Kitobni o'qish: «Небо в руках»

Не вернувшимся из полёта посвящается!

Цикл Владимира Малыгина

НЕБО В КАРМАНЕ!

Небо в кармане

Небо на ладони

Небо в руках

Серия «Попаданец»

Выпуск 208

Иллюстрация на обложке Бориса Аджиева

© Владимир Малыгин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Пролог

…Левым разворотом занимаю обратный курс, прохожу над разбитыми палатками. Изотов щёлкает затвором камеры раз, другой и показывает мне большой палец. Лицо довольное, даже светится от радости. Для него это событие. Нет, не так. СОБЫТИЕ! Второй сброс по реальной цели, по живой силе. По людям? Никак нет! По врагам! По мишени! Никто не звал этих смертников тайком приходить на нашу землю, разорять наши поселения, убивать и уводить в рабство российских подданных.

Только сейчас вспоминаю про нашего пассажира, что-то его не видно и не слышно. И за спинку кресла никто не дёргает.

Оглядываюсь, а он к своему окошку лицом прилип, смотрит на результаты моей работы. Ну, пусть полюбуется, я же вижу, что хорошо попал, положил бомбы с разлётом, конечно, но за пределы лагеря они ненамного ушли. И этого достаточно, добавлять больше не требуется. Мы лучше бомбы сэкономим, на здешнем складе оставим. Поручику-завхозу под роспись сдадим, пусть полежат до поры до времени.

Так что пусть Аносов любуется на результат моей работы, впечатлений набирается и радуется – ещё одна банда уничтожена. Думаю, после такого эффектного демонстративного разгрома у меня в этом мире появился ещё один ярый сторонник. Теперь капитан все пороги обобьёт, вышестоящие канцелярии рапортами завалит, только чтобы ему в помощь постоянно самолёт выделяли. И ведь выделят, уверен. Только не скоро. Пока государь соберёт все отзывы о результатах нашей работы на Памире, пока решение примет, пока организуются, сколько времени может пройти? Много…

А я буду продолжать своё дело, строить и продавать самолёты, обучать лётчиков и техников, механиков и обслуживающий персонал. В общем, буду готовить кадры. Рано или поздно, но моя задумка принести максимально возможную пользу своей стране, обязательно выстрелит…

Глава 1

На высоте холодно. Очень. Рядом, руку протяни и дотронешься, медленно проплывают заснеженные поля горной хребтины. Через паутинку изморози на стекле кажется, что законцовка крыла вот-вот чиркнет по крутому скалистому склону. Приходится то и дело одёргивать себя от навязчивого желания отвернуть в сторону.

Топорщатся вверх зубастыми позвонками вершины гор, стекают вниз сверкающими на солнце ледяными рёбрами отрогов. Обжигающий холодный воздух просачивается через еле заметные щели дверей, морозит металл, покрывает его плотной шершавой коркой мелких кристалликов инея. И окна с краёв тоже покрылись инеем. Приходится сдерживаться и дышать носом, то и дело отворачиваться и утыкаться в меховой воротник куртки на выдохе, чтобы не напустить пара в кабину. Он же на стёклах первым делом оседает.

Даже не верится, что внизу, на земле, только что было тепло, стрекотали ночные цикады или ещё какие-то местные букахи, ласково сияли всем нам сверху огромные серебряные звёзды. Они и сейчас сияют, но уже совсем не ласково, а презрительно и равнодушно.

Утро, воздух ещё не прогрелся. Потому и мёрзнут руки даже в перчатках. И комбинезон не спасает вместе с надетой под него тёплой шерстяной одёжкой. То и дело по телу пробегает озноб. Но не только от холода, но и от волнения. Важный сегодня день, первый день реальной боевой работы. Именно от результатов сегодняшнего дня будет зависеть не только дальнейшее развитие авиации, но и моя судьба.

Ладно, оставим размышлизмы и рефлексии на потом, а сейчас всё внимание должно быть сосредоточено на управлении. Нужно отбросить в сторону посторонние мысли, отрешиться от боли в замерзающих пальцах, от тесных пут сковывающего тело озноба. Осталось недолго потерпеть. Солнце уже поднимается выше и прямо у меня за спиной начинает выглядывать из-за острого сдвоенного позвонка гор. Впереди внизу, в долине, ещё темно, там пока ещё вовсю царствует ночь. А заснеженные вершины розовеют, приветствуя новый день. Поднимется выше солнце, и они засверкают под его лучами. На это и расчёт. Один из многих…

Казачий разъезд вчера сообщил генералу Ионову о появлении на нашей стороне очередной вооружённой группы афганцев. Командир раздумывать не стал, уточнил у меня о готовности самолёта к вылету и поставил боевую задачу по уничтожению нарушителей.

Вот так, не больше и не меньше. Никаких выдворений за чёрточку, задержаний и бесполезных уговоров. Нравы здесь простые, нарушили – отвечайте. С недовольством несоразмерностью наказания обращайтесь к ограбленным и униженным, а то и убитым жителям правобережья. Они вам обоснуют серьёзность и жизненную необходимость ответных мер. Да, ещё про угнанных в рабство женщин и девушек забыл…

Отряд казаков на рысях выдвинулся к границе ещё вчера, в полдень. Будут в пути всю ночь, но, само собой, к утру догнать нарушителей всё равно не успеют. День сюда, день туда, да один минимум про запас. Расстояния тут совсем другие, их по карте не измеришь. Но у них и задача стоит другая, не нарушителей ловить, а вовремя прибыть к месту встречи. Всё остальное ляжет на наши, то есть мои, плечи. Если быть уж совсем точным, то на крылья самолёта. Именно для этого мы с ним сюда и направлены.

Вечер ушёл на подготовку, потом короткий отдых, и ранним утром, затемно, начали готовиться к вылету.

Первым делом предполётная подготовка. Проверил, выключено ли магнето, убраны ли чехлы, законтрены ли гайки крепления винта. Провернул сам винт, затем открыл оба капота и осмотрел высоковольтные провода, надёжность крепления наконечников к свечам. Убедился в отсутствии обрывов, потёртостей и подтеканий. Открыл пробку бензобака и прутиком проверил количество топлива в баке. Завернул крышку, закрыл лючок и открыл топливный кран. Подкачал вручную бензин в поплавочную камеру. Ожидаемо ничего криминального не обнаружил и захлопнул оба капота со спокойной душой. Всё остальные действия буду выполнять в кабине со своего рабочего места.

Потом, после проверки, со стоянки удалили за линию оцепления весь обслуживающий персонал. Убрали от греха подальше и техников, и помощников. Даже наш щит и меч, полковник Отдельного корпуса жандармов Изотов, безропотно сносивший все тяготы изнуряющего переезда, зарекомендовавший себя самым замечательным образом, и тот поторопился отойти на безопасное расстояние.

Это он сейчас стал таким понятливым. А то, помню, в столице, в первые дни всё норовил свою храбрость показать, порывался в такие моменты рядом находиться и, как мне говорил, «контролировать лично весь процесс мероприятий». Не больше и не меньше. С трудом уговорил его следить за процессом с безопасного расстояния. А сам подумал: случись что со мной, хоть будет кому потом государю доложить…

– Константин Романович, прошу вас самым внимательным образом присмотреть за казачка́ми. – Изотов и двух шагов не успел сделать, как я его окликнул. – Не дай бог кто из них про запреты забудет или, что ещё хуже, в очередной раз захочет удаль свою молодецкую показать и на поле выскочить перед взлетающим самолётом.

Вздохнул, глянул в ночь, в ту сторону, откуда отчётливо периодически доносилось то лошадиное всхрапывание, то перестук копыт по твёрдому, словно камень, грунту. Были уже подобные моменты и в Ташкенте, и здесь, в Душанбе. Потому и напоминаю полковнику о необходимых мерах безопасности. Знаю, что Изотов со мной полетит, но пока на земле находится, пусть выполняет свои обязанности. Да и кому ещё напоминать, если не ему? Это его дело задачу ставить своим подчинённым.

– Не извольте беспокоиться, Николай Дмитриевич, – оглянулся сильно похудевший за время путешествия полковник. – Я уже распорядился выставить оцепление вокруг поля.

– Хорошо, надеюсь на вас, – кивнул и продолжил вывинчивать лобовую заглушку канала для установки взрывателя из подвешенной к пилону первой из четырёх авиабомб.

Оцепление – это хорошо, это правильно, не помешает. Очень уж тут народ своеобразный и своевольный по своей дремучести и неуёмному детскому любопытству. То и дело норовят под винт подлезть, интересно им, понимаешь, посмотреть, как это он так быстро вращается? Понимаю, меня самого это зрелище, как помню, тоже в своё время завораживало. Но ведь эти любопытные не только смотрят, они ещё и пальцы к этому сверкающему диску тянут! Потрогать…

Или в первое время кто-нибудь из них всё норовил перед катящимся по земле самолётом проскакать с гордым видом, мол, обогнал, доблесть и храбрость свою показал всему белому свету. Потом на полном серьёзе обсуждают между собой, что самолёт хорошо, а добрый конь лучше…

Так что пусть оно будет, оцепление. Если начистоту, то толку от него немного. Жандармов и солдатиков у нас мало, живая цепочка вокруг взлётки получается очень растянутая. Даже сейчас, после стольких увещеваний и серьёзных разговоров, казаки то и дело срываются удаль свою показать, выскочить на поле перед рулящим самолётом. Этим кентаврам проскочить между двух солдат оцепления ничего не стоит. Ну не стрелять же нам в своих? И наказывать не можем, напрямую они нам не подчиняются, только через подхорунжего Наливайко. Вот и приходится терпеливо вести разъяснительную работу.

Или ещё случай был…

Без улыбки точно не обойтись. На окраине Ташкента это было, как раз там, где лет эдак через сорок авиастроительный завод построят с аэродромом. Приехали прямо на точку, выгрузились, расположились, палатки поставили. Зачем мудрить с выбором, если я уже знаю, где лучше всего лётное поле располагать? Место, где потом будет Южный аэродром, занимать не стану, там пусть граждане суетятся, а вот Восточный мне в самый раз подходит.

Ну а почему бы и не избавить предков от мук выбора места для завода, если тут ему и стоять? Впрочем, не факт, что это на самом деле случится, ведь история здесь идёт совершенно по другому пути, и перебазируют сюда с началом войны авиаремонтный завод из Химок или нет, неизвестно. Да и насчёт будущей войны вилами по воде писано…

Да, про случай! Собрали мы самолёт, поле лётное огородили колышками. Верёвку на скорую руку между кольями натянули и флажками обозначили. Пусть и поздняя осень, самое начало ноября, а на улице пекло. Это для местных прохладно, а для нас жарко, когда плюс двадцать восемь на термометре. Да с непривычки. В общем, разморило всех.

Ну нам деваться некуда, жара не жара, а шевелиться и исполнять государев наказ нужно, вот я и приказал начинать к первому пробному рулению готовиться. Руки-то по штурвалу соскучились, душа в небо просится. А оно тут синее-синее, высокое-высокое, так к себе и манит.

И надо же было такому случиться, что как раз в этот момент мимо нас караван из Бухары идёт по своему маршруту, по которому и этот караванщик всю жизнь ходил, и до него предки веками землю на этой тропе топтали. До наших флажков им никакого дела нет. Подумаешь, болтается под верблюжьими копытами верёвка с красненькими тряпочками.

Пока жандармы очнулись, пока в себя пришли и этот караван заметили, пока сообразили, они уже и верёвку с кольев снять успели. И сматывать принялись по-хозяйски.

Изотову доложили, тот подхватился, команду подчинённым отдал порядок на поле навести, те и побежали выполнять приказание. Шуму было…

Без переводчика никто ничего не понимает, все кричат, руками размахивают, верёвку друг у друга из рук дёргают, вот верблюды и не выдержали. Это на картинках они флегматичные животные, которых не поднять, с места не сдвинуть. А тут оказались сущими зверями. Дикими причём. Мало того что чудом кого из наших не покусали или копытами не побили, так вдобавок из связки вырвались. Ну и давай по полю галопом носиться. Оставшиеся верёвки вместе с кольями на себя намотали, ревут от злости или страха, слюна во все стороны летит. А запах какой в воздухе витает, лучше не нюхать. Караванщики ещё больше зашумели, ловить свою животину кинулись. Там же товары!

Наши солдатики тоже за животными бегают, но с целью поймать и не пущать! Ну и казённое добро возвернуть, само собой. А я лишь об одном думаю: только бы не в мою сторону, только бы не сюда кинулись. Растопчут же самолёт. Уже и пистолет из кобуры вытащил, к стрельбе изготовился…

Обошлось в тот раз. Верблюдов переловили, привязали. Повезло, что стрелять не пришлось и что товары из тюков не высыпались. А то в обоих случаях испортили бы с местными отношения навсегда как пить дать. Изотов потом это дело урегулировал. Если бы не мундир с эполетами и не присутствующий тут же бек-полицмейстер, то не знаю, чем бы это закончилось.

Теперь везде, где бы ни оказались, лётное поле со всех сторон тщательно огораживаем, столбы крепкие вкапываем. Колючей проволоки нет, так мы верёвку в три ряда по высоте натягиваем. С флажками. Как на волков. Чтобы уж точно никто не прошёл.

Но и местные сюда после того случая не суются. И слухи разлетелись по округе, и местный полицмейстер указ издал. И даже двух своих человечков для надзора за порядком приставил. Только я этих двоих один раз за всё время и видел, когда они нам представлялись. Изотов говорит, они больше в чайхане заседают, там все удобства, и оттуда им нас охранять проще…

Как ни торопились, а в Ташкенте пришлось задержаться и дооборудовать самолёт дополнительными топливными баками. Иначе нам с расстояниями не справиться, слишком тут условия сложные. В столице говорили одно, задачу красиво расписали, а на деле всё оказалось совсем по-другому. Не то чтобы я не готов был к чему-то подобному, легковерием никогда не страдал, но не настолько же! Вот и приходится теперь мудрить и выкручиваться, изобретать велосипед на коленке. Но ничего, не впервой, справлюсь. Не зря же настаивал на выделении нам дополнительного вагона и переоборудовании его в мастерскую на колёсах. Плюс запасные части и расходные материалы. Так что было не только из чего склепать сами баки, но и проложить, и подключить топливные магистрали. Но это я так, для красного словца их называю, значимость и важность повышаю. На самом деле магистрали – это топливные трубки со штуцерами. На Путиловском заводе мы давно наладили их выпуск под свои собственные требования.

И работа не сложная. Проложить магистраль вдоль борта, зафиксировать хомутами, чтобы не болталась, прикрутить, затянуть, и всё. Ещё неделя в плюс пошла. Потом перелёт в Душанбе. Оттуда мы с дополнительными баками дотянемся туда, куда нужно. И, главное, назад вернёмся.

Сам полёт несложный, сложнее было дождаться сопровождение и охрану. Им-то своим ходом добираться пришлось, везти с собой запасы топлива и масла. В Душанбе не в Ташкенте, здесь с этим туго. А если и есть, то качества неважнецкого. А ещё нужны палатки, запчасти, инструменты, лак и ткань, продовольствие и боеприпасы. И прочее, прочее. Конечно, что-то из самого необходимого, без чего не обойтись, я в самолёте перевёз. В основном продукты на нас двоих с Изотовым. Но это крохи, чтобы только до прихода наших дотерпеть…

Вот и ещё две недели плюсовать пришлось. Мастерская на колёсах пока осталась в Ташкенте…

Встряхнулся, выбросил из головы посторонние мысли. Дело мне предстоит серьёзное, нужно собраться.

