах живет, – пояснил брат Николай и продолжил чтение: – «Владыка Антоний признал, что рецензию, или отзыв о книге На горах Кавказа необходимо напечатать в “Р. И.”. Отзыв признает правильным, а книгу неправильной и для иноков неполезной». Это от редакции. Теперь рецензия. «В предисловии этой книги о. Иларион выставил одно только многоглаголание и фразерство, с разными извращениями Св. Писания и изречений св. отцов, делая это с единственной целию, чтобы доказать, будто бы в Иисусовой молитве и в имени Иисус Сам Спаситель находится».

– Остановись! – попросил отец Антоний.

Стало слышно, как затрепетал кроной орех.

– Что-то уж очень воинственно. – Отец Антоний поднял с глаз край повязки, взял у брата Николая журнал, прочитал вслух: – «На слова Златоуста Непрестанно пребудь в имени Господа Иисуса, да поглоти сердце Господа и Господь сердце, и будут два едино автор говорит: “Видите, как Златоуст сливает воедино имя Господа с Господом и говорит нераздельно и совокупно, потому что оно так и есть, как он все перетолковывает на свой лад Златоуста, говоря об умной молитве, через которую в сердце своем стяжаешь Господа Иисуса, и тогда будет такое единение, что Господь и сердце два едино. Ведь Златоуст – не сказал, что тогда имя Иисус, и Сам Он, и сердце человеческое будут триедино, а только Господь и сердце двуедино. Автор же вместо сердца человеческого постановил имя Иисус. Такой же он делает неправильный вывод, лишь бы как-нибудь доказать свою суемудрую мысль о значении имени Иисус в обоготворяющем смысле. Вот до каких увлечений приводит самомнение».

Отец Антоний вернул журнал, опустил на глаза повязку.

– Суемудрие, самомнение… Чем же нас одарят в продолжении?

– Все тем же!

– Все тем же, – повторил отец Антоний. – Кто он, Хрисанф?

– Беглый.

– Что означает «беглый»?

– Схимонах Ильинского скита. Но он из тех, кто бомбы мечет. В губернаторов, в полицейские чины…

– Нигилист.

– Вот-вот! Нигилист.

Отец Антоний положил пальцы на виски.

– Видимо, и другой глаз воспалился. Ничего! Терпимо. Однако то, что вы сказали, похоже на недобрый наговор. Он же схимник – Хрисанф. Нигилистам, метавшим бомбы, не Святая гора, а Шлиссельбург.

– Про Шлиссельбург не знаю, но Господь на Хрисанфа указал.

– Каким это образом?

– Знамением змия!

Отец Антоний удивился.

– Мы в каливе нашей о знамениях не слышали.

– У нас, у нас это было! В Андреевском скиту. Эконом отец Диодор раздавал милостыню пустынникам, а один старец в очереди не стоял, стоял в сторонке, творил Иисусову молитву. Ему-то и открылось. Смотрит – со стороны Ильинского скита заходит черная туча. Пригляделся, а тьма совсем не туча, но – дракон. Башка с пароход, на каком Наталья приезжала. Смрадом потянуло, ибо прескверное сие существо зависло над нашим скитом да и выблевало мерзкое зелье. Потом, изворотясь всем телом, кинулось в небо, через хребет, и туда, где Пантелеимонов монастырь. Говорят, подобное записано в книге «Мужей апостольских» апостола Ермы – ученика верховного апостола Павла. Ерма поведал о явлении дракона в Риме, и означал сей дракон – ересь, поразившую римских христиан.

– Рецензия Хрисанфа сама – и дракон и змей. Схимонах опустился до поношения старца, такого же схимонаха, как и сам.

– В «Колоколе» тоже статейку пропечатали о наших простецах. Монах Денасий, из братии Пантелеимонова монастыря, хулу на старцев Фиваиды возвел.

– Я «Колоколу» ответил, – сказал отец Антоний. – Не напечатали.

