Kitobni o'qish: «Серебряный воздух»

І

Сенатор Луций Катон ожидался ещё к полудню. Но что-то задержало высокого гостя из Александрии. Скорей всего – остановка для отдыха в Датнионе, в гостях у легата Симеона Лея.

Неудивительно. Дорога под палящим солнцем для отягчённого немолодыми годами человека, да к тому же, едва оправившегося после тяжкой лихорадки, совсем не пустяк.

Но на ночлег у легата он вряд ли останется. Сенатор передал с вестовым, что прибудет непременно сегодня.

Понятно его нетерпение. Из-за внезапно приключившейся болезни он вынужден был отложить выезд из Александрии на целую неделю. Иначе, просто не доехал бы он.

Можно вообразить, какие огорченья с переживаньями (вдобавок к телесному недугу) доставила ему эта нелепая задержка.

Потому что причина его самого срочного оказательства здесь была более чем серьёзна.

Центурион Авдий Паулин – главный ожидатель сенатора – почти весь день провёл в бездействии и душевной смуте.

Ему не сиделось в своим командирском шатре; он то и дело выходил наружу: в очередной раз осматривал лагерь своей центурии – всё ли в норме – заглядывал в палатки, переговаривался с солдатами, отвечал на вопросы, большей частью, об одном – скоро ли?… Наблюдал, как идут тренировки на плацу. Проверял чистоту вокруг кухонного навеса, складов, палаток, отхожих мест… Всё было в идеальном порядке, все знали, кто приезжает.

Он часто поглядывал из-за земляного вала – ограды лагеря – на широкий пустырь, за которым распластывалась песчаная отмель морского побережья. Там же начиналась дорога к Датниону.

Дорога – громко сказано; просто прибитый копытами-колёсами жёсткий грунт, неглубокая колея, прокинувшаяся вдоль берега, мимо отмытого волнами орехового песка, мимо вросших в землю белесых валунов, мимо слоистых скальных береговых обрывов, между холмами, покрытыми на склонах скудной травой и тускло-зелёными колючими клоками шиповника и тамариска, вдоль небольших, но приятных взору компаний финиковых пальм, акаций и олеандров в пологих низинах.

На пустыре маячили два легионера, не сводящих глаз с дороги. При появленьи гостей они мигом сообщат ему, он поспешит туда для встречи. Сенатор должен увидеть его первым из встречающих. Знак уважения. Тем более, что гость был не просто сенатор, а родной дядя Авдия Паулина по материнской линии. Последний раз он виделся с ним в Риме десять лет назад совсем молодым командиром контурбения в легионе Симеона Лея, перед походом в Сирию.

И вот – по прихоти судьбы – вдалеке от Рима, странная встреча по совершенно неожиданному поводу. Или, может быть, всё-таки – слегка ожиданному? Для сенатора. Его прощальные слова, там, в Риме… Загадочные слова.

Авдий приблизился к поднятой на бревенчатых столбах плошадке часового, вопросительно кивнул ему. Тот тряхнул головой в ответ – ничего нового.

Лагерь его центурии был разбит на пологом холме, оттуда прекрасно обозревались окрестности.

Двенадцать больших палаток, командирский круглый шатёр, навес для кухонных столов, выровненный, очищенный от травы плац для боевых тренировок и общих сборов.

Лагерь по квадратному периметру был окопан рвом, глубиной в три локтя, обложен земляным валом, из которого наклонно торчали неровные, но частые и хорошо заострённые колья, срубленные из окрестных акаций.

Не идеальное, но достаточно серьёзное препятствие для возможного вражеского нападенья. Обезопасить свой лагерь – первейшее дело; для этого легионеры никогда не жалели ни трудов, ни времени.

По двум противоположным углам – отёсанные столбы; на них – площадки для часовых с навесами. Всё, как предписывалось неукоснительным армейским законом.

Авдий опять скользнул взглядом по пустырю, по дежурящим там солдатам. Ждут.

Слева виднелось небольшое селенье. Пустырь сужался и впадал в кривую, узкую улицу. По обе стороны стояли без порядка-сообразья приземистые жилища овальной и прямоугольной формы, построенные из глиняного с рубленной соломой кирпича-самана либо из плетённых ветвей, обмазанных глиной; с плоскими крышами и крошечными окошками под ними. Три-четыре десятка полулачуг-полудомов. Некоторые жилища побогаче, попросторней. Рядом с ними – загончики для коз и овец, оградки для домашней птицы, клочки ухоженной земли, маленькие садики.

Обитатели селенья – рыбаки и земледельцы: египтяне, ливийцы, берберы, потомки греков. Когда центурия пришла сюда и разбила лагерь, селяне со страхом ожидали самого худшего от вооружённых римлян. По правде, у них были к тому причины. Но вскоре привыкли (Авдий строго пресекал мародёрство и насильничество) и даже стали получать некоторую выгоду от продажи легионерам продуктов своего труда: коз и овец, кур и цесарок, пойманной рыбы, фисташек, слив, даже, в небольшом количестве, не очень добротного, кислого вина.

Авдий направился к противоположной стороне лагеря. Мимо белесых, с зольными пятнами, солдатских палаток, мимо своего бурого шатра и другого, такого же, только новенького, недавно разбитого для почётного гостя. Невдалеке от второй наблюдательной площадки стоял крытый фургон на колёсах.

Это внушительное, нелёгкое сооружение, рассчитанное на упряжку двоих или даже четверых лошадей, не было необходимостью для простого походного лагеря. Но центурия Авдия Паулина пришла сюда и расположилась здесь по причине совсем не простой.

Фургон был прочной коробкой, сбитой из деревянных досок, обшитой снаружи плотной воловьей кожей, а изнутри драпировочной тканью. Там было нежарко летом и тепло зимой. Просторная кровать, стол, изящные шкафчики для посуды, одежды, всякой всячины, потребной для удобного жилья. Два небольших створчатых окошка по сторонам. Крепкая дверь с наружным и внутренним запором.

Фургон предназначался для важных гостей Симеона Лея.

По приказу легата, а легат, сдаётся, тоже выполнял чьё-то пожеланье (уж не сенатора ли?), они привезли его сюда из Датниона. Он долго стоял пустой, запертый, величаво-ненужный.

Но сейчас фургон обитаем.

Авдий на короткое время задержался перед дверью, глубоко вздохнул, стараясь пригасить волненье (всегда волновался перед…). Облизнул сухие губы, провёл ладонью по волосам, приглаживая. Отодвинул щеколду и открыл дверь. Уже не в первый раз за сегодня. Но опять – как в первый…

Эстрль стояла прямо в дверном проёме и смотрела на него. Очевидно, подошла на звук щеколды.

– Не помешал? Я так… ненадолго.

Она отступила в комнату, отвела от него взгляд, ему сделалось спокойней. Они сели рядом на лавочку у стола.

– Почему ты каждый раз запираешь меня? Ты знаешь, что я никуда не убегу. А если вдруг решу убежать, ты меня выпустишь. Ты говорил…

– Но ты, же не хочешь, правда? – осторожно прятался от ответа Авдий. – И я не хочу…очень не хочу.

– Да, – грустно улыбнулась она. – Но твой сенатор… Его приезд меня что-то не очень радует.

Она вновь подняла на него глаза – близкие глаза, вблизи почти невыносимые.

По спине центуриона скользнул лёгкий ознобец.

За неделю он более-менее привык к выраженью этих глаз, меняющих цвет от светлого янтаря до густого каштана; резких, ненормально отчётливых, и вместе с тем – полуреальных, словно случайно, непрочно, ненадолго соединившихся с чьим-то лицом. Привык. Но иногда…

Всё другое в ней можно было считать обычайным, понятным, привлекательным, как у многих молодых женщин: высокая, гибкая и сильная фигура, аккуратная голова на изящной шее, жарко-медная волна волос, спадающая на плечи, матовый оттенок кожи, узкое лицо с тонким и чутким носом.

Всё, кроме глаз. В них опасно было долго смотреть (Авдий уже знал), терялось ощущенье себя, комкались мысли, наближалось заманчивое безумье.

– Так зачем ты дверь запираешь?

– Не обижайся, Эстрль, – вздохнул Авдий. – Не для того, чтобы ты не вышла. Чтобы к тебе кто не вошёл…случайно.

– Здесь внутри есть запор. А щеколду любой может открыть.

– Солдаты не сделают этого. Наоборот, они следят…

– Тогда зачем?

– Просто…для порядка. Пусть сенатор сегодня увидит, что всё – как положено.

– Что положено? – громко спросила она. – Кем?

– Хорошо, – сдался Авдий. – Если не хочешь – не буду запирать.

– А ты…не боишься приезда сенатора?

– Я? Чего бояться. Луций Катон – умный и достойный человек. Он – старший брат моей мамы.

– Что от меня он хочет?

– Ясно, что. Познакомиться.

– А потом?

– Не знаю. Думаю, он решит это вместе с тобой.

Глаза Эстрль стали темнеть.

– А с тобой?

– Н-ну да, и со мной, конечно.

– Ты должен находиться рядом. Всегда. Я знаю тебя одного здесь. Я только тебе верю. Пока. Обещаешь быть рядом?

– Обещаю! – воскликнул Авдий.

– Когда он явится, наконец, твой сенатор?

– Уже совсем скоро. Я зашёл – тебя успокоить. Всё хорошо будет. Отдыхай. Я пойду встречать.

Он затворил дверь. Машинально протянул руку к щеколде. Не тронул её. Заставил себя отвернуться от фургона. Направился к выходу из лагеря.

Солдаты коротали время кто как. Дневные тренировки, обязательные работы закончились. Кто отдыхал, лёжа в палатках; кто занимался мелкими обиходными делами: подправлял свои доспехи, чинил одежду или обувь, брился, искал что-то в своих вещах. Некоторые играли в кости, многие просто болтали друг с другом, смеялись, отпуская нецеремонные армейские шутки. Всё ждали скорого ужина, лёгкий запах кипящей каши и жареного мяса доносился от кухонных навесов. Там стояли печи для котлов и сковород, вокруг них священнодействовали приготовители ужина от контурбениев. Ими привычно руководил главный повар.

Авдий дружески кивал своим легионерам, они охотно приветствовали его. Отрывались от своих дел, подтягивались, но не вскакивали в показном подобострастье. Он этого не любил. Он понимал их, они понимали его. Авдий Паулин был хорошим командиром. Его центурия считалась одной из лучших в легионе. Симеон Лей ценил его, несмотря на молодость и не слишком покладистый характер.

Тридцать лет для центуриона – не много. Но и не так уж мало, чтобы себя проявить.

Тридцать… и десяток из них он – в походах, вдали от Рима. Лучшие годы жизни. Или – не лучшие?…

Как всё сложилось с ним?

Миг вспомненного. Прилетел-улетел…пока Авдий неторопливо шагал от лагеря к пыльному побережью, где маячили в ожиданьи двое солдат.