Сначала оснастил взрывателями все четыре бомбы на подвесках и только потом переключился на те, что находились в фанерных карманах по левому и правому борту. Законтрил крыльчатки прутками, на автомате покачал каждую болванку рукой, проверил надёжность размещения в зажимах. Мало ли от тряски какая-нибудь из них раньше времени вывалится?

Вот и всё. Готово. Развернулся, глянул в сторону востока – рассвет совсем рядышком, можно готовиться к вылету. Дал отмашку Изотову, подозвал его к самолёту.

– Готово, Николай Дмитриевич? – покосился на подвешенные бомбы Константин Романович. – Быстро вы управились.

– Так чем больше практики, тем больше набираемся опыта.

– Не подведут эти ваши болванки? – нервно дёрнул подбородком Изотов.

– Не должны, – уверенно улыбнулся. Пусть и темно, но в свете нескольких «летучих мышей» улыбку мою прекрасно видно.

– Мне бы вашу уверенность, – вздохнул полковник. – Тогда пора переодеваться?

– Да, пора, – согласился. И ещё раз глянул на восток, на беспроглядную после света ламп черноту ночного неба. Где-то там далеко спят до поры до времени непробудным сном величавые горные вершины. Искоса оглядел вдруг сгорбившегося полковника и неожиданно для себя предложил: – Константин Романович, а оставайтесь-ка вы на земле! Я и один смогу справиться.

– Что?! – вскинулся Изотов. Выпрямился в струнку, выскобленный до синевы острый подбородок вверх задрал, глазами во мне дыру прожечь пытается. – Вы что там себе надумали, ваша светлость? За кого-то другого меня принимаете? Нет уж, милостивый государь, коли уж решили вдвоём лететь, то по-другому не будет!

– Не будет и не будет, я и не возражаю, – отыграл назад. Похоже, ошибся я немного в офицере, не нужно было ему такое предлагать. Но ведь как лучше хотел сделать, вижу же, что мнётся, что не по нутру ему от земли отрываться. А получилось как всегда. И как теперь выкручиваться? Ситуацию ведь исправлять необходимо, мне с ним ещё ой сколько времени плечом к плечу милостью его императорского величества работать предстоит. – Хотел самолёт облегчить. Всё-таки в первый раз полечу. Неизвестно, как машина себя над горами поведёт, хватит ли мощности мотору.

– Да? – с подозрением во взгляде спросил полковник. Не поверил, конечно, но засомневался в своих первых выводах. – Вот вместе и проверим. Опять же, как бы вы с моего борта бомбы сбрасывали бы? До карманов бы точно не дотянулись.

– Да, об этом я точно не подумал, – нарочито сокрушённо развёл руки в стороны. Признаваться в том, что мне это никакого труда бы не составило, не стал, ни к чему. – Вместе, значит, вместе. Переодевайтесь в зимнее, Константин Романович. Пора запускаться, а мы с вами тут всё разговоры водим.

И сам к своему сундуку направился, что возле шкафа с мундирами стоит. Да, именно что сундук. Тот самый, словно из детства вернувшийся, ещё бабушкин, из крепкого дерева, окованный чёрным железом по углам, с крепкими петлями и врезным замком.

Почему не кофр и не чемодан? Да потому что в сундуке вещи целее будут, не уворуют их нечистые на руки людишки. Здесь таких каждый первый – тащат всё, что под руку попадёт или на что глаз свой положат…

Расстегнул пуговку на вороте, подцепил пальцем и вытянул тонкий шнурок. Ну а следом и ключ с двумя бородками. Вставил в скважину, повернул личину, щёлкнул запорным язычком, откинул тяжёлую выгнутую крышку и с довольным видом оглядел открывшиеся взгляду сокровища.

Первым делом скинул повседневную форму вместе с портупеей, пропотевшее нижнее и сразу же натянул на голое тело чистое бельё. Плотное, байковое. Потом свитер из верблюжьей шерсти, колючий и шуршащий, длиной чуть ли не до колен. Потому и бельё первым делом шло, чтобы шерстинки не кололи то, что колоть не нужно.

Дальше носки из этой же шерсти. Скорее не носки, а гольфы. И тоже до колен. И только потом натянул сам комбинезон. Да, маловат он становится со всей этой поддёвкой. Нужно будет по возвращении шить что-то более свободное. Да и расту я всё ещё, за лето на несколько сантиметров точно вытянулся.

Сапоги зимние, на размер больше, специально такие заказывал, сели на ноги как влитые. Потопал, присел, ничего нигде не давит, движений не стесняет. Можно дальше облачаться. На шею шарф, да не просто так, а обмотать хотя бы пару раз, чтобы не съезжал. Затем куртка. Сразу же в левый нагрудный карман пистолет определил, туда же сунул пару полных магазинов. В правый переложил из сундука небольшой плоский пакет с медициной. Застегнул на пуговку клапана, хлопнул рукой – нормально. Дальше пошли в ход остальные атрибуты – шлем, очки, маска, чтобы лицо не поморозить, и, конечно же, меховые перчатки.

Сразу же, пока не вспотел, залез в кабину, уселся на своё рабочее место, поёрзал на твёрдой подушке парашюта в чашке сидушки, накинул на плечи ремни и застегнул замок. Подождал, пока на соседнее правое сиденье заберётся полковник. Да, с сегодняшнего дня и на всё последующее время он у меня второй пилот согласно личному распоряжению его императорского величества. А ещё фотограф, будет фиксировать на плёнку нарушения границы. Ну и снимать с высоты результаты нашей работы. Полагаю, второе для государя важнее будет. Подождал, пока Константин Романович накинет подвесную систему и пристегнётся, показал ему большой палец. Молодец! Немного неловко он это проделал, повозился с замком, но ничего, справился. С налётом и опыт придёт, ещё научится…

Дальше уже привычная и не раз отработанная с помощниками за время нахождения в дороге процедура запуска. Карту зачитывать не стал, нет пока у нас такой штуки, вместо неё вслух проговаривал все свои действия. И для себя, чтобы ничего не забыть, и для Изотова, пусть с самого первого раза начинает к делу приобщаться.

РУД на малый газ, угол зажигания установил поздний, двигатель-то холодный. Винт на компрессию…

– Контакт!

– Есть контакт! – Включаю магнето.

Проворот винта, и мотор схватывается с полпинка. Обороты малого газа предустановлены заранее регулировкой, поэтому рычагом газ корректировать не нужно. Это если всё нормально работает. Ну а если нет, то тогда лучше на земле остаться и всё отрегулировать заново.

Угол зажигания ставлю в среднее положение.

Прогрел мотор на малом газе, потом погонял его аккуратно на разных оборотах, так, чтобы через колодки не перепрыгнуть. Всё нормально, как и должно быть.

Даю отмашку выпускающим для уборки колодок и получаю разрешение на выруливание. Поехали!

Дорожка для руления и полоса для разбега керосиновыми лампами обозначена. В ночи их хорошо видно, поэтому проблем с занятием старта никаких не возникло. Ещё умудрился за лампами, на периферии, заметить неясные силуэты оцепления по отблескам огня на начищенных пуговицах тёмно-синих мундиров. Так бы и внимания не обратил, если бы не эти отблески…

В кабине темно, едва заметно светятся стрелки и шкалы приборов. Нет пока ночного освещения. Хорошо ещё, что в своё время сообразил приборы доработать для полётов в тёмное время суток. А то сейчас вообще было бы очень весело. На слух бы летали…

Разворот по короткой дуге, самолёт немного кренится в левую сторону, приседает на стойку и тут же выпрямляется. Тормоза отсутствуют, поэтому тянуть нельзя – рукоятку управления газом толкаю вперёд, до упора, да так и держу. Или придерживаю, чтобы от вибрации с тряской назад не отошла. А то упадут обороты, а я по какой-то причине это дело прощёлкаю, не замечу, и будем мы разбегаться долго-долго. А там, впереди, метрах в ста пятидесяти, арык. И низкорослые деревья с настолько крепкими ветвями, что даже приближаться к ним нет никакого желания.

Ходил я к тому арыку в первый же день, когда кроки близлежащей местности набрасывал на бумагу. То ещё болото. Вода жёлтая, грязная и густая. Словно не вода, а… А местная ребятня эту воду пьёт, между прочим. Но мы не местная ребятня, поэтому пить эту непонятную жидкость не рискуем, и воду нам привозят. Кипятим всё…

Сначала разбегаемся тяжело, лениво, самолёт, словно утка, переваливается с крыла на крыло, машет плоскостями, натужно скрипит стойками шасси. Постепенно набирает скорость и приободряется. Приподнимается на стойках, обретает устойчивость и равновесие, бежит ровнее и ровнее. Вот уже и крылья начинают опираться на воздух, становятся жёсткими и перестают нервно подрагивать и бренчать. Отрываемся от земли на восьмидесяти по прибору, когда до арыка с деревьями ещё довольно далеко. В ночи расстояние не определить, но отмеренная мною лично полоса ещё не закончилась, горящие лампы продолжают указывать направление по курсу. И этих ламп впереди чуть ли не половина. Выходит, мы где-то с середины полосы оторвались. Нужно будет днём проверить и обязательно промерить дистанции взлёта и посадки.

В набор не лезу, придерживаю самолёт в горизонтальном полёте. И газ не убираю, разгоняю тяжёлую машину по прямой. Из-за темноты немного не по себе, горы же вокруг. И даже знание того, что до этих гор приличное расстояние, не особо помогает. Вот когда можно Изотову позавидовать. Ему просто любопытно, не осознаёт он опасности полётов в горах, да ещё в таких вот ночных условиях. Вон как сидит, головой по сторонам крутит, в окна поглядывает. А что там увидишь? Если только звёзды на небе? Они тут огромные и низкие-низкие, есть на что посмотреть.

Наконец отметка на указателе скорости переходит за девяносто пять километров в час, и я едва заметно ослабляю усилие на ручке. Стрелка высотомера вздрагивает, рывком перемещается на одно деление вверх и замирает на долю мгновения. И тут же начинает уверенно, но очень медленно ползти по шкале.

В момент прохода над арыком самолёт едва заметно вздрагивает и слегка проседает вниз. Это я своим внутренним гироскопом чувствую. Прибор этого проседания по своей дубовости не замечает, не обращает внимания и Константин Романович. Боковым зрением вижу, как он прижался лицом к боковому стеклу, пытается хоть что-то внизу разглядеть. Интересно ему, любопытно. Пусть смотрит, ему до цели всё равно нечего делать. Лучше так, чем любопытство своё вопросами тешить и меня от дела отвлекать. Ну не до разговоров сейчас. Навигации инструментальной нет, компас простейший не в счёт, машина вычислительная вообще не скоро появится, так что счисление пути приходится выполнять ручками, часы с секундомером мне в помощь, а все расчёты делать или на бумажке, или в уме. Лучше, конечно, в уме, оно и быстрее, и лишнего хлама в кабине меньше. Да и за точность расчётов ручаюсь, они меня ещё ни разу не подводили.

На левой коленке карта лежит, привычно сложенная раскладушкой вдоль предстоящего нам маршрута. Чтобы не сваливалась под ноги, резинкой прихвачена. На правом колене планшет с карандашиком простым, для записей. Примитивная подделка под авиационный, но тем не менее на нём хотя бы можно маршрут расписать. Так, на всякий случай. Больно местность тут сложная, заковыристая, заблудиться в этих горах с непривычки нечего делать. Пока ни картой, ни планшетом воспользоваться не могу по причине темноты, но оно и не нужно. Прибираю обороты до номинала. Это я так для себя этот режим работы мотора называю, на самом же деле просто сделал их меньше, и всё. Больше на слух ориентируюсь и на опыт, на ходу же инструкцию по лётной и технической эксплуатации самолёта составляю.

Летим вдоль долины, придерживаемся курса и потихоньку высоту набираем. Наберём, тогда и посветлее будет. Как раз время для разворота на новый курс и подойдёт. Сверюсь с картой, уточню место и только тогда буду крутить в нужном направлении. И только так, постоянно сверяя карту с местностью, можно летать в нынешних условиях. Потом проще будет, когда полетаю над этими горами и немного пообвыкнусь. Они ведь все разные, хребты эти и вершины. Просто к ним присматриваться нужно внимательно, присматриваться, определять и запоминать характерные отличия. Потом всё это будет делаться автоматически, без заострения внимания.

Чем выше забираемся, тем становится светлее. Ну как светлее? Карту читать нельзя ещё, но я её хоть на коленке вижу. Подождём ещё, благо время позволяет. Тарахтим дальше по долине.

Чем меньше остаётся времени до поворота, тем сильнее нервничаю. Темно ещё. То ли не угадали с рассветом, то ли с расчётами немного ошибся. И вставать в круг над долиной нет никакого желания, баки у нас не бездонные, топливо нужно экономить. Эх, вертикальная маловата, добавить, что ли? Добавляю обороты, так, немного, на полпальца, расход увеличивается, но и вертикальная, соответственно, тоже. Я же и ручку на себя слегка поддёрнул, чтобы увеличение поступающей скорости вертикальной составляющей компенсировать.

О, совсем другое дело! Вот она, граница между ночью и днём, чёткая полоса, которую прекрасно видно на ближайшем к самолёту горном склоне. Пересекаем эту невидимую линию, и сразу будто кто-то щёлкает выключателем. Становится светло, приходится прищуриваться, чтобы глаза привыкли к новым условиям. И держать режим, не дёргаться – летим-то сейчас вслепую, на ощупь в самом буквальном смысле.

Проморгался, первым делом показания приборов считал, потом карту с местностью сличил, взгляд на часы бросил, пройденное время засёк. Потом на планшет наколенный глянул, сверился с предварительными расчётами маршрута. Вот он, перевал, наша точка разворота на новую линию пути, впереди слева находится. И с картой совпадает. Осталось только чуть повыше забраться. Я же через него собираюсь перелететь, а не проехать…

Дальше становится проще. Летим почти перпендикулярно хребтам и пересекаем одну долину, за ней другую. И ещё одну, и ещё. Остаётся считать эти долины, чтобы не ошибиться. Так-то мне на Пяндж выйти нужно, но здесь этих речек столько, что попробуй навскидку отличить одну от другой, не получится. С высоты они все одинаковые, пока не привыкну.

К месту припомнилась постановка задачи генералом Ионовым, особенно тот момент, когда он начал местные названия перечислять, все эти перевалы, вершины и районы называть. Послушал-послушал и взмолился:

– Ваше превосходительство, можно помедленнее, я записывать не успеваю…

Ну а как ещё? Попробуй вот так с ходу запомнить все эти названия – Рушан, Шугнан и Вахан. О, Бадахшан! А ещё хребты Сарыкольский и Кухибаланд, озеро Зоркуль, река Бартанг и Шанджанский отряд. Это то, что запомнил, а сколько ещё записал, страницы не хватило. Ничего, лишь бы мне цель на карте намечали, и достаточно для работы. Всё равно, по большому счёту, в небе все эти названия не более чем определённая географическая точка на земле.