– Денасий у отца Агафодора секретарь. Ох, батюшка! Старцы за тебя Бога молят. Тебе, батюшка, – здравия, здравия, здравия!

Кланялся горячо, но не видел этих поклонов отец Антоний, на глазах черный мешок. Увы! Тьма не избавляла от боли в глазах.

Болел одиноко. Гости не тревожили, келлия стала тюрьмой. За порогом свет Божий, но для глаз нестерпимый.

Молился. Но даже слез не намолил: велико окаянство, нажитое в мире.

Предупреждение

Болезнь отступила ради праздника и вернулась: воспаление сосудистых оболочек. Снова келлия, закрытые окна и мешок на голове. Тьма. В книге «Моя борьба с имяборцами на Святой горе» иеросхимонах Антоний напишет в 1917-м: «В полном одиночестве и бездеятельности я, пребывая в темной келлии, конечно, сосредотачивая мысль свою на захватывающем душу предмете». Предмет – имя Божие.

Имя Божие. Имя человека. Имя монаха…

«Антоний» переводится с греческого как «приобретенное взамен». Взамен ротмистра лейб-гвардии Его Величества – иеросхимонах Святой горы.

У судьбы случайностей нет.

Хуления на имя Господне – всполох сражения неба и ада. Всполох, подготовляющий приход антихриста.

Для Агафадора, для Мисаила, Хрисанфа и прочих поклонников Натальи имя Иисус – тварный звук, тварные буквы. Рабы образования, рабы своего ума, рационалистически расщепляют имя Иисус на ипостась Бога и человека.

Во время ночного сна у отца Антония ясно сложилась мысль: «Аз есмь истина, и истина есть Аз. Имя Божие есть истина о три ипостасной истине, ибо Аз есмь истина, и Отец Мой истина есть, и Дух Святый есть Дух истинный».

Очнулся. Нашел ощупью на табурете лист бумаги и карандаш. К этому себя приучил: рождающееся во сне уходит безвозвратно, если не записать.

Пальцами определил края листа, записал пришедшую во сне мысль об истине. Мысль – не сон, а явь. Ключ к разрешению тайны Божества имени Господня.

Утром болящего навестил игумен Иероним. Отец Антоний сказал:

– Мне получше, и я, пусть урывками, готовлюсь к Апологии. Убежден: мое утверждение сильнее отрицания, да к тому же ругательного.

Игумен благословил.

В тот же день невольного затворника посетил монах Пантелеимонова монастыря. Старец Иов. Ревнитель Иисусовой молитвы негодовал на слепоту начальствующих в монастыре и в скитах: умудряются отделять имя Иисус от Бога.

– Сие разъединение имени Спасителя, распределение, отколупывание – обернется для русского народа бедами, уму непостижимыми.

Старец Иов принес отцу Антонию свои выписки из святоотеческих творений. Иные прочитал:

– «Имя Божие свято само в себе». Выписано из Большого катехизиса: «Великое имя Божие заключает в себе Божественные его свойства, никакой твари не сообщаемые, но Ему единому собственные, как то: единосущие, присносущие, всемогущество, благость, премудрость, вездесущия всеведения, правду, святость, истину, духовное существо и проч. Сии собственные свойства открывает нам Дух Святый в слове Своем». Из сочинения святителя Тихона Задонского. А вот что писал Варсонофий Великий: «И молися Святому имени Божию, глаголя сие: Господи Иисусе Христе, помилуй мя». У меня тут много. А в этой тетради записи наших старцев. Принесли для передачи тебе, отец Антоний. Истина в сих изречениях, разуму доступная. Вот Василий Великий. «Ипостасей не отметайте, Христова имени не отрицайтесь». Святитель Игнатий (Брчнчанинов): «Имя Господа Иисуса Христа содержит в себе особенную Божественную силу».

– И после этого злая ругань Хрисанфа. Ревизия веры афонских старцев.