* * *

В миге порой отсвечиваются годы.

Как далёк, как не похож на него – тот бледный худощавый юнец с восточной окраины Рима, где жил плебос среднего достатка, в основном, ремесленники, врачеватели, лавочники-торговцы!..

Его отец – владелец небольшой, но известной гончарной мастерской: он подобрал умелых и радивых работников, способных изготовлять очень красивую посуду, керамические статуэтки, настенные лепные украшения. Сам он был отменным гончаром и глазуровщиком, с особенным изяществом расписывал глиняные поделки, применял красные, жёлтые, синие лаки, цветное стекло – большую редкость по тому времени. Эти изделия стоили дорого и раскупались охотно, в том числе, и для богатых, прославленных домов патрициев: всадников и нобилей.

И однажды в его лавку зашла стройная нарядная девушка Люсия из родовитого дома Катонов, чтобы взглянуть на свежеизготовленные расписные кубки к праздничным церемониям. Помимо кубков, она взглянула и на рослого темноглазого улыбчивого хозяина Сида Паулина. Слишком пристально взглянула, и он на неё взглянул… И вскоре, вопреки недовольству знатных родителей и родственников, она стала женой безродного, хотя и не бедного, гончара, обладателя белозубой улыбки, а следом – и матерью родившегося Авдия.

И жили они втроём счастливо и улыбчиво, и всё было хорошо, если не считать прохладного отношения к их маленькой семье большой и надменной семьи Катонов. Они и не считали. Эта мелочь не могла покачнуть их простого спокойного лада.

Но однажды привычная улыбка навсегда исчезла с отцовского лица. Умерла от сердечного недуга любимая жена.

На похоронах отец с сыном стояли в стороне от многочисленнного семейства Катонов. К ним подошли её родители. Обменялись холодными соболезнованиями.

Около них задержался её старший брат – сенатор Луций Катон – крупный носатый здоровяк, в белой тоге с пурпурной отзолоченной каймой. Он окинул цепким взглядом юного Авдия, положил мощную ладонь ему на плечо.

– Парень, что надо, – громыхнул он. – Думаю, что взял лучшее у матери и у отца. Я в людях не ошибаюсь. Предлагаю – военную карьеру. А там – поглядим. Школа легионеров Свила Магнуса. Сильнейшая в Риме и в Италии. Подходит?

Так началась для Авдия другая жизнь – резкая, безжалостная. Почти без улыбок. Он быстро принял её и отвык от всего прежнего.

Через три года, отправляясь на восток в звании декана контурбения (восьмёрки пехотинцев) с легионом всадника Симеона Лея, он посетил своего строгого дядю.

– Ты оправдываешь мои предвиденья, – одобрительно сказал сенатор. – Отзывы о тебе хороши. Тебя ждёт блестящее будущее. Наверное, мы ещё встретимся. Вдалеке от Рима. Возможно, по особенным обстоятельствам.

– Каким таким особенным? – удивился бравый легионер.

– Ещё не знаю. Что явит судьба. А ты… ни в чём не сомневайся. Меньше всего – в себе. Всё будет, как должно быть. Есть вершители судеб, они всегда правы. Великий Рим – всегда прав. В этом – его могущество. И твой смысл. Проникнись.

Очень понравилось молодому Авдию – насчёт правоты. Рим всегда прав – какие могут быть сомненья!

Это была их прошлая встреча.

А теперешняя, по прошествии десяти лет, скоро состоится здесь, в Египте. Вот только теперь не всё так бессомненно в нём.

Отнюдь не минувшее десятилетие раскачало незыблемые основы. Одна лишь последняя неделя…

До Египта он побывал в Сирии, Иудее, Самарии, Парфии, Македонии, Греции…

Парфянская война отмерилась ему полной мерой.

Два похода в составе войска консула-суффента Вентидия Баса – полководца решительного, хитроумного и удачливого. Тяжёлое сраженье, трудная победа в горах у хребта Амаир. Большая битва при Гиндаре, где была разгромлена армия царевича Пакара, а сам он был убит.

Качающаяся, хрупкая грань между жизнью и смертью. Очарованье опасности. Ярость, сверхвозможное напряженье сил. Чувство неразделимости с боевыми товарищами, которые прикрывают тебя от гибели, чтобы ты прикрывал их. Неистовый восторг победителей…

Злая военная наука: Авдий проходил её подробно и прилежно, скрепляя познанное чужой и собственной кровью.

Двумя годами позже – третий парфянский поход, возглавленный самим триумвиром Марком Антонием. Высокие титулы и самоуверенность не заменили ему полководческого уменья. Поход бесславно провалился, столица Мидии Франсин не была взята. Парфяне захватили продовольственный обоз. Войско осталось без провизии, в горах, посреди зимы. С большими потерями от холода, голода, от внезапных вражеских нападений, римляне вернулись назад. То была другая, тёмная, отчаянная ступень военной науки для Авдия.

Он прошёл и третью, ещё более нелепую её ступень – войну римлян против римлян. Триумвир Гай Октавиан – против бывшего соратника, бывшего триумвира, сделавшегося врагом государства, Марка Антония.

Благодаренье богам – до большого сухопутного сраженья не дошло. Но было противостояние двух армий в Греции на берегу Амброксийского залива. Был морской бой у мыса Акций. Когда египетские корабли царицы Клеопатры внезапно повернули назад, на юг. Когда Марк Антоний бросил свои войска и, невесть зачем, поспешил в Александрию. Даже преданные ему легионы перешли на сторону Гая Октавиана.

Странные, неизбежные выверты войны: жизни тысяч простых солдат нередко зависят от вздорных прихотей сильных мира сего.

А потом – Египет, Александрия. Смерть Антония и Клеопатры, казнь её сына-наследника Цезариона.

Октавиан – единственный властитель на всём огромном пространстве державы.

Отбывая в Рим, он оставил своему назначенному префекту Египта Корнелию Галлу три легиона. Два разместились в Александрии, а третий, под командованием Симеона Лея – в провинциальном Датнионе.

Прошло довольно скучных два года. Серьёзных военных действий не было. Корнелий Галл с александрийским войском спускался по Нилу, наводил порядок в неспокойных городах: Мемфисе, Гизе, Луксоре…

Третий легион оставался на прежнем месте. Его конные турмы иногда участвовали в небольших боях с приходящими из пустыни через южную границу отрядами всадников-нумидийцев – воинственными, но разрозненными и бестолковыми. Нумидийцы испокон века совершали на лошадях и верблюдах набеги на Египет, грабили селенья, убивали жителей, многих уводили с собой в пустыню. С появленьем римлян, их нахальство поубавилось, вылазки стали редкими и осторожными.

Авдий к тому времени стал командиром центурии; отменной центурии, которой поручались важные и трудновыполнимые задания.

Был ли таковым последний приказ легата? Странный приказ. Второй центурии, усиленной двадцатью всадниками, надлежало добраться одинокого селенья на морском берегу, разбить там надёжный лагерь и взять под строжайшую охрану маленькую финиковую рощу в ложбине между холмами. Обеспечить, чтобы никто из посторонних не проник туда. А если кто вдруг появится там…

* * *

– Вы, господин, как знали. В самое время пришли.

Авдий – на голом прибрежном пустыре, перед ним – его часовые.

– Что?

– Во-он, взгляните. Похоже, наши гости.

Дальний изгиб дорожной колеи, едва различимый на бледно-бурой возвышенности у горизонта. Лёгкое пыльное облачко. Медленно подвигающиеся фигурки лошадей-всадников.

– Наконец-то!.. – смутно вздохнул центурион.

II

Перед спуском в ложбину они остановились. Луций Катон ещё раз с интересом оглядел окрестности: синеющее вдалеке вечернее море, светлую полосу побережного песка; грустные глинянные сельские домики, словно льнущие поближе друг к другу в долгой серой боязни. Выволоченные на берег, от шальной волны, рыбацкие лодки, похожие издали на чечевичные скорлупки Совсем рядом, на холме, лагерь центурии – острые частые колья из земляного вала. Площадка часового на столбах, часовой прилежно смотрит им вслед.

Они только что вышли из лагеря, чтобы спуститься в рощу: сенатор с Авдием, за ними, сзади, в нескольких шагах, чтобы не мешать беседе – двое вооружённых охраников. Всего их прибыло с Катоном целых четверо. Авдий про себя слегка удивился – зачем так много? Дорога из Датниона не очень долга и не настолько уже опасна. Удивился, но ни о чём не спросил.

Шафрановое солнце почти касалось краем холмистого горизонта. Вечерние цвета густели в безветренном покое.

– Как только скроется, – Авдий кивнул на солнечный диск, – сразу наступают сумерки. Сумерки здесь короткие. Не успеешь оглянуться – уже темно.

– Я знаю, – усмехнулся сенатор. – Ничего. Мы не надолго.

Они спустились по жёсткой, угнетённой солнцем траве к первым пальмам с мощными буграстыми стволами, с выгнувшимися над ними опахалами веток. Меж ветками свисали жёлтые гроздья доспевающих фиников.

Их встретил часовой, несущий дозор с этой стороны, в полной положенной амуниции – в наплечном пластинчатом панцире, в шлеме, с мечом и коротким копьём-пилумом. Замер, молча, отдал честь своему командиру и высокому гостю.

– Дежурим контурбениями, – пояснил Авдий. – Вокруг рощи – четверо. И четверо – внутри.

– Не спят по ночам?

– Глаз не смыкают. Меняются утром и вечером. Если что произойдёт – подадут сигнал малой трубой. Лагерь недалеко – услышим.

– Ночью огонь разводят?

– Зачем? В роще не темно ночью.

– Наша «гостья» когда появилась?

– Восемь дней назад.

– Это я знаю. В какое время?

– На рассвете. Солнце только-только встало.

– Вот как…

Катон споткнулся о скрытый в траве выступ корневища, упал бы, не поддержи его Авдий под локоть. Досадливо крякнул, болезненно поморщился.

– Плоховатый из меня ходок. Болезнь проклятая силы отняла.

Сенатор, действительно, выглядел не вполне здоровым: лицо серо, одутловато; в белках глаз – остатки недужной желти и красные прожилки. На крутом лбу – бисерины пота.

– Устали вы с дальней дороги. Лучше бы отдохнули сперва. А завтра бы утром.

Нет, любезный племянник. Много времени дорогого потеряно. Завтра я встречаюсь с нашей «гостьей». А до встречи я должен увидеть это место. Услышать от тебя все подробности. Все – до единой. И осмыслить их.

– Это событие здесь… Оно настолько значительно, что потребовался ваш приезд?

– Нам предстоит разобраться, – грустновато усмехнулся Луций Катон. – Наверное, оно гораздо значительней, чем ты думаешь. А может быть даже – значительней, чем думаю я.