А вот и наша долина. Здесь уже светло, а там, внизу, предрассветная темень. Солнышко всё выше и выше, ещё немного, и всю долину до последнего камешка осветит. Как раз долетим до цели…

С местом определился, в нужную долину вышел согласно расчёту, не просчитался и не ошибся. Ну и не заблудился, что особенно радует. Всё-таки ночью лечу, да ещё и район незнакомый. Теперь осталось ждать и лететь. Ждать и лететь дальше. До цели. Солнце за спиной поднимается всё выше и выше, тёмная пелена сползает с горных склонов, прямо на глазах уходит вниз, безуспешно прячется на дне долины. Стараюсь держаться ближе к левому краю долины, там склоны всё ещё в тени прячутся. Ну и я этим воспользуюсь, так нас снизу вообще никто не разглядит.

Появился отчётливый запах гари в кабине. В первый момент забеспокоился, задёргался, но потом сообразил – дым попадает в кабину снаружи. Пригляделся – далеко впереди кишлак догорает. Подробности пока не разглядеть, открытого огня не видно, но дымит отчётливо. Изотов тут же засуетился, фотоаппарат к съёмке готовить принялся. Ну и правильно, потом некогда будет.

Напротив разграбленного и сожжённого кишлака, на левом берегу реки наша цель. Думал, нам их искать придётся, а они далеко не ушли, пересекли Пяндж и тут же остановились на ночлег, расположились нагло, на виду. Ничего не боятся, привыкли к безнаказанности. Даже серо-белый квадратик палатки там разглядел. А вот это то, что нужно! По палатке и буду прицеливаться в первую очередь.

Сразу пересчитал рубеж начала снижения по этой палатке, но так, больше для самоуспокоения это проделал. Чтобы себя чем-то занять.

Ладони в перчатках немного вспотели. При всём своём прежнем опыте я всё-таки волнуюсь, так получается. Но это и не удивительно, первое бомбометание у меня в этой действительности, как-никак. Да и вообще первое, здесь ещё никто ничего подобного не выполнял. Ошибиться никак нельзя. Значит, не ошибусь. Условия идеальные, противодействия никакого не ожидается. Да и какое может быть противодействие, если с подобным никто никогда не сталкивался. Даже если и увидят снижающийся самолёт, то вряд ли сообразят, что это и с какой целью эта штука к ним направляется…

Подходим к точке расчётного начала снижения. Пора! Ещё немного, и будет ясно, не зря ли мы сюда летели? Достаточно ли эффективно на практике всё то, что я в теории государю доказывал?

Прибираю обороты, мотор тут же отзывается на движение РУДа, вздыхает и послушно притихает. Еле слышно рокочет выхлоп за бортом, и даже становится слышно, как шуршит воздух в расчалках. Жду, когда скорость упадёт до семидесяти пяти по прибору, и только тогда плавным движением кисти отдаю ручку от себя. Немного, лишь бы перевести самолёт в пологое снижение. И дальше просто слежу за скоростью, чтобы она так и оставалась на этой отметке. Начнёт расти, уменьшу уголок планирования, упадёт – увеличу угол. Всё просто.

Впереди внизу всё спокойно, нас не услышали и тревогу не подняли. Сейчас, когда подлетели ближе, стало понятно – внизу не один лагерь, а два. Второй из угнанных из кишлака жителей. Пленников. Хорошо, что он чуть в стороне от главного располагается. Опасно всё равно, можем кого-то из них зацепить.

Изотову точно такая же мысль в голову пришла. Переглядываемся с ним, какое-то короткое мгновение смотрим друг на друга и… Продолжаю снижаться на цель. Нужно постараться положить бомбы точнее, вот и всё. А полковник поднимает камеру, щёлкает затвором фотоаппарата…

Скользим по косой от склона, выходим из тени под солнечные лучи. Классический заход на цель со стороны солнца. Попробуй нас разгляди в таких условиях. Да и некому пока разглядывать, спят все внизу.

Взгляд в прицел, поправка в курс, всё внимание на палатку. Остальное фиксируется мельком, но не менее отчётливо. Отмечаю чуть дымящие походные костры, спящих вповалку вокруг них бандитов. Даже дремлющих у костра караульных сумел засечь. Почему-то думал, что бандитов здесь будет много больше. На самом деле оказалось не так. Громкое название «отряд» включает в себя от силы человек тридцать боевиков. Точно сосчитать не получается, они там вповалку спят, но не думаю, что сильно ошибся.

– Приготовились! – командую.

И тут же ловлю на себе взгляд Изотова. Занервничал полковник, заволновался. Ничего, осталось совсем немного потерпеть. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и цель наконец-то вплывает в перекрестие прицела… Пора!

– Сброс! – рявкаю в голос и рву рычаг сброса на себя. Краем глаза контролирую напарника, чтобы не зевнул.

Самолёт вздрагивает, вспухает. РУД вперёд, до максимала, и сразу же вверх, в сторону реки. Мокрая от пота спина леденеет, замирает в ожидании разрывов. Лишь бы всё сработало как надо! Эти несколько секунд словно резиновые, тянутся и тянутся. Вот уже и реку проскочили, уже дымящий кишлак под нами, а внизу тихо. Неужели не сработало?

Удерживаю себя от желания развернуться на обратный курс, продолжаю уходить в сторону от реки и правильно делаю. Бахает там так, что мы с Изотовым вздрагиваем. Через пару секунд всё-таки разворачиваюсь, уже на прямой перевожу машину в горизонтальный полёт и прибираю обороты. Достаточно пока высоты. Иду прямо на дымы, а дымит там хорошо. Ищу взглядом палатку и ожидаемо ничего не нахожу. Похоже, хорошо мы попали! Места разрывов мне хорошо видно, разброс есть, но это и хорошо. Главное, что по центру главного лагеря угодили. О! Какое-то шевеление между воронками вижу! Сейчас ещё немного отрихтуем картинку, сбросим туда же бомбы из боковых карманов…

Глава 2

Высоту не стал набирать, из опыта первого сброса уже понятно, что успеваем уходить из радиуса поражения ударной волной и от разлёта осколков. Прятаться в тени? Ну какая на освещённой стороне долины тень? Никакая. И солнце светит в левый борт, им не прикроешься. О втором лагере стараюсь не думать. Бомбы я постарался положить точно в цель, а долетят ли осколки до пленников… Не должны… И сейчас постараюсь точно отбомбиться…

Иду чётко на разгромленный лагерь, на то самое шевеление. Ещё к боковому окошку наклониться успел, оно оттаивать начало, на бомбы в бортовых карманах глянул, не примёрзли ли? Ничего критичного в глаза не бросилось, значит, всё хорошо. Сейчас и проверю. В крайнем случае открою дверку и рукой в следующем заходе сброшу. Изотов шею вытянул, заглядывает вперёд, пытается что-то разглядеть. Похоже, нам с ним одновременно пришла в головы одна и та же мысль: как там угнанные из кишлака жители? Не зацепило ли их?

– Полковник, вы готовы? – Поворачиваю голову и вижу, что Изотову сейчас точно не до бомбометания. Теперь он к фотокамере прилип, прямо через стекло снимает картинку под нами. Приходится повысить голос: – Господин полковник!

– Что? – Константин Романович с явным сожалением отрывается от камеры и оглядывается на меня.

Да, тут я сам виноват, обмишурился с командой. Придётся исправляться. Показываю рукой на бортовой рычаг сброса с его стороны:

– Приготовиться к сбросу! – Вдобавок демонстративно свою левую накладываю на точно такой же, расположенный у меня под боком. Вижу, что увидел, понял, пришёл в себя, соображать начал. Поэтому уточняю: – Двадцать секунд до цели.

Два этих рычага друг за другом расположены на вертикальной боковой панели кабины. Ошибиться можно, конечно, но для этого постараться нужно. Или все наставления забыть. Они же разные по размеру. Основной, тот, что для подвесок, длинный и массивный. А второй, для карманов, небольшой. Потому что тросики здесь короткие, усилия для открытия замков требуется прикладывать небольшие. Физика…

Что такое эти два десятка мгновений? Проверить, не сбились ли с боевого курса и ещё раз на глазок прикинуть рубеж сброса. Бомбить буду с горизонтального полёта, без снижения и пикирования. С такой высоты и на столь малой скорости совершенно уверен, что положу бомбы прямо в цель.

– Сброс! – Дёргаю рычаг, а сам в это время слежу за полковником, не прозевает ли? Нет, отработал чётко, молодец.

Ухожу по прямой в сторону горного склона, пережидаю разрывы и только потом кручу левый разворот на девяносто градусов по компасу. А если по-простому, то иду параллельно горным склонам обратным маршрутом. Раз уж мы здесь, то почему бы не проверить кое-что? Заодно и в разгромленном лагере успокоятся, решат, что мы улетели. Если, конечно, кто-то там сумел уцелеть. Не увидят нас и начнут шевелиться. Тут-то мы их и подловим.

Боковым зрением вижу обращённый в мою сторону удивлённый взгляд полковника, вздыхаю и объясняю свой манёвр:

– Пролетим немного и посмотрим, где там наша кавалерия?

Константин Романович удовлетворённо кивает и отворачивается, смотрит в окошко. Лучше бы вперёд смотрел. Два моих острых глаза хорошо, но мало ли, просмотрю, не замечу?

Пять минут полёта, десять, пятнадцать. И никого. Изотов уже извертелся в своём кресле, скоро в парашюте дыру протрёт. Понимаю, ещё минута, и буду разворачиваться. Нужно же посмотреть на результаты нашей работы. А ему ещё и запечатлеть их на плёнку для отчёта. Потому и нервничает, оттого и ёрзает.

Всё, пора разворачиваться. Больше двадцати пяти километров пролетели по долине и никого внизу не увидели. Запропали куда-то наши казаки, не успели к назначенному времени. Жаль, некому будет собрать трофеи…

Начинаю разворачиваться на обратный курс, и в этот момент Изотов вытягивает руку:

– Да вон же они!

Возвращаюсь на прежний курс, вглядываюсь вперёд. Понятно, почему я их не увидел. В этот раз солнце со мной сыграло шутку. Лобовое стекло бликует и слепит глаза, вот я неосознанно и старюсь смотреть немного в сторону.

Проходим над отрядом, покачиваю крыльями. Разворачиваюсь, всадники под нами останавливаются, задирают головы, машут руками. Лучше бы поторапливались.

Подходим к разгромленному лагерю.

– Ниже, Николай Дмитриевич, – наклоняется ко мне Изотов. – Ниже! Я снимать буду.

Ниже так ниже, мне не трудно. Стрельбы не опасаюсь, некому уже там стрелять. И потому почти безбоязненно встаю над лагерем в правый вираж. Ну, чтобы полковнику легче фотографировать было. И правильно делаю, потому что в ответ получаю одобряющий жест в виде отставленного вверх большого пальца левой руки.

Ну и сам периодически от управления отвлекаюсь, бросаю быстрый взгляд в левую форточку, пытаюсь рассмотреть картинку на земле. А что там смотреть? Воронки если только. Да они уже и дымить перестали. Но любопытно всё равно, поэтому и смотрю. И за беглецами наблюдаю, вон как они шустро к мосту перемещаются. Эй, стойте! Куда к нашим трофеям помчались?

– Николай Дмитриевич, – обернулся Изотов и неожиданно очень строгим взглядом большого начальника посмотрел на меня.

Ох, не нравится мне этот взгляд. Не напарника я сейчас перед собой вижу, не подчинённого мне помощника, а жандарма, облечённого властью. Полковника! И что-то мне кажется, что сейчас услышу нечто неприятное для себя…

– Да, Константин Романович? – старательно делаю вид, что чрезвычайно занят управлением самолёта.

– Нам срочно нужно опуститься на землю! – строгим безапелляционным тоном заявляет Изотов.

– Что? – даже несколько растерялся я в первый момент. Подумал, что ослышался. – Повторите, что-то я не понял. Наверное, не расслышал вас.

– Нужно опуститься вниз, на землю. – Полковник не спускает с меня строгого взгляда, и я понимаю, что он говорит всё это на полном серьёзе.

– Вы шутите, Константин Романович? – пытаюсь достучаться до его разума. – Вы вниз гляньте, там же сплошные камни! Разобьёмся!

– Не имеет значения, – тем же тоном отрезает Изотов. – И это не просьба, это приказ.

Смотрю на него, потом вниз, через боковое окошко, снова на Изотова.

– Палатку видите? – сжалился надо мной полковник и попытался объяснить причину своего приказа.

Перекладываю самолёт в левый крен, виражу над разбитым лагерем, всматриваюсь в разгромленный лагерь и сразу нахожу взглядом искомое. А что её искать, эту палатку, если я отлично помню, где она находилась.

– И что?

– А тело рядом с ней наблюдаете?

– Наблюдаю, – коротко отвечаю. Вон оно в чём дело, сразу всё становится яснее ясного…

Вот теперь понимаю просьбу Изотова. Тело внизу своей одеждой сильно отличается от остальных убитых. Английскую военную форму невозможно не узнать. Это и есть те самые доказательства, которые мы и должны были найти.

Но и садиться сюда самое натуральное самоубийство. Тут же не земля, а сплошной камень. Булыжник на булыжнике сидит и булыжником погоняет. Здесь площадку для приземления несколько дней расчищать нужно. Нужно осмотреться…

Изотов же продолжает объяснять:

– Там могут быть карты, дневники и записи. Необходимо срочно осмотреть палатку и тело. Иначе освободившееся местное население всё там уничтожит в порыве слепой ярости!

– Так скоро казаки подойдут, они и осмотрят. – Этот вариант сам собой с языка слетает. Очень уж не хочется мне на эти камни садиться. Но уже шарю глазами по долине, прикидываю, куда можно машину приткнуть.

– Я должен лично всё осмотреть, – снисходительно поясняет Изотов. И добавляет: – Опускайтесь на землю. Это приказ.

– Опускайтесь на землю, – бурчу вполголоса. – Что мы, на парашюте, что ли?

Но бурчу так, ради проформы, внутри себя уже согласился с полковником. Казаки могут подобрать бумаги, если они там, конечно, есть. А могут и пропустить. Подобной задачи им не ставилось, это я точно знаю. Они трофейщики знатные, тут не поспоришь, но с профессионалом не сравнятся. А ведь иная бумажка всего моего самолёта может стоить! Придётся садиться.

Стоило только согласиться с полковником и принять решение идти на посадку, как отступили прочь все волнения и переживания за технику. Надо, значит, надо. И весь разговор. Если что, останусь на месте, а казаки мне запасные части привезут. Ищу подходящую площадку и пока ничего приемлемого не нахожу. Внизу сплошь камни и камни. Даже отмелей на реке нет подходящих. Погоди-ка, а кишлак же неподалёку был? Должна же быть там хоть какая-то дорога? Или тропа?

Секунды, и я кружу над саклями. Больших дымов уже нет, всё, что могло сгореть, сгорело, курятся кое-где пепелища сизым дымком, но обзору не мешают.

Самолёт то и дело сильно потряхивает на поднимающихся снизу потоках горячего воздуха. Кидает из стороны в сторону, так и норовит завалить машину на крыло. Похоже, смерть здесь не насытилась или вошла в охотку и хочет собрать дополнительные жертвы.