– Правда останется за правдой, – сказал Иов, прощаясь.

Он за порог, а в дверях еще один гость: инок Меркурий.

Говорил долго, говорить ему нравилось. Отец Антоний молчал. Наговорившись, брат Меркурий распрощался. Но в прихожей сказал-таки о главном, с чем пришел:

– Образованные люди, голубая кровь Афона, должны быть едины во всем, ибо в мире грядет торжество лапотников.

Отец Антоний не удержался, открыл тетрадь старца Иова.

– «Венец славы соплетает Он праведным, уповавшим на имя Его и во спасение Его». Святой Ефрем Сирин. А это из Деяний «Ради веры во имя Его, имя Его укрепило сего… и вера, которая от Него, даровала ему исцеление».

Меркурий стоял, смотрел. Мотнул головой и вылетел за дверь, будто сам себя выкинул.

Отзыв архиепископа

Первого мая, в день праздника весны – в Москве, в Санкт-Петербурге, – на сад и на каливу, как привет из России, полчаса лил серебряный дождь.

Отец Антоний не смог усидеть в четырех стенах. Чуть отодвинув повязку, чтоб видеть землю, вышел в сад и, вдыхая влагу, такую русскую, такую драгоценную, добрался до беседки.

Сидел, ни о чем не думая, ничего не держа в голове. Дышал запахом дождя. Запах все еще стоял в воздухе, хранимый среди ветвей и листьев сада.

Вдруг быстрые шаги.

– Благословите, отче!

Голос иеродиакона Николая.

– С чем? – спросил отец Антоний.

– С «Русским иноком». Отзыв владыки Антония на возражения отцу Хрисанфу старца Илариона. Рецензию Хрисанфа перечитать?

– Зачем? Читай, брат, отзыв.

– Тут немного, – и вздохнул. – Стыжусь, что у меня бас, такое для карканья вороны. «Защита автора вовсе не основательна: он пишет о пользе Иисусовой молитвы, но это не касается его обожания имени Иисус. Пишет о святости имен Божиих, но это говорит против исключительной силы имени Иисус, а усваивает различным именам Триединого Бога, Спасителя, Богородицы и святых. Самое имя Иисус не есть Бог, ибо Иисусом именовались и Иисус Навин, и Иисус, сын Сирахов, и первосвященник Иисус, сын Иоседеков. Неужели они тоже боги? Сообщение автора о том, что многие, прочитав критику на его книгу, перестали творить Иисусову молитву, либо вымысел (потому что сею молитвою всегда занимались люди, и не разделявшие суеверия автора), либо весьма отрадное – если сию молитву перестали творить те, кто соединял с нею нелепое суеверие и, следовательно, творил молитву, будучи в прелести».

– Барин, – обронил отец Антоний.

Иеродиакон помолчал, покашлял. Продолжил:

– «Скорблю о том, что из-за этой книги произошло на Афоне великое смятение и ссоры, выражающиеся в резкой брани последователей отца Илариона против отца Алексия и других. Это никого не радует, кроме диавола, воспользовавшегося высокоумием малоучившегося богословию автора и исполнявшего его и его последователей таким гневом. Из этого гнева познайте, братия, что дело сие суть не от Бога: гнев мужа не творит правды Божией, не является плодом страстности и крепости. Господь да оградит нас от козней врага. А. Антоний».

– Архиепископ Антоний (Храповицкий) Волынский.

– Уж очень это нехорошо… Отца Илариона, схимонаха, в дьявольскую свору спихнул.

– Не повторяй дурного за дурнословными. – Отец Антоний закрыл ладонями глаза поверх повязок. – Отведи меня в келлию.

Горько! Так хотелось дождинку губами снять с листочка.

За здоровьем – к преподобному Нилу

Глаза стонали. Вслушиваясь в боли, понял: стонет душа – в глазах боль аукается.

