Kitobni o'qish: «Восемь племен»

© Издательство «РуДа», 2020

© Р. В. Кашин, иллюстрации, 2020

© Н. В. Мельгунова, художественное оформление, 2020

Глава 1

Весенний торг на Чагарском поле, у реки Анапки, был в полном разгаре. Место это находилось внутри обширной ненаселённой полосы, отделявшей южные приморские посёлки от северных оленных стойбищ и протянувшейся во всю ширину страны от Большого Внешнего моря, которое называлось также Моржовым¹, до бухты Белых Дельфинов на другом, Внутреннем, море, которое южныё люди звали Бобровым², – по причине множества морских бобров, пристававших к его берегам.

Вся эта область была богата рыбой и дичью, но никто не появлялся здесь, кроме вооружённых шаек, отправлявшихся на грабёж. Мелкая война велась здесь с переменным успехом: то южные воины перебьют пастухов и угонят с севера стадо вместе с подростками; то оленеводы сожгут одинокое прибрежное жилище, возьмут кожи и ремни и тоже перебьют взрослых, а мальчиков и девочек уведут в плен.

Однако Чагарское поле никогда не знало войны. Если одинокий охотник, рискнувший в погоне за оленями забраться за пределы своей страны, подвергался преследованию враждебных воинов и обращался в бегство, – стоило ему только достигнуть этих заветных берегов, и он мог считать себя в полной безопасности, ибо берега Анапки были посвящены Великому Морскому Раку Авви, который ежегодно поднимался вверх по реке вместе с бесчисленными стадами подвластных ему рыб – отыскивать крупные древесные стволы, пригодные для челнов. Лесу на Анапке мало, и Авви проводил в водах её целое лето, бдительно наблюдая за всем, что происходило на берегу.

Авви был бог сердитый и могущественный. Некогда при столкновении с отцом сухой земли, Вороном Кутхом, он затащил его в глубину и отпустил на волю только в обмен за молодую дочь Кутха, с круглыми чёрно-жемчужными подвесками в ушах и круглыми чёрными глазами. С тех пор Ворон уступил также Авви некоторые урочища на берегах рыбных рек, где раздражительный Рак ревниво следил за порядком и не допускал со стороны детей Ворона никакого нарушения его прав. На своих землях Авви строго запрещал убийства и даже драки как людям, так и зверям. Если в пору любви два оленя с ветвистыми рогами собирались решать спор о молодой и гладкошёрстной важенке³, они, должны были для этого удалиться на другие свободные места. Безначальные стаи песцов, случайно отыскав на поле Чагар полусгнивший труп росомахи, убегали на половину дневного перевода подраться из-за добычи, потом возвращались обратно и скоро с новым остервенением бежали на поприще новой драки, и так далее, без конца.

Люди, приходившие на берега Анапки, не имели права действовать копьём или луком и не должны были проливать крови, ибо право убивать принадлежало здесь только богу. Стоило дерзкому пришельцу поставить силок даже для куропатки, как огромная бурая клешня готова была незримо протянуться к его горлу и стиснуть его кашлем или грызущей болью, приносящей смерть. Зато, принеся небольшую жертву, люди и звери получали право брать свою часть из рыбных стад, приведённых Авви с моря, ибо Великий Рак был щедр и не жалел морских даров для каждого, кто признавал его власть.

В половине лета медведь совершал жертву корнями сараны, лисица – кровью молодого зайца, и даже тонкий горностай приносил с большим трудом тело полевой мыши с вольной земли за пределами Чагарского поля. Только совершив жертву, они могли селиться на берегах реки и сторожить в мелкой воде широкоспинную горбушу, которая, обезумев от страсти материнства, лезла стадами вперёд на верную гибель.

Люди могли являться к Анапке ещё весною, когда передовые отряды детей Авви, пёстрые гольцы, выходили к полыньям задолго до появления властителя. Стоило только покропить снег жертвенной похлёбкой, потом отыскать щель во льду и опустить туда костяную уду на крепкой крапивной нитке, и обильное пропитание было обеспечено для людей и упряжных собак.

Обильная рыба и безопасность с незапамятных времён стали привлекать соседние племена для вольного весеннего торга на берегу Анапки. Обмен разными предметами был необходимостью, и при всеобщей вражде и недоверчивости он не мог производиться ни на каком другом месте. Дерзкие и жадные к прибыли, жители многолюдного селения Вайкен попробовали устроить торг у себя, но Авви, разгневавшись, прислал на них в первую же весну диких воинов с далёкой реки Яяк, которые унесли все товары, приготовленные для торга, без всякой платы и сожгли два небольших выселка, недавно основанных жителями Вайкена на ближайших реках. Ибо Авви явно покровительствовал Чагарскому торжку, получая от приходящих племён обильную плату за место чёрной жертвенной похлёбкой, жиром домашних оленей и черепами пёстрых нерп.

Поэтому каждой весною, в день равноденствия, северные и южные люди, посоветовавшись с шаманами, неторопливо отправлялись в путь с таким расчётом, чтобы одновременно прибыть на священное место. Оленеводы⁴ шли лёгким обозом с небольшим, но отборным стадом и самой проворной из женщин стойбища. Поморяне⁵ ехали на тяжело нагруженных нартах, запряжённых собаками, обученными так искусно, что они понимали каждое слово хозяина. Эти собаки разделяли ненависть своих хозяев к оленьим стадам северян и участвовали вместе с ними в походах, и пастухи боялись их свирепости больше, чем копий и стрел своих противников. Они с отвращением передавали друг другу, что приморские женщины выкармливают щенят молоком и кладут их с собою спать, как маленьких детей.

Один за другим подходили оленьи караваны из самых отдалённых концов великой внутренней страны: с высокого и плоского Палпала, где пять ущелий простёрлись венцом, как растопыренные пальцы рук; с мелких притоков быстроводного Омолона, где в тальниковых кустах водятся огромные и жирные лоси, и с крутых устьев многоводного Яяка, где в конце лета красная рыбы мечется, как в котле, задевая за весло челнока, переплывающего с берега на берег.

Пешие охотники племени Одул⁶ приходили на гладких лыжах, волоча за собой маленькие, легко нагруженные санки. Они были неутомимее всех людей на пешем бегу и приходили не столько из торгового расчёта, сколько из любопытства, ибо люди Одул не желают пропускать ни одного случая к развлечению.

С далёкого южного мыса являлись Ительмены⁷, приземистые и широколицые, в одеждах, пёстро сшитых из серых собачин, пятнистых птичьих шкурок и чёрных соболей. Они платили выкуп в каждом посёлке, лежавшем на пути; вместе с ними являлись зверообразные Куру⁸, мохнатые, как медведи, с выпученными глазами, как у злого духа Ивметуна, дающего падучую болезнь.