– Ступай на тот берег, там поживись, – бурчу сквозь крепко стиснутые зубы и ловлю на себе удивлённый взгляд полковника.

Ничего объяснять не собираюсь, просто делаю вид, что не заметил вопроса в его глазах.

Всматриваюсь вниз – и здесь отсутствуют подходящие варианты. Тропа-то есть, но не про нашу честь. Выравниваю машину, иду прямо над ней и вижу – внизу вообще нет ровных и прямых участков. И узкая она, от стены до стены руками дотянуться можно. Да ещё вся в естественных ступенях. А сколько убитых лежит внизу, куда ни глянь, а везде тела и тела. Редко где копошатся оставшиеся в живых, но их настолько мало, что по пальцам двух рук пересчитать можно. Видят нас, задирают головы и замирают. Никто рукой не взмахнул, просто стоят безжизненными столбиками и смотрят.

Всё, дальше по прямой лететь нельзя, дальше склон начинается. Выполняю разворот на сто восемьдесят градусов буквально «на пятке». Вниз больше не смотрю, тягостное там зрелище. Уничтоженный лагерь по сравнению с этим кишлаком райское место.

Зато отсюда хорошо вижу противоположный край долины там, за разгромленным лагерем и правее его метров триста. И заинтересовали меня покрытые травой и низкорослыми деревцами зелёные террасы над речкой. Поток там круто изгибается, уходит влево за эти террасы. А ещё русло разделяется, даже несколько небольших островков имеется. Небольшой правый крен, и самолёт послушно подворачивает на новый курс. Сейчас гляну, может быть, там найдётся что-то подходящее для площадки приземления?

Снижаюсь, прибираю обороты, лечу на минимальной скорости. Да какое там лечу! Скорее, парашютирую. Расстояние плёвое, если снижаться по-нормальному, то точно промахнусь и пройду мимо. Поэтому только так – газ на себя до упора, гашу скорость и отдаю ручку от себя. Аппарат клюёт носом, тут же его поддёргиваю и отпускаю, поддёргиваю и отпускаю.

Основная часть бывших пленников уже успела перебраться по мосточку на правый берег реки, нам навстречу попадаются жалкие единицы запоздавших. Они пугаются низко летящего самолёта, падают на землю, закрывают головы руками. И правильно делают…

Метрах на десяти добавляю обороты и перевожу машину в горизонтальный полёт. И внимательно всматриваюсь вниз. Острова точно не подойдут, а вот нижняя терраса…

Есть небольшой пятачок травы на склоне, есть! И трава зелёная не по-осеннему. Здесь зима только наверху, в горах, а в долинах ещё лето, тепло, температура воздуха далеко за плюс двадцать, не сравнить с нашим промозглым Северо-Западом. Так что нечего удивляться наличию зелени, не первый день в Туркестане нахожусь.

Ну что? Рискнём? Повторим знаменитую пайперовскую посадку на ограниченную площадку? Сколько там пробег был? Метр? Аэродинамика моего самолёта ничем не хуже американской машины, а скорости ещё меньше. И держится мой самолёт в воздухе тоже отлично. Насчёт метра не обещаю, но посадка на склон, поэтому в десятку постараюсь уложиться.

И переусердствовать нельзя, потому что чем меньше скорость, тем круче угол атаки и сильнее перегрузка на посадке. Ну и в довершение шасси у моего самолёта слабее, это да. Так что есть хорошая вероятность его подломить. Я, конечно, всеми силами постараюсь этого избежать, но приготовиться к худшему не помешает. Что ещё плохого имею? Да главное – моторчик больно дохлый. Но тут уж какой есть, выбирать мне было не из чего. И так самый лучший использовал. А хорошее-то хоть есть? Конечно! На посадку мощность мотора никак не влияет. Вопрос в другом: взлететь-то потом смогу?

Делаю ещё один проход над площадкой, самым внимательнейшим образом осматриваю её. Понятно, что всего увидеть не смогу, просто не получится, но и уже замеченного достаточно, чтобы сделать предварительные выводы. Остальные будем делать после посадки. Опять же, подойдёт отряд, и казаки помогут расчистить площадку от камней для взлёта. В общем, решение принято, буду садиться. Короткий взгляд на слабо дымящий кишлак для уточнения ветра. Ну хоть здесь повезло, ни дуновения. Осталось Изотова проинструктировать:

– Константин Романович, – окликаю полковника, а сам от пилотирования не отрываюсь. Потому что высота небольшая, нельзя отвлекаться. А то… Нет, подобное лучше вслух не произносить, да и вообще о таком не думать.

– Да? – всем телом поворачивается в мою сторону Изотов.

А ведь нервничает жандарм, сильно нервничает. Пусть и старается вида не показывать, а бледность и выступившие на лбу капельки пота никуда не спрячешь.

– Сейчас сидите прямо, никуда не дёргаетесь, не наклоняетесь, вопросами меня не отвлекаете. Это понятно?

– Понятно, – коротко отвечает Константин Романович.

И только так, как бы смешно это ни звучало. Самолёт у нас лёгкий, скорости сейчас будут минимальные, любое движение в сторону может нарушить шаткое равновесие и, как следствие, создать кренящий момент.

– Как только коснёмся земли, тут же расстёгиваете ремни и выскакиваете наружу. В быстром темпе начинаете таскать камни и укладывать их под колёса, чтобы самолёт назад по склону не скатился и не упал в реку, – продолжаю инструктаж. – Вам ясно?

– Так точно! – отрапортовал полковник и выпрямился. И замер оловянным солдатиком.

Вот так! Вроде бы осознал.

– Ну и хорошо, – кивнул головой. Уверен, что Изотов заметил мой одобрительный жест.

Далеко не ухожу, незачем время тянуть и топливо тратить. Разворачиваюсь над рекой, сразу занимаю посадочный курс с расчётом произвести посадку в самом начале терраски. Здесь, на краю довольно-таки крутого обрывчика, камней меньше, они все вниз скатились. И растительности почти нет, она тоже чуть выше. Я потому-то сразу внимания на эту площадку и не обратил, что её почти невозможно заметить. Узкая полоска вдоль обрыва, да и то одно крыло над ним окажется. Ничего, и не из таких передряг выбирались!

Высота всё та же – десять метров. Иду в горизонте на минимальной скорости, самолёт становится валким, приходится энергично работать ручкой управления, чтобы держать его ровно.

Пора! Малый газ, скорость ещё больше падает, вот-вот свалимся на крыло. За мгновение до этого отдаю ручку от себя и начинаю снижаться. Высота быстро уменьшается. В паре метров от земли гашу вертикальную, увеличиваю тангаж и добавляю обороты мотору, чтобы удержать машину и не свалиться.

Нос задирается вверх, площадку вовсе не вижу, близость земли контролирую боковым зрением. И стараюсь идти без кренов. Горизонта здесь нет, поэтому больше полагаюсь на опыт.

Казалось бы, что такое два метра высоты для любой летающей техники? Пустяк? Вовсе нет. Даже с десяти сантиметров можно грохнуть аппарат так, что крылья сложатся. Утрирую, конечно, но приходилось видеть, как после подобного фортеля обшивка под центропланом волнами шла. Потом замучаешься его восстанавливать. Так что дальше придётся попотеть.

Прибираю обороты – скорость падает, самолёт проседает. Слишком быстро он снижается? Значит, ручку на себя. Но не перетянуть. Медленно подходит к земле? Это тоже плохо, скорость быстро уменьшается, сопротивление-то сейчас ого-го какое.

Вот таким образом и приходится работать, прибирая или добавляя на комариный хобот обороты мотора, работая ручкой на пикирование или кабрирование. Нет, неточно выразился. Какое ещё пикирование при такой посадке? Только кабрирование. Просто изменяю положительный угол тангажа, так скажу. Оно вернее будет. Делаю его чуть больше или чуть меньше, только и всего.

Ага, без опыта попробуй повторить. Захочешь, и ничего не выйдет, сложное это дело. Это не джойстиком под контролем вычислителя пилотировать…

И про хвост нельзя забывать ни в коем случае! А то приложишься в забывчивости о землю хвостовой балкой. И настанет кирдык. Самолёту уж точно. Потому что после такого носовая часть со всего маху просто рухнет на землю. Последствия нетрудно себе представить.

Перед самым касанием убрал обороты и дёрнул ручку на себя, тем самым окончательно погасил поступающую и почти окончательно вертикальную скорости. Ручку сунул вправо, педаль тиснул влево, чтобы параллельно склону оказаться, а высоты уже оставалось буквально сантиметр. Ну или чуть меньше. Но никак не больше, это точно. Ещё успел крепко зубы сжать, чтобы язык не прикусить. А справа обрыв! И беснующийся на камнях бурный поток воды…

И всё равно касание получилось очень жёстким. Ну и что, что самолёт у меня пустой? Плюхнулись так, что стойки жалобно скрежетнули деформируемым металлом. Хорошо, что не дзинькнули лопнувшим железом. Подобный звук означал бы полную катастрофу. Или это дерево в местах крепления жалобно взвыло от такой нагрузки?

Сразу же после касания вернул ручку и педали в нейтральное положение. Подпрыгнули… Невысоко. И сразу же тяжело плюхнулись. Тут же левую педаль вперёд, самолёт послушно задирает нос вверх, параллельно пологому склону, и останавливается. Почти…

Мотор на оборотах малого газа работает, винт гонит поток плотного воздуха назад, и только это спасает машину от сползания в обрыв. Тем не менее вроде бы как начинаем еле заметно двигаться в обратном направлении. Всё-таки сползаем! Я рву замок привязных ремней и тороплю полковника:

– На выход!

– Сейчас, сейчас, – суетится Изотов и никак не может открыть замок двери. – Чёрт, чёрт! Есть!

Константин Романович самым буквальным образом вываливается наружу и пропадает из поля моего зрения. Я выпрыгиваю следом за ним, задержавшись буквально на мгновение. А мотор пусть продолжает работать, ничего с ним не случится.

Оцениваю результаты посадки и целостность планера, оглядываюсь в поисках камней…

Только что их было очень много и вдруг все куда-то исчезли!

Бах! Это Изотов бухает первым камнем прямо по ободу. Чертыхается и тут же перекидывает тяжёлую каменюку под колесо. Самолёт тихонько вздрагивает, стойки шасси вздыхают, скрипят, вращение колёс останавливается…

Но тут же одно из них приходит в движение. Самолёт тормозит одним колесом, а второе начинает медленно прокручиваться и медленно-медленно разворачивает аппарат.

– Ещё камни нужны! – поторапливаю замершего было полковника и наконец-то вижу подходящий булыжник буквально у себя под ногами. Где были мои глаза?!

Выдираю его из земли, нещадно ломая ногти, пихаю под свободное колесо. И тут же бегу к следующему. Чем больше камней уложим под колёса, тем надёжнее будет. Ну и убирать нам потом меньше…

Глава 3

Дутики обложили солидной горкой, чтобы наверняка, чтобы колёса не перепрыгнули через камни. Заключительную точку в этом нелёгком и грязном деле поставил Константин Романович – принёс плоский тяжёлый осколок и заблокировал им хвостовой костыль. Китель на животе измазал, покраснел от нагрузки как помидор, но справился. Выпрямился, устало выдохнул, с хрипом и свистом в груди, осмотрелся и не нашёл, на что можно присесть. Облокотился осторожно и аккуратно на стрингер фюзеляжа, чтобы обшивку тканевую не продавить, тыльной стороной кисти смахнул пот со лба и устало произнёс:

– Надеюсь, теперь уже точно никуда не скатится.

– Надеюсь… – Почти всю его фразу больше по движениям губ угадал, чем услышал.

Мотор-то продолжает рокотать выхлопом, винт так и шелестит, режет прозрачный горный воздух. Занырнул в кабину, чтобы перекрыть топливный кран и зажигание выключить.

Щёлк, и винт послушно замирает. По инерции сделал пару оборотов, не больше. Компрессия пока хорошая, поэтому и выбег минимальный. Свободного вращения у нас нет, не та конструкция.

По ушам тишина ударила. В первый момент даже как-то растерялся, почему так тихо. Но услышал грохот воды по камням и успокоился. Просто слух привык к монотонному рёву мотора и не сразу переключился на обычное восприятие.

Вылез из кабины, посмотрел в спину убегающему к дымящемуся лагерю полковнику. Посмотрел в ту сторону, откуда к нам должно подкрепление подойти, закономерно никого не увидел. Потому что солнце прямо в глаза светит, слепит, пришлось ладонь козырьком ко лбу приставлять. Но и это не помогло.

Ну, нет и нет, подойдут, никуда не денутся. Упёрся ладонью в борт, покачал самолёт. Стоит крепко, даже не шевельнулся. Наклонился, осмотрел стойки – как там раньше было? Визуальным осмотром установлено отсутствие сколов и трещин металла? Да, вроде бы так и есть. Ну вот почему-то захотелось казённым языком технических формулировок хоть немного вернуть ту мою прежнюю жизнь. Скажу честно, получилось так себе. Скорее грустно, чем весело. Настроение точно не поднялось

Ещё раз осмотрел стойки, центроплан, покачал туда-сюда крылья. Всё нормально вроде бы как. А вот стойки ушли. Просели. То есть всё-таки деформировались. Но винт землю не цепляет, значит, взлететь сможем, и это сейчас самое главное.

Ещё раз посмотрел на восход, потом на копошащегося у скомканной палатки полковника. Перевёл взгляд на разгромленный лагерь бандитов, на продолжающий дымить на той стороне реки кишлак, хмыкнул и полез в нагрудный карман.

Пистолет привычно лёг в ладонь. Тёплый металл нагрелся, ластится, словно котёнок, только что не мурчит. Дослал патрон, поставил на предохранитель. Ещё раз оглянулся по сторонам, никого. А слышать я никого за рёвом воды не слышу.

Так, на улице не жарко, раздеваться не буду, так в куртке и пойду. Шарфик со шлемом только в кабину закину…

Обошёл вокруг самолёта, на ходу осмотрел фюзеляж, крылья, оперение. Мало ли осколком достало? Обрадовался, когда ни одной пробоины не увидел. Через распахнутую настежь правую дверку вытащил камеру, повесил её на плечо. Прикрыл дверцу. Вроде бы всё вокруг спокойно.

Убирать пистолет обратно в карман не стал, так и пошёл с ним в руке вслед за Изотовым. Прикрою его на всякий случай. Потом ещё обязательно нужно будет место бомбардировки осмотреть, контроль произвести. Мало ли? Изотов обо всём в своём служебном рвении забыл, об опасности тоже. Понимаю его, про фотоаппарат напомню. Нужно же будет итоги моей работы продемонстрировать государю?

Чтобы спуститься с терраски, пришлось какое-то расстояние пройти вверх, параллельно течению реки. И только потом спрыгнуть на крупную осыпь, чтобы пойти к мосточку. Понимаю, что осыпь – дело опасное, но здесь она небольшая, а ногу подвернуть я не боюсь. У меня и обувка подходящая для походов по таким вот горам, и физическая подготовка с растяжкой в норме. Да и ловкости достаточно….