Рецензия Хрисанфа наглая. Отзыв архиепископа Антония – архиерейская высокомерность. Выпорол отца Илариона за веру в Христа, в имя, данное Сыну Божию – Троицей. Заодно с «высокоумным малоучкой» раздавил лапотников Афона. Догмат изобрели: имя Иисус – Сам Бог. Огородил, видите ли, от козней врага ученых-богословов: отца Алексия, отца Хрисанфа, духовника Агафодора, игумена Мисаила и себя – высокопреосвященного.

Богословие в отзыве – сан архиерея, но ведь знаменит на всю Россию: великий публицист, великий духовный авторитет. Одним словом – Антоний (Храповицкий). На дворе время просвещенных владык.

Первенствующий митрополит Антоний (Вадковский) населил Синод и всю Русскую Церковь архиереями, игуменами, протоиереями не только с образованием, но образованными. А коли так, возражать на все премудрые хуления здесь, на Афоне, некому. В России, где церковная власть у двух Антониев, – тем более.

И почему-то сказал себе:

– А ведь ты тоже Антоний.

Репрессиям Агафодора и Алексия (Киреевского), хулам Хрисанфа и Динасия, а теперь владыки Антония ответом должно быть – слово. Апология.

За месяц богословской науки не одолеть, а ведь ошибиться нельзя даже в порядке слов… Где он, Златоуст?

Отчаянье для схимника – недопустимо: но даже читать лишен возможности!

Стонал. Слышал свой стон. И пел псалмы, творил Иисусову молитву, вызывая перед внутренним взором крест с образом Теклы Хайманота с отсохшей ногой за семь лет стояния.

На полунощной молитве вдруг увидел на полке рукопись своего перевода книги преподобного Нила Мироточивого. Представил страницу, прочитал, как по писаному:

– «Когда же подвижник запутается в паутине, как муха или как рыба, пойманная в сеть, то отчаивается и говорит: “Нет у меня теперь тела, чтобы летать, нет у меня крыльев, чтобы удержаться на воздухе, нет у лица моего очей, дабы возвести их на небо, чтоб умолить за мою несчастную душу, теперь мне не спастись, ибо поработился я греху”».

И тотчас пыхнула заревом еще одна сторона: «Воспряни, не бойся, ибо Бог претерпел Крест ради спасения твоего!»

Приложился к образу Матери Божией Владимирской. Натянул легкие свои сапоги, взял палку, подобранную в саду, с естественной удобной рукоятью. И пошел… В ночь.

Звезды Афона – светят.

Млечный Путь впадает за горизонтом в море.

Шел тропой, кусты вдоль тропы с обеих сторон, как стольные города, – светлячки указывали дорогу. А дорога даже для Афона дальняя. К вершине Агион-Орос, 2200 метров над уровнем моря. Пещера Нила Мироточивого не на Афонском заливе, где монастыри Святого Пантелеимона, Ксенофонт, скит Новой Фиваиды, и не на берегах залива Стримонского: здесь Эсфигмен, Ватопед, Ивер, Каракал, лавра Святого Афанасия. Пещера на самом Эгейском море.

Воды отец Антоний напился в Ивере, трапезничал у иноков Каракала, подремал возле источника Святого Афанасия, а в лавре Афанасия ужинал и принял от иноков хлеб, вяленую рыбу, мешочек изюма.

Узкими тропами по отшлифованным ходоками камням и по каменному крошеву шел над морем. Море казалось изумительно синей каплей, натекшей с неба. Вот только упасть этой капле некуда, разве что в душу.

Солнце наполовину потонуло в море, когда тропа вывела, наконец, к скале с пещерой преподобного Нила. Каменная пена, устремившаяся к небу, застыла уж очень высоко над землей. Пустынник нашел себе приют в расселине, у самой вершины. Некогда огненной.

Сил уже никаких, но оставаться внизу нельзя. Наверх ведут и каменные ступени, и кое-где деревянные лестницы, может и сгнившие: во тьме хождение опасное.

