Kitobni o'qish: «Нить жизни»
О времени, о нас ….
Новый сборник рассказов Владимира Васильева, молодого писателя (выходит только второй сборник рассказов), нашего современника называется «Нить жизни».
Глубоко символичным является рассказ «Сон старика», где сквозным мотивом проходит связь времен, бесконечность, жизнь! «Ничто» в «никуда» не уходит: маленький росточек превращается в мощное дерево, из него строится дом, в котором одно поколение сменяет другое поколение… Дом «кряхтит», но живет: рождаются дети, взрослеют, уходит старшее поколение, приходит новое. Жизнь продолжается, связь не прерывается.
Из рассказа в рассказ пишется невидимая вязь нашей жизни, ведь наше время – это беспокойные 90-е, мятущиеся 2000-е, это вспыхивающие в разных уголках нашей необъятной Родины очаги напряжения. С другой стороны, автор нас подталкивает к пониманию того, что мы «все родом оттуда», из тех суровых времен. Не зря повествуя о современности, вдруг автор переносит нас в дни существования империи Младшая Чжао, одним из правителей которой был Ши Ху. В одной из сносок рассказа вдруг находишь неожиданное признание автора: «Проезжая на автомашине по дорогам, рассекающим степные просторы, иногда останавливаюсь, и думаю: вдруг здесь когда-то проезжал на коне мой дальний предок и, мысли уносятся туда в неведомые дали…»
Открывая первые страницы произведений Владимира Васильева, окунаешься в хорошо знакомый мир, ведь мир автора сборника – это наш личный мир, где все знакомо, реально. Узнаешь каждую улочку, каждый домик, здесь все дышит своим, родным. Узнаешь свои поступки, свои особенные выражения, находишь чьи-то милые черты, и, что очень важно, находишь ответы на мучащие тебя вопросы, которые ты когда-то задавал или задаешь себе до сих пор: «Почему я поступил так? А мог ли я в то время поступить по-другому?».
Читая рассказы В. Васильева, не находишь жанрового сходства с каким-нибудь одним определенным писателем. Даже при очень большом желании написать, что рассказ «Юджин» где-то перекликается с произведениями В. Г. Митыпова или А. С. Гатапова, что рассказ «Безвестная рота» написан на одной волне с сценарием фильма «9 рота», после того, как окунешься в мир этих повествований, понимаешь, это – другое. Не зря в конце произведения «Юджин» нас ожидает ждет неожиданное: остановись, оглянись, всмотрись, может рядом твое, родное, может «через глубины веков Вам досталось счастье вновь увидеть их». Сердце сжимается, когда читаешь призыв «Не упусти!», не пропусти своего счастья.
Вообще этот мотив упущенного счастья, чего-то несвершившегося характерен для прозы В. Васильева, через разные по содержанию рассказы проходят сквозные мотивы: мотив разлуки, мотив несбывшегося (рассказы «Встреча», «Вечер»). Выделенные рассказы объединены не только темой памяти, воспоминаний молодости, первой любви, но и темой несостоявшегося. В некоторых рассказах нет традиционной развязки, но опять же это многоточие заставляет думать о «неслучившемся».
Владимир Васильев пишет небольшие по объему, но емкие по содержанию рассказы, большей частью это рассказы-ситуации. В каждом рассказе обязательно присутствует какая-то психологическая ситуация: например, столкновение автора с загадкой вечности (рассказ «Вязь времен») или с неизбежностью возмездия (рассказ «Последний шаг»).
Почти каждый рассказ – это размышления и воспоминания героя. Все рассказы идут от имени героя, и эта исходная точка не меняется, тем не менее, нельзя утверждать, что это чисто мужская проза.
Большей частью герой рассказов В. Васильева – мятущийся, израненный душой человек, но сумевший сохранить что-то очень важное, которое позволяет герою пожертвовать собой. Автор ни в коей мере не оправдывает поступки своих героев, не делит их на хороших и плохих, он просто дает возможность увидеть героям себя в этих поступках, понять себя, очиститься, иногда ценой жизни. Но единственное что не может сделать автор, это перекроить историю: в рассказе «Цена» он утверждает, что «история – это память народа, которая не прощает слабых и предателей», поэтому «шах был казним памятью своего народа, который он предал…».