Прыгнул на камни, взмахнул руками, стараясь не свалиться и удержать равновесие, камни под ногами поехали вниз по склону, ну и я с ними. Недолго скользил, всего-то метра полтора, но от хулиганства своего удовольствие получил неимоверное. На ходу ещё перескочить удалось с мелких на более крупные. На них, как на доске, прокатился. А хорошо быть молодым…

Вылезшие погреться на солнышке ящерки юрким веером прыснули в стороны и скрылись из глаз. Уже оклемались после устроенного мною шума. Вот уж кого не хотел обидеть, так это зверьё бессловесное и ни в чём не виноватое.

И птицы в небе появились, закружились вдалеке, в сторону разорённого кишлака постепенно смещаются, чуют поживу.

Шёл к мостику и головой крутил. Старался и местность нас окружающую, и особенно разбитый лагерь из поля зрения не выпускать. Специально пока не присматривался, всё равно далековато, но оно как-то само у меня выходило, его на контроле держать. А там и полковник своей широкой спиной в поле зрения попадал. Ну и на кишлак ещё быстрые взгляды бросал. Интересно же, вот так, чтобы рядом быть, ни разу не случалось. Да и опаска некоторая, честно говорю, присутствует. Кто их знает, этих горцев? Мало ли что у них может быть на уме после подобного? Пальнут из-за дувала, и всё. Или толпой накинутся на белого человека, и тоже… Всё…

Несмотря на оглушающий грохот воды в реке, со стороны кишлака то и дело пронзительный женский вой пробивается. Понятно, вон сколько там убитых я сверху наблюдал.

Тошнотворные запахи дерьма и крови почуял задолго до приближения к разгромленному лагерю боевиков. Прикрывать нос рукавом или платком не стал, привыкать нужно. На войне всё-таки.

Иду дальше, головой по сторонам кручу. До мостика шагов сорок не дошёл, на еле заметной натоптанной развилке повернул налево, пошёл вдоль реки. Ещё немного, и до разбитого лагеря дойду, посмотрю, удалось ли хоть что-то Изотову обнаружить. Впрочем, уже вижу, что он на одном месте долго сидит, ещё и бумаги какие-то в руках держит. Значит, повезло полковнику.

На обычном с виду камне, как на ледышке, неожиданно поскользнулся, нога почему-то съехала. Упасть не упал, но равновесие с трудом удержал, пришлось извернуться и руками взмахнуть. Хорошо ещё, что пистолет не выпустил, а то улетел бы куда-нибудь, ищи его потом. Но свободной рукой пришлось в землю упереться.

А там, прямо перед глазами, фрагмент плоти… Обрывок кишок. В серой грязи под цвет местного камня, внешне неотличимый от мелких камушков. Так бы и не заметил, если бы он не попал мне под подошву и капли сукровицы из него не выступили.

Отшатнулся, выпрямился, сглотнул скопившуюся во рту тягучую горькую слюну. Желудок никуда не прыгнул, и не такое видеть доводилось, но зрелище всё равно нехорошее. Отвернулся, глянул по сторонам, уже понимая, на что нужно обращать внимание. И ещё раз сглотнул слюну – много тут подобных фрагментов, много. И пистолет можно убрать, уже некому тут контроль проводить.

Так и пошёл дальше, тщательно выбирая место, на которое можно поставить ногу. Нет у меня желания по человеческому мясу ходить. Пусть даже это мясо наших врагов…

Обогнул неглубокие воронки – в каменистом твёрдом грунте ямки совсем невпечатляющие. Зато наверняка осколков от камней было море, вон как взрывной волной это место вылизало, хоть взлетай с него.

– Камеру забыли, Константин Романович. – Не стал пугать увлечённого записями Изотова, окликнул его на подходе.

Прошёл мимо изорванной в клочья палатки. Или не палатки, а подложки. Саму палатку взрывная волна не пощадила. А все вещи, что лежали под этой войлочной подложкой, уцелели, она камнями по периметру была привалена. Войлок… Защита от змей или скорпионов, наверное…

– Давайте её сюда, – протянул тот, не глядя на меня, свою грязную руку. Не хочет или не может оторваться от найденных бумаг.

– Нашли что-то ценное? – передал ему фотоаппарат. – Не зря рисковали?

Глянул мельком на залитый кровью иссечённый осколками френч. Да это же тело без конечностей… А хорошо я попал!

– Нашёл, нашёл, – отмахнулся полковник и даже глаз не поднял. – Не зря, совсем не зря! Займитесь пока чем-нибудь, Николай Дмитриевич, не отвлекайте от дела. Погуляйте минут двадцать, я как раз закончу здесь работать.

Это он так вежливо меня послал? Лишь бы не отвлекал? Отлично!

Обернулся, периферийное зрение сработало, что-то заметило, какая-то неучтённая помеха за рекой появилась. А это запоздавший отряд объявился. Как раз к мосту подъезжают, неторопливой такой трусцой. Не спешат, черти мохнатые.

Ну, моё дело сторона, я для них по службе никто. Зато у нас тут целый полковник присутствует, пусть он и разбирается с ними. А я похожу, посмотрю, послушаю…

За мост не ходил, на сгоревший кишлак я и сверху достаточно насмотрелся. А вот Изотов с сопровождением туда чуть позже наведался. И запропал надолго. Что уж там делал, не знаю, расспрашивать и проявлять любопытство по его возвращении оттуда не стал. Не моё это дело. Моё вон, на террасе стоит, крылья по сторонам раскинуло и отдыхает. Но догадаться догадался. Один только вид распухшей от бумаг командирской сумки всё объяснил. Он там показания с местных жителей снимал, так полагаю.

Казаки побродили по берегу, повздыхали, покосились в мою сторону с осуждением во взглядах. Не утерпел, спросил, почему. Больно уж любопытно стало, почему такое осуждение?

– Нехорошо, ваша светлость, казаков без добычи оставлять. Столько времени угробили на осмотр, и всё зря, ничего стоящего не нашли, – отозвал меня в сторону урядник, чтобы пояснениями своими не умалять княжеское достоинство. – Неужели нельзя было как-нибудь поаккуратнее сработать? Местные говорят, это у них не первый сожжённый кишлак был на нашей стороне, поживились они тут хорошо. Добра награбленного полные хурджуны были. И где оно всё?

– Какие ещё хурджуны? – удивился и переспросил. Мысль какая-то важная промелькнула, но успел ухватить её за кончик и держу вот теперь, чтобы не улетела. А вопросом время выигрываю, чтобы разобраться с ней и додумать.

– Сумки такие перемётные, – начинает говорить казак и поглядывает при этом на меня этак немного снисходительно. – Через плечо их носят или, если большие, на лошадях или верблюдах перевозят.

– Что-то я здесь, – демонстративно оглядываюсь по сторонам, – никаких останков лошадей не наблюдаю. Говорите, вы всё здесь осмотрели? И ничего не нашли?

Подхорунжий зависает, смотрит на меня какое-то время, потом приходит в себя, крякает и неожиданно сильно смущается. И, чтобы скрыть своё смущение, оборачивается и кричит во всю свою лужёную глотку, перекрывая голосом грохот речной воды:

– Пахомыч, лошадей ищите! Быстро!

И следом уже мне, с восхищением и явно возросшим уважением в голосе говорит:

– Ну, ваша светлость! Если найдём, то долю вашу лично отбирать буду.

– Давай для начала найдём, – говорю с самым серьёзным видом. – Нехорошо делить шкуру неубитого медведя. Удачу спугнём.

– Разрешите выполнять? – подобрался казак и неожиданно приложил руку к папахе, козырнул.

– Выполняйте. —Копировать его жест не стал, у меня на голове шлема нет. А к пустой голове, как говорят, руку не прикладывают. Ну, в смысле не к пустой, а к непокрытой. В общем, вы поняли, да?

– Ваша светлость, а позвольте вопросец задать? – обернулся и притормозил урядник. – У вас случайно казаков в роду не было?

– Были, – не отказываюсь. – Давно, правда.

– От это дело, – расплывается в улыбке лицо урядника. – Мы же, я же… Сразу понял, что вы нашего роду-племени, казацкого!

Лошадей не нашли. А вот место, где их прятали, всё-таки обнаружили. Далеко, правда, даже я это место сверху не видел, не долетали мы туда. Получается, кто-то из разбойников присматривал за четвероногим транспортом, услышал взрывы и от греха подальше увёл невеликий табунчик.

Упускать добычу казаки не захотели, тут же отрядили в погоню пятерых товарищей. Всех остальных припахал себе в помощь. Неужели мы с полковником будем камни из-под колёс убирать, когда вокруг столько рабочей силы? Ну и самолёт развернуть и перекатить помогут заодно. И придержат, пока мотор обороты наберёт.

Дожидаться результатов погони не стали. Мне тут вообще нечего было делать, полковнику тем более. У него трофейные ценные бумаги, о содержании которых нужно было срочно доложить кому-то. Кому именно, я не стал уточнять. В конце концов, это государственное дело, жандармские секреты и прочее. Ещё и в это влезать? Увольте.

Пока полковник с урядником какие-то свои вопросы решали, я перемерял шагами всю террасу, прикинул варианты взлёта. Освободившегося после инструктажа казака озадачил расчисткой площадки от камней. Хорошо, что объяснять и настаивать не пришлось, одного моего слова хватило. Похоже, сегодня мой авторитет среди казаков приподнялся на две большие ступени. Одна – когда они увидели результаты бомбометания. Вторая – подсказка с лошадьми…

Казаки мудрить не стали, прошлись цепочкой по террасе, собрали да и покидали все камни в обрыв. Быстро и без хлопот.

Убрал из кабины всё лишнее, инструмент, запасные части. Даже баночки с лаком и клеем пришлось выложить.

Высокогорье, как-никак. Взлёт и посадка имеют свои особенности. Нужно учитывать низкую плотность воздуха, чуть меньшее количество кислорода. Всё это в той или иной степени влияет на длину разбега и работу мотора. Если вкратце, то тяга падает, а дистанция разбега увеличивается. Чем выше в горах находится аэродром, тем больше получаются эти значения. И повлиять я на эти факторы никак не могу. Но зато могу разгрузить самолёт, уменьшить взлётный вес и хоть как-то компенсировать эти величины.

Так что пришлось и парашюты оставить на земле вместе с сиденьями. Своё кресло только не тронул, без него мне с управлением не справиться никак. Короче, ободрал кабину по максимуму, оставил только наружную обшивку. Да, варварство, но по-другому нам не взлететь.

Зато вес самолёта хорошо так уменьшился. Можно бы ещё и топливо слить, по расчёту его у нас чуть больше потребного, но подумал и решил не сливать.

Парашюты не бросим, казаки их привезут. А без сиденья придётся обойтись. Потом что-нибудь обязательно придумаем. А пока полковнику придётся на полу кабины посидеть. Или полежать. Да, предлагал ему назад с казаками добираться, но Константин Романович отказался наотрез. Мол, документы, что удалось найти, слишком важные. Чем быстрее об их содержимом узнают в столице, тем лучше для Отечества. Вот так и сказал, и прозвучало это у него без всякого пафоса…

Удивительно, но полковник верит в меня, в мои способности и в самолёт. Убеждён, что у меня получится взлететь, и не испытывает при этом ни капли сомнения.

Совместными усилиями дружно перекатили самолёт к началу террасы, поставили у самого края. Пришлось инструктировать казаков, за что можно руками хвататься, а за что нельзя ни в коем случае. Само собой, тут же послышались шуточки, смешки. Весело хлопцам, а мне вот немного не по себе. Маловата площадка, маловата. Пусть и разбегаться будем под уклон, и обрыв за террасой имеется, но он не высокий, всего-то метров десять.

Ещё раз обошёл по кругу самолёт, тщательно осмотрел перед взлётом. В который уже раз провёл инструктаж, показал казакам, как правильно нужно будет удерживать машину. Повторил с урядником команды – на мою отмашку рукой он даёт сигнал подчинённым отпускать аппарат. Даже отрепетировали этот момент несколько раз.

Нервничаю, но это нормально. Был бы у меня мотор мощный, как у восемнадцатого пайпера, в те же девяносто пять лошадок, я бы сейчас и не парился. Взлетел бы, как и он, с трёх-четырёх метров, и всё.

Открыл подачу и подкачал топливо насосом. Оглянулся на казаков, кивнул уряднику:

– Держите!

И нырнул в кабину. Левая рука сама собой проверила положение РУДа, потянула его на себя. Установил угол зажигания на позднее. Кивнул Изотову.

– Контакт! – кричит полковник, доворачивает винт до момента начала сжатия.

– Есть контакт! – щёлкаю тумблером зажигания.

– От винта! – рывком проворачивает пропеллер Изотов и тут же отпрыгивает назад.

А хорошо, что у нас мотор новый, налетали на нём всего ничего, наработка мизерная. Схватился сразу. Ну да к этому я уже привык, сам же регулировкой занимался. С помощью Тринклера, конечно.

Пока угол зажигания менял на нормальное, Изотов уже в кабину забрался и дверкой хлопнул. Глянул на него, а он на полу распластался, одной рукой к груди командирскую сумку с документами прижимает, второй в шпангоут кабины вцепился. Бледный что-то полковник, понимает всё. Смотрел большими глазами, как я из кабины всё лишнее выкидывал.

Но пытается мне с пола улыбнуться, подбадривает. Молодец! И держится отлично, и с запуском на пять справился.

Тарахтим, прогреваемся. Заодно и топливо немного вырабатываю.

Рулями поработал, отклонения на соответствие проверил, осмотрелся по сторонам, визуальную линию разбега для себя наметил.

Буду считать, что мотор прогрел. Затягивать смысла нет, поэтому…

Поехали! РУД вперёд толкнул, мотор обрадовался, подхватился, обороты начал набирать. Изотов на полу закрестился и еле слышно молитву забормотал. Понимаю, страшно. Да и мне тоже не очень весело сейчас. Но страха уже нет, ушёл он, сдуло его воздушным потоком от винта. Сейчас у меня один путь – только вперёд.

Ручку отдаю от себя, левой рукой придерживаю РУД на упоре. Сейчас, согласно инструктажу, при отклонении руля высоты вниз казаки должны приготовиться отпустить самолёт из своих цепких лап. Цепких, потому что умудряются удерживать аппарат на месте.

Всё, пора! Отмашка в окно уряднику, самолёт вздрагивает, опускает нос и прыгает вперёд. Вот что значит полностью облегчить его перед взлётом!

Терраса ровная, скорость набираю быстро, но расстояние маленькое, и вот он, обрыв, прямо передо мной. Вот сейчас становится по-настоящему страшно. За обрывом пустота, чуть дальше бурливая река и острые камни долины. А мы всё разгоняемся и разгоняемся. Давлю в себе желание потянуть ручку на себя. Чтобы отвлечься на мгновение, перевожу взгляд на полковника. Сколько холодной решимости в его широко распахнутых глазах…

И тут же снова смотрю вперёд. Только сейчас уже не страшно. И обрыв приближается пусть неотвратимо, но достаточно медленно. И скорость растёт нормально, успеваю бросить взгляд на указатель. И давление на ручку выросло. Значит, крылья уверенно начинают опираться на воздух!