Рощица была невелика – несколько десятков деревьев. Но большинство пальм – крепки, ветвисты. Многослойные, раскидистые вееры крон отгородили закатное небо; под ветвями был пёстрый неплотный сумрак и даже прохлада. Кроме пальм, в местах, доступных солнечным лучам, виднелись кусты шиповника, розовели олеандры: невысокие и нечастые – пальмы не давали им развернуться, они были здесь хозяева. Кое-где по земле стелился мелкий, колючий плющ – ему всё равно было, где расти.

Небольшая ровная поляна; посредине – пятёрка особенно рослых, матёрых деревьев. Они были похожи друг на друга, стояли прямо и гордо, образуя меж собою круг.

В круге, в воздухе, на высоте локтя от земли, висело нечто туманно-блестящее. Лёгкая серебристая дымка над зелёной травой. Сонмы мельчайших неярких светов-пылинок; медленное, тягучее их движенье.

Это слегка напоминало крошечные капельки воды в солнечных лучах. Но солнце не добиралось сюда. Но пылинки были гораздо мельче, живее. И блестели сами собою.

Светлая пелена плавно меняла форму: то собиралась в шар, размером в пару обхватов, то вытягивалась вверх, в призрачное веретено, то превращалась в неровный клочковатый ком.

Сквозь пелену были расплывно видны деревья с другой стороны и одиночные кусты.

Вокруг царила полная тишина: неслышно было голосов птиц, шорохов ветра в ветвях.

– «Серебряный воздух», – почтительно сказал Авдий. – Так мы это назвали. Не спускаем с него глаз ни днём, ни ночью.

Тусклое, болезненно-усталое лицо сенатора преобразилось. Глаза из-под кустистых бровей зажглись острым торжеством, вялые щёки порозовели, дыхание сделалось чаще. Крупные ноздри напряжённо шевелились.

Он подошёл вблизь к удивительному явленью. Запах на поляне был свеж и чуть терпок, как после большой громовержной грозы. Хотя никаких гроз здесь давно не случалось.

– Через это… можно пройти?

– Да. Мы проходили.

– И что?

– Ничего особенного. Никакого препятствия. Малость пощипывает кожу. Дух перехватывает. Голова потом слегка кружится.

– А ну-ка!..

Луций Катон сделал глубокий вздох и шагнул в блестящую пелену.

Его тёмные с проседью, коротко стриженные волосы, плечи в гранатовым легком плаще обсыпались мириадами светлых пылинок; беспорядочное их движение ускорилось. Он задержался там, чуть покачнулся, быстро, но с заметным усилием, вышел с другой стороны.

Авдий, в обход, мимо пальм, поспешил к сенатору, опасаясь, что он потеряет равновесие. Но тот чувствовал себя нормально.

– Словно крошечные колючки тебя задевают, – сказал он. – Не больно, но… Не очень приятно.

– Не очень, – согласился Авдий.

– Сколько это уже здесь?

– Сорок пятый день.

– Да? А восемь дней назад из него возникла «гостья».

– Именно так.

– Кто видел её появленье. Кто может рассказать?

– Да вот он, Дист Санум – опцион первого контурбения. Они как раз дежурили.

Авдий рукой подозвал одного из троих стоящих в стороне легионеров.

– Подробно. И по порядку, – распорядился сенатор.

* * *

Круглый шатёр для высокого гостя стоял посреди лагеря, рядом с шатром командира. Поблизости от него соорудили палатку для прибывших четверых охранников. Приготовили достойный ужин из самых изысканных продуктов, что нашлись в обозных кладовых: жареная козлятина с белым соусом-гарумом, с маслинами в винном сусле, луканская колбаса, свежие пшеничные лепёшки; красный окунь и палтус, зепечённые с перепелиными яйцами и с острыми специями, холодные устрицы. А так же сладкие финики, груши, сливы, виноград.

Отыскалась амфорка дорогого белого вина прадзиона.

Роскошный стол не порадовал, а слегка огорчил гостя, так как перенесённая болезнь надолго лишила его возможности вкушать жирное, острое, солёное. Большая часть блюд была убрана со стола.

Авдий разделил трапезу с сенатором в его шатре, отвечая на бесчисленные расспросы.

Гостя интересовали частности о незнакомке: как она ест, сколько спит, что ей нравится, чего боится, чем занимается в одиночестве, о чём спрашивает, как ухитрилась освоить наш язык, хочет ли вернуться назад, откуда пришла.

Авдия интересовало другое. Он долго не решался спросить об этом. В конце беседы всё же спросил.

– Прошу прощенья за бестактное любопытство. Она должна была появиться, да? Потому – я со своей центурией – здесь. Вы знали, что она появится? Из «серебряного воздуха»…

– Приятная неожиданнось – не так ли, любезный племянник? – как-то не очень серьёзно, хитровато-уклончиво ответил Катон. – Мог быть мужчина, женщина, ребёнок, старик, старуха… злая ведьма какая-нибудь… Появилась молодая привлекальная девушка. Чего ещё желать?

– Она – кто? Человек?

– А ты как считаешь? Хе-хе… У тебя уже недельный опыт общения.

– Никак я не считаю, – слегка обиделся Авдий. – Быть может, она – бог… богиня какая-то? Там, откуда она пришла, живут боги?

– Ты у меня спрашиваешь? Ты у неё должен был спросить?

– Она почему-то очень многое забыла о прежнем.

– Забыла? За несколько дней освоить чужой язык. И забыть свою жизнь! Забавно.

– Пыталась кое-что рассказать. Очень путано.

– Не хочет тебя расстраивать, – продолжал неуместно шутливым тоном сенатор. – Ты ей симпатичен, полагаю. А она тебе? Признайся…

* * *

Авдий покинул шатёр сенатора за полночь. Гость устал с дороги и нуждался в хорошем сне.

Но хозяину было не до сна.

Он постоял некоторое время между двумя круглыми одинаковыми шатрами. До своего было несколько шагов. Авдий не торопился. Дышал ночным воздухом; воздух стал прохладней, благодаря долетающему морскому ветерку. Днём здесь властвовало дыхание раскалённой Ливийской пустыни. А по ночам часто брал вверх благостный свежий дух моря.

Он задрал голову ввысь – может, величественный, непостижимый звездный покой слегка пригасит сумбур мыслей, отодвинет тревогу.

Да… Всю неделю в нём, кроме других неожиданных чувств, жило смутное беспокойство, а сегодня оно сделалось тревогой. Без причины…

Нет. С причиной. Причина – в ней. Тревога за неё. Странно. Ей ничего не угрожает. Так ли? Зачем приехал сенатор? Что дальше будет?

Авдий обошёл шатёр и направился к фургону, где была она. Он каждый вечер, перед сном, ходил пожелать ей спокойной ночи. Это уже вошло в привычку.

Он улыбнулся невольно. Сколько новых привычек приобрёл он за эту неделю. Что – привычек! Сколько невероятного, огромного, нового вошло в его душу! Что-то происходит с ним. Оттого – эта тревога? Он опасался спросить себя.

Ночной мрак слегка рассеивался горящими масляными лампами на шестах. Вполне различимы были фургон, палатки, ограда, вышки часовых. Ближний часовой сверху внимательно наблюдал за ним. Авдий приветственно махнул ему рукой.

Невдалеке от фургона стоял ещё один часовой в полном снаряжении, только без шлема; не из центурии, а из свиты Катона. Так распорядился сенатор. – Чего им бездельничать. Хоть какая-то польза. Не зря же их кормить, – объяснил с усмешкой.

«Польза?…» – недовольно подумал Авдий. Его часовые ничуть не хуже. Но с сенатором не поспоришь.

Он не решился открыть дверь, зайти внутрь: может быть, она уже спит или готовится ко сну… Хотя – вряд ли.

Он подошёл к окошку. Чужой охранник не препятствовал, наоборот, тактично отдалился, чтоб не слышать разговора. На стук показалось её бледное лицо.

– Не спишь?

– Конечно, нет. Ну что?

– Всё замечательно… – перебор с шириной улыбки и тоном беспечности. Её не обманешь.

– Ты расстроен?

– Ничуть.

– Что собирается делать сенатор?

– То же, что и я делаю…

– Ты – это ты. Я чувствую разницу.

– Да нет же! Просто поговорить с тобой. Принять твоё знание. Поделиться своим. Луций Катон – один из самых просвещённых людей в империи. И порядочных. Я знаю его. Я ручаюсь.

Её лицо было в тени. Но глаза блестели; странная сила из них текла к нему и проникала в него.

А в нём, от сердца к горлу, вдруг поднялась встречная томительная волна.

– Ни о чём не беспокойся. Я никому не дам тебя в обиду.

Она улыбнулась отстранённо, грустно.

– Ты… наивный.

– Я?

– Пойми правильно. Дело совсем в другом. Меня обидеть… В смысле, причинить мне вред – не так легко, как кажется. Ты не всё знаешь обо мне. Я почему-то стала беспокоиться за тебя. Я пытаюсь… почувствовать твоё будущее.

– Ты способна чувствовать будущее?

– Не знаю. Пытаюсь. Не получается… пока.

– У меня тоже, – засмеялся Авдий. – И не надо. Знать своё будущее – хлопотно и, наверное, неприятно. Следует просто жить и верить в лучшее.

– Верить в лучшее… Так просто?

Авдий приблизился к её лицу в окошке, преодолев некоторую подозрительную робость.

– Всё нормально будет, Эстрль. Всё… Ложись спать. Но о чём не думай. И я пойду.

– Хорошо.

До завтра. Всему – время. Не беспокойся о будущем. Нет причин…

– Ты не всё знаешь и о себе.

– Пусть.

– Кое-что нам понять необходимо.

III

Придя в свой шатёр, Авдий вытянулся на лежаке, на жёстком походном матрасе, честно попытался заснуть.

Безуспешно. В голове кружилось всё сегодняшнее: перемешка событий, слов, взглядов, мыслей… Недосказанное и недопонятное… Многозначительные расспросы сенатора… Правильно ли он отвечал на них? Не сказал ли лишнего, о чём лучше не говорить, даже сенатору.

Луций Катон так и не раскрыл своих намерений насчёт неё. Он тоже знал что-то… не стал объяснять, отделался шутками. Но дело здесь, кажется, не шуточное.

Да… Авдий тоже знает о ней то, что никто не знает. Сенатор проницательный человек. Не понял ли он больше, чем хотелось Авдию? Надо быть ещё осторожнее. Она, конечно, права…

Вскоре всё сегодняшнее пригасло и отодвинулось. В памяти сами собой всплывали события прошедших невероятных восьми дней.

То раннее утро, когда опцион первого контурбения Дист Санум с солдатами привели к нему «гостью» – молодую медноволосую особу в лёгкой длинной безрукавной одежде, не похожей ни на тунику, ни на столу, из ярко голубой ткани, отделанной синей каймой, в узких сандалиях необычной формы.

Дист Санум был многоопытным воином. Громоздкий, плотный, с крупной бритой головой на короткой шее, с грубо слепленным скуластым лицом – он являл образец спокойствия и рассудительности. За двадцать лет службы он навидался всякого, побывал во многих смертельно опасных и неожиданных переделках. Почти невозможно было его вывести из равновесия.