Особняком стоит цикл рассказов с военной тематикой. Рассказ «Безвестная рота» посвящается «воинам, кто не жалел живота своего….», это посвящение можно отнести ко всем военным рассказам этого сборника, где связующей проходит мысль, что война остается войной. В какие бы времена она не шла, ничего не меняется: это война, где убивают, где погибают (см. рассказ «…Созданный волей народов…», «Прощание славянки»). Характерной чертой героев военных рассказов В. Васильева является то, что они, погибая, не выкрикивают красивых слов, автор не приписывает им возвышенные мысли. Они погибают в сражении. Они воины.
Одним из самых пронзительных рассказов Владимира Васильева является рассказ «Капелька», который можно характеризовать как гимн материнской любви. Но не только! «Капелька» – это рассказ о нас, о детях, о нашей любви к маме, о том, успел ли каждый из нас сказать своей маме, как мы любим ее!
В целом, из рассказов вырастает образ нашего современника, сохранившего доброту, участие и сострадание к чужой судьбе, чужому горю. Согласитесь, это все черты современного человека.
Эта книга будет интересна современному читателю…
На страницах он найдет много своего, личного и воскликнет: «Это мое! Это моя история! Это про меня!»
Доктор филологических наук Д.Ш. Харанутова.
Сон старика.
Сморщенный от старости домик, притулившийся недалеко от проходящей насыпной дороги, глотая сухую пыль от проходящих мимо грузовиков, тракторов, подслеповато разглядывал крошечными окошками, подходивших к нему людей с ломами, баграми и острыми топорами, готовых вонзиться ему в бока и без жалости выдирая ребра-бревна из иссохшего от времени тела. Слезными брызгами стекольных осколков, готовилась упасть на землю, смиренная тоска от прожитой жизни.
А ведь когда-то были другие деньки, когда скромные ростки осторожно выглянули из под толстого слоя опавшей хвои, будущая мощная стволом лиственница, аккуратно выглядывала верхушкой, топорщила уже зеленые взрослые иголки из макушки крохотного стволика, пробуя воздух на вкус. А он пах смолой уже повзрослевших лиственниц и сосен, весенней травой, пробегавших мимо различных животных… Отчаянно не хватало лучиков Солнца, и росток столь же отчаянно пушил молодую шапочку из острых зелененьких хвоинок, цепляясь за немногие солнечные лучики и тянулся вверх, ввысь. Так проходили теплые лета, сердито хватала морозом зима. И вот уже через многие смены лет и зим крохотный росток превратился в могучую лиственницу. Уже толстой коричневой корой она защищалась от жуков короедов, хватких морозных лап зимы и все стремилась к небу, ствол матерел, раздвигался вширь, мощная крона уже по хозяйски держалась за небо.
Но вот послышались голоса людей и острый топор сделал первую зарубку на стволе. Лиственница вздрогнула, зашелестела кроной, испуганно уронила несколько хвоинок. И люди ушли. Их не было некоторое время, и она про них забыла, залечила рану смолой. Но в самые лютые морозы она проснулась от зимнего сна, сильные удары топора щепили ее могучий ствол. Лиственница держалась так долго как могла, но напоследок вскрикнув треском ломаемых сучьев упала на землю, судорожная волна несколько раз сотрясла ее мощное тело и она покорно упала у ног людей, которые по хозяйски стали сдирать с ее боков ее красу и гордость коричневую одежду и шапку сучьев, которые когда то горделиво хватались за небо и шумя пели оду жизни. Теперь нагая и желтая от стыда, она лежала на земле, ее кора и зеленая крона бессильно топорщились невдалеке. А люди по хозяйски хлопали по ее бокам и радовались тому, что ствол безукоризненно красив. Затем привязав за веревку утащили далеко от ее родины.