Перед обрывом слегка ослабляю усилие на ручке, но только слегка, пробую воздух на плотность. Поддёргиваю самолёт, задерживаю дыхание, и мы срываемся с кромки…

Проседаем вниз метров на пять и останавливаемся на этой высоте. Самолёт идёт ровно и продолжает разгоняться. Вот теперь можно и высоту начинать набирать. И я буквально по миллиметру начинаю брать ручку на себя. Сначала компенсировал провал, потом полез выше.

Какая-то необычность царапнула зрение, бросил короткий взгляд влево. Идём вдоль реки и почти вровень с кишлаком по высоте. Стоит там небольшая кучка уцелевших жителей, смотрят мне вслед. Руками не машут, рты не раскрывают. Просто молча смотрят.

Проходим над верхушками деревьев, скорость восемьдесят пять по прибору – иду в набор. Положительную вертикальную выдерживаю по скорости. Падает она, слегка отдаю ручку от себя, растёт, значит можно увеличить набор. Самолёт лёгкий, поэтому крутить виражи над долиной не понадобилось. Как раз к выходу из долины удалось забраться выше снежных вершин. Встаю на обратный курс, продолжаю постепенный набор высоты и иду домой…

Глава 4

Казалось бы, зачем набирать высоту и жечь драгоценное топливо? Ведь горы вот они, под крылом. Заберись выше макушек и лети себе дальше спокойно. И в ус не дуй, как говорится. А если облака неожиданно нагонит? Над горами погода меняется молниеносно. Только что солнце светило в синем небушке, а вот уже его и не видно. А вместо него хмарь серая волнуется и клубится, горы облачностью от макушек до предгорий сплошняком затянуты.

В облаках я пока ещё не готов летать по причине отсутствия на борту оборудования, необходимого для определения положения самолёта в пространстве. Хорошо завернул? То-то…

Но слова словами, а смысл остаётся тот же: лучше забраться повыше и лететь себе спокойно. Там и болтает поменьше, и видимость побольше. Про ориентировку забывать не следует, горы всё ещё для меня все на одно лицо. И ветер никуда не делся, снос учитывать нужно обязательно. А как его без приборов учтёшь? Только визуальным образом. Вот она, ось самолёта, вот намеченная линия пути, и отклонения от неё за определённый участок времени как раз и показывают этот самый снос. Просчитываем маршрут и берём поправку в курс.

Сложно? Может быть. Но без этого можно заблудиться и улететь куда-нибудь… За границу, например, в Афганистан. Ох они нам и обрадуются…

Кстати, был в своё время подобный случай в прошлой жизни. Ребята в Афгане на Ан-24 вот так обмишулились. Вышли по заданию на точку, связи нет, вышка молчит, на аэродроме этом в первый раз, приняли решение садиться. После посадки порулили на стоянку. Аэродромы все на одно лицо, поэтому спохватились, когда увидели бегущих наперерез вооружённых людей. Тогда только и сообразили, что и форма на бегущих чужая, и оружие не наше, да и самолёты на стоянке сильно отличаются от своих. РУДы на взлёт сунули и ушли прямо с магистралки. Повезло…

В общем, всякое бывает.

Кстати, а расход? Нельзя забывать о том, что на высоте расход ниже, а возможности для манёвра в случае отказа двигателя увеличиваются. И повышается шанс на благополучное покидание…

Стоп, стоп, стоп! Про покидание не нужно, парашюты-то я оставил на земле…

Вроде бы и невысоко летим, а холодно. Наверное, потому, что вершины гор все в снегу. Ну а почему же ещё? Уж точно не по причине высотности. Про понижение температуры с подъёмом на высоту помните? Ну и молодцы.

На точку вышел точно, с рубежа приступил к пологому снижению. Изотов приподнялся, посмотрел вперёд, увидел знакомые места и приободрился:

– Никак долетели, Николай Дмитриевич? А я, признаться, не верил.

– Ну и зря, – вздохнул. – Но вы рано обрадовались, нам ещё лететь и лететь.

– Тогда я ещё немного полежу. – Полковник вернулся на пол, прикрыл глаза.

Покосился на Изотова. Вот человек! Лежит, расслабляется. Фаталист, одно слово. Не верил, что получится взлететь, но в самолёт полез. Как я его ни уговаривал остаться для облегчения аппарата, а не уговорил. Упёрся полковник и наотрез отказался оставаться с казаками. Документы для него важнее наших жизней. И даже на выкинутые из кабины перед взлётом парашюты не прореагировал. Ну, нет и нет, ему и без них на полу неплохо.

Потому что не осознаёт до конца сложившуюся степень риска. И хлебнул бы полной ложкой дерьма, если бы не мой прошлый опыт, не мои навыки и хороший багаж подобной практики. Как вспомню, на что порой приходилось идти, так вздрогну. И это не шутки. Правда, нужно отдать должное лётному составу, знания и мастерство выручали. К сожалению, не всех, Царствие Небесное ребятам… Жизнь порой такое подкинет, что и не выкрутишься…

Я-то нашу площадку издалека увидел, но расслабляться даже не подумал. Пока не зарулим на стоянку, пока мотор не выключим, никаких расслаблений не должно быть. А Изотову за эту его преждевременную фразу насчёт «долетели» потом обязательно весь мозг вынесу! Сглазить ведь мог запросто!

В долине воздух прогрелся, стало тепло в кабине, стёкла оттаяли, засопливили потёками. С трудом дотянулся до лобового, протёр снятой с руки перчаткой. А больше потому что нечем – всё, чем можно было бы воспользоваться для протирки, выкинул из кабины.

С прямой вошёл в глиссаду, приготовился к посадке. Самолёт лёгкий и сам по себе, а тут ещё и топливо выработали. На посадочном восходящие потоки образовались, аппарат категорически отказался снижаться. Пришлось в самом буквальном смысле его заставлять вниз идти. Ну и болтало при этом знатно. Бедняга Изотов пробовал поначалу удержаться одной рукой, да не вышло у него ничего. Смотрю, сообразил, сумку под куртку спрятал, лягухой на полу раскорячился, себя зафиксировал и наконец-то перестал туда-сюда болтаться.

Да-а, ощущения препоганейшие! Идём по прямой и вдруг напарываемся на термик. Представьте жёсткий удар снизу, от которого самолёт вспухает, пытается задрать нос, лезет вверх и мгновенно теряет скорость. Она у него и так низкая, посадочная. Давлю его вниз, добавляю обороты, чтобы не свалиться на крыло, земля-то вот она, рядом. Это на эшелоне потери скорости можно не бояться, эту машину ещё нужно постараться уронить. А если и удастся подобное, то стоит только отпустить управление, и самолёт сам выровняется и выйдет из сваливания или штопора.

Отвлёкся. В общем, добавляю обороты, придавливаю аппарат, стараясь удержаться на глиссаде, и тут мы выскакиваем из термика в обычную атмосферу…

Обороты повышенные, ручка отдана вниз, и самолёт радостно устремляется к земле!

Приходится действовать в обратной последовательности. И всё это проделывать в быстром темпе, на посадке клювом щёлкать некогда. Раз щёлкнешь, зевнёшь, а второго уже не понадобится…

В общем, прибираешь обороты, тянешь ручку на себя и тут… Правильно! Очередной восходящий поток. И таким образом работаешь до приземления. И вылезаешь потом из самолёта мокрый, словно та самая пресловутая мышь…

А ещё то и дело взгляд вперёд, на землю, бросаешь, не выскочит ли в последнюю минуту на поле перед самолётом какой-нибудь урод, когда уже не отвернуть и не уйти в сторону…

А ведь ждут нас, оцепление уже стоит.

Его проблемы? Как бы да, если бы аппарат у меня не таким лёгким был. Урода-то мы собьём и даже в фарш порубим винтом, но и самим тоже нехило достанется. Может и такое случиться, что машину потом очень долго восстанавливать придётся. А у меня нет в запасе столько времени, мне работать нужно, приказ его императорского величества выполнять.

И приземление пришлось рассчитывать по-другому. Воздух горячий, самолёт лёгкий, на выравнивании между крылом и землёй образуется плотная воздушная подушка. Поторопишься, выровняешь раньше, и скользишь на этой подушке долго-долго, пока скорость не упадёт и самолёт постепенно не снизится. Казалось бы, что такого, сиди, держи ручку ровно и жди касания. Так-то да, а если боковой ветер? Или площадка для приземления ограниченная в своих размерах? Что тогда? Приходится и здесь активно работать рулями, прижимать самолёт вниз, продавливать эту «подушку».

Но мне подобного счастья не нужно, я за эти сутки достаточно напахался. Сейчас бы на полдня в ванну горячую залечь, полную душистой пены, и чтобы рядом пива светлого нефильтрованного ящичек стоял. И орешков солёных тазик. Можно маленький…

Мечты мечтами, а руки своё дело знают. Подошёл к земле, прибрал обороты и начал потихоньку выравнивать самолёт. Ручку подбираю, подбираю, уголок растёт, скорость падает, высота уменьшается.

Тут же что главное, всё это в одну кучу свести, и в результате машина должна так колёсами грунта коснуться, чтобы поставленный на верхнюю панель приборной доски стакан с водой не расплескался. Невозможно? Ещё как возможно, скажу я вам. Сам такой фокус проделывал. Кровь из носу нужно этот фокус повторить здесь и сейчас. У меня ведь, точнее не у меня, а у самолёта, проблема со стойками. Визуально вроде бы они просто просели, деформировались, но кто знает, что с ними при жёстком касании произойдёт. Мало ли накроются? И приземление окажется той последней каплей, когда сработает усталость металла, и они просто разрушатся…

Так что хочешь, не хочешь, а придётся постараться. Что я и сделал. Слава мне!

Чиркнули пневматики по грунту, раскрутились и приняли на себя нагрузку. Вроде бы выдержали? Катимся, гасим скорость на пробеге. Высохший на солнце грунт по ощущениям сродни каменному, даже стучит так же, когда по нему каблуком топнешь. Но тем не менее скорость падает быстрее, чем на бетоне или асфальте. Почему? А не знаю. Может быть, из-за огромного количества трещин и неровностей? Шучу, конечно. Скорее всего, из-за меньшей плотности, поэтому и сопротивление качению больше. Так мне видится.

До обозначенной флажками рулёжки докатываемся на самой минимальной скорости. Так и тянет прибавить обороты, но давлю на корню это своё желание. Шестое чувство подсказывает, что топлива в баке осталось на один чих. Не хочу остановиться посреди поля и потом дружными усилиями докатывать машину до палатки.

Так и вкатываемся в поворот, медленно, но верно. Эффективность руля направления на такой скорости никакая, педаль приходится тискать вперёд заблаговременно и потом терпеливо ждать, повернёт самолёт или нет. Да, понимаю, что рулёжка на этом большом поле флажками для порядка обозначена, но это не значит, что можно рулить как хочешь и в каком угодно направлении. Нужно с самых первых дней насаждать должный порядок и дисциплину в авиации.

Ловлю себя на том, что левая рука всё время лежит на РУДе в готовности добавить обороты. Давно закрепившиеся профессиональные навыки никуда не денешь. Хмыкаю и убираю руку, кладу ладонь на колено.

Рулим по коридору, ещё чуть-чуть доворачиваем, и вот он, наш так называемый ангар, большая брезентовая палатка. Тут нас уже встречают.

Выключаю двигатель заранее, метрах в десяти от стоянки и докатываюсь дальше по инерции. Останавливаемся, набежавшие помощники нет, чтобы подождать, пока мы из кабины вылезем, принялись самолёт разворачивать. Мы же его хвостом вперёд всегда закатываем, вот они и проявили инициативу. И зря.

Изотов уже потянулся к замку двери, как это случилось. На развороте стойка не выдержала. Под полом кабины звонко щёлкнуло, хрупнуло, удар в пятках отозвался, и самолёт сразу же накренился на левую сторону, упёрся законцовкой в землю. Мотануло хорошо, меня ремни удержали, не позволили с сиденья слететь, а вот Изотову досталось. Он же, торопыга, сразу после приземления ещё и на коленки поднялся, по сторонам ему посмотреть приспичило. И я этот момент как-то упустил. Тоже, наверное, расслабился. Мол, сели, что с нами на земле случится? А тут сю-юрприз, чтобы не расслаблялись. Мне ничего, а его швырнуло в сторону, приложило головой о приборную доску. Он и руку выставить не успел, настолько быстро всё это произошло.

Константин Романович упёрся руками в пол и приборку, отстранился. Показалось или нет, но вроде бы как хотел выругаться, да оглянулся на меня. И сдержался. В глазах лишь боль и никакой паники с испугом. Перевернулся, прокрутился на пятой точке, упёрся ногами в моё кресло:

– Что это было?

– А это, Константин Романович, последствия жёсткой посадки на ту террасу.

– Выходит, нам с вами повезло, что поломка случилась здесь, а не там? – сделал правильный вывод полковник и поинтересовался: – Это что, колёса не выдержали?

– В какой-то мере, – пожал плечами. – Точно сказать, повезло нам или нет, можно будет только после осмотра. И не колёса это, а левая стойка шасси. Но стойка ладно, у нас запасная имеется. Мы ведь ещё и крылом землю вспахали, а вот это уже серьёзно. Ладно, давайте как-нибудь наружу выбираться.

Расстегнул замки ремней, открыл дверку, вылез из кабины на землю, помог кряхтящему и морщащемуся от боли полковнику покинуть самолёт. Через его дверку ему вылезать сейчас очень несподручно.

Первым делом самолёт осмотрел, стойку заломанную и крыло. На первый взгляд ничего страшного, ободрали немного законцовку. Ну а стойку заменим, недаром же с собой столько запчастей везли.

И только потом осмотрел ушибленную голову Константина Романовича. Шишка есть, рассечение отсутствует, поболит и перестанет. Будет ему наука…

Хорошо, что винт успел остановиться и замереть в почти горизонтальном положении, а то бы точно повредили его. Заломать не заломали бы, но достаточно отколоться от лопасти одной маленькой щепке, и центровка уже нарушится. Или балансировка, кому как понятнее. После этого или стачивать противоположную лопасть и потом заново центровать пропеллер, что непросто, или вообще выкидывать. Потому что последствия подобного скола предсказать невозможно. Это же дерево, могла запросто образоваться какая-нибудь неприметная внутренняя трещина. И в один «прекрасный» момент разлетится лопасть деревянными брызгами…

Повезёт, если нечто подобное произойдёт на земле, а если в полёте? Да ещё в какой-нибудь труднодоступной местности, где посадить самолёт без риска для жизни невозможно? Какой тогда выход? Прыгать? А с чем? Парашют-то сейчас диво дивное, только-только Котельников в столице приступил к их изготовлению. Заказов, как я и предполагал, пока нет, работа ведётся «на склад». Почему? Так парашют считается среди аэронавтов дорогой и ненужной принадлежностью, якобы мешает авиационному форсу, умаляет ореол мужественности и героизма лётной профессии. Такое вот общее мнение бытует у местных воздухоплавателей. И ничего с этим не сделать. Пока лётчики раскачаются, пока на своей собственной шкуре и жизнях ушедших товарищей этот момент прочувствуют, сколько времени пройдёт? Но ничего, денег пока хватает, не обеднеем. А парашюты пойдут, никуда не денутся. Количество желающих пересесть из корзины воздушного шара в кресло самолёта растёт с каждым днём хорошими темпами. Чтобы эти желания сбылись, что нужно? Чтобы было, куда пересесть! Вот вернусь из этой командировки, и начнём строить простые, дешёвые в изготовлении бипланчики. И продавать их всем желающим…

Самолёт лёгкий, подхватили за законцовку и приподняли крыло. Так на одном колесе и закатили в наш походный брезентовый ангар. Под крышей будем ремонтировать, подальше от любопытных глаз. И не сегодня, сегодняшний день, точнее, его остаток, посвящу отдыху. Вылет получился непростой, организму нужно дать возможность восстановиться. И поесть, в конце-то концов. Я-то думал, слетаем туда-сюда, и проголодаться не успею. А тут вот оно как вышло…

Изотов первым делом принял доклад от своего помощника, распорядился убрать оцепление с полосы и выставить охранение вокруг ангара. Это то, что я услышал, дальнейший разговор проходил на пониженных тонах, да и я перестал прислушиваться, неудобно.