– Вот мой волк, – сказал себе Антоний, поднявшийся до подошвы скалы. – Вот они, мои скачки, – с минуту сидел на каменном выступе. – Вот мои Энтото и Барро.

Отдых секунд на десять.

– Хребет Императора Николая II. И дальше озеро Рудольфа. Третье путешествие по Абиссинии. Маньчжурия. Токио. Уход в запас. Рясофорный. Васька. Афон…

Слава Богу – лестница из тесаных досок ведет к дверям келлии.

– О лицее забыл помянуть.

В келлии темно, зажег свечу. Прошел к ложу преподобного Нила. Хотел сесть, а усталость как рукой сняло.

Приложился к образу преподобного. Тончайший, едва уловимый запах мира. Борода у старца до пояса.

Зажег лампаду. Молился Богу о Боге.

Когда единственная защита – Сам Иисус Христос, а защитить надобно отрекшихся от мира старцев, проведших в молитве по сорока, по пятидесяти лет, – усталость не смеет касаться человека: ни ног его, ни спины, ни век.

Не искал отец Антоний у Бога правды, указывая на неправду архиереев, игуменов, духовников. Богу ведомо, чему быть. И будет. Ничего не просил. Предстоял. Отче Нил был рядом: подвиг преподобного – молитва. Одинокая, на неприступной скале, где гнезд не вьют даже орлы.

Лег подремать. И во сне уже вспомнил: глаза ни разу не потревожили, а ведь весь день на солнце. В зеленых очках, разумеется, но под вечер очки снял. Потому и видел: море – синяя капля.

Пробудившись до света, отец Антоний смотрел из пещеры на горы, на море. Он и сам был молитвой. Почему-то вспомнил имя Варлаам. Среди знакомых иноков Варлаама не знал.

Утром, сойдя с горы, вдруг понял: вчера он ничего не ел и даже воды не выпил.

Тропа повела к лавре Святого Афанасия.

Снова вспомнил имя Варлаам и, будто отгораживаясь от Варлаама, другое имя – Савва.

И тут показалась лавра. Все встало на свои места. Неподалеку от монастыря – скит Святого Саввы Зографского. В этом скиту жил в уединении святитель Григорий Палама. Из скита его взяли в Эсфигменский монастырь, где он был игуменом. А коли Григорий Палама, то, стало быть, и Варлаам. Святитель – это исихазм, а ученый инок Варлаам – нынешний Алексий (Киреевский). Вооружась догматом о непостижимости существа Божия, Варлаам осмеял исихазм. Издевался над духовными озарениями. Фаворский свет объявил тварным. И был собор в храме Святой Софии. Григорий Палама природу Фаворского света защитил от нападок Варлаама. Собор принял толкование святителя Григория: Бог, недоступный в Своей сущности, являет Себя в энергиях, которые обращены к миру, доступны восприятию, как Фаворский свет. Дивный этот свет является не чувственным и не сотворенным. Учение Варлаама собор осудил: ересь.

– Ах, вот почему я забыл о пище и о воде! – осенило отца Антония. В храме во имя святителя Григория Паламы он служил литургию.

Вечером третьего дня нежданного похода в пещеру Нила Мироточивого отец Антоний был уже в своей каливе.

Четверть часа на сон. Час на молитву, и за машинку. Первая глава. «Общий взгляд на ересь имяборствующих».

Все расщепляющие имя Христа, отделяя Бога от человека, – имяборцы. Стало быть, еретики, ибо Иисус Христос един в двух Своих ипостасях, Бога и Человека.

Подзаголовок: «Древнее почитание имени Божия». «Да исповедятся имени Твоему великому, – призывает Псаломник Церковь, и ветхозаветную и новозаветную, – яко страшно и свято» (Пс. 98, 3). Первые два поколения людей от Адама до Еноса не дерзали совсем призывать имя Божие, даже в молитвах, и совершали жертвоприношения свои молча: столь страшным и святым было для них имя «Бог», и столь жива была в них вера в то, что «имя Божие есть Сам Бог», и только праведный Енос, как свидетельствует Писание, – «сей упова призывати имя Господа Бога» (Быт. 4, 26).