Таких как она было много и они аккуратно уложенные легли в тень навеса, где сохли год.
Из свежерубленных бревен, под веселые звуки песен, ложились на землю венцы из лиственницы, поднимались стены, вырубались оконца, возводились крыльцо и сени, городился забор. Скрипели от груза тележные оси, всхрапывали от тяжелой работы лошади, звонко щепил деревья топор, превращая их в бревна, визжала вгрызаясь в плоть стволов двуручная пила, стряхивая с себя, падавший на нее, горячий пот строителей. И, через пятнадцать дней стоял и светился желтизной яркий свежий домик, принимая в свою утробу гостей, прибывших поздравлять новоселов. Рождалась новая семья, так же осторожно она примерялась к новой жизни.
Приносились в подарок посуда, стулья, ситец для занавесок. Хозяйка сияла от подношений и радостно накидывала на стол в деревянных тарелках дымящееся горячим парком мясо, потрошка сплетенные в косичку – орёмог и прочие вкусные блюда, приготовленные из только что зарезанного молодого барашка. Бурлил во дворе таган, гоняя в себе бульон из свежего мяса, проваривая грудинку, ребра, ноги и прочая, прочая…
Чуть хмельной с утра хозяин, стоял в воротах, принимал гостей, наливая каждому входящему тарасун1, приглашая за ограду. Несмотря на теплый денек, в избе топилась печка, показывая, что не дымит. Гости принявшие на грудь, важно проходили в дом, постукивали по полу ногами, по стене руками – одобрительно обсуждали деяния строителей. Посматривали на молодую хозяйку, сыпали любезности, складывали подарки, невзначай показывая их ей, в отведенный уголок.
Наконец поток приходивших гостей стал иссякать и хозяин призвал всех к столу. Гости весело переговариваясь садились за стол, и не дожидаясь приглашения отведать блюда, сразу тянулись в нарезанному толстыми ломтями свежеиспеченному хлебу и начинали отрезать мясо своими ножами, доставали из-за пазухи свои деревянные чашки и подавали хозяйке, которая весело смеясь наполняла их крутым бульоном.
А домик, лучась желтыми боками, устраивался поудобнее, осаживались потихоньку бревнышки, поскрипывало крыльцо под ногами хозяев и гостей, сбегали вниз ступеньки, принимая опаздывавших гостей.
Домик начинал жить своей жизнью, оберегая хозяев от невзгод природы, храня зимой тепло, летом прохладу, закрывая их крышей от дождя и снега.
Проходили годы, уже отошел в мир иной первый хозяин, оплакав его, уже старушка хозяйка, ждала из привоза сына, который в первый раз вывез внука в дорогу, которая будет кормить его в будущем. Невестка ходила по хозяйству и терла полы песком…
Домик матерел, прирастал пристройками, обустраивался хозяйственными постройками, мычал скот, блеяли овцы, всхрапывали жеребцы и лошади… И, уходили прочь поколения, давая место вновь родившимся…
Домик помнил многие радости, печали своих жителей, знал, где лежит крохотный клад, спрятанный в лихие времена. Но так и не рассказал о своей тайне.
Канула в прошлое царская Россия, отгремели лютовавшие поблизости партизанские бои, рос и креп Советский Союз.
Коротко расскажу о последнем хозяине этого домика, моем отце.
На следующий день после Покрова дня, в год мыши 1924 года родился мальчик, которого назвали Ильей. Родился тяжело, был бездыхан и только бабка повитуха вернула его к жизни, своим выдохом, подарив ему первый вдох. Видимо душой светла была она, и прожил он 92 года. Спасибо ей от потомков.