Константин Романович заглянул в сумку, что-то там проверил, кивнул мне на прощание и сразу же ухромал в город, к своим местным коллегам, сослался на служебные дела. От ранее предложенного совместного обеда вежливо отказался. Понятно, что. Вон как бережно к бедру офицерскую сумку с трофейными бумагами прижимает. Курьера в столицу отряжать будет наверняка, телеграфа-то здесь, увы, нет…

* * *

Казачий отряд вернулся ближе к вечеру третьего дня. Изотова я все эти дни почти не видел. Показался полковник один разок, переночевал в палатке и убыл. Что делал, чем занимался, его дело. А я за это время спокойно, с помощью кувалды и такой-то матери, отремонтировал самолёт. А кувалдой пришлось воспользоваться потому, что стойки сильно деформировались, нагрузка на болты крепления получилась изрядная, они и не выдержали, погнулись. Пришлось сбивать и менять на новые. Чтобы подступиться, понадобилось снимать пол в кабине. В общем, помучился. Хорошо, что запас имеется всего и вся.

Лежу в палатке, предаюсь самому важному в нашей профессии делу – умению ждать. Почему-то лучше всего получается это делать лёжа на спине.

Так вот, лежу это я, тренируюсь, значит. Тут шум снаружи поднялся, народ забегал, затопал. Полог палатки с одной стороны откинулся, дежурный чин голову просунул, нашёл меня взглядом и доложил:

– Казаки возвращаются, ваше благородие. Вы приказали предупредить.

– Хорошо, ступай. – И тут же окрикнул охламона: – Полог за собой опусти!

Вот балбес. Солнце ещё высоко. Пусть по календарю и осень, но здесь она пока не чувствуется. Пекло стоит не по сезону – кругом жарища и духота. Брезентовая ткань палатки солнечные лучи не пропускает, но сильно легче от этого не становится. Только притерпишься, а тут вот такие простаки с улицы раскалённый воздух запускают. Хорошо ещё, что форма у меня летняя, хэбэшная, зимнюю в училище я так и не удосужился получить. Или не успел. Фуражку подхватил с тумбочки, на голову надвинул. Ладонь к козырьку приложил, проверил, не криво ли надел? Ну и вышел из палатки в пекло. Хэбэ на спине мигом к лопаткам прилипло.

Поглядел в ту же сторону, куда все уставились. А далеко ещё казачий отряд, километров несколько им до нас добираться. Только почему сюда направляются, а не в свой лагерь? Он у них в стороне от нашего, как раз за полосой расположился, поближе к арыку с деревьями. Ну и какого лешего меня так рано дёрнули! И возвращаться в палатку уже не хочется, что я там такой пропотевший делать буду? И солнце ещё высоко, ещё часа три до того момента, когда оно за хребет скроется. И наступит прохлада. Сначала. Скоро она сменится холодом, и придётся растапливать в палатке печурку. Хорошо ещё, что не мне этим неблагородным делом заниматься, есть у нас для этого специально назначенные люди. Они закупают дрова, следят, чтобы топлива было вдосталь. Топиться чем-либо ещё не хочу. А чем тут топят, когда дров нет, все знают. Оно бы и ничего, но запах при сгорании кизяка получается такой, что… В общем, не лучший, мягко говоря…

О, пока мысли туда-сюда гонял, казачий отряд приблизился и разделился. Бо́льшая его часть, как я и говорил, направилась в свой лагерь, а меньшая, мне отсюда не видно, сколько именно всадников, направилась в нашу сторону. Какой-то возок мешает рассмотреть более подробно. Подожду, они же оставленные мной для облегчения самолёта парашюты должны были привезти. И правое кресло…

– Вот, ваша светлость, принимай, – спрыгнул с лошади урядник. – Умаялись мы с этим креслом, вашбродь, всё норовило развязаться и потеряться.

– А парашюты где? – спрашиваю, а сам возок рассматриваю. Этот-то зачем сюда привезли? Кто в нём? Ох, что-то не нравится мне всё происходящее…

– Туточки, – улыбнулся моему нетерпению казак. – Всё привезли, ничего не оставили. И долю вашу тоже не забыли.

– Какую ещё… – начал говорить и вспомнил, замолчал. Они же погоню за табуном бандитским отправляли! – Выходит, догнали табунок-то?

– Догнали, ваша светлость, – улыбнулся сквозь густую бороду урядник. – Как и говорил, вот в этих двух хурджинах ваша доля. Если бы не вы, то ушли бы бандюки вместе с награбленным и полоном.

Подтянул за повод поближе к себе заводную конягу, снял перекинутые через седло сумки, протягивать не стал, опустил передо мной на землю:

– Тяжёлые…

– Это что? – удивился.

– Казаки всю добычу по чести разделили, тут ваша доля.

– Благодарю, конечно, – даже растерялся от такой неожиданности. – Так всё-таки что тут?

– Да я ж не знаю, – поскрёб пальцами бороду казак. Вижу, хитрит, глаза в сторону отводит, говорить не желает. – Тут ещё что… Вы когда улетели, вот этих, в кибитке, старейшины сгоревшего кишлака привели. С наказом вам передать в услужение. Кибитка, правда, наша. Вы уж её потом, ваша светлость, не забудьте возвернуть…

– Мне?! – удивился. И растерялся. – Зачем они мне? Для чего? Что я с ними делать буду?

– Так что хотите, то и делайте, – с самым простодушным видом объяснил урядник. – Здесь это обычное дело, привыкайте. Нужно было сразу отказываться, если не нужны.

– Да как же я мог отказаться, когда уже улетел? – воскликнул я. – Зачем вы их с собой взяли!

– Как зачем? – удивился урядник. – Раз старейшины вам подарили, значит, это уже ваше ходячее имущество. Никак не можно было его бросить.

– Имущество? Моё? – рассердился. – Вы их привели, вы и забирайте!

– Нет, ваша светлость, со мной они не пойдут. Говорю же, вам их подарили, вам ими и владеть.

– Да не нужны мне они! – рявкнул.

– Делов-то, – усмехнулся равнодушно урядник. – Раз не нужны, то и продайте. Всё равно обратно в кишлак им ходу нет. Не примут.

– Как продать? – растерялся я.

– Обыкновенно, – пожал плечами казак. – На рынке. Делов-то на копейку. А назад их не примут, не надейтесь. У них же в кишлаке никого из родичей не осталось, сироты. Вы же видели…

– Да не был я в том кишлаке, – воскликнул с досадой. И что мне стоило чуть-чуть задержаться? – Сверху только посмотрел.

– Понятно, – кивнул казак и объяснил: – У бандитов, что на нашу сторону в набеги ходят, как принято? Грабят подчистую и местных первым делом сортируют. Девок, тех, что помоложе и покрасивше, сразу уводят и вяжут. Мальцов тоже хватают. Потом продают и тех и других, как водится. Обычное дело на Памире. Остальных кого сильничают, кого под нож пускают. Эти-то как раз в освобождённом вами лагере и находились. А коли уж вы их освободили, вам ими и владеть по праву. И Бога благодарите, что только двумя отдарились. Могли всех отдать. В кишлаке-то теперь пусто, что не пограбили, то сгорело. Уж не знаю, сумеют ли теперь люди перезимовать.

– Так надо было денег им дать, – осенило меня. – Хотя бы из моей доли.

– Обижаете, ваша светлость, – прогудел урядник. – Нешто мы не люди? Неужто не смекнули бы? И денег оставили, и ружьишками из трофеев поделились. Вашбродь, поеду я, устал с дороги. Вы их покормить не забудьте, а то они с самого утра не евши. Мы же весь день в седле.

Урядник вскочил на коня и был таков. Показалось, вечность прошла, пока я переваривал новость о свалившейся на меня собственности. Так и стоял в растерянности. Уже и урядник вдали скрылся, и пыль рассеялась, а я всё стоял. Потом всё-таки собрался в кучку, обернулся, оглядел безучастно взирающих на меня моих… Нет, рабами я этих людей всё-таки не могу назвать. Чуть дальше столпилась вся наша авиационная братия, техники, солдатики, жандармы. Словом, все те, кто без дела в данный момент слонялся. А раз так, раз все такие любопытные, то:

– Александр Федотыч, отнесите-ка эти сумки в мою палатку, – приказал ближайшему ко мне мастеровому.

Помощник без всяких разговоров послушно подошёл, подхватил сумки, крякнул и ушёл. Наверное, тяжёлые, раз так скривился.

– Господин унтер, там, в возке, люди сидят. Они вроде бы как мои. Так вы покормите их. – Посмотрел на заляпанный грязью и пылью возок, припомнил, с какой остервенелостью чесался урядник, и добавил: – И умойте их. В общем, сообразите там сами. Но чтобы чистыми были!

– Будет сделано, ваша светлость, – улыбнулся служивый. – А возок сразу отсылать?

– Отсылайте, – махнул рукой.

Тут же как? Самое главное задачу правильно поставить. Тогда подчинённые сами отлично справятся и выход найдут из любого положения. А я пока сумки разберу. Интересно же, что мне казаки из добычи выделили? Ну и заодно подумаю, что с этой собственностью делать…

Но раздумывал я недолго. И даже сумки открыть не успел. Только-только к кувшину с тёплой водой приложился, как буквально в палатку ворвался без доклада тот же унтер. И, выпучив глаза, придушенным сдавленным голосом прошептал:

– Ваша светлость господин юнкер, там один из них девка…

Глава 5

Нужно отдать мне должное, воду я не пролил и не поперхнулся. Хладнокровно сделал ещё несколько глотков, аккуратно поставил кувшин на столик, вытер ладонью от влаги усы и подбородок. И развернулся к вошедшему:

– Ну и чего ты раскричался? Девок никогда не видел, что ли? – спокойно произнёс. Как будто для меня лично это обыденность, ничего неожиданного. Не стану же я свою растерянность показывать?

– Так девка же, – повторил унтер. Крякнул, почесал затылок, пожал плечами. – И что с ней делать прикажете?

– Не нужно с ней ничего делать, – нахмурился я. – Не дай бог языки распустите или, что ещё хуже, руки, то я вам…

– Господь с вами, вашбродь, – замахал руками в ужасе служивый. – Да чтобы мы, да ни в жисть! Она ж совсем дитё ещё.

– Успокойся, это я так, вообще. На всякий случай предупредил. Второму тоже помывку организуйте. Кстати, а кто хоть там, лет ему сколько?

– Да пацан совсем. Навскидку годков десяток будет или около того, – охотно пояснил унтер. – А девка эта его сестра ро́дная. Так старейшины сказали. А эти молчат, словно воды в рот набрали. Побаиваются нас. Сиротки.

То, что они сиротки и родня, это и так понятно. А вот как основной вопрос решать, кто бы подсказал. Но я же не собираюсь рубить на корню инициативу подчинённого? Поэтому импровизирую:

– Вот пацанёнка этого и помойте. А девке помещение закрытое предоставьте и воду. Надеюсь, вера им мыться не запрещает? А это тебе за хлопоты.

Протянул рубль. Много? Возможно, но мне проще заплатить за решение возникшей проблемы, чем самому её решать. Особенно когда не имею ни малейшего понятия, каким образом вообще её можно решить.

– Нет, не запрещает. Вроде бы, – пожал плечами унтер, с достоинством принял рубль. Глаза довольно блеснули. – Сделаем, не извольте беспокоиться. Есть у меня тут одна знакомая семья неподалёку, так я и пацана, и девчонку к ним отведу.

Ах ты жучара! А сразу не мог отвести? Рублишко ждал? И ведь ничего с ним не поделать, не самому же девчонкой заниматься? Вот не было заботы и вдруг подвалило. И Изотов куда-то запропастился. Так бы можно на него решение этой проблемы спихнуть. А почему можно? Нужно! Государь ему поручил за порядком приглядывать, вот и пусть старается.

Махнул рукой, отпустил казака:

– Хорошо, ступай.

– Постой, – передумал и остановил унтера на выходе. – Если запротивится у твоих знакомцев мыться, то скажи, мол, князь гневаться будет. На рынок сразу отправит и продаст. Одну, без брата.

– Сделаю, – усмехнулся служивый. Подбросил рублишко в воздух, ловко подхватил его и спрятал в карман. – Ох, и хитро́ вы придумали, вашбродь.

Миг, и казака след простыл, только полог всё ещё немного колыхался. Потянулся к кувшину, что-то жажда навалилась. Это от нервов, точно знаю. Чем больше нервничаю, тем больше есть хочется. Или пить…

Смотрю на набитые перемётные сумки и никакого желания заглянуть в них не испытываю. Хватило мне на сегодня трофеев. Присел на кровать, поморщился – душно становится. И солнце опять не по-осеннему жаркое. Приподнять скаты палатки, что ли? Всё сквознячок по низу пойдёт. Так и сделал. Палатки у нас без днища, проблем с переоборудованием никаких не возникло. Зато сразу стало легче дышать. Главное, в полный рост не вставать, а то в самом верху весь горячий воздух скапливается, прямо сауна образуется. Вот, кстати, вариант бани появился. Попарился, пропотел, а потом и ополоснуться на улице можно. Из кувшина. На таком солнце в две минуты вода нагреется.

– Николай Дмитриевич, вы здесь? – В палатку заглянул Изотов. – Вижу, на месте. Разрешите войти?

– Да входите уж, – обрадовался полковнику. – Вечно вы в самый неподходящий момент куда-то пропадаете.

– Что-то случилось? – присел на складной стульчик Константин Романович. Покосился на хурджины, но ничего не сказал. Достал платок из кармана, снял фуражку и протёр платком внутреннюю часть. Пожаловался: – Представляете, даже фуражка насквозь от пота промокла. Так что такого у вас за время моего короткого отсутствия могло произойти, чего я не увидел?

– Вот это, – подтолкнул ногой сумки. – Моя доля в трофеях…

– Постойте, – оживился жандарм. – Так что же вы мне сразу не сказали, что казачий отряд вернулся? Нужно же каждого из них опросить…

Изотов подхватился на ноги, да так шустро, что мне даже завидно стало. Только что жаловался на одуряющую жару и уже забыл про неё. Как пионер, готов действовать и куда-то бежать. А у самого китель на спине мокрый от пота.

– Да постойте же вы! – тоже подскочил, в попытке задержать жандарма, не дать ему убежать к казакам. – Никуда они от вас не денутся. А мне совет нужен.