Перечитал.

– Начато.

И лег спать.

А в ответе – народ

Подглавка называлась сурово: «Анафема, коей подлежат имяборствующие». «На стороне “Русского инока”, – ложились на бумагу слова, – стоят наиболее интеллигентствующие монахи и начальники некоторых монастырей, не имеющие опытного ведения силы и величия имени Иисус; на сторону же о. Илариона стали все подвижники и все простые и верующие сердца… Общими усилиями святогорцев и были найдены свидетельства святых отцов, которые приведены здесь в некую систему и предлагаются как оружие и противоядие против пагубного учения о том, что имя Божие не есть Бог. И имя Иисус есть имя, принадлежащее Ему лишь по человечеству Его и относящееся лишь к человеческому Его существу».

Напечатал, окликнул брата Павла.

– Вот ведь как складывается жизнь наша: вчера служил в храме Святителя Григория Паламы, а сегодня пишу об этом. Лжеучение Агафодора и высокопреосвященного Антония Волынского – не есть учение новое. Я в пещере Нила Мироточивого ни с того ни с сего вспомнил имя Варлаам. Оказывается, и с того и с сего: этот Варлаам был уличен в ереси святителем Григорием Паламой. Прыткий мудрец Варлаам отрицал Божество Фаворского света. Продиктуй мне, брат Павел, определение против Варлаама. П ятое.

И машинка снова стучала.

«Также тем, кои думают и говорят вопреки Божественным словам святых и образу мысли Церкви, что только об одном существе Божием говорится имя Бог, и не исповедуют того, что отнюдь не меньшим почитается Божественное действие, как тому научают нас Божественные тайноводители, почитающие во всех отношениях одинаковыми как существо Отца и Сына и Святого Духа, так и действие Их, анафема, анафема, анафема!» (5-е определение; переведено с Греческой постной Триоди).

Машинка умолила.

Брат Павел отложил тетрадь с записями.

– Это ведь и на владыку…

– А думают ли начальствующие о громаде беды, какую воздвигают ладно бы на афонских старцев – на всю православную Россию? – Отец Антоний смотрел на брата Павла, тот побледнел.

– Царское своеволие аукается на нашем народе.

– А ведь цари у нас – самодержцы.

– Помазанники! – согласился брат Павел. – Оттого и должны бояться Бога вдесятеро против страха Божия в подданных.

Отец Антоний подошел к иконам, поклонился.

– Деяния Иоанна Грозного привели к пресечению рода Рюриковичей. То же самое можно сказать и о Петре Великом. Сын Алексей в тюрьме замучен, внук, Петр Алексеевич, растленный с детства, сгорел в огне оспы четырнадцати лет. На нем ниточка родства с Романовыми по мужской линии оборвалась. Сын Анны Иоанновны Карл Петр Ульрих – герцог Гольштейн-Готторпский, поименованный Петром III, убит женой, но успел родить Павла. От жены, Софьи Фредерики Анхальт-Цербстской. Павел убит сыном. А нам Господь послал защитить от хулы сильных мира сего имя Господа нашего. Искушение? Или подвиг. Наивный, чистый, а потому – по искренности – детский. Стало быть, угодный Господу.

– Я подобрал ясную мысль у апостола Павла: «Действие Божие есть Сам Бог», – сказал брат Павел.

– Спасибо. Но пошли в сад. Для новой главки нужна свежесть и в голове, и в теле.

Брат Павел взял под руку отца Антония, ибо тот закрыл лицо своим бархатным мешочком. И остановился.

– Что бы ни было завтра, мы исполняем Божию волю. Это в сердце. А с умом нашим уж как-нибудь разберемся.

Bepul matn qismi tugad.