С неведомого севера являлись мореходы Юит⁹ в балахонах из моржовых кишок, украшенных птичьими хохолками. Отец Кутх вдавливает им при рождении носы внутрь, а они пробивают себе щёки и вставляют туда костяные пуговки. Даже Оленные Всадники, живущие неизвестно где¹⁰, подвижные, как птицы, являлись на своих легконогих скакунах и останавливались лагерем в стороне от всех.

Предметы, привозимые для обмена, были неистощимо, разнообразны. Оленеводы приносили шкуры молодых оленей и готовое платье. Никакие меха южных и западных стран не могли соперничать с ними в красоте и мягкости, и даже мохнатый Куру готов был вынуть из ушей хитро завитые беложелезные серьги в обмен за гладкошёрстную рубаху из глянцевитых чёрных шкурок, с пестринкой у подола и тонкой лисьей оторочкой.

Они ежедневно закалывали жирных оленьих быков, ибо ручные стада и домашние собаки даже на Чагарском поле оставались подвластными ножу владельца. Священному Раку принадлежали только рога, часть крови и душа каждого убитого животного. Мясо оленей тоже превосходило вкусом всякую другую еду и разбиралось пришельцами нарасхват. Не мудрено, что жители берега, презиравшие оленеводов за грубость и глупость, завидовали их жизни среди бесчисленных стад и со вздохом вспоминали о пышной меховой одежде и сладкой мясной пище, доступной каждому бедному пастуху.

Береговые приносили шкуры нерп и больших тюленей, моржовые ремни, китовину, огромные мешки, налитые смешанным китовым, моржовым и тюленьим салом, пригодным для освещения и еды. Ительмены, земля которых богата различными камнями, привозили берестяные коробки, наполненные наконечниками стрел, бережно переложенными травой; связки больших копий и маленькие топоры, искусно выбитые из кремня и другого гладкого камня, чёрного, как перетопленный жир, и блестящего, как осенний лёд¹¹.

Дороже всего ценились маленькие, мелко иззубренные стрелки из тускло-прозрачного камня, похожего, на нечистый лёд; они считались амулетами и обладателю давали защиту от внезапных болезней; поражая зверя, они проникали глубже других и причиняли болезненную рану, истощавшую силы, необходимые для бегства.

Мохнатые Куру приносили сладкие съедобные клубни, ожерелья и блестящие иглы, которые ценились по шкуре за иглу, так как были крепче костяных и не стачивались от шитья. То и другое шло с далёкой земли на юге¹², где, по рассказам, люди кишели, как мухи над рыбными вешалами, были искусны на выдумки и запрягали друг друга в сани, как оленей или собак.

Люди Одул приносили лосиную шерсть для вышивок, белую съедобную землю и огромные луки, склеенные из двойных деревянных полос. Мореходы Юит приносили китовый ус для подбивания полозьев и искусно сделанные наконечники гарпунов; маленькие Оленные Всадники, не допускавшие приближения чужих людей, выносили из своего лагеря ковши из бараньего рога, арканы, искусно плетённые из жил, острые кремни, дававшие искру при взаимном ударе, и клали их на снегу, безмолвно требуя равноценного дара.

Обширная долина на берегу Анапки, между двумя грядами холмов, покрытыми с южной стороны порослями ивняка, была вся занята лагерями гостей. Все племена стояли порознь, и даже люди, пришедшие из соседних посёлков, недоверчиво отодвигались друг от друга, невзирая на безопасность места. То было время, когда близкие соседи враждовали друг с другом дольше и ожесточённее всего.

Оленеводы соединились стойбищами по околоткам и, поставив походные шатры, отаборились в большом кругу саней, соединённых стоймя. Поморяне выгребли ямы в снегу, обставили их длинными ездовыми нартами и окружили снежным окопом. Кроме того, они привязали снаружи самых чутких и злых собак. Люди Одул ушли в глубину тальника и построили себе шалаши из ветвей на подветренной стороне холмов. Мореходы Юит воздвигли целую крепость из огромных глыб снега, скреплённых водою, как несокрушимым цементом. Только боязливые Оленные Всадники поместились в чистом поле без всякого стана. Их вьючные сумки были всегда завязаны, лёгкие палатки едва держались на жердях, совершенно ручные олени, прибегавшие на зов, как собаки, паслись вблизи. При первом признаке тревоги эти маленькие людишки, похожие на степных тушканчиков, могли собрать свой летучий караван и умчаться прочь.

Все народы сошлись почти одновременно, ибо от этого зависела безопасность взаимной встречи и быстрота торга. Торг должен был начаться завтра, ибо первый день всегда был посвящён жертвоприношениям. Во всех разнообразных лагерях, от края до края долины, слышался громкий и дробный стук бубнов, унылое пение шаманов или нечеловеческие вопли злых духов, воплотившихся на время в теле своих служителей. Оленеводы убивали оленей и опрыскивали свежей кровью четыре стороны света, выставляли на снегу маленькие жертвенные фигурки из сала и тёртых листьев и делали возлияния огню и воде густой и пахучей похлёбкой, сваренной с жиром и кореньями. Приморские жители убивали щенков и выставляли их на длинных заострённых шестах.

Ительмены наделали идолов из дерева и приносили жертву им, хотя это могло возбудить ревность Авви. Трое людей Куру, пришедших вместе с ними, строгали из дерева замысловатые стружки, которые они считали величайшей святыней; люди Одул творили заклинания над зловещими чёрными мешочками, где заключались высохшие части трупов, принадлежавших различным предкам и разделённых поровну между потомками. Мореходы Юит хлопотали у молитвенных картин, нарисованных кровью на игрушечных вёслах, а Оленные Всадники тихо и осторожно гремели челюстями диких оленей и связками медвежьих зубов, которые набрались в их мешках после прошлогодней охоты.

Оленеводы предлагали свои дары богу молча и гордо. Они знали, что их шкуры и мясо – предметы общего вожделения, и не думали о ценах, но приморские жители ревностно молились о том, чтобы Авви умягчил сердце богатых кочевников и отуманил их ум и позволил приобрести от них столько рухляди и одежды, чтобы хватило на раздачу всем домочадцам и приятелям в родном селении. Боязливые Оленные Всадники не знали, о чём молиться. Их круглые быстрые глазки были жадны, как сорочьи, и привлекались больше всего к новым предметам, самое употребление которых оставалось для них неизвестной загадкой.

Мышееды¹³, стоявшие лагерем в левом углу обширного Чагарского поля, не молились и не приносили жертв. Они пришли с безлюдной тундры, лежавшей к югу от плоских гор Палпала, и отличались пестротою одежды, ибо кафтаны из сурковых шкур перемежались в их среде с оленьими рубахами и жёсткими балахонами из плохо выделанной тюленины. Одни из них приехали на санках об одном олене; другие на паре небольших собак, мохнатых и коротконогих и столь свирепых, что они часто бесились от ярости; третьи пришли пешком на небольших лыжах из ремённой плетёнки, с копьём вместо посоха и котомкою за плечами.