– Совет? – остановился и обернулся на выходе полковник. – Я вас слушаю, Николай Дмитриевич.

– Кишлак сожжённый помните?

– Конечно, – насторожился полковник. И отшагнул от входа в палатку. Покосился на стул, но остался стоять.

– И сколько жителей там убили, тоже помните?

– Николай Дмитриевич, я на память пока не жалуюсь. Прошу вас сразу переходить к делу.

– К делу так к делу. Старейшины мне якобы в услужение… – специально заострил на этом слове внимание полковника.

– Передали эти два хурджина? – договорил за меня Изотов.

– Если бы только это, – я с досадой мотнул головой. – Это, кстати, моя доля в трофеях, как я недавно говорил. Дело же вот в чём, старейшины мне двух сирот подарили! Или нам, я растерялся и не уточнил этот момент.

Ну а что? Нет у меня другого выхода припрячь полковника к решению внезапно свалившейся на голову проблемы.

– Кого подарили? – удивился полковник и всё-таки уселся на стул. – Рассказывайте подробно.

– А что тут рассказывать, если я всё уже вам сказал. Всё, что знал, – поправился. – Нам казаки их в кибитке привезли.

– Что-то я никакой кибитки у нас в лагере не заметил, – оглянулся на вход жандарм.

– Так я их мыться с дороги отправил. Они с дороги грязные до жути. – И, чтобы развеять удивление на лице полковника, тут же пояснил: – А что мне ещё оставалось делать? Так хоть время до вашего прихода потянул. Теперь вместе будем решать, что с этим подарком делать.

– Вместе? Николай Дмитриевич, вы отдаёте себе отчёт, что вообще произошло? Мне, офицеру Корпуса, и вам, наследнику знатного рода, подарили рабов. Вы зачем их вообще приняли?

– Да не принимал я никого! На помывку только отправил да рубль унтеру дал.

– Значит, тем самым уже взяли на себя какие-то обязательства, – пробормотал Изотов. – Это же Восток. Почему вы сразу не отказались от такого необычного подарка?

– Растерялся. Да и казаки очень настойчиво мне их втюхивали. Говорили, что это подарок старейшин, а они их только перевезли.

– Выходит, казаки первыми этот подарок приняли? – сделал «стойку» Константин Романович.

– Выходит, что так.

– А потом остыли и призадумались, что с ним, с этим подарком, делать будут. И ничего лучше не придумали, чем спихнуть эту ношу на вас. Самого неопытного из всех нас по своей молодости. Так?

– Так, – согласился с затаённой радостью в голосе. Глядишь, Изотов и выкрутится. – Вас-то рядом не было. Там пацанёнок десяти годков и девка, сестра его.

– Ещё и девка? – удивился полковник. – Вы хоть понимаете, что девке-инородке здесь, среди нас, не место? И что она вам вообще не нужна?

– Да я-то понимаю, но как выкрутиться из этой идиотской ситуации, совершенно не представляю. Меня казаки сразу с толку сбили этими словами про якобы «подарок» от старейшин! Выручайте, Константин Романович, век помнить буду!

– Ну и что мне теперь с вами делать? – покачал головой из стороны в сторону офицер. – Не оставлять же без помощи. Только, Николай Дмитриевич, я ведь за эту услугу с вас по полной спрошу, понимаете?

– Понимаю, – ответил со всей серьёзностью в голосе. Потому что на самом деле понимаю, в какую серьёзную передрягу попал. Если бы пацан был один, то его можно было бы каким-нибудь мальчишкой на побегушках устроить. А с девкой подобное не пройдёт, тем более с инородкой. Свет сразу скажет, для утех привёз, экзотики захотелось князю. Было или не было, а заклеймят на всю жизнь. И ничем обратное не докажешь, хоть тресни. И слушать никто не станет. Даже если продам сейчас обоих, то всё равно все в отряде слышали и видели этот «подарок». Слухи всё равно разойдутся, как круги по воде. Это не своими крестьянами владеть, это другое…

– Гавриков! – слегка повысил голос Изотов. В полной уверенности, что его услышат за брезентом палатки. А сам глаз с меня не сводит, и взгляд такой… Оценивающий, что ли. Словно заранее просчитывает, сколько и чего с меня поиметь сможет.

Ну-ну, считай, считай. Главное, проблему эту реши, а там разберёмся, кто, кому и сколько должен будет.

– Ваше высокородие, звали? – Полог откинулся и в образовавшуюся щель просунулся жандарм. Выпрямился, вытянулся. И такая волна резкого запаха пота от него пошла, что у меня сразу глаза заслезились. И приподнятые борта палатки со сквозняком не помогли.

– Вызывал, Гавриков, вызывал, – наконец-то перестал поедать меня глазами полковник и сосредоточил своё внимание на вошедшем. И на запах никакого внимания не обратил. – Казачьего подхорунжего ко мне пригласи самым срочным порядком.

– Разрешите выполнять? – Жандарм приложил ладонь к козырьку кепи.

– Разрешаю. – Полковник взмахом руки выпроводил подчинённого прочь.

Понаблюдал в узкую щель между приподнятым брезентом палатки и землёй за удаляющимися от палатки ногами и вновь обратился ко мне:

– Я сейчас буду решать вашу проблему, Николай Дмитриевич…

– Благодарю, Константин Романович…

– Не спешите благодарить, – перебил меня полковник. – Если бы не повеление государя, то я бы сейчас палец о палец не ударил. А с превеликим удовольствием наблюдал, как бы вы из этой ситуации выкручивались.

– Почему? – счёл нужным спросить. Мало ли объяснит? Предполагать и точно знать намерения компаньона – две большие разницы.

– Понимаете, Николай Дмитриевич, я ведь не просто так к вам государем приставлен. Чтобы обеспечить порядок в отряде, организовать и наладить его работу, не обязательно приглашать высокопоставленного офицера из Корпуса. Здесь любой армеут прекрасно справился бы. Возможно, это у него ещё лучше бы получилось, чем у вашего покорного слуги. – Жандарм с иронической улыбкой исполнил короткий шутовской поклон.

– И что? – Ох, и не нравится мне настроение Константина Романовича, ох, не нравится.

– Очень уж вы необычный молодой человек, ваша светлость, очень. Настолько, что высочайшим повелением было решено обратить на вас пристальное внимание. Понимаете? Взять «на карандаш».

– Допустим. – Я осторожно кивнул. – Понимаю, что это значит.

– Ничего вы не понимаете! – отрезал Изотов. – Да любой на вашем месте не только бы не стал просить у меня помощи, а и вообще подобного разговора не произошло бы. По той простой причине, что человек вашего круга решил бы эту проблему в два счёта. Подумаешь, инородка. Отослал бы её с теми же казаками обратно, и всего-то делов. Или просто выгнал бы прочь с глаз своих. А что? И был бы в своём праве.

– Но так нельзя… – возмутился я.

– Вот именно это я и имею в виду, – указал пальцем на меня Изотов. Словно гвоздь мне в лоб забил. – Непонятная забота ни о ком. Вы социалист? Верите во всеобщее равенство и братство народов?

– Боже упаси! – открестился сразу от подобных подозрений.

– Допустим. Да всё с вами не так. Откуда знания эти? Умение управляться с самолётом так, как никто не сможет. Я, например, не знаю ни одного человека, который смог бы сохранить наши жизни в тех условиях, в горах. А вы смогли. Почему? Откуда такой богатый опыт?

Полковник перевёл дух, устало посмотрел на меня и заключил:

– Странный вы юноша, Николай Дмитриевич. Очень странный и непредсказуемый в этой своей странности. Но пока всё, что вы делаете, все эти ваши странности направлены на то, чтобы принести пользу России. Поэтому я вам помогу с этим вашим подарком. Но на будущее дайте мне слово, что не станете принимать столь странные подношения, предварительно не посоветовавшись со мной. Согласны?

Это он сейчас меня на сотрудничество разводит? А я и не против. С поддержкой Корпуса мне многие вещи будет проще делать. Поэтому долго раздумывать не стал. Для виду немного поразмышлял, вроде бы как поколебался, да и согласился:

– Согласен!

– Тогда займитесь своим привычным делом. – Строгий тон полковника тут же сменился на привычный мне дружеский.

Я усмехнулся и посмотрел на свою койку.

– Нет, Николай Дмитриевич, отлежаться у вас не получится. И не делайте вид, что вы такой ленивый и нерасторопный, не смотрите на койку, всё равно не поверю. Готовьте самолёт к вылету. Насколько я знаю, вы его полностью отремонтировали?

– Куда предстоит лететь?

– В Ташкент, – вздохнул полковник. – Понимаю, но лететь нужно. Второй день связи с его превосходительством нет. А доложить о выполнении поставленной задачи я обязан. Заодно получим новые распоряжения…

* * *

Лететь решил после обеда. На сытое брюхо легче летается. Ещё посетил деревянного друга, всё-таки чуть больше трёх часов придётся в кабине находиться, так что лучше предусмотреть возможные неожиданности заранее. Кстати, поставить метрах в десяти за палатками деревянную будку на две персоны было моей идеей.

Тут же как? В лучшем случае выкапывают небольшую ямку и её всем составом благополучно заполняют. Но это в лучшем. В обычном же народ справляет естественные надобности где придётся. И через несколько дней подобного обычного порядка за границу лагеря вообще лучше не заходить. И между палаток тоже лучше со всем вниманием проходить. Люди, ведь они такие… Люди… Иной ночью выскочит на воздух и тут же отольёт. И хорошо ещё, если на землю, а не на брезентовый угол.

А что, было и такое. Как раз с парохода сошли на каспийский берег и остановились в ожидании разгрузки. Ждать пришлось долго, несколько дней. Пока освободится место у причала, потом ждали кран, потом перегружали наши контейнеры на железнодорожные платформы. Провозиться пришлось неделю…

Тогда-то я и понял, что вопрос с общей гигиеной необходимо брать в свои руки. В результате первым делом, где бы мы ни останавливались, выкапывалась яма и над ней срочным порядком сооружался такой вот деревянный друг. И уходили проблемы с неприятными запахами и антисанитарией. И животами никто не страдал. Это я не говорю о кипячении воды. Но с кипячением тут все знакомы, и новостью мои требования ни для кого не стали. Лишь казаки Наливайко уважительно покосились, когда впервые об этом услышали. И вдвойне уважительно, когда деревянного друга узрели. Сами-то они просто в степь отходили подальше. И ещё подальше, и ещё, с каждым новым разом…

Залил бензин под горловину баков, проверил масло, поправил плечевые ремни парашютной системы и постучал по стёклышку высотомера на приборной панели. В который уже раз горько вздохнул от несовершенства собственного изделия – приходится каждый раз перед взлётом запоминать, на каком точно делении стрелка стоит. Он же по Кронштадтскому футштоку оттарирован, а здесь высокогорье, давление меньше, анероид расширяется, пружину закручивает, а уже она стрелку в большую сторону сдвигает. Вот и выходит, что вроде бы как на земле нахожусь, а прибор показывает почти восемьсот метров над уровнем моря. Вот так-то.

Да, решил с самого начала привязать все шкалы авиавысотомеров к нулевой отметке на Кронштадтском футштоке. Зачем мудрить и изобретать что-то своё, если и старое отлично себя зарекомендовало?

Вот если бы ещё было возможно перед вылетом устанавливать стрелку на «ноль» по фактическому аэродромному давлению, то было бы вообще замечательно. Но, к сожалению, на момент изготовления приборов так торопился получить хоть какой-то приемлемый результат, что подумал: на первые испытания и так сойдёт. А потом получилось как всегда. Ну кто же знал, что возможности доделать прибор не останется, что придётся с ходу в такую даль отправляться. И ладно бы ещё куда-нибудь на равнину, но на высокогорье?

В общем, на земле ещё ничего, а вот в воздухе эту разницу постоянно учитывать, это… Вместо головы компьютер иметь нужно. Ну да ничего, пока справляюсь. Потому что летаем в простых метеоусловиях. И не дай бог угодить на посадке в сложные…

Ну вот, вроде бы начал говорить о полётах, потом почему-то плавно перешёл к уборным (интересно, а какая здесь может быть связь?) и закончил на оптимистической ноте дифирамбами собственной умной голове…

Улыбнулся пришедшей в голову мысли и тут же нахмурился, вспомнился недавний «подарок» от старейшин кишлака. Замечательно будет, если Изотов решит этот вопрос. А если нет? Что мне тогда с ними делать?

Спрыгнул на землю, закрыл дверцу, провёл рукой по её лакированной поверхности. О предстоящем полёте думать нужно, маршрут посмотреть, ориентиры поднять, а всё остальное может подождать. Об этом я подумаю позже…

Вышел из ангара под открытое небо, под палящее солнце. Похоже, заблудилась осень, а лето и радо, что лишние месяцы хороводит, отрывается напоследок. Зашнуровал верёвку, затянул вход, кивнул солдатику караульному и пошёл на запах обеда в нашу столовую под открытым небом.

Это было второе после туалета сооружение, которое мы здесь сразу поставили. Вкопали в землю несколько столбов, из одних щитов столы сделали, другие в качестве скамеек использовали. Печка у нас своя, полевая, из металла. Проглатывает любой вид топлива, только гул в трубе стоит, такая сильная тяга.

Мудрить и выдумывать ничего не стал, за образец взял известную мне по тому времени походную армейскую. Чертежи и описание передал в руки Паньшину, пусть адвокат регистрирует очередное «изобретение».

Колёса поставили автомобильные, на мягком ходу. В баки залили чистую воду, затопили печь, прокипятили и слили уже грязную. Повторили несколько раз эту процедуру и только тогда попробовали что-то приготовить на ней. Получилось приемлемо. И даже съедобно. Накормили своих рабочих, выскребли кашу до дна. То, что пригорело, не пропало, а пошло на корм местным собакам. Блохастики сожрали свалившееся на них подношение за милую душу и добавки попросили…

Так что ещё одно полезное новшество пошло в копилку моих предложений. Ну а то, что в процессе готовки каша немного пригорела, так ничего страшного в этом нет. Привыкнуть нужно к процессу, это же не плита.

Так что после успешного испытания кухню решили везти с собой в Туркменистан.

Повара, или кашевара, пришлось везти тоже из столицы. Единственное, что делали, так это выделяли дежурный наряд на кухню. Кашевар в одиночку никак не справлялся с таким объёмом работы…

Да столовой я не дошёл. Чуть в стороне увидел Изотова, подхорунжего Наливайко и ту самую повозку с поднятым верхом. Свернул в их сторону. Наверняка ведь разговор идёт о «подарке», так что я просто обязан при этом присутствовать. Не вышло. Насколько я сумел увидеть, разговор между ними шёл на повышенных тонах, что меня очень удивило. Я-то думал, что у жандармов везде непререкаемый авторитет, а выходит, что нет. Оба стоят красные, и не только от солнца, так получается. При этом шипят друг на друга еле слышно. Что-то мне резко расхотелось к ним приближаться. А тут и Изотов меня заметил, головой еле заметно покачал из стороны в сторону, мол, лучше мне не подходить. Я за палатку и отшагнул. На всякий случай. Не потому, что испугался, просто на самом деле не знаю, как в этой ситуации действовать. Уже наломал дров, как чуть ранее намекнул мне Константин Романович, и больше наламывать не желаю…