А сейчас он выглядел взволнованным; серые фасолевые глаза выражали тёмное недоуменье.

Отведя Авдия в сторону, отчего-то полушёпотом, он рассказал, что приключилось на рассвете.

Её возникновенья никто не видел. Первым её обнаружил Дист, уже стоящей на траве, рядом с расплывчатым коконом «серебряного воздуха».

Она была в явной растерянности, смотрела на легионеров с изумленьем и опаской. Но, кроме этих понятных чувств, исходило из её взгляда нечто необъяснимое, такое, отчего четверым вооружённым солдатам сделалось слегка не по себе.

Дист, со всей вежливостью, на какую был способен, спросил, кто она и откуда взялась. Она качала головой в беспонятьи. В свою очередь, что-то пыталась сказать им на неведомом звучном, бархатном языке.

Поняв, что беседу ему самому не наладить, опцион учтивыми жестами пригласил «гостью» прогуляться из рощи к лагерю. Уловив суть предложения, «гостья» чуть поразмыслила, оглянулась выразительно на мерцающий за спиной кокон («а не воротиться ль назад, откуда пришла, от этих подозрительных типов?…»). Но любопытство взяло вверх. В компании Диста Санума и двух его легионеров она добралась до лагеря и предстала перед центурионом.

* * *

Первым делом, надо было научиться понимать друг друга.

Авдий принялся показывать пальцем на себя, на неё, на попутные предметы, части тела, обозначать жестами разные действия, называя их. Она запоминала всё с первого повторенья, произносила за ним слова почти так же правильно, как и он.

Через недолгое время она уже смогла к нему обратиться.

– Ты… говорить всё…про всё… ты знать… я слушать, понимать… я… могу.

Он говорил и говорил весь день до вечера. Она подходила к нему совсем близко, уставляла на него свой пронзительный взгляд… Поначалу этот взгляд сбивал его с мыслей, сталкивал в тревожное замешательство.

Он с трудом приспосабливался к нему, заставлял себя не отворачиваться. Несколько дней понадобилось, чтобы он начал привыкать к этому не вполне человеческому взгляду, к глазам меняющим оттенок невесть от чего. Он привык. Он не только привык…

На второй день она уже могла говорить с ним гораздо свободней.

– Я поняла суть вашего языка. Я… как это… дотронулась до твоего знания. Тебе не обязательно говорить, объяснять. Значения слов… они у тебя в знании. Они перейдут ко мне. Есть… сила такая… её не видно. Ты не против?… что я так сделала. Ты не волнуйся. Это только – знание языка. Других твоих знаний я не трону.

«Не волнуйся»… Попробуйте-ка не волноваться, когда вам заявляют такое на второй день знакомства?

На третий день она от него отстала, прекратила буравить его своим взглядом, приближать к его лицу своё лицо. «Дотрагивание» до его знаний закончилось. Он вздохнул облегчённо. Потом – сожалительно…

Теперь она говорила по-латински не хуже его самого.

Авдий тоже попытался запомнить несколько слов на её языке. Далеко дело не пошло, да и времени не было.

Её звали Эстрль. Ему никак не удавалось смягчить окончание так изящно, как получалось у ней. Он злился на свою бестолковость и ревниво завидовал её способностям.

О настоящих её способностях ему ещё предстояло узнать.

Всесильные боги раздают простым смертным различные дары. Одного награждают непомерным богатством. Другого – громкой славой. Третьего – знатным происхожденьем. Четвёртого – каким-либо особенным талантом, покоряющим людей.

А многие-премногие не только не получают никаких всевышних даров, но и последнего, что имеют, лишаются по прихоти тех же богов. Кому как повезёт.

Авдию повезло. Он получил в божественный дар время. Целую неделю драгоценного времени. С ней.

Ему мог помешать сенатор Луций Катон. Но сенатор, всевышней волей, в Александрии валялся в постели, мучимый злой лихорадкой.

Ему мог помешать легат Симеон Лей. Но легат в той же Александрии находился в резиденции префекта Корнелия Галла. Вместе с другими командующими он обсуждал возможности войскового похода в восточную страну Аравию, дабы подчинить тамошние, отнюдь не мирные племена, воле могучего Рима.

Всю эту неделю Авдий Паулин был самым плохим командиром центурии, каким только можно быть. Центурией управлял его первый заместитель опцион Дист Санум.

Авдий занимался задачей наиважнейшей. Которую никто перед ним не ставил. Он беседовал с удивительной «гостьей».

* * *

Первое, самое неотложное – кто она и откуда она?

Эти, простые для любого здравого человека, вопросы оказались для неё слишком сложными. Кроме своего имени, она мало что помнила.

Да, она жила не здесь, совсем в другом мире. Да, там тоже, кажется, было море, песчаные отмели, холмы, равнины, леса… такое же голубое небо, белые облака, такое же солнце… Или – не совсем такое…

Там тоже люди, похожие на здешних людей. Только…другие. В чём другие? Просто очень другие… Лучше? Красивее? Лучше. Красивее. Но она не может пока рассказать… вспомнить.

Как попала она сюда? Как очутилась в той мерцающей пелене на поляне финиковой рощи? «Серебряный воздух» соединил два чуждых мира – тот и этот? Наверное… Она никогда не слыхала о «серебряном воздухе». И об этом мире. Что-то перенесло её сюда… внезапно, против воли. Она не помнит, что. Это было неприятно… Зачем она здесь? Ей здесь не нравится. Но ей, всё-таки, любопытно.

Что это за мир, странный такой? Что делают люди? На них такая одежда… какие-то неудобные предметы на них. Она уже знает их названия, но не понимает, зачем. Оружие… оно для чего? Почему-то у них такие глаза… Такие выражения лиц. «И у тебя? У тебя, кажется, немножко не такое…» Кто объяснить всё?

– Как же так, Эстрль? – продолжал допытываться он. – Ведь память есть у каждого нормального человека. А ты ведь человек? Мы тут все – люди. Ты – тоже человек, да? Чего ты молчишь? Ты не уверена?

– Человек… – голос её напряжён, звенящ. – Кем же ещё можно быть?

– Можно быть богом. Боги могущественней людей, даже правителей. Но боги не должны терять память.

– Не должны…

– Постарайся вспомнить, Эстрль.

– Наверное, получилось вот что. У людей есть две памяти: спящая и живая. Оживить спящую память очень трудно.

Когда я переносилась сюда… во мне уснули знания, которые связывали меня с моим миром.

Как получилось так? Это вышло случайно? Или кто-то умышленно меня перебросил? Не спросив моего согласия. Я бы не согласилась.

Зачем?

Может, во мне хотели всё усыпить? Но не смогли. Во мне остались картины… кусочки моего мира. И осталась тоска по нему… Я его весь обязательно вспомню. Я очень хочу туда вернуться.

– Ты обязательно вернёшься. «Серебряный воздух» никуда не делся, он ждёт тебя. Но, раз уж ты очутилась здесь, у нас – хоть посмотри на этот мир. Почувствуй его. Тебе же интересно, правда?

– Немножко.

– Я помогу тебе. А когда нестерпимо захочешь – вернёшься. Никто тебе не помешает.

– Никто?

– Я сам тебя провожу. И никому не позволю тебя задержать. Если решишь… Даю слово.

– Авдий… Мне нравится это имя. Я верю тебе.

Она взяла его руку. Её кожа была прохладней, чем у него. От её кожи веяло каким-то иным состоянием жизни. Он почувствовал невнятно. Иным. Но не чуждым. Глаза её тоже изменились. Оставшись, всё-таки, странными, непривычними. Но в них уже не столь трудно было смотреть…

Никаких, ни ближайших, ни дальних планов у них не было. Требовалось просто дожидаться приезда сенатора Луция Катона. А что потом? Наверное, ничего. «Гостья», погостив, вернётся назад, в свою неведомую жизнь. А жизнь центуриона Авдия Паулина будет продолжаться дальше. Его воинское дело – выполнять приказы. Умело и быстро выполнять. Чтобы остаться в живых. И не остаться на всю жизнь в центурионах. Он достоин много большего, и он добьётся своего. Всё будет правильно. Ему – всего тридцать.

Это – потом, потом… А сейчас – он здесь. И она – здесь. И всё происходящее сейчас – замечательно неправильно. И ему не хочется сейчас ничего изменять и торопить время. Она и так слишком быстро летит, вздорная, полуправдашняя неделя.

– Почему твой мудрый сенатор не торопится приезжать? – спросила Эстрль.

– Он серьёзно болен.

Она не очень поняла.

– У вас не бывает лихорадки?

– Я не слыхала. У нас мало болезней.

– А у нас – полно. От многих люди умирают.

– Ничего себе!

– Ты удивляешься?

– Сила человеческой сущности способна одолеть даже очень тяжёлую болезнь.

Авдий покачал головой с недоверием.

– Значит, у вас там особенные люди. Но отчего-нибудь они умирают? Или вы все бессмертные?

– Умирают. Кажется, есть одна какая-то редчайшая ужасная болезнь. Какие-то, может быть, ненормальные случаи. Я не помню. Я и не интересовалась этим. А вообще, у нас умирают, когда станет необходимо. Когда всё, что должны, всё, что хотят – выполнят. И дальше уже – нет смысла.

– Они это сами решают?

– Да…

– Здорово! А у нас мрут без всяких решений. И от болезней. И от ран, полученных на войне…

Она остановила его жестом. Трудный раздор отразился на её лице.

– Война… Это когда пытаются убить друг друга. Одни люди – других людей. Наверное, я что-то не поняла.

Авдий обречённо вздохнул и долго объяснял ей, почему люди воюют, почему есть армии… что он – тоже часть армии… что государство не может существовать без армии и без войн, иначе, его уничтожат другие соседние государства… что таково свойство людей – выживает тот, кто сильнее, за счёт других… Своими невнятными объяснениями он запутал даже себя. А её привёл в ужас.

– Как можно!.. если ты – человек, если сознаёшь это… убивать таких же людей!? Или вы все безумцы… или я сошла с ума. Не могу понять, даже представить!

– Вам там, в вашем роскошном мире, кажется, недурно живётся, – невесело усмехнулся Авдий. – Похоже, вы, всё-таки, не люди, а боги.

Помрачнев, добавил.

– Например, я – солдат. Мне приказывают убивать врагов моей страны. Я должен их убивать. Иначе, убьют меня. Или противник на поле боя. Или мои командиры, как нарушившего приказ. Мне нельзя сознавать что-то эдакое, насчёт человеков. И выбора нет.

Он встретился с её глазами, сменившими янтарь на тёмную смолу. Вновь ставшими непереносимыми для прямого взгляда. Ознобно вздрогнул. Отвернулся.

– Ладно…извини. Давай, лучше – о другом. Это слишком тяжёлая тема. Мне не одолеть.