Мышееды были беднее всех людей севера, ибо их земля не родила даже мха, и Авви, ненавидевший их за безбожие и сварливость, не позволял рыбам подниматься в их реки. Мышеедами их звали за то, что они не гнушались никакой пищей, и ребятишки их забавлялись, выкапывая мышей из земли и проглатывая их целиком, как голодные собаки. Сами себя они называли просто «людьми» и даже «настоящими людьми». Соседние племена презирали их от всей души и навязывали родство с ними друг другу. Оленеводы считали их отраслью рода Юит. Мореходы называли их, как и оленных, тундреными бродягами, приморские собачники сложили насмешливую сказку, будто Мышееды родились от помёта собачьих нарт, проезжавших сквозь восточную тундру для торга.

На самом деле Мышееды представляли смесь различных племён и были потомками всевозможных отверженцев, бежавших из приморских посёлков и кочевых стойбищ после какого-нибудь непоправимого преступления. Убийцы и осквернители домашнего огня, расточители стад, последыши выморочных семей и теперь постоянно уходили в эти степи, необозримые, как море, где Мышееды обеспечивали им убежище и защиту от мести их врагов. Мышееды не боялись ни богов, ни людей; в своих стойбищах они не приносили жертв даже в то время, когда мстительный Дух Заразы проходил над землёю, рассыпая направо и налево свои незримые стрелы. Они не боялись и не избегали смерти. Старики и больные приказывали родственникам немедленно убивать себя. Юноши и девушки лишали себя жизни по минутному капризу, от злости, от огорчения в любви, от обманутых ожиданий.

Мышееды относились к богам до такой степени непочтительно, что сочиняли насмешливые сказки о Кухте и его семье, полные крепкого и дерзкого юмора и дававшие перевес над глупым Вороном маленьким мышам благодаря их лукавому проворству. Они рассказывали об Авви, что он однажды показался на берегу в виде большого моржа и стал хвастать силою, но «люди» предложили ему покататься на оленях и, поймав на аркан двух больших диких быков, припрягли их к моржу; быки утащили его в горы, где он едва не погиб с голоду…

Их молодые парни обыкновенно соединялись в шайки, которые скитались на огромном пространстве, наводя ужас на соседей, хотя при энергичном отпоре они немедленно возращались вспять. Одна из таких шаек забралась теперь на Чагарское поле, конечно, не для торга, ибо у них не было ничего пригодного для обмена. Запрет Авви, однако, не имел в их глазах никакой цены, и вряд ли даже эти необузданные дети природы были в состоянии понять сущность временного мира, установленного на поле Чагарском.

Прежде всего они нуждались в пище, ибо у них не было ни запасов, ни друзей между оленеводами. Пока другие племена занимались жертвоприношениями, Мышееды всей гурьбой отправились на реку и, усевшись на самой большой полынье, где лёд дал глубокие трещины, принялись удить рыбу. По своему обыкновению, Мышееды даже в рыбную ловлю вносили шум и насмешки.

– Ух, ух! – гикали они над прорубью, вытащив вертлявую рыбу на крючке.

– Старшего брата ещё позови.

Другие громко свистали и топали ногами, рискуя разогнать рыбу, и, заглядывая в щели льда, насмешливо спрашивали: «Толстобрюхие поморяне, где вы? Пловцы с тупым носом, где вы?» – приравнивая жирных гольцов к жителям приморских посёлков на севере и юге, в особенности к людям Юит, у которых были приплюснутые носы.

Уды их состояли из тонкого костяного колышка, к середине которого была привязана леса; когда рыба проглатывала колышек вместе с приманкой, при первом напряжении лесы он поворачивался поперёк, подобно тюленьему гарпуну, застрявшему в ране. Однако чтобы рыба не соскальзывала с крючка, её нужно было подсекать с такою силой, что леса, выскакивая из проруби, отлетала далеко назад вместе с добычею. Пользуясь этим, многие Мышееды не приносили даже уд: они просто стояли сзади рыболовов и следили, не сорвётся ли прочь какая-нибудь рыба, высоко взлетевшая в воздух вместе с лесою. Такая рыба считалась их законною добычею, и они кидались на неё гурьбою, к великой потехе удильщиков, мстивших насмешками за свою потерю.

Иногда два или три человека, впившись в скользкое рыбье тело когтями и зубами, разрывали его на части и пожирали сырьём, выкинув внутренности и с хрустеньем перегрызая тонкие рыбьи кости. К вечеру несколько приморских рыболовов тоже пришли на реку, но лучшие места были заняты Мышеедами, а усевшись рядом с ними, нужно было подчиниться их безбожному обычаю, оскорблявшему пойманную добычу, или затеять ссору. Поморяне предпочли уйти за белый речной плёс к другой полынье, где рыбы было меньше, но где они могли заниматься ловлею по-своему, без всякой помехи.

Глава 2

Торг начался на следующее утро без всякого определённого порядка. Старые знакомые менялись только друг с другом, не обращая внимания на приставания других. Иные, надев на руку свиток плохого ремня, ходили из стойбища в стойбище, не решаясь расстаться с своим товаром и не умея отыскать равноценного, но большая часть решалась на обмен быстро, руководствуясь внезапно вспыхнувшим желанием и не соразмеряя взаимной стоимости товаров.

Жители селения Паллан вышли на торг все вместе, одетые в панцири из толстых травяных циновок и неся свои товары на конце копья. Так повелевал им обычай, желавший сохранить в мирном процессе обмена формы прежней неумолимой вражды.

Люди Юит устроили торговую пляску совместно с двумя большими оленьими стойбищами; в пляске, кроме мужчин, участвовали и женщины. Она началась жертвоприношениями и особыми обрядами, знаменующими временный брак, и должна была продолжаться до полного истощения сих всех участников. Обмен товаров должен был состояться только наутро в виде взаимных даров, слепляющих новые узы брачного побратимства.

Камак, богатый оленевод с севера, из племени северных Таньгов¹⁴, говоривших другим, более грубым наречием, сидел в глубине палатки на большой суме, наполненной рухлядью. Его безобразное лицо, с маленькими злыми глазами, большими оттопыренными ушами и белым шрамом поперёк щеки, дышало свирепостью и действительно заслуживало имя Камака, то есть дьявола, которое духи предков дали ему при рождении при посредстве установленных гадательных знаков.