Учеба была далеко от улуса Зангут, где он жил, семилетка находилась в 17 километрах в селе Хогот, весной и осенью было ходить даже весело – тепло, зимой же морозы доходили до 45 градусов и в ветреную погоду, мать иногда не отпускала его в школу, жалела. Учеба шла плотно шесть раз в неделю и такие походы приходилось совершать ежедневно, а еще работу по дому никто не отменял. А как не поиграть со своими ровесниками… Так закончив семилетку, он практически выходил себе жизнь. Семилетка позволила ему впоследствии попасть на офицерские курсы, готовивших младших лейтенантов. 21 июня 1941 года закат был огненно красный на все небо, старики покачивали головой и говорили: Однако будет война. Темная тень гитлеровского креста свирепо накрывала мир.
А домик уже состарившийся, с осторожным любопытством вглядывался в беспокойные лица своих жильцов. Так Илья прожил он в нем до призыва в Красную армию седьмого января 1943 года. Демобилизовался 31.08.1946 г. Служба была тяжела, как и везде. Войну окочил в Чаньчуне, Забайкальский фронт. Награжден медалью «За победу над Японией». О нем 8 мая 2002 г. было написано в статье газеты «Заря» Баяндаевского района Иркутской области Антониной Буентуевой. Приведу ее полностью.
В ИЮЛЕ СОРОК ПЯТОГО ГОДА
Илья Бардальевич Васильев
Мл. лейтенант, стрелок,
Уроженец улуса Зангут Баяндаевского района.
Полуденное солнце еще сильнее накалило песок. Жаром пылало отовсюду; сверху, снизу, даже идущий рядом солдат казался огненной печкой, пылающим невыносимым жаром. Многие, не выдержав, падали в обморок от солнечного удара. К нему тут же подбегали солдаты, чуть смачивали рот живительной водой из драгоценной фляжки, которая использовалась лишь в крайних случаях. Каждый солдат в этом походе через пустыню Гоби мечтал и жил надеждой только об одном: напиться воды. Она мерещилась им повсюду; и во сне и наяву.
И вот, наконец, впереди показалось огромное, блестящее, как зеркало, озеро. Солдаты, измученные жарой, воспряли духом и, собрав свои силы, шли к этому заветному источнику воды, которое почему-то все дальше и дальше отдалялось от них. Многие из них понимали, что это всего лишь мираж, преследующий всех путников пустыни, но терять надежду в таких ситуациях было подобно смерти, и солдаты шли… Шли вперед.
В январе 1943 году молодой семнадцатилетний парень из бурятского улуса Зангут Илья Васильев ушел служить в армию. Армейские будни начались для него в Монголии, прослужив там один год в 209 мотострелковой дивизии в г. Улан-Цирик был направлен в Союз, в Бурятию на станцию Дивизионная на курсы младших лейтенантов. После почти годового обучения, в июне 1944-го в звании младшего лейтенанта попал в распоряжение Забайкальского военного округа» в г. Чита – 2 и был направлен на станцию Даурия Читинской области, в 210 мотострелковую дивизию, 649 стрелковый полк на должность командира стрелкового взвода. В те годы на западе наши войска переходили в решительные наступления на всех фронтах: долгожданная победа над фашистами была близка. И вот, наконец, 9 мая 1945 года ценой огромных потерь Великая Отечественная война завершилась победой…
Фашистская коалиция «Рим – Берлин – Токио» распалась и потерпела крах. Но на востоке страны Квантунская армия, дислоцировавшаяся на огромной территории под игом японских империалистов, все же представляла угрозу.
В июле 1945 года, из станции Даурия, Васильев Илья Бардальевич в составе своей родной 210 мотострелковой дивизии двинулся в поход по направлению Хайларского укрепрайона японцев, проходя в пути через знаменитую пустыню Гоби. Этот долгий, мучительный поход стал для солдат испытанием на мужество и стойкость. По приказу Верховного Главнокомандующего дивизии предстояло максимально в короткие сроки пройти через пустыню и перейти в наступление. По уже разработанному командованием плану солдатам предстояло в день преодолеть по 50 километров. В обычном походе это расстояние казалось бы пустяком, но в пустыне это были долгие километры по раскаленному песку, под неизбежным палящим солнцем. Как вспоминает сегодня Илья Бардальевич, первые дни похода проходили без трудностей, но с каждым днем солдатам становилось тяжелее преодолевать долгие километры. К тому же на них было полное боевое снаряжение весом в несколько десятков килограммов: каска, противогаз, оружие и патроны, лопата, рюкзак с полотенцем, мылом и драгоценная фляжка с водой.