* * *

Она поселилась в просторном, комфортно обставленном домике- фургоне. Пищу ей готовил и приносил опытный повар. Авдий старался, чтобы она общалась с возможно меньшим количеством людей. Кроме его самого, повара, её могли приветствовать и переброситься несколькими словами Дист Санум и его трое легионеров, те, что первыми встретили её в роще, с кем она уже волей-неволей была знакома. Всем остальным разговоры с ней запрещались. Командир, впрочем, не мог запретить смотреть на неё со стороны. Она была единственной женщиной на территории лагеря.

Солдаты украдкой, конечно, бегали в селенье, покупали невтерпёжную любовь у местных красоток. Но привести кого в лагерь – было немыслимо.

Вся центурия, разумеется, знала, что Эстрль – пришелица из постороннего, скорее всего, божественного мира. Но, тем не менее, разглядывали её, как обычную живую женщину, не всегда безгрешными глазами.

Каждый день Авдий прогуливался с «гостьей» по окрестностям (не сидеть же ей безвылазно в душном фургоне). Они спускались к морю, бегали по хрусткому тёплому песку, любовались мощной игрой неутомимых волн.

Иногда она купалась, раздевшись, в одиночестве, отправив его за ближайшие валуны, чтоб не подглядывал.

* * *

Однажды Авдий, по настойчивой просьбе, против своей охоты, сводил её в селенье. Так, для общего знакомства; думал, одного беглого раза ей будет предостаточно. Оказалось – нет.

Местные жители привыкли к римлянам, почти не боялсь их. Солдаты из хозяйственной службы приходили к ним выбирать для покупок домашнюю живность, рыбу и фрукты, миролюбиво торговаться о цене.

Жители узнавали центуриона, подобострастно кланялись и кивали ему, а его странную спутницу разглядывали с большим интересом.

Для первого раза им понадобился переводчик. В дальнешем Эстрль уже сама могла многое понимать и говорить на местном удивительном наречии – смеси ливийского с греческим.

Переводчиком являлся пожилой рыбак – грек Амнистад, который раньше жил в Александрии и, по его словам – вряд ли достоверным – встречался и бесседовал с самим Гаем Юлием Цезарем во время его египетского похода.

При любых визитах римлян, даже при тайных ночных вылазках легионеров к женщинам, он появлялся без приглашения и предлагал свои посреднические услуги. Можно считать, безкорыстно: давали плату – не отказывался, но сам не просил. Главным для него было наговориться всласть.

Они медленно проходили по узкой улочке. Маленький вёрткий Амнистад взахлёб рассказывал Эстрль о селеньи, о жителях, о том, как они научились правильно рыбачить, ставить на лодки подвижный парус, как начали выращивать настоящий аркадийский виноград и делать недурное вино, как освоили разведение цесарок и гусей…

Это и ещё многое другое, разумеется, благодаря его приезду в бестолковую глухомань и мудрому руководству всеми героическими достижениями. Старый краснобай мог не стесняться жителей – они не знали латыни.

Вполне добротные глинобитные домики соседствовали с ветхими, покосившимися лачугами. Двери чаще всего отворены, проёмы завешены от мух кусками серой ткани. Люди высовывались из-за завес, кланялись, смотрели ожидательно: незваные гости – зачем?… не для плохого ли? Мужчины – в длинных безрукавных рубахах-нарамниках, либо голые до пояса, в белых набедренных схенти; женщины всех возрастов – в пёстрых платках и неприталенных платьях.

На маленьких участках пыльной травы копошились дети разных лет: кто в старой, со взрослых плеч, тунике, кто в куцей повязке, кто вовсе голый. При появленьи гостей, они вскакивали и бежали впрямик их разглядывать. Шли за ними, что-то болтали меж собой. Никто не протягивал руку, ничего не просил – видно, такие вольности здесь не допускались. Но выражения глаз некоторых голозадых малышей вызывали подозренье, что они вряд ли сегодня плотно позавтракали.

– Они, наверное, голодны! – воскликнула Эстрль.

– Возможно.

– Надо их накормить.

– У нас нет с собой еды. И для этого у них – родители, родственники.

– Они живут очень бедно. Почему вы им не поможете?

Авдий почесал затылок в замешательстве.

– Во-первых, мы, в общем-то, не обязаны им помогать. Мы – совсем из другой страны. И не виноваты, что они так живут. Во-вторых, мы им всё-таки помогаем. Тем, что ничего не берём у них даром. За продажу платим деньгами. На деньги можно купить всё.

– А если у некоторых нечего продавать?

– У тех, кто хорошо работает, всегда будет, что продать. И что поесть, – вяло пояснил Авдий.

– Не очень верится в это.

– По правде говоря… мне тоже, – после паузы процедил он.

– У вас жестокий мир.

– С этим вполне согласен.

– А ты?

– Что я?

– Ты – часть своего мира. Ты – жестокий?

– Для кого-то, для врагов, с которыми я сражался – да.

– А для себя?

– Для себя? Об этом я ещё не думал.

– Может – уже пора?…

В низкой мазанке, за дверным проёмом, прикрытым холстиной, слышался невнятный шум, стук и горестные возгласы.

Эстрль без спроса нырнула внутрь. Авдий поспешил следом.

В сумраке (слабый свет проникал из двери и из узкого овального окошка под потолком) не сразу увиделось происходящее. На земляном полу – распластанная женщина средних лет, в ветхом платье с порванной полой. Вздрагивающее худое тело, дёргающиеся руки и ноги, спутанные волосы, запрокинутое глинистое лицо с закатившимися зрачками, перекошенный рот, жёлтая пена на губах. Видимо, падая, женщина зацепилась за скамью, с которой слетели и разбились два глиняних кувшина. На полу – белая лужица, судя по запаху – кислое молоко. Над лежащей склонилась девочка-подросток; рядом сипло причитала сгорбленная старуха.

– Ну конечно – Лейса, кому же ещё быть, – пояснил всеведущий Амнистад. – Да, падучая. Приступ за приступом – измучилась вся. Никак не отойдёт душа к богам. Что-то держит её в теле.

Эстрль раздумывала недолго.

– Под голову ей что-нибудь! – приказала она Амнистаду.

Опустилась на пол перед лежащей. Провела ладонями по её телу, от шеи к ногам, несколько раз. Дрожь постепенно умерилась, затем прекратилась вовсе. Плавными движеньями пальцев прикрыла глаза больной, огладила лоб и виски. Оглядевшись, не найдя ничего подходящего, краем своего платья отёрла пену с тёмных распухших губ.

– Отдыхай. Возвращайся в себя. Возвращайся. Готовься принять.

Через небольшое время она наклонилась к лицу женщины совсем близко.

– Ну вот. Кажется, ты готова. Смелее.

Женщина открыла глаза – зрачки были в порядке. Она вздрогнула, встретившись взглядом с Эстрль. Но продолжала смотреть.

Голос Эстрль изменился, стал низок и тягуч.

– Теперь – работай, слушай меня. Слова можешь не понимать. Суть понять обязана. Впитывай мою силу. Она – твоя теперь. Ты с ней заодно. Проникайся. Я – знание – сила – действо. Я – проводник. Ты – воплотитель. Никаких сомнений. Сможешь. Суть твоя – исцеление. Разум и тело освобождаются от гнёта. Нет недуга неподвластного свободной силе, её благому впечатленью. Внимай. И верь. В тебе уже – признаки силы. Соглашайся. Помогай ей действовать. Всё хорошо будет. Всё!.. Закрой глаза.

Эстрль поднялась на ноги, смахнула ладонью со лба капли пота. Дыхание её было частым, словно после длительного бега.

Повернулась к замершим в почтительном изумленьи девочке и старухе.

– Положите её, где поудобней, помягче. Пусть поспит. Ей надо подольше поспать, привыкнуть. Думаю, что болезнь покинет её. Она согласилась… со своей новой свободной силой. Маленькая частица. Её хватит.

Когда они вышли из мазанки, Авдий спросил:

– Ты говорила, что в вашем мире очень мало болезней.

– Да.

– Отчего ты умеешь так прекрасно лечить падучую? А ведь падучая – неизлечима.

– Я не знаю, что такое падучая. И других болезней не знаю. Я не могу никого лечить. Она, эта женщина, излечит себя сама. Я просто дала ей немного…как сказать?… средства для излеченья.

– То, что ты назвала свободной силой?

– Да. Особое напряженье духа.

Авдий в смутных чувствах покачал головой.

– Это очень странно… непривычно для нас. Совсем не то, что наши жрецы показывают. Неужели вправду?…

– Что вправду?

– Эта сила – от богов? Божественный дух. Так?

– Ну… пусть будет так. Хотя понятие «божественный» для нас тоже непривычно.

– В нас её очень мало. Нам её всегда не хватает. Может, поэтому – многие наши беды?

– Наверное. Но свободную силу в вас можно вселить. Она не чужда вам. Вы способны её растить в себе. Если нужна моя маленькая помощь…

– Здорово! – улыбнулся центурион. – Похоже, мне очень повезло. Что я встретил тебя первым.

– Мне тоже… – тихонько добавила Эстрль. И коснулась его руки.

* * *

Авдий рассчитывал ограничиться единственным походом в селенье. Но Эстрль настояла на втором через пару дней, затем на третьем. Если бы не приезд сенатора, был бы и четвёртый и пятый.

Они могли убедиться, что Лейса вполне излечилась от своего недуга. На Эстрль жители теперь смотрели, как на пришелицу с небес («А там, за «серебряным воздухом», – мельком подумал Авдий, – ни есть ли те самые небеса?»).

Ей кланялись до земли, подносили в дар лучшие финики, виноград, овечий сыр, свежепойманную рыбу, даже редкостную добычу – омаров.

Некоторые осмеливались просить помощи.

За эти дни своими странными действиями она помогла пожилому рыбаку, страдающему сердечной болезнью, не способному последнее время даже стоять на ногах. Она заставила измождённое сердце одолеть немощь, чаще биться, бодрее гнать кровь по жилам, заставила глаза человека засветиться желаньем жить дальше, в благих заботах о своей семье.

Огромная опухоль на шее у молодого парня начала постепенно опадать, перестала сводить его с ума свербящими болями.

За короткое время отступила тяжкая горячка у маленькой девочки, бредовая беспамять покинула её; она смогла открыть настрадавшиеся глаза и с облегченьем увидеть своих близких.

Немало людей в селенье нуждалось в чудодейственной помощи. Эстрль пообещала прийти ещё и сделать для них всё, что сможет.

– Всем помочь вряд ли удастся, – опрометчиво сказал Авдий по дороге к лагерю.

– Пока я здесь, я должна помочь всем! – засердилась она. – А вы? Вы – здоровые, сильные, сытые мужчины… Почему вы даже не пытаетесь!?

– Мы не умеем то, что умеешь ты, – слабо защищался Авдий.

– Хотя бы просто поддержать, утешить несчастных людей!