На другой стороне палатки сидел Ваттувий, шаман из многочисленной семьи Кымчанто, что означает «вышедшие из солнечного луча», которая насчитывала в своих недрах тридцать взрослых мужчин и больше сотни малолетних детей. Семья жила вместе, но её бесчисленные олени были разбиты на четыре стада, которые то сходились, то расходились, соответственно изменению времён года. Ваттувий был младшим из шести сыновей престарелого Ваата, ещё жившего в большом шатре на верховьях реки Омкуел, и семья посвятила его служению духам, чтобы упрочить своё благосостояние, покровительством высших сил. Ваттувию могло быть около пятидесяти лет, но его небольшое сухощавое тело казалось как будто сплетённым из крепких оленьих жил в изобличало большую силу и необычайную ловкость, необходимую для подвигов волхвования, когда тяжёлая палатка иногда поднимается над головой слушателей, как лёгкий берестяный бурак, опрокинутый над муравейником. Он прясел на скрещённых ногах, которые упруго колебались, как перекрещенные тетивы деревянного капкана. Его длинная чёрная грива была связана на затылке пушистой полоской тюленьей шкуры, красиво, окрашенной в пунцовый цвет. В противоположность обычной моде мужчин, духи запретили ему стричь волосы и не позволили даже заплести их в косу, как это делала большая часть шаманов.

Сзади Ваттувия сидел его племянник, крепкий молодой атлет с безусым лицом и большими карими глазами. Имя его было Ваттан, ибо все потомки Ваата вставляли его имя в своё как основной корень. Отец послал его, чтобы блюсти за шаманом, который в порядке экстаза легко мог причинить повреждение себе или другим. Посещавшие его духи нередко обнаруживали проказливость и склонность к опасным шуткам, которые, без своевременного вмешательства шаманских прислужников, грозили окончиться очень дурно.

– A-а! – громко вздох нул Ваттувий, давая знак, что сейчас начнёт петь. Хозяева и гости тотчас же притихли. Посещение Ваттувия считалось честью, и каждое желание его исполнялось во всех шатрах от подножий Палпала до верховьев реки Кончана¹⁵.

Только Камак, прищурившись, посмотрел на гостя и не шевельнулся с места. Его презрение к южным оленным людям простиралось также и на их духов, и он упрямо не верил, чтобы вдохновение их стоило какого-нибудь внимания.

Ваттувий пел высоким протяжным речитативом, останавливаясь по временам, чтобы перевести дух. Образы так и лезли ему в голову, отрывки прошлых видений смешивались с предвкушениями экстаза, и по временам он путался и не знал, что выбирать. Вдруг хитрая улыбка мелькнула на его лице. Он вспомнил бесчисленные проказы, которые духи проделывают над отуманенными людьми, подпавшими их власти.

Ваттувий опять сделал передышку, на этот раз короткую, ибо внезапно он почувствовал нетерпение и потребность перейти от слов к делу.

Слушателям стало страшно. Проказливые духи и их служители пользовались очень дурною славой. Хозяин шатра Ёлхут, низкий и приземистый человек, с раковинами в ушах, кожаной повязкой на лбу и маленькими раскосыми глазами, осторожно переглянулся со своим двоюродным братом Юлтом, который стоял у входа и бдительно следил за всем происходящим. Если слова Ваттувия обещали внезапное нападение со стороны людей или духов, нужно было держаться настороже. Около десятка детей и племянников, все дюжие парни, привычные к дракам, сидели и стояли в разных местах шатра, готовые по первому знаку Ёлхута схватиться за оружие и броситься вперёд.

Подросток Чайвун, один из пастухов Камака, который должен был уйти вместе со стадом на ближайшее пастбище, но отстал от товарищей и под конец увязался за хозяином и теперь потихоньку встал с места, вышел за дверь, потом выбрался из лагеря вайкенцев и поспешно пошёл вдогонку за своим стадом. Он боялся, чтобы проказливые духи не сыграли какой-нибудь злой шутки именно над ним, ибо они нападали охотнее всего на таких молодых и беззащитных парней. Они могли, например, превратить его в сурка за то, что он слишком крепко спал в снежные ночи вместе со своими оленями, или обкормить его волчеединой, чтобы внутренняя сторона его кожи обмохнатела, или сделать его ненавистным для молодых девушек. Пастух ускорил шаги и без оглядки убежал в стадо.

Ваттан смирно сидел в стороне и наблюдал за дядей внимательно, но без особого интереса. Ему случалось видеть шамана в таких странных и разнообразных припадках вдохновения, что у него исчезло не только удивление, но и страх перед ними. К замысловатым подвигам Ваттувия он относился приблизительно как к хорошо знакомому, несколько надоевшему представлению и даже полуинстинктивно сомневался в их реальности, хотя факты ежедневно доказывали ему его неправоту, ибо Ваттувий вылечивал даже оленей и собак от самых разнообразных болезней, предсказывал степень обилия дичи и размножения домашних оленей, давал женщинам лекарства от бесплодия и девушкам приворотные корешки для привлечения молодых парней.

Ваттувий вдруг поднялся на месте и открыл глаза.

– Пришли? – громко заговорил он. – Здравстуйте, здрав ствуйте! Ты иглокожий, ты сверло, ты ножовый черенок! – перечислял он странных духов давая им имена соответственно их внешнему сходству с реальными предметами.

– Что надо? – спросил он, как будто отвечая на вопрос. – Нож надо?

Он быстро поднёс руку к поясу, но ножны были пусты, ибо Ваттан давно вытащил и припрятал у себя широкую полоску шиферного камня, которая служила шаману для обычного употребления. Не найдя ножа на обычном месте, шаман передёрнул плечами, выпростал правую руку внутрь широкой меховой рубахи и тотчас же извлёк её вооружённою крепким осколком кости, сточенным с обеих сторон и острым, как шило. В борьбе с проказливым шаманом хуже всего было то, что он постоянно прятал на себе ножи в разных неизвестных местах.

«Под кожей!» – равнодушно подумал Ваттан, двадцать раз слышавший от дяди такое хвастливое утверждение. Он рассматривал это так, как будто шаманам было свойственно иметь под кожей особые карманы для мелких вещей и это самое естественное явление в мире…

– Кого? – опять спросил Ваттувий своего невидимого собеседника. – Этого? – он проворно подполз к своему ближайшему соседу, бесчувственному, окончательно побеждённому одурением, повернул его спиною вверх и стал примеривать самый предательский удар. Ваттан быстро поймал и стиснул вооружённую руку шамана. Лицо Ваттувия сморщилось от боли, он всхлипнул, как ребёнок, рука его бессильно разжалась, и костяной нож упал на неподвижное тело спящего. Ваттан хотел подобрать нож, но Ваттувий оказался проворнее – он подхватил нож левой рукой и ударил наотмашь племянника, извиваясь, как раненая кошка, и усиливаясь вырвать свою онемевшую кисть из могучей руки молодого силача. Ваттан так же быстро бросился вперёд, нож проколол меховую рубашку и, скользнув вдоль спины, оцарапал кожу. Ваттан поймал другую руку шамана и окончательно отнял нож, потом оттащил его на прежнее место.