Во время похода солдаты старались не разговаривать друг с другом, из-за сухости во рту язык становился непослушным и присыхал к небу. Долгожданные привалы, когда солдаты подкреплялись едой, но воду получали строго по норме, была для некоторых, особенно слабых, спасением. В пути, где на ровных пустынных просторах не встречалось никаких растений, кроме верблюжьей колючки «перекати-поле», попадалась специальная машина-цистерна с водой. Хотя командованием полка был дан приказ: воду получать поочередно по подразделениям, но… обезумевшие от жажды солдаты бросались к цистерне с водой, успевшие взобраться на машину напивались, а остальным же приходилось толкаться внизу и проливать в суматохе воду, подаваемую сверху друзьями. Через каждый час-два делали короткие привалы. За эта короткие минуты, тем не менее прибавлялось немного сил для дальнейшего похода.
Первую водную преграду – реку Аргунь, приток Амура – форсировали в начале августа 45-го. Дивизия, где служил Илья Бардальевич, шла во втором эшелоне наступления, поэтому в мертвой схватке с японцами ему не довелось участвовать, но зато пришлось взять в плен, оставшихся в живых японских солдат. Не обошлось в этой войне без потерь. В этих наступлениях погиб двоюродный брат Ильи Бардальевича Васильев Дашин Бахруевич.
Конечной остановкой для Васильева и его дивизии был город Чань-Чунь – столица Маньчжурии. Выполняя приказы, командование части помогло местным властям организовать новую структуру управления государством. Война на всех фронтах была уже завершена, Япония капитулировала. На юге страны, в Порт-Артуре, во время продажи краденых лошадей, был пойман атаман Семенов десантной командой.
Его сразу же доставили в Москву, где он вскоре был казнен. После Маньчжурской операции Васильев Илья Бардальевич еще прослужил в г. Чите в канцелярии штаба Забайкальского фронта, командующим был тогда генерал-лейтенант Фоменко.
В 1947 году он, наконец, вернулся в родные края, в улус Зангут, поднимать разрушенное войной хозяйство. Устроился работать в колхоз, тогда он назывался «28 гвардейцев», позже стал колхозом имени Фрунзе. Проработал в родном хозяйстве много лет, переехал в Баяндай. В 1961 году от Баяндаевского районного потребительского союза Васильев был направлен на курсы повышения квалификации старших бухгалтеров-ревизоров, и после их окончания, работал заведующим торговым отделом районного потребительского союза, директором заготовительной конторы.
Случилась в его жизни очень тяжелая беда – попал в автомобильную аварию. После нескольких лет болезни Илье Бардальевичу по состоянию здоровья пришлось уйти на пенсию. Долгие годы работы в райпотребсоюзе часто вспоминаются сегодня, спустя многие годы. Не забывает он своих коллег, с которыми приходилось работать в то время: водителей машин Большедворского М.А., Хунхинова Л.М., Белова Н.А.
Годы идут, время не щадит возраст ветеранов. Подводят зрение, слух. В филиале института микрохирургии глаз в Иркутске предложили сделать операцию – зрение стало совсем слабым. Для этого нужны огромные деньги, но где их взять старому фронтовику? Обратился за помощью мэру района Табинаеву Анатолию Прокопьевичу. И вот спустя, несколько дет после операции фронтовик благодарит его и очень рад, что в нашей жизни есть еще добрые и отзывчивые люди.
Завтра – 9 мая, День Победы. Для ветеранов это самый главный и особый праздник в их жизни, который приносит им немало воспоминаний о тех далеких, но счастливых днях. Пусть же для бывшего солдата-стрелка Васильева Ильи Бардальевича и многих: других ветеранов войны будет еще немало Дней победы в их жизни. Ведь они заслужили этого. Своим мужеством, смелостью. Здоровья, счастья вам, дорогие ветераны!