Центурион вздохнул пасмурно. «Да уж… вооружённые до зубов доблестные римские легионеры. Покорившие пол-мира. Давно потерявшие счёт убитым: и в кровавых сражениях, и в захваченных городах-сёлах… Плоховатые из них утешители».

Подумал про себя. Не сказал.

* * *

Во время одной из прогулок они оказались в финиковой роще и, разумеется, подошли к удивительной поляне. Мерцающая дымка продолжала спокойно висеть над жёсткой травой.

Она не подчинялась дуновенням ветра, не зависела от солнечных лучей. Она блестела сама собою и, по собственной прихоти, слегка поколыхивалась, медленно, невесомо вытягивалась в высокий кокон, сминалась в шар, вновь размывала форму, делаясь встрёпанным облачком.

Вокруг царила прежняя тишина, нарушаемая только шорохом шагов – их, подошедших, да двоих, ближних к ним, караульных легионеров.

Солдаты, поприветствовав командира, отошли в сторону, чтобы видеть его, но не слышать говоримого.

Они стояли вплотную перед «серебряным воздухом». Сердце у Авдия билось неспокойно.

– Дверь в твой родной мир.

– Да… Смогу ли я вернуться, когда захочу? Это меня волнует.

– Конечно, вернёшься. От тебя зависит.

– Но очутиться здесь – не зависело от меня. Всё было внезапно… оглушительно.

– Возможно, в чём-то зависело. Ты ведь говоришь, что не помнишь.

– Про это – абсолютно не помню. И про многое другое. Переход между мирами усыпляет живую память.

– Когда ты уйдёшь назад, ты вспомнишь весь свой мир. И забудешь наш. И меня в нём забудешь.

– Может быть, – грустно улыбнулась Эстрль. – Мне не хотелось бы… А ты?

– Я тебя не забуду до самой смерти. Надеюсь, она наступит не слишком скоро.

– А давай – я тебя в гости приглашу. Пройдёшь со мной. А потом вернёшься. Если захочешь.

Авдий принудил себя засмеяться.

– Меня не пропустят. Для нас там нет ничего. Просто светлое облачко. Вот смотри.

Он решительно шагнул в пелену, постоял там, в россыпях неярко блестящих пылинок, и вернулся назад. Лёгкое, быстро схлынувшее головокруженье.

– Совсем ничего. Как будто, мелкий, невесомый песок… скользит, пощипывает кожу.

– А может, и мне попробовать? Получится ли? Я должна знать.

У Авдия в тревоге сбилось дыханье.

– Эстрль, пожалуйста, не надо! Не сейчас – придёт время. Конечно, получится! Я очень не хочу, чтобы ты… случайно пропала.

– Я же всё равно пропаду. Раньше ли, позже ли…

– Пусть будет позже. Я подумал… Мне кажется, что ты не просто так оказалась здесь. Ты – зачем-то понадобилась в нашем мире. Не только мне. Не только больным в селенье. Наверное, ещё кому-то. Для… дела необходимого… может быть. Давай подождём немного. Посмотрим.

Она задержала на нём свой непостижимый темнеющий взгляд. Опять резкая льдинка скользнула вдоль спины центуриона.

– Какое ещё дело? Кроме как чуть-чуть помочь несчастным селянам, я у вас ничего не сумею.

– Завтра приедет сенатор Луций Катон. Думаю, он знает больше, чем я.

IV

Такие дни – это опять подарок всесильных богов. Сразу всем. Или награда. За терпеливость.

Грубая жара сменилась великолепной нежной прохладой. Редкое явленье для этих мест. Бодрый остуженный ветер с северо-востока напоенный, к тому же, морской влагой, легко освободил эту землю от знойной кабалы пустыни. Коварная Ливийская пустыня сдалась, отползла на юг, в своё раскалённое логово, затаилась там, в ожиданьи. Не вечен же он, этот ветер. А пока на земле – прохладная благодать, на небе – кучные облака, дружно мешающие несдержанному солнцу, на море – крутые пенные накаты волн.

Они на волны и любовались втроём, то расхаживая по берегу, то отдыхая на спинах каменных валунов.

– Это вы с собой сюда привезли прохладу, – игриво прищурилась Эстрль на сенатора. Она грациозно вышагивала по мокрому песку, выделывая в нём ямки носками босых ступней. Которые следом исправно размывались волнами.

Сенатор с Авдием сидели на большом щербатом камне.

– Нет, дорогая, это ты – наша прохлада. И услада, – громоздко- добродушно сказал Катон.

– До вас тут было такое пекло! – сообщил Авдий.

– Да?… А моё пекло осталось там, в Александрии. Довелось натерпеться от лихорадки проклятой. Сюда добрался ещё не весьма здоров. Днём, в дороге, как-то не замечал. А ночью сделалось худо. Вот. Встал поутру весь разбитый – ты сам видел. И ты свидетель, как это очаровательное создание (Эстрль услышала про себя, бросила сидящим лёгкую улыбку и снова принялась, пританцовывая, дырявить морской песок) за единый вчерашний день вернула меня к полному здравию.

Разве не чудо? Этот взгляд, сводящий с ума. Как ты до сих пор в здравом рассудке? Столько дней…хе-хе… под этим взглядом.

– Уже не уверен, что в здравом, – в тон ему отшутился Авдий.

– Эти плавные движения руками, снимающие усталость и боль. Эти завораживающие слова… Что от неё исходит?

– Свободная сила, – сказал просвещённый центурион. – Нам недоступная.

– Вот именно. Она просто немножко поколдовала надо мной. От болезни и следа не осталось. Мало того. У меня, похоже, отступили и другие старые недуги: отдышка, боли в висках, ломота в пояснице. Я словно помолодел на несколько лет.

– Мы очень рады за вас. Что у вас всё стало хорошо, – Авдий принялся перетаскивать разговор в другую тему. – Может, вы теперь нам расскажете что-нибудь… о ваших планах?

К ним подошла Эстрль, услыхав последнюю фразу.

– Планы?… – рассмеялся сенатор. – Какие планы в такое замечательное утро! Самое лучшее – быть с вами здесь, на морском берегу. Любоваться на нашу, богами посланную гостью-волшебницу. Ни о чём не печалиться. Ничего не делать. Когда всё с тобой хорошо и вокруг тебя спокойно, когда красивые и умные люди рядом… Наверное, это и есть счастье. Вы, молодые, ещё не цените таких блаженных минут.

Авдий улыбнулся, невольно покривив губу. Его загадочный хитроумный дядя переигрывал с показной беззаботностью. Зачем?…

– Знаю-знаю, что думаешь. Мол, притворяется старый обманщик, – легко прочитал его мысли сенатор, – скрывает какие-то тайны.

Выпуклое носатое лицо Катона было свежо и энергично; не сравнить с позавчерашней серой болезностью. В белках глаз почти пропала желтизна; цепкий взгляд из-под кустистых бровей ощупывал Авдия весело, бесцеремонно. Однако, с глазами Эстрль он встречался реже и осторожнее.

– Н-ну… мы, в общем, рассчитываем на доверие.

– Друзья мои, нет у меня никаких особенных тайн. И планов пока что нету. Мне, действительно, просто хорошо здесь. С вами. Эстрль, а можно тебя спросить?

– Конечно.

– Как он тебе теперь – наш несовершенный мир? Ты живёшь в нём уже десятый день.

– Не совсем вас поняла.

– Ты привыкаешь к нему? Хоть понемногу.

– Нет. Я по-прежнему очень хочу домой.

– Разумеется, ты вернёшься домой. Никаких сомнений. Но нам было бы очень приятно, если бы ты у нас ещё погостила. Правда, Авдий?

– Я говорил ей об этом.

Эстрль села рядом с ними на песок, обняв руками колени.

– Я вам нужна просто, как приятная гостья? Или для какой-то конкретной цели?

Сенатор ответил не сразу.

Всем обликом своим он являл неспешность, благодушие, расслабленную созерцательность. Он зевнул, потянулся, распрямив руки. Поправил на плече золотую застёжку лёгкого гранатового плаща оттороченного серебряным шитьём. Плащ покрывал белую тунику из тонкого хлопка.

Авдий был в простой армейской красной тунике, без центурионовских доспехов и шлема. Но с длинным мечом в посеребрёных ножнах на кожаном поясе.

Его меч был не единственным гарантом спокойного времяпрепровожденья. Справа и слева, на должном расстоянии от отдыхающей троицы, там, где песчаная береговая отмель сменялась пустой равниной, поблёскивали медные панцирные пластины, ножны мечей и острия пилумов двоих сенаторских охранников. Луций Катон никогда не полагался в таких случаях на легкомысленное «авось».

– Наверное, вы не будете спорить, друзья мои, с утвержденьем, что всё происходящее на свете всегда имеет предопределённость и смысл. Твоё появленье здесь, Эстрль… Мы не можем его объяснить. Ты, как я понял, тоже не можешь. Но это значит только одно: кроме нас, есть чей-то разум, чья-то воля, что порешила так. Простым смертным недоступны высшие сообразности.

А мы? Мы просто рады… нет, мы даже счастливы встретиться с тобой. Конечно, жаль, что ты не можешь подробно поведать нам о себе, о своём, удивительном для нас, мире. О тех людях… или – больше, чем людях… с кем ты жила и будешь жить потом. Дабы могли мы сопоставить себя с вами и поучиться у вас многому. С целью единственной – облагородить нашу человеческую природу. Сделать более справедливой нашу бренную жизнь.

Истина познаётся в сравненьи. И ты, со своими необычайными способностями, со своими душевными свойствами, окажешь нам в этом великую помощь. Если пожелаешь.

– Я могу лишь исцелить и утешить некоторых ваших больных. Этого слишком мало.

Сенатор повернул к ней голову. Но смотрел он, поверх её встрёпанных ветром огнистых волос, на пару белых чаек, садящихся на песок.

– Ты права. Телесные болезни – не самые печальные из наших бед. Есть недуги душ. Коварные и неодолимые. Они – во многих людях. В разных мерах, конечно. Они – в человеческих общностях и сословьях.

Они – в целых народах.

– Вы это о чём? – удивилась Эстрль.

– Разрушительное безверие нам угрожает. Вера в старых привычных богов исчерпала себя. Вера в незыблемость мироустройства расшатывается. Вера в человеческий разум так и не появилась. Отсюда – разброд и хаос, обречённость и бессилье. В душах, умах изначально. А следом – в делах нелепых или безделии вредоносном. И бессмысленная злоба, и неподчиненье законам…

Эстрль прервала его рассужденья резко, даже сердито.

– Тут я ничем вам помочь не смогу. И никто не сможет. Почему вы живёте так, что одни у вас богаты, сыты и избавлены от трудов? А другие – надрываются в непосильной работе и не могут прокормить себя и своих детей! Почему у вас можно убивать других людей и захватывать другие страны?! Вы это считаете справедливым?

Сенатор взглянул на Авдия с неодобреньем.