– Где ещё ножи? – сказал он ему решительно, но без злости. В обычное трезвое время они жили с Ваттувием очень дружно, несмотря на разницу возрастов, ибо шаман относился с уважением к несокрушимой силе племянника и его равнодушному спокойствию перед самыми необычайными выходками духов.

– Отдай, ножи, – твёрдо повторил Ваттан. Он хорошо знал, что Ваттувий имеет при себе ещё оружие.

Побеждённый шаман опять втянул руку внутрь рубахи и вытащил кусок твёрдого китового уса, сточенного с боков двумя острыми лезвиями.

– Ещё, – настаивал Ваттан, – ещё есть.

Шаман достал ещё нож из чёрного обсидиана, гораздо тоньше и острее, чем все предыдущие.

– Ещё один! – повторил Ваттан. Он знал наперечёт всё оружие дяди, и ему не хватало самого опасного из ножей, священного шаманского кинжала, выточенного из зелёного нефрита, с ложбинкой, на лезвии, в которой запеклась человеческая кровь.

Этим кинжалом Ваттувий распарывал живот своим пациентам, чтобы рассмотреть знаки вредных чар на пора жённых внутренностях; кинжал имел собственную жизнь, мог превращаться в духа, обладал самостоятельной силой исцеления, но одной царапиной убивал врага.

– Отдай кинжал! – неотступно повторял Ваттан.

Ваттувий по-прежнему передёрнул плечами и неожиданно, сбросив с себя верхнюю одежду, засунул руку под рубаху племянника и принялся щекотать его голую грудь.

Лицо его светилось ясной и лукавой усмешкой. Нападение било так проворно и неожиданно, что Ваттан, смертельно боявшийся щекотки, отшатнулся и разронял все ножи. Быстрее молнии Ваттувий подхватил своё оружие и, нырнув головой в сброшенную рубаху, выскочил на середину шатра.

– Вот, ловите! – кричал он с бешеным весельем, подбрасывая вверх один за другим свои ножи, которые взлетали до дымового отверстия и как будто сами возвращались к его не знающим промаха рукам. Зелёный кинжал, выделявшийся ярко среди других ножей своей величиной и видом, однажды даже вылетел наружу, благополучно проскользнув сквозь частый переплёт сходящихся жердей шатра, и тотчас же вернулся назад к своему владельцу, как сокол, улетавший в вышину за пернатой добычей.

– Живой, живой! – боязливо шептали зрители, прижавшись к стенам.

Даже вайкенцы были увлечены суеверным страхом оленеводов и забыли о своём недоверии к духам чужого племени. Только упрямый Камак неподвижно сидел на своём месте и с ненавистью смотрел на упражнения шамана. Он смешивал в своей вражде всех людей, живших к югу от его родной реки на полуночном море, и называл их потомками собак, хотя бы они били такие же извечные оленеводы, как и его ближайшие соседи. Но этому непостижимо ловкому человеку, охваченному буйным весельем, он завидовал с яростью и чувством бессильного недоумения. Так могла бы завидовать неуклюжая росомаха быстрому степному орлу, который так легко носится над ровной тундрой, отыскивая добычу, а осенью беспечно улетает на тёплый юг, покидая пеших обитателей тундры на шестимесячный голод, стужу и мрак.

– Ловите, ловите! – кричал Ваттувий, подбрасывая свои ножи всё быстрее и быстрее.

Теперь казалось, что в воздухе летает по крайней мере двадцать ножей, и две неутомимых руки по-прежнему успевают подхватывать их быстрым ритмическим движением.

– Вот! – Ваттувий внезапно протянул обе руки над головою. Ножи куда-то исчезли.

– Теперь ищите, – задорно предложил Ваттувий, быстро снимая одежду. – Найдёте, себе возьмёте!

После некоторого колебания хозяин шатра Ёлхут принялся обыскивать одежды шамана. Он был самый богатый торговец на обоих морях, но зелёный кинжал Ваттувия соблазнил его, и он был не прочь приобрести его в собственность.

Но в одежде не было ни одной лишней складки, чтобы спрятать такое множество ножей.

– Теперь на мне ищите, – предложил шаман, насмешливо поглядывая на Ёлхута и поворачиваясь перед ним, чтобы облегчить обзор. Но даже беглого взгляда было достаточно, чтобы определить с уверенностью, что на этой обнажённой фигуре нет ни одного лишнего предмета.

– Не нашли?.. Вот!.. – Шаман проворно надел платье и вытянул руки вверх. Ножи опять выскочили из его рук, или из рукавов, и помчались вверх один за другим.

Камак продолжал сидеть на месте. Чтобы выразить своё презрение к упражнениям Ваттувия, он даже закрыл глаза, как будто задремал. Ваттувий поглядел на него с той же лукавой улыбкой и подбросил кинжал в несколько наклонном направлении; возвращаясь обратно, кинжал опустился на голову Камака и крепко кокнул его по темени концом рукоятки, потом отскочил в сторону и исчез в широком рукаве шамана. Камак с криком вскочил с места…

Он выхватил длинное копьё с роговым наконечником, заткнутое за переплёт жердей, и изо всей силы ткнул им шамана в грудь. Ваттувий быстро отскочил в сторону, копьё, не встретив сопротивления, прошло далеко вперёд, прямо под руку Ваттана, который недолго думая поймал конец, с силой дёрнул к себе, чтобы вырвать из рук Камака, и, даже не оборачивая копья, ударил противника в грудь, тупым концом древка с такой силой, что Камак отлетел на несколько шагов и сбил с ног Ёлхута, стоявшего сзади.

Торговцы мгновенно рассвирепели.

– Драться, драться! – кричали они. – На святом месте?

И, расхватав копья из-за перекладины шатра, бросились на обоих зачинщиков, как злая и хорошо выдрессированная собачья свора.

Оленным людям пришлось бы плохо, ибо Ваттан так и не успел повернуть копья и сжимал его в руках, как палку. Но безумный Ваттувий нашёлся.

– Авви! Авви! Хак! хак! хак! – неистово завопил он, производя языком характерное щёлканье, которое считается голосом Святого Рака.

Его подвижное лицо изменилось и сделалось тоньше и длиннее, глаза выпятились из орбит, длинные руки вытянулись вперёд, как клешни, сдвигая и раздвигая пальцы. Он упал на землю и полз на противников, поджимая нижнюю часть тела, как ползущий рак поджимает шейку, потом принимался пятиться обратно, действительно напоминая рака, наполовину принявшего человеческую форму, но сохранившего ещё все прежние привычки. Вайкенцы и даже сам Камак невольно отступили. Авви был слишком близко, чтобы затевать запрещённую им битву.