Пока хозяин служил в армии, учился в Иркутске, женился и переехал в Баяндай, домик старел, морщился трещинками и трещинами, решением правления было решение его снести.
Жизнь человека очень похожа на жизнь домика, как жизнь домика похожа на жизнь человека.
Приезжать к отцу случалось редко, служба, быт не отпускали далеко от дома. Однажды отъежая от дома в Баяндае, в котором он жил у сестры, мама уже умерла, я смотрел в зеркало заднего вида и видел, как отец долго смотрел на нас, уезжавших от него домой детей, хотя какие мы дети – мы уже женаты и нас ждала еще семья и работа. Я не раз приезжал с сестрой к нему в деревню, но никогда он смотрел вслед так долго. Обычно он провожал нас до ворот и, махнув рукой нам вслед, возвращался домой.
Я смотрел в зеркало заднего вида и видел, как отец долго смотрел вслед нам, я чувствовал, что пошел домой лишь, когда перестал нас видеть, но я то все еще видел его, одиноко стоявшего на дороге деда, моего отца, это для моих детей он дед. Я чувствовал вдруг что случись, вместе с ним уйдет его эпоха, о которой я знаю преступно мало, историю страны учил в школе, но о прожитой жизни отца знаю мало и это меня повергает в отчаяние.
Безвестная рота.
Посвящается воинам – кто не жалел живота своего…
Пишу со слов моего деда, мне так проще, от его имени. Хотя немного предыстории. И простите, если предыстория будет ненамного более длинной чем, сама история про моего героического, безо всякого подвоха дедку.
Дедка мой был изрядный выпивоха, но не запивался, хозяйство имел и от работы не бежал. Жинка, то есть моя бабка, была крупной, могутной женщиной. Дедке будучи выпивши, не раз приходилось «летать» по дому, если она была не в настроении, хотя со слов моей матушки он в свое время был неслабый боец, и несмотря на свою щуплость, более здоровые дядьки его побаивались. Злило ее то, что если он кого в гости приводил, и в голодное послевоенное время и по сю пору, на стол выкладывал все, что имелось в доме. Я его очень любил, хотя в свою очередь он больше любил моего двоюродного брата, его внука. Лешка был тем, кому он прощал все, но это ко мне не относилось, я пахал как все, если не больше. Я сначала обижался, потом привык, затем простил ему все мои детские обиды. Была у него одна чудинка, помнил войну не сначала, да и что было до – не помнил. Помнил, как выходил из окружения, как партизанил, как слыл мастером глубоких диверсионных рейдов. О себе знал лишь все то, что значилось в военном билете, а про себя не помнил, где родился, где крестился, где его родина и его родители. За что и отсидел десять лет после окончания войны. Война для него закончилась на подступах к Харбину, японский снайпер-смертник проломил своей пулей ключицу и вырвал клок лопатки с мясом. В госпитале имел неосторожность проговориться, что начала войны не помнит. Расслабился, ведь война-то закончилась. Было короткое следствие, суд и срок. Повезло, дали только десять лет лишения, без права переписки и с поражением в правах на пять лет после освобождения. На то, что без права переписки не обиделся, писать было некому, не помнил, и на поражения в правах было плевать, а за срок обиделся. Обиделся серьезно, замкнулся, ведь воевал, как помнится не хуже других, смерти не то, что боялся, опасался, но в атаку ходил исправно, за спины не прятался. Там в колонии под конец срока и нашел свою суженую, она была красива и слыла крутой, ничего не боящейся конвойной.
Мужа-сибиряка у нее убило под Москвой, когда он шел в свою первую и последнюю атаку на этой войне, а в тридцать девятом году, под командованием командарма Жукова, он был одним из первых солдат, которые были награждены орденом Красной Звезды, во встречном бою со связкой гранат упал под танк и подорвал его.