– Наша гостья умеет не только видеть и слышать, но и мыслить, и делать выводы, – слишком отчётливо произнёс центурион.

– А я вот что подумал, Эстрль, – оживился Катон. – Возможно, тебе захочется узнать поподробнее об устройстве всего нашего общества. И выводы сделать не только из разговоров с убогими сельскими жителями да с нами. Я предлагаю тебе небольшое путешествие в Александрию. В великий просвещённый город. В его академический мусейон и в его библиотеку. Там – огромное количество книг, свитков, картин. В которых запечатлена подлинная история народов.

– Чтобы их пересмотреть, наверное, года не хватит, – озабоченно заметил Авдий.

– Выберем некоторые творенья величайших умов Рима, Греции, Египта. Твои чудесные способности позволят справиться с этим вполне быстро. Полагаю, что нескольких дней хватит для самого главного.

– А что… – задумалась Эстрль. – Мне интересно.

– Знания наших мудрецов соединятся с твоими. Ты по-другому увидишь этот, для тебя странный, мир. Поймёшь, что в нём люди не могут быть во всём равны друг другу. Ведь даже обыкновенные песчинки, – Катон, наклонившись, зачерпнул ладонью горсть песка, просеял его меж пальцами, – не вполне одинаковы. Что ж говорить о людях со всеми их сложностями и противоречиями. Ты поймёшь вековую мудрость, главный людской закон – подчиненье. Без подчинения одних другим, любая страна – что Рим, что Греция, что какая-нибудь никчёмная Смария – превратится в хаос, в ничто. А подчинение невозможно без насилий.

– Там, откуда я… – звонко воскликнула Эстрль, – нет насильного подчинения! И нет хаоса. Там не убивают друг друга! Там совсем другие законы. Я многое забыла о своём мире. Но это я помню хорошо.

Катон покивал головой, вздохнул в философской печали.

– Это свидетельствует лишь об одном. В вашем благословенном мире живут люди разительно отличающиеся от нас.

Она вскочила на ноги, забыв отряхнуть песок со своего великолепного лазурного платья.

– В чём же разительно?! Что говорите вы? Взгляните на меня, на себя – сравните. Мы все похожи. Мы одинаково устроены и телом, и разумом. И те сельские жители, которых вы назвали убогими. У нас у всех красная кровь, мы одинаково дышим, едим похожую пищу. Нам всем можно причинить боль. Мы все можем умереть. Мы радуемся, когда хорошо нам и нашим близким. И страдаем мы одинаково.

– Эстрль, – возразил Авдий. – Но ты же сама показала способности, которые для нас недоступны. Ты можешь творить поразительные вещи. Наши самые искусные целители, колдуны, маги близко с тобой не сравнятся. Это значит, что мы всё-таки разные.

– Нет. Не так! Я, конечно, ещё плохо знаю вас. И забыла многое о себе. Но, мне кажется, вот что. Мы разные по развитию. По тому, чему научились от предыдущих поколений. А сущности наши – схожи. Способности, изначально вложенные в нас – одинаковы. Только мы ими уже пользуемся. А вы – ещё нет. Когда-нибудь вы тоже научитесь. Овладеете свободной силой. И у вас всё изменится.

Сенатор улыбался, глядя на морские волны. Не очень безмятежно.

– Это просто красивые фантазии. Хотя, жаль.

– Чего жаль?… Вы представьте: а вдруг – наши с вами миры – вовсе не разные и не чужие. А если это один мир, текущий в времени? Вы – те, кем когда-то были мы. А мы – те, кем предстоит стать вам. Так получилось, что мы встретились. А между нами, наверное, тысячи лет.

Катон ни возразил, ни согласился. Похоже, он не вполне расслышал последние слова. Что-то отвлекло его внимание.

Авдий обернулся к морю и разглядел в зыбкой дали жёлтый клочёк паруса. Парус, выпученный крепким попутным ветром, резво приближался. Вскоре был различим весь корабль – невеликий размерами и необычный формой. Узкий и длинный корпус свинцового цвета, почти сливающийся с волнами. Изгибно восподнятые, стончённо изящные кормовой ахтерштевень и носовой форштевень.

– Ух, ты! – восхитился Авдий. – Откуда взялся в этой глуши такой красавец? Неужели, к нам?

– Почему бы и нет, – подтвердил сенатор, вставая, потягиваясь.

– Наверняка, не александрийский флот. Подозреваю, что это вообще не римский и не египетский корабль. Не вижу никакого вымпела, никаких принадлежных знаков. Но что-то круглое, блестящее на носу.

Сенатор взглянул на центуриона с иронической улыбкой.

– Ему не нужны вымпелы. Он не принадлежит ни Риму, ни Египту, ни другим странам.

– А кому он принадлежит?

– Только своему хозяину, – загадочно ответил Катон. – Я вас на недолгое время оставлю, друзья мои. Нужно встретиться, поговорить с гостями. Сегодня они здесь не задержатся.

Он направился к неспокойной воде, но не прямо, а значительно левее по берегу, вероятно, для того, чтобы оказаться подальше от Авдия и Эстрль. По пути обернулся к своим охранникам, которые в беспокойстве двинулись, было, к нему, отмахнул рукой, – «Назад. Всё в порядке».

Затем стал махать подплывающему кораблю.

– Что это значит? – настороженно спросила Эстрль. – Зачем приплыл корабль?

– Сенатор заранее знал об этих гостях. Потому и повёл нас на море. Хочет кому-то сообщить о тебе. Или кому-то тебя показать.

– Я для того очутилась здесь, чтобы меня показывать, кому попало? Забавное существо, да?

Она недовольно, но изящно вышагивала вокруг корявого валуна, на котором сидел Авдий.

– Наверное, не кому… Сенатор опытный человек. Он знает, что делает. Подождём.

– На корабле убрали парус, он развернулся и встал на якорь довольно далеко от берега, там, где кончалось мелководье. Вдоль борта, над водой, виднелись десять узких отверстий для вёсел. Значит, двадцать гребцов; для небольшого лёгкого корабля – солидно. На воздетом носу – идеально круглый и гладкий шар, величиной с большую дыню. Он блестел безупречно белым кварцем в пробивающемся сквозь облака неярком солнечном свете. Странный шар; Авдий такого не видел ни в море, ни на суше.

С качающегося высокого борта в воду спрыгнул человек, быстро доплыл до мелководья и зашагал к месту, где ждал Катон. Из воды выдвигались его невероятно широкие плечи, мощный торс, столбообразные ноги.

Человек оказался огромен. Вполне рослый сенатор пришёлся ему по шею. Он был в укороченном, распахнутом спереди нарамнике-жилете и в светлых штанах до колен. Издалека были видны тёмные мокрые волосы на глыбистой груди. Столь же темна была борода. А бронзовые лоб-темя-затылок, напротив, были без признаков волос.

Сенатор принялся что-то объяснять великану, тот согласно кивал головой, вставляя свои фразы. Слова не были различимы, негромкие звуки голосов спутывались с переплёсками волн.

Оба, то и дело, поворачивались, взглядывали на Эстрль; несомненно, разговор шёл о ней. Но не подходили и к себе её не подзывали. Видимо, приплывший бородатый лысый гигант не был слишком важной, ключевой фигурой, чтобы что-то решать.

– Мне не нравится, как он смотрит, – сказала Эстрль.

– Мне тоже. Это просто чей-то посыльный. Приплыл-уплыл.

– Вот и пусть уплывает. По-моему, он не очень хороший человек.

– Нам он ничем не может угрожать.

Пальцы правой руки Авдия сами собой, беспричинно поигрывали- постукивали по рукояти меча.

Знать бы тогда бдительному центуриону, как он ошибся!

Заканчивая беседу, сенатор передал бородачу маленький металлический цилиндр. Тот спрятал его на поясе и направился обратно, в глубину, могуче разбрасывая руками волны. Доплыв до корабля, по спущенной верёвке, он в один миг взлетел на палубу. Корабль ощетинился двадцатью вёслами и тронулся медленно, но уверенно, против ветра, в открытое море.

Катон вернулся к Авдию и Эстрль.

– Это доверенный посланник весьма серьёзной… и весьма мудрой особы. Которой вы так же интересны, как мне.

– А чего же мудрая особа сама не приплыла? – небрежно спросил Авдий.

– Вы обязательно встретитесь. Через недолгое время. И уверяю вас, эта встреча произведёт на вас впечатление. Очень хорошее впечатление.

– Вы ему передали что-то блестящее, – заметила Эстрль.

– Это бронзовый тубус с письмом. С моими мыслями о тебе. С моим восторженным удивленьем. С моими радужными надеждами.

– Нам бы хотелось… поподробнее, – нахмурился Авдий.

– Первым делом – необходимо съездить в Александрию, чтобы Эстрль поработала в библиотеке. Всерьёз расширила знания о нашей истории, нашей культуре, о том, что движет нашим обществом. Это важно перед будущей встречей.

– С кем, всё-таки, эта встреча, что к ней нужно так готовиться?

Сенатор посмотрел на него с прохладным снисхождением.

– Нет. Не для встречи. Для всех нас. Для Эстрль самой. Для полного понимания. Для её возможной благородной миссии.

– О чём говорите вы? – недоумённо поморщилась Эстрль. – Сплошные загадки.

– Потерпите, друзья мои. Всё будет прекрасно – даю слово.

V

Отъезд был назначен на завтра.

Своё резкое решение Луций Катон объяснил прохладной погодой, облегчающей путешествие, а главное, нехваткой времени. В подробности не вдавался.

Для Авдия сенаторская воля была неоспорима. Свербящее недовольство оттого, что она едет, а он остаётся, что там она окажется без его поддержки и защиты, конечно, ни на что не могли повлиять. Никто, в самом деле, не отпустит командира центурии, выполняющей особо важное задание, болтаться без реального дела в Александрии.

Эстрль приказам не подчинялась, её требовалось убедить. Катону это удалось. Хотя и остались в ней заметные сомнения и грусть.

– Мои любезные юные друзья! – патетически разглагольствовал сенатор. – Ну что же поделаешь, если Авдий – военный человек, он не может нарушать долг и приказ! Он – в ответе за своих солдат. Я понимаю, что вы первыми встретились, что вы доверяете лишь друг другу. Но я прошу вас довериться мне. Всего лишь неделя, может быть, чуть больше. Вы ещё понадобитесь друг другу… я так думаю. И другим достойным людям понадобитесь. Большие дела вас ждут. На благо всем нам.

– Ещё раз напоминаю, – суховато сказала Эстрль, – что я не намерена здесь у вас долго задерживаться. Чем скорее я пойму, что от меня вы ждёте – тем лучше.

– Конечно, дорогая! – улыбка сенатора была безупречно искрення. – К этому пониманью мы и спешим.

Недолгий путь до Датниона они одолеют на лошадях, а там найдётся подходящий корабль, который доставит их в Александрийский порт.

Эстрль пожелала ехать в седле.