Ваттан схватил Ваттувия в охапку и торопливо выскочил из шатра.

– Домой пойдём! – говорил он шаману, лежавшему на его руках смирно, как ребёнок. – Будет тебе дурить!

Глава 3

В разных концах обширного поля уже устраивались игрища. В лагере Таньгов молодые люди, растянув большую моржовую шкуру, только что купленную у поморянина, затеяли весёлую игру, которая была изобретением приморского племени Юит, но с недавного времени стала распространяться по всем северным посёлкам. Все участники игрища с шумом и смехом обступили со всех сторон шкуру и, крепко ухватившись руками за петли, прорезанные в её утолщённых краях, натянули её, как кожу барабана, и подняли в воздухе. Двое молодых людей, приземистый парень с гладко остриженной головою и высокая девушка с чёрными косами, влезли на шкуру и остановились друг против друга в выжидательной позе.

– Го, го, го, – загудела толпа мерным и медленным ритмом. С последним звуком двадцать пар рук дружно и крепко тряхнули шкуру. Натянутая моржовина щёлкнула, как тетива, и чета импровизированных акробатов взлетела вверх, расставив руки и ноги, чтобы сохранить равновесие, и, высоко поднявшись над толпою, упала обратно на шкуру. Не успели их ноги коснуться упругой поверхности, как толпа тряхнула ещё сильнее, и «прыгуны на шкуре» взлетели ещё выше прежнего.

Девушка снова спустилась вертикально, слегка покачиваясь из стороны в сторону, как молодая ёлка, колеблемая ветром. Странное трепетание её широких бёдер, заметное даже под волнистою меховою одеждою, свидетельствовало о крайнем напряжении мускулов, необходимом для этих головоломных упражнений. Но товарищ её был менее счастлив, неудачно толкнувшись ногою в зыбкую поверхность шкуры, он готов был упасть вперёд, когда толпа с хохотом подбросила их в третий раз. На этот раз парень перевернулся в воздухе и опустился уже головою вниз, болтая руками и ногами, в тщетной надежде ухватиться за что-нибудь.

Потеха разгоралась. Парни и девушки сменяли друг друга на предательской шкуре. Упавший на ноги три раза считался победителем, но парням редко удавалось счастливо исполнить трудную задачу. Девушки, лёгкие и крепкие на ногах, были искуснее и нередко выстаивали три и четыре очереди подряд, к великому стыду своих партнёров. В особенности девушка с длинными косами отличалась неутомимостью. Её стройная фигура то и дело взлетала над толпою, и косы, украшенные по концам полосками пунцового меха, взвивались и опять падали на её круглые плечи.

У стана, принадлежавшего воинственному посёлку Паллан, несколько воинов начали состязание на копьях; они по-прежнему были одеты в свои травяные панцири, мешавшие быстроте движений, и тяжело наступали друг на друга, нанося и отбивая удары и постепенно приходя в исступление. Всё это были соседи и родственники, но нельзя было сказать с уверенностью, не кончится ли их воинственная игра серьёзною схваткою, несмотря на святость места.

Завидев любопытное зрелище, люди разных племён стали постепенно сходиться к лагерю Палланцев. Даже Таньги бросили свою моржовую шкуру и всей гурьбой перешли к Палланцам. Воины продолжали нападать друг на друга, роговые наконечники стучали о берёзовые древки; уже не один удачный выпад поразил толстую травяную плетёнку, которая была так крепка, что безопасно выносила самые сильные удары. Зрители, впрочем, недолго простояли на месте. Их руки и ноги уже зудели от стремления к таким же атлетическим играм. То был век постоянных состязаний, которые составляли главную утеху жизни, предпочтительно даже пред войною, ибо она преследовала материальные цели, питалась случайностями и даже не всегда давала возможность проявить всю красоту ловкости и грациозности силы. Юноши с раннего возраста принимались носить тяжести, бегать на далёкое расстояние с тяжёлым камнем на плече, чтобы приобрести выносливость и крепость мышц, учились отражать удары копьём, увёртываться от летящих дротиков и стрел, перескакивать через преграды, обгонять друг друга в пешем бегу. Но самое любимое состязание была борьба, которая велась по различным правилам, с поясом и без пояса, и даже без меховой рубахи, с условиями троектной схватки или с обязательством нападать друг на друга до истощения сил.

– Борьбу, борьбу! – уже кричали в толпе на разных языках, но преимущественно на языке южных оленеводов, который был общим языком ярмарки.

Палланцы перестали фехтовать и, спустившись в глубину своего наполовину зарытого в снегу стана, тотчас же появились снова на поверхности, уже без панцирей и копий. Они притащили огромную свежеободранную шкуру старого сивуча, которую разостлали на снегу, тщательно выровняв малейшие складки.

– Вы любите прыгать на шкуре! – дерзко сказал один из палланских воинов, намекая на Таньгов, но обращаясь ко всем оленеводам. – Вот попрыгайте-ка!

Шкура была сырая, вся скользкая от остатков полузастывшего сала, и неопытному человеку даже стоять на ней было трудно.

Ваттан, стоявший в переднем ряду, почувствовал, как кровь бросилась ему в голову при дерзком вызове, и сделал движение, чтобы вступить на шкуру, но его предупредил юноша небольшого роста, тонкий и стройный, одетый в красивую серую одежду из шкуры горного барана, подпоясанную широким поясом с резною костяною пряжкою. Голова его была прикрыта небольшою пёстрою шапочкою с прорезом на темени. Он принадлежал к Ительменам и вместе с ними пришёл с Южного мыса, но мать его была из рода Куру, как о том свидетельствовали вьющиеся волосы и задумчивое выражение больших карих глаз. Хотя вызов Палланцев относился только к оленеводам, но он тоже стоял среди зрителей и чувствовал себя оскорблённым. Проскользнув мимо удивлённого Ваттана, он одним прыжком попал на середину шкуры и остановился перед противником.

Дюжий палланский боец, с красным лицом и двумя длинными клоками волос на бритом темени, презрительно посмотрел на тщедушного противника.

– Вишь, какой! – сказал он бесцеремонно. – Ну, куда тебя бросить?