Храня верность ему, она ни шаг не подпускала к себе никого, и презрительное отношение к сидельцам не скрывала. Все они были для нее врагами родины, ведь в том числе и за них положил свою жизнь на алтарь победы ее единственный. Что подвигло ее обратить на моего будущего дедку внимание, мне неизвестно, хотя поговаривали, что он был очень похож на ее бывшего мужа, а может и то, что он действительно слыл крутым характером, и прошлого своего не стыдился. А лишь ругался, что всякие тыловики не нюхавшие пороха и ни разу не ходившие в атаку судили его – боевого старшину пехоты.
Но речь в принципе не об этом.
Однажды он приехал ко мне в гости в город, это было не раз, и я как должное принял деревенские подарки: мясо, сметанку, молоко и прочие крестьянские вкусности. Мы с ним приговорили поллитровочку и от следующего предложения я отказался, на что дедка обиделся, сам пошел и взял еще одну. Поскольку компании не было, он во дворе и предложил нашему соседу, прогуливавшемуся во дворе, смочить горло, сосед выпить был тоже не дурак, так они вдвоем под банку огурцов, дымок сигарет и оприходовали ее – родимую. За разговором они решили прогуляться по улице, вспомнить былое. Было достаточно темно, но беседой они ушагали далековато, по дороге дед поинтересовался, почему не горит вечный огонь перед памятником воину, бронзовая звезда одиноко тускнела перед ним. Сосед усмехнулся с горчинкой, газ-то ноне стал чей-то, вот он и не хочет жечь его впустую. У деда случилась вспышка гнева, негромко говорить и шепотом кричать он научился в лагере, и он по привычке сжег его внутри. Возвращаясь назад он заметил, что около той же злополучной звезды, отвергнутой равнодушием администрации города и теми, кто забыл, что когда-то силами народа, в том числе отцов их и дедов, получилась грандиозная победа, крутились несколько мужиков с инструментами. Дед, проходя мимо, обратил внимание на то, что они активно ее передвигают в автомашине стоявшей рядом. На вопрос дедки, что они делают, один из них посоветовал, не соваться и двигаться тем же маршрутом, что и шел. Дед, может быть так бы и сделал, все-таки был законопослушным гражданином, в его время приходилось работать и по ночам. Но короткая реплика одного из них, через шустрого, почти мельтешащего мужичка: «Чего дед встал, как истукан?» – и он кивнул на статую воина с перевязанной головой, который, почти роняя из левой руки винтовку, другой в последнем усилии метал, очевидно, последнюю гранату, надпись ниже гласила «Защитнику Бреста», – «Может, поможешь загрузить, вишь сколько цветмета пропадает. А мы тебе сто грамм нальем», – и коротко хохотнул. Дед кинулся на них, стремясь отогнать их от звезды, но не рассчитал свои скромные силы, да еще и выпитое спиртное подвело. Один из них ленивым замахом свободной руки опрокинул деда на землю, простите, ошибся, на бетонный постамент памятника. Дед дернулся разок и затих. Сосед, струхнув, подался назад и когда удалился на приличное расстояние побежал ко мне. От волнения я не долго мог попасть рукой в рукав куртки, так и выскочил вслед за соседом. Дед лежал без движения рядом с брошенной впопыхах бронзовой звездой. Я проклял себя, почему не согласился выпить с ним ту вторую поллитровочку, и не было бы ничего, посапывал бы он на диванчике в зале.
Я вызвал скорую, милицию, подложил ему под голову свернутую в рулон куртку и в отчаянии метался около деда, в ожидании чуда от медиков, и восторжествования правосудия от милиции. Скорая на удивление приехала быстро, успокоила меня, что он жив, но положение серьезное. Я попросился с ними. В больнице его увезли на каталке в операционную. От отчаяния я сдурил и позвонил бабке, та кинулась в рев, я прокляв себя за дурацкий поступок, попытался успокоить ее, что все будет хорошо, но впервые услышал от нее такое трехэтажное отступление от общепринятой лексики, что поперхнулся и замолк. Далее рассказывать нет смысла, поэтому я опущу все, что связано с медицинскими хлопотами.