Потому центурион отобрал для неё в своём конном отряде молодую спокойную кобылицу Зану, гнедую красавицу с белым пятном на лбу, и принялся обучать гостью навыкам верховой езды.

Эти навыки усвоились ею очень быстро, лошадь охотно приняла её и слушалась во всём.

– У вас, в вашем мире, тоже есть лошади, – заключил Авдий.

– Да. Там всё есть.

– И ты, наверняка, ездила верхом.

– Не помню. Вряд ли. Там не обязательно на чём-то ездить.

– Вы пешком ходите?

– Да. Иногда используем специальные устройства.

– А если надо куда-нибудь очень далеко?

– Далеко? – задумалась Эстрль. – Тогда… Мы можем просто оказаться там, где хотим быть.

– В самом деле? – разделил удивленье Авдия подошедший Катон. – Переноситесь прямо по воздуху?

Эстрль слегка смутилась.

– Что-то в этом роде.

– Вы умеете летать? – воскликнул Авдий. – Где же у вас крылья?

– Нам не нужны крылья.

– Как же летаете вы без крыльев?

– Мы не летаем. Просто переносимся. Есть такой способ. Особый настрой.

– Вы делаетесь лёгкими, как воздух?

– Иногда мы можем уменьшать свой вес.

Катон воздел ладони в восхищеньи.

– И таким образом, отрываетесь от земли?

– Для этого нужно очень сосредоточиться. Извлечь нужный тонал свободной силы.

– А попробуй сделать это, Эстрль, – загорелся Авдий. – Страшно интересно.

– Сейчас ничего не выйдет. Надо вспомнить. Подготовить, уравновесить себя. Не так просто…

Глаза сенатора заблестели странным азартом.

– Представляете?! Идёт юная девушка, едва касаясь земли. Или вовсе не касаясь. Проходит по воде, не оставляя на ней следов. Вот это зрелище! На все времена.

– Да зачем вам? Какая польза для ваших людей?

– От лицезренья чуда всегда польза. Люди нуждаются в правильных чудесах, – назидательно, уклончиво сказал сенатор. – Ну да ладно, об этом потом.

– Верховые занятия были закончены. Для дорожной экипировки Эстрль в обозных вещевых коробах удалось отыскать подходящие по росту мужские короткие штаны, жёлтую тунику, серый дорожный плащ, широкополую соломенную шляпу и удобные открытые кожаные сапоги-калиги на толстой подошве.

* * *

Вечером дорожные сборы были прерваны новым неожиданным событием.

Лагерные часовые задержали прибежавших из селенья двоих: женщину в пыльной одежде, в сбитом набок платке, и вездесущего переводчика Амнистада.

Женщина, рыдая, падая на колени, умоляла скорее позвать «волшебницу в платье цвета неба, с волосами цвета огня», чтобы она спасла от смерти её сына Мамуса.

Перед подошедшими Эстрль, Авдием и Катоном она повторила свои стенания. После чего все пятеро поспешили в селенье. Сенатор и здесь не забыл о безопасности: двое охранников невозмутимо отправились за ними.

Они были без шлемов, в одинаковых панцирях-лориках, но внешне, на удивленье, непохожи. Один – плечистый, грузный, с короткой шеей, с сажево чёрной щёткой волос и тёмной щетиной подбородка. Другой, помоложе – худощав, строен и светел: длинные соломенные волосы, белесые брови, бледно-розовые, пропечённые солнцем лоб и щёки.

По дороге выяснилось следующее.

Двенадцатилетний Мамус, вместе с другими, более младшими детьми, играл невдалеке от села на «негодном» холме. «Негодным» его прозвали потому, что кто-то давным-давно пытался там строить большой дом, но не вышло. Участки возведённых стен стали вдруг оседать и рушиться. Очевидно, под верхним слоем песчаной земли были пустоты, размытые древними глубинными водами.

Так и стояли эти развалины, никому не нужные, разве что, для детских игр.

Но на сей раз игра закончилась плохо.

Мамус забрался на торчащий кусок старой стены и лихо спрыгнул оттуда вниз, в небольшую впадинку в земле. От удара ног впадинка стала проседать всё глубже и глубже. Мальчишка опомниться не успел, как оказался по плечи в яме, а та углублялась и ширилась. Рыхлая глинисто-соломенная стенка стала заваливаться, рассыпаться на куски, прямо на Мамуса. Он был оглушён и накрыт с головой; из-под обломков торчала лишь судорожно дёргающаяся ладонь. Перепуганные дети помчались в селенье. Пока добежали взрослые, пока разгребли обломки и песок, вытащили Мамуса, он уже не дышал.

Эстрль, Авдий, Катон и Аминстад (охранники остались снаружи), вместе с матерью, вошли в полутёмную комнату. На узкой лежанке увидели мальчика.

Пыль, грязь с лица и обнажённого тела были вытерты. Неглубокие ссадины на руках, плечах, на лбу. Серьёзных ран на голове не заметно, на шее – никаких повреждений. Он лежал на спине: голова запрокинута, лицо жёлто, глаза закрыты. Сердца в груди не слышно. Он умер не от удара обломком. Он задохнулся без воздуха. Но, похоже, не так давно.

Мать поступила разумно, сразу же бросилась в римский лагерь, за единственной, кто мог помочь.

Есть ли шанс вернуть его к жизни, Эстрль не знала. Она не взвешивала шансы. Она действовала, починяясь больше наитью, чем разуму.

Её руки, упёртые в грудь мальчику: частые резкие нажимы – приказы бессильному сердцу – «очнись, встрепенись, скорей начинай биться!..» Вслед за тем – её губы, хищно сцепившиеся с его губами, повелительный воздух в сникшие лёгкие – «дышите, дышите же!..»

Не помогало. Она вскинула голову, застыла в решеньи, на мгновенье оглянулась. Все трое стоящих сзади мужчин слегка вздрогнули, непроизвольно отшагнули. Столько было отчаянной ярости, грозного непреклонства в её глазах. Но взгляд был целиком в себе, в том, что совершала она, и совершалось с ней. Окружающих она, наверняка, не видела, напрочь забыла про них, про всё ненужное.

Эстрль сдёрнула с себя своё голубое платье, отбросила на пол; осталась лишь в узкой набедренной повязочке.

Встав на лежанке на колени, она подняла перед собой Мамуса, прижала к своей груди, жёстко стиснула, приближая его безответное сердце – к своему; его бесчувственное лицо – к своему; его бессилье и обречённость – к своей неистовой силе.

Растерявшиеся мужчины не сразу догадались отвести взгляды от нагой женщины. Спохватившаяся мать набросила сзади на Эстрль лёгкую накидку. Которая, не удержавшись, тут же соскочила с её плеч.

Эстрль было не до накидок.

Вновь – напряги и расслабленье рук, стиски-удары двух тел: грудь о грудь, сердце о сердце. Вновь – разозлённые губы к губам: вбить дыханье в дыханье. От одной жизни – зажечь другую.

Невесть, как долго продолжалось это; для троих посторонних мужчин и матери слегка расплылась реальность, и спуталось время.

Наконец Эстрль разжала руки, отпустила от своих губ губы Мамуса, аккуратно уложила его. С трудом выпрямилась. Мать мальчика подала ей голубое платье, помогла надеть.

– Сердце ожило, – хриплый беззвучный голос Эстрль. – Но бьётся очень медленно. Очень неохотно.

Мать рухнула на колени у её ног.

– Встань сейчас же. Самое страшное – позади. Позади. Теперь – медленно…ласково… Теперь – улыбаться ему. Всем. Всегда. Я не тороплюсь. Я ещё посижу с ним. Рядышком. Я уговорю его сердце… оно поймёт… как хорошо жить, оно захочет. Пускай Мамус спит. Ему надо. А я побеседую с ним. Немножко поучу его… свободной силе. Он мальчик способный.

* * *

Солнце село, и сгущались сумерки, когда подходили они к лагерю.

Катон первым нарушил почтительное молчание.

– Хочу удовлетворить любознательность свою. Быть может, не очень скромную. Каковы душевные ощущения того, кому удалось сделать незнакомого, случайного человека безмерно счастливым? Подарить ему надежду, жизненный смысл…

Неосторожно спросил сенатор. Ох, неосторожно.

Эстрль повернулась к нему. Катон отвёл взгляд для срочного любованья холмистым синим горизонтом, облаками, омытыми прощальным багрянцем.

– А вам разве не знакомы такие чувства? Мне не хочется верить. Вы что, никого не пытались сделать счастливым? Никого не утешили, не подняли от отчаяния?

Сенатор досадливо погнул благородные губы.

– А ты и не верь, раз не хочется, – с лёгкой склочкой провозгласил он. – Очень многие люди, благодаря мне, сделались благополучны, успешны, преодолели свои беды, обрели уверенность в себе, в своём будущем.

Краткий, но выразительный взгляд на молчаливого Авдия.

– Простите… я, наверное, сказала не так, не о том…

– Пустяки. Я тоже – не о том. Я хотел спросить, как действует на тебя саму возможность совершать то, что недоступно простым смертным. То, что посильно лишь богу. Или богоподобному человеку.

– Богоподобному?

– Оживлять мёртвых люди у нас не умеют.

– Мне… странно слышать про себя такое. Там, в нашем мире, тоже есть слово «бог». Мы его не так часто используем. И понимаем немного по-другому. Кстати, мальчик тот не был окончательно мёртвым. Хоть сердце и не билось, но его мозг ещё способен был восстановиться с помощью моей свободной силы. И душа ещё могла вернуться в тело. В общем, в нём оставалась крошечная искра жизни. Если б искры не было – он бы не очнулся.

– Дело вот в чём, Эстрль, – доверительно понизил голос Катон и замедлил шаг. – Про искру, про мозг, про душу – знаешь ты. И теперь знаем мы. Кроме нас – никто. Для жителей селенья – мальчик умер, а ты его оживила. Ни больше – ни меньше. Эта весть, вероятно, дойдёт до других селений. Для многих людей ты сделаешься Той, что воскрешает мёртвых. Той, что исцеляет умирающих. Той, что творит чудеса. Ты уже для них – богиня, сошедшая с небес. Посланная всевышним Богом.

– Посланная? Зачем? – нахмурилась Эстрль.

– Для благодеяний. Для вселения веры. Для утешения душ. Словом – для спасения. Всех. Бедных и богатых. Больных и здоровых Умных и глупых. Добрых и злых. Белых, чёрных, жёлтых – без разницы. Им всем нужно это. Каждому – по-своему. И ему нужно это, – сенатор кивнул на Авдия. – И мне…

Эстрль остановилась. Они были уже на холме, вблизи лагеря. Двое охранников, плетущихся следом, тоже исправно встали, не нарушив дистанцию. Часовой с вышки ожидательно разглядывал всю компанию. Из куцей травы раздавались поскрипы вечерних цикад, шорохи ящериц. Воздух прошивали чёрные стрекозы; плящущая мошкара была их добычей.