И, не дожидаясь обычных переговоров, он схватил противника за пояс, поднял его на воздух и с силой бросил вперёд. Ительмен отлетел за пределы разостланной шкуры, однако устоял на ногах. Ещё через мгновение он опять подскочил к противнику, схватил его обеими руками за кисть правой руки и крепко дёрнул к себе. К общему удивлению, Палланец пошатнулся и подался вперёд всем телом, уступая превосходству сил противника. Его левая рука угрожающе взмахнула в воздухе, но молодой Ительмен отскочил назад и опять дёрнул. Палланец упал на колени, потом повалился лицом на шкуру. Ительмен стащил его со шкуры и повлёк по утоптанной для борьбы площадке, дёргая и встряхивая его тяжёлое тело за ту же вытянутую вперёд руку. Всё это произошло так неожиданно, что Палланец даже не сопротивлялся и только закусывал губу, чтобы не застонать от боли. Он был совершенно беспомощен в крепких руках своего противника.

Протащив Палланца три раза вокруг площадки, Ительмен поддёрнул его вверх, удачно подтолкнув носком левой ноги, потом почти на лету изо всей силы пнул его правой ногой в спину. Теперь Палланец, в свою очередь, отлетел на несколько шагов и растянулся на снегу. Пролежав минуту, он медленно поднялся на ноги и, отвернувшись от зрителей, безмолвно стал спускаться в стан. Он не мог даже схватиться за копьё, ибо его правая рука висела, как обрубок дерева, и всё тело было разбито. Ительмен, по праву победителя, снова встал на середине, вызывая соперников.

– Таковы люди Куру, – сказал он ломаным оленным наречием, обращаясь к зрителям и комментируя вызывающие слова побеждённого Палланца. – Этими руками мы медведей душим.

По обычаю южных Ительменов, он прежде всего хотел прославить племя матери, хотя она происходила с далёкого острова за тремя проливами, где он никогда не был.

Палланцы рассвирепели, но толпа зрителей слишком явно сочувствовала победителю, чтобы они могли открыто взяться за оружие. Вместо того двое молодых воинов спустилась в стан и принесли оттуда охапку длинных костяных осколков, которые употреблялись тогда повсюду для выделки стрел и копий. Ваттан, горевший желанием помериться силами с молодым Ительменом, уже вступил на шкуру, и оба они обнажили до пояса тело, избирая тот способ борьбы, который требовал наибольшего искусства. Бросая злобные взгляды на обоих противников, Палланцы принялись обтыкать края шкуры костяными осколками, прочно укрепляя их в снегу остриями вверх. В толпе послышались неодобрительные возгласы. Состязание внезапно приобретало смертельную опасность, ибо неудачный борец, упавший обнажённым телом на острые осколки, рисковал получить тяжёлые раны, но Палланцы в качестве хозяев имели право предлагать какие угодно условия.

Борьба завязалась, но три очередные схватки прошли без всякого перевеса в чью-либо сторону. Ваттан дважды поднимал и бросал наотмашь Ительмена, но тот постоянно становился на ноги, как кошка. С другой стороны, Ваттан оказался гораздо крепче Палланца, и никакие ухищрения душителя медведей, никакие предательские «подножки» не могли сдвинуть его с места. Отбросив от себя цепкого потомка Куру в третий раз, Ваттан вдруг нагнулся и надел свою меховую рубаху.

– Будет с тебя! – сказал он молодому Ительмену. – Пойдём отсюда!

Душитель медведей хотел возразить, ибо слова Ваттана как будто утверждали превосходство силы над ловкостью, но передумал и, быстро одевшись, последовал за соперником.

– Как тебя зовут? – с любопытством спрашивал Ваттан, удивлённо рассматривая тонкое и крепкое тело ительменского борца.

– Колхоч! – отвечал Ительмен, поправляя на голове свою вышитую шапочку.

– И где вы растёте, такие? – бесцеремонно приставал наивный пастух.

– Моя земля мыс Кужи¹⁶, – спокойно отвечал Ительмен. – Где два моря сходятся… так! – Он выставил вперёд сильно согнутый локоть. – Крутые утёсы!.. Наши дома, как птичьи гнёзда… там! – И он показал рукою вверх.

– Никогда не видал, такого цепкого бычка, – сказал Ваттан. – Хочешь, побратаемся?

Ительмен подумал немного, потом схватил левую руку своего нового друга, поднёс её ко рту, и глубоко запустил зубы в мякоть кисти, и слизал выступившую кровь, потом подставил новому другу собственную левую кисть. Ваттан с удивлением посмотрел на этот волчий приём, однако, подражая Ительмену, тоже укусил его руку до крови.

– Но только этого мало, – сказал он, тщательно вытирая рот после неприятного вкуса человеческой крови. – Вот погоди, оленя убьём, его кровью помажемся. А мясо себе возьмёшь!.. – прибавил он по щедрой привычке оленевода.

Побратимство между людьми различных родов издавна было в ходу в северных тундрах и лесах, смягчая междуплеменную ненависть, ибо такие союзы считались священными и не уступали крепостью самому близкому родству.

Девушки из посёлка Таньгов всей гурьбой вернулись назад из палланского лагеря. Им хотелось устроить собственное состязание. Многие молодые люди последовали за ними, особенно из тех племён, которые не имели на ярмарке собственных женщин. Девушка с длинными косами вынесла из своего шатра красивую женскую одежду и повесила её на палке, воткнутой в снег. Предполагалось состязание в пешем беге, и, по обычаю, хозяйка выставила приз для победительницы.

Через минуту девушки и женщины из близлежащих оленных лагерей, сбросив лишнюю одежду, уже неслись вперёд по дороге, натоптанной караванами, помогая себе длинными посохами и стараясь обогнать друг друга. Хозяйка беспечно бежала в общей толпе, но после обычного поворота, когда первая половина пути была окончена, она внезапно выдвинулась вперёд и так же легко отделилась от своих подруг, как дикий олень от стаи мохнатых собак, бегущих сзади. Достигнув межи, она, однако, не захотела снять приза и великодушно пробежала мимо, предоставив его следующей подруге. Молодые люди с восторгом смотрели на быстроногую победительницу. Она была высока и стройна, с крепкими плечами, выставлявшимися из-под полураскрытого ворота одежды; щёки её раскраснелись от бега, густые брови осеняли большие карие глаза. Тонко очерченный нос изгибался красивой дугой. Всё лицо её дышало возбуждением и весельем.

– Кто эта девушка? – спросил Ваттан у молодого Таньга, стоявшего рядом.

– Мами, дочь Камака! – отвечал Таньг. – Камак – самый богатый из Таньгов… Знаешь, должно быть!

Ваттан вспомнил сердитого старика в палатке, и ему стало смешно и вместе с тем досадно. Кто бы мог подумать, что у старого полоумного Таньга могут быть такие дочери? Он махнул рукой и вдруг, как прежде при борьбе, почувствовал неодолимое желание самому пуститься в бег.

– Я тоже поставлю приз! – сказал он, подходя к начерченной на снегу меже.