Однажды ухаживая за дедкой, я оказался рядом с ним в тот момент, когда он пришел в себя увидел меня, он долго смотрел на меня, потом бессильно поманил меня рукой и попросил наклониться к себе. Сначала я подумал, что это бред, но ясный, четкий шепоток, и некоторые обороты не совпадали с речью моего дедки, но выслушал это до конца. И привожу почти дословно.
– Молодой человек, почему вы не в форме? Которое сегодня число, бог с ним числом. Месяц какой? Сентябрь или начало октября? В каком нахожусь санбате? Вы врач? Так лечите меня, чтоб я был достаточно здоров, чтобы держать винтовку, автомат, пулемет.
Я растерянно смотрел на дедку и не узнавал его, его когда-то добрые любящие нас глаза, сейчас смотрели на меня молодо, льдисто и чувствовалась в них та командирская воля, которая способна отправить на выполнение приказа любого, а ослушавшегося расстрелять собственноручно.
– Дедка, ты что? Сейчас же на дворе 1995 год, война давно закончилась, фашистов вы разбили, победа состоялась девятого мая тысяча девятьсот сорок пятого года.
Неверию деда не было предела, как так случилось, что на дворе тысяча девятьсот девяносто пятый год. Ведь бой, в котором он участвовал, был совсем недавно, и сейчас ему двадцать шесть с хвостиком лет. Но когда я поднял и показал ему его руки, а затем вопреки воле докторов, приподнял его голову и показал ему его тело, я понял насколько крепкие были нервы у моего дедки, он не впал в истерику, а ведь у него отняли прожитую жизнь, а лишь немного передохнул, облизал губы и начал рассказ, который вернул часть прошлого моего дедки. Он так торопился, что не стал рассказывать о своей семье, детства, отрочества, юношества. Он начал с последнего боя, надеясь после рассказа о нем, вернуться в прошлое глубже.
* * *
Этот долгий выматывающий переход съедал все имеющиеся наши силы. Наша рота максимально облегченная от всего, что могло бы задержать наш переход, была освобождена. За кормой последней подводы не было ничего. Не было дополнительного фуража, не было кухни, не было ничего, что могло бы указывать на то, что это наш не последний переход.
Но, я-то это знаю, может, кто из более-менее опытных бойцов это понимал, но я-то знаю, ведь за моими плечами почти два с половиной месяца почти беспрерывных боев, начиная с границы. У нас нет ничего, кроме суточного сухпая, и двух бидонов воды на все случаи жизни, люди верят, что мы должны выстоять и к нам прибудет подкрепление и это будет наш последний рубеж обороны, а дальше будет наступление до ворот Берлина. Но что у нас есть, это два бидона воды для кожухов охлаждения имеющихся в нашем распоряжении трех «Максимов», лошадям не достанется ничего. Мне их жаль, но война все спишет, хотя лошадям от этого не легче. Мне тяжелее, а в тоже время и легче, я знаю приказ, и я должен вверенными мне силами, то есть недоукомлектованной, наспех собранной ротой, из отступающих, выходящих из окружения бойцов, задержать наступающие силы противника, какими бы они не были – на полусуток. Мои солдаты этого не знают. Не знают, что это будет их последний бой, не будет подкрепления, не будет огневого прикрытия, не будет ничего, кроме двух бидонов воды и имеющегося дополнительного неполного боекомплекта.
Идет 1941 год, середина сентября, на днях будет как год, как я отпраздновал свадьбу. Я пограничник, я не знаю, как мне удалось выбраться из окружения. Но сейчас я командир роты, недоукомлектованной, но все-таки роты. И моя задача опять держать границу, но не родины, а той линии, за которой сформируются, и развернутся те взводы, роты, батальоны и полки, которые не допустят, не должны допустить дальнейшее продвижение войск противника. Я не знаю, случится ли это, но в это верю, а то бы, зачем бы шел сейчас исполнять этот приказ, за которым уже приказа мне никто не сможет отдать, а если б и не верил, что из того, ведь я русский офицер и за мной Россия.