Он бросил взгляд в сторону своего лагеря, но идти туда было далеко. С беспечным жестом Ваттан снял белый волчий шлык, висевший на его плече, и повесил его на палку.

В толпе раздался одобрительный шум. Шлык был сделан из огромной волчьей головы, а к ушам были привязаны дорогие красные «корольки», купленные от заморских Куру, по оленьей шкуре за королёк.

Молодые люди тотчас, же стали подтягивать одежды, приготовляясь к бегу. Мами, гордо улыбаясь, стала вместе с парнями. Грудь её дышала совершенно спокойно, рука крепко сжимала гибкий посох с роговым наконечником, дающий опору во время быстрого бега.

– А-ха-ха! – весело рассмеялся Ваттан. – Бежала зайчиха с песцами, забыла, где ноздри, где хвост!.. Смотри, дух захватит!..

– Посмотрим, – сказала Мами, – тебе бы только не захватило! – прибавила она с дерзкой улыбкой, окидывая его глазами.

– Ух, девка! – даже зажмурился Ваттан. – Огонь!

Ительмен тоже посмотрел на быстроногую дочь Таньгов с видимым восхищением.

– У нас нету таких! – сказал он, подумав. – Девушки сидят дома, парни по горам ищут еду… Откуда растут такие? – прибавил он, бессознательно повторяя недавний вопрос Ваттана.

– От стада! – с гордостью отвечал Ваттан. – С малолетства за оленями бегают мальчики, девочки, все вместе… Олени свои, домашние, божий дар… Тебе не понять этого! – прибавил он с вечным презрением зажиточного и уверенного в затрашнем дне кочевника к полуголодному и беспечному охотнику или рыболову.

– Ну, ну! – нетерпеливо сказала Мами, переступая на месте. Толпа молодых людей, повинуясь её стремлению, ринулась вперёд, поднимая облако мелкого снега и постепенно выравниваясь на бегу. Ввиду интереса, который возбуждало состязание, предполагалось не жалеть сил и перебежать через всё поле и, только обогнув один из холмов на его левой окраине, вернуться назад.

Облако снежной пыли быстро исчезло, но никто не уходил домой, зрители стояли у дороги и усердно смотрели вдаль, боясь оторваться и упустить надлежащую минуту. Наконец маленькое белое облако снова явилось на горизонте.

– Бегут, бегут! – закричали с разных концов. – Трое бегут!

– Го, го, го! – почти тотчас же оглушительно заревела толпа. – Баба впереди, баба!

Трое передовых быстро приближались. Легконогая Мами действительно неслась впереди, как молодая лань, преследуемая волками. Длинные чёрные косы с красными кистями на концах развевались за её плечами, как две стрелы, опушённые красными перьями. Она не только бежала быстрее парней, но даже играла с ними, то подпуская их на несколько шагов, то снова быстро увеличивая промежуток. Колхоч и Ваттан бежали рядом; на рыхлом снегу Чагарского поля легконогий Ительмен оставил сзади тяжеловесного побратима, но по мере приближения к стойбищу Ваттан наверстал потерянное, и теперь они бежали нога в ногу по широким, твёрдо наезженным колеям. Лицо Ваттана почернело от гнева и напряжения. Глаза его выкатились из орбит, дыхание выходило со свистом из его груди, и можно было ожидать каждую минуту, что он грянется на землю бездыханным, от нечеловеческого усилия. Ительмен был бледен и крепко стиснул зубы; его мохнатые волосы смёрзлись от оледеневшего пота и походили на большую шапку; крупные капли катились по щекам и стекали за ворот исподней меховой рубахи.

Мами бежала совсем иначе, легко и стройно, почти без всяких усилий. Её мускулы были сделаны как бы совершенно из другого материала. Добежав до межи, она подхватила мохнатую волчью шапку и тотчас же надела её на голову.

– Дайте мне копьё! – шаловливо говорила она. – Теперь я буду воином.

Толпа неистовствовала от восторга. Десять копий со всех сторон протянулись к девушке. Юная дочь Таньгов теперь казалась зрителям воплощением великой Эндиу, дочери старого Кутха и прародительницы всего человеческого рода.

Ваттан тоже остановился у межи и пошатнулся, но удержался на ногах при помощи посоха.

– Ещё раз! – прохрипел он, тяжело дыша. – Ещё по пробуем.

– С вами? – сказала девушка с пренебрежением. – Вы не годитесь.

Она обвела нетерпеливым взглядом толпу своих недавних со перников, которые являлись через каждые несколько секунд в одиночку и группами, и невольно остановилась на худощавой, но удивительно стройной фигуре молодого Одула, тоже подошедшего полюбоваться на редкое зрелище. Он был одет в короткий замшевый кафтан, пышно расшитый лосиной шерстью и отороченный мехом выдры. Высокие штиблеты из гладкошёрстной шкуры оленьего телёнка плотно облегали красиво выгнутые ноги. Прямые волосы падали до плеч столь же блестящими и пушистыми прядями, как шарф из хвостов чёрной лисицы, обвивавший его шею.

Разве с тобой? – сказала девушка полуутвердительно, с видимым удивлением рассматривая стройную осанку нового гостя. Одул вопросительно взглянул на тощего старика, стоявшего рядом и одетого в такой же кафтан, но без вышивок и украшений, но старик покачал головой и сказал какое-то слово на никому не известном языке. Молодой человек слабо усмехнулся и тоже покачал головой.

– Стыдно молодым людям состязаться с женщинами! – сказал он, обращаясь к девушке. Однако голос его прозвучал минутным сожалением, и видно было, что предлагаемое состязание представлялось ему не лишённым соблазна.

В эту минуту большой белый заяц, согнанный с логовища каким-то неведомым врагом, прокатился по дороге и, увидев такую толпу людей, ещё больше испугался и покатил в сторону. Старик быстро указал на зайца и опять сказал что-то. Одул сорвался с места и как стрела понёсся вдогонку. Заяц, лёгкий как пух, мчался вперёд, не помня себя от страха и оставляя на снегу чуть заметные следы. Более тяжёлый преследователь проваливался на рыхлых местах, но тем не менее расстояние быстро сокращалось; через четверть часа обессилевший зверёк припал к земле, закрывая глаза и ожидая смертельного удара. Одул спокойно взял его на руки и побежал назад. Толпа с изумлением смотрела на этот новый способ охоты. Недаром о быстроте Одулов ходило так много рассказов. Этот новый подвиг молодого Одула равнялся с победой Мами, и отныне они должны были соединиться вместе в песнях и легендах всех восьми племён, собравшихся на ярмарку.

Глаза Мами зажглись от возбуждения и радости.

– Как зовут тебя? – спросила она, порываясь навстречу молодому чужеземцу, как будто хотела немедленно пуститься с ним взапуски.