Kitobni o'qish: «Генерал невидимого фронта. Он был одним из главных героев холодной войны»

Серия «Секретные миссии» издательства «Международные отношения»

Автор выражает глубокую благодарность А.Н. Пронину

за помощь в издании книги

Публикуются фотографии из личного архива Б.А. Соломатина,

предоставленные Егором Соломатиным;

из архива Игоря Леонова, Андрея Лозового;

а также из архива издательства «Международные отношения»

Оформление художника А.Ю. Никулина

© Снегирев В.Н., 2016

© Подготовка к изданию и оформление. ООО «Издательство “Международные отношения”», 2025

От автора

Герой этой книги генерал-майор внешней разведки Борис Александрович Соломатин при жизни был явно обделен славой и почестями.

Так получилось.

Сама его профессия не предполагала публичности, а напротив, требовала всегда оставаться в глубокой тени. Потом, в пору гласности, на сцену выдвинулись другие герои, энергичные, деловые, напрочь лишенные таких химер, как скромность и достоинство. А он опять остался в тени – теперь это был не служебный, а личный выбор.

Пришла пора рассказать о генерале, которого за океаном и сейчас с уважением вспоминают как одного из главных врагов Соединенных Штатов времен холодной войны.

Мы познакомились в самом начале 1990-х. Однажды я обратился к своему старинному другу генерал-лейтенанту Службы внешней разведки Владимиру Павловичу Зайцеву с просьбой порекомендовать для интервью кого-то из живущих ветеранов «невидимого фронта». С Зайцевым мы были давно знакомы, он служил в Кабуле руководителем представительства КГБ СССР, а я там исполнял обязанности журналиста, представлял сначала «Комсомолку», потом «Правду». Между нами еще с середины 1980-х установились уважительно-доверительные отношения. Палыч, когда я обратился к нему со своей просьбой, недолго думал. «Соломатин! – сразу сказал он. – Конечно, Борис Александрович Соломатин. Хочешь, я ему прямо сейчас и позвоню».

Прежде я никогда не слышал этой фамилии, что, кстати, очень удивило Зайцева. «Да ты что! – воскликнул он. – Это же легендарный человек. Генерал-майор. Заместитель начальника Первого главного управления. Любимец Андропова. Самый лучший из всех, кого я знаю».

Палыч никогда не откладывал дела в долгий ящик, не тянул резину. Он сразу набрал номер телефона и в свойственной ему энергичной манере порекомендовал меня невидимому собеседнику как своего давнего и проверенного друга. «Вот и все, Вова, – сказал он, положив трубку. – Завтра можешь отправляться к нему домой. Дед тебя ждет. Только ты поаккуратнее с ним. Если не понравишься, то он тебя мигом отошьет».

Смысл этого предупреждения я понял сразу, едва переступил порог квартиры в Зоологическом переулке. В прихожей меня встретил довольно неприветливый пожилой человек. У него были колючие глаза. Лицо, словно высеченное из камня. Да и манеры тоже соответствовали внешнему облику: ни малейшего желания понравиться нагрянувшему журналисту, никаких тебе «сюси-пуси».

Проследив, чтобы я снял в прихожей ботинки, он пригласил меня в гостиную, усадил на диван, сам сел напротив и тут же закурил сигарету, размяв ее сухими старческими пальцами.

– Ну, с чем пожаловали? – неприветливо спросил он.

Пожаловал я с желанием узнать мнение ветерана относительно тех перемен, которые коснулись его профессии. Время наступило лихое: Союз развалился, холодная война закончилась, Америка стала нам почти родной, и что же теперь оставалось делать рыцарям плаща и кинжала?

Выслушав все это, хозяин квартиры хмыкнул, затянулся сигаретным дымом и произнес:

– Надо быть большим дураком, чтобы расслабиться и ушами хлопать. Все главные битвы еще впереди, и наши люди без работы не останутся. Американцы, в отличие от нас, насколько я знаю, вовсе не намерены дарить кому-то схемы своих подслушивающих устройств или сокращать ассигнования на спецслужбы. Помяните мое слово, мир ждут времена большой нестабильности и многих опасностей. И не может быть никакой разрядки в войне разведок. Что же касается агентурной работы, то президент Буш дал указание в два раза увеличить расходы на нее и активизировать деятельность агентуры на территории нашей страны. Штаты всегда считали хорошо поставленную разведку жизненно важной формой страхования для своего государства.

…Так началось наше знакомство, которое затем переросло в дружбу. Вплоть до самой кончины Бориса Александровича я регулярно наведывался в его скромную квартиру окнами на зоопарк. Присутствовал на семейных торжествах, вывозил ветерана на его дачку возле Апрелевки. Мы пили чай, а иногда кое-что и покрепче. Беседовали на разные темы. Я опубликовал в газетах несколько крупных интервью с Соломатиным, а затем мы стали обсуждать вариант подготовки книги его воспоминаний.

Он и в дальнейшем так и не снял с лица свою суровую маску, смотрел на меня (и на мир) не очень приветливо, словно ожидая подвоха. Но я быстро понял, что так и надо. Что это тот редкий случай, когда по-другому и быть не может. Соломатин много лет провел на самых горячих участках войны – сначала Великой Отечественной, затем холодной. Он разрабатывал планы крупных операций и часто сам же реализовывал эти планы. Будучи одним из руководителей советской разведки, он отвечал за безопасность огромной страны. Нес ответственность за судьбу и жизнь многих людей.

Разведка, как и любая другая государственная структура, не лишена бюрократии. А раз так, то там, как и в любом чиновничьем аппарате, много людей, формально относящихся к своим обязанностям. Увы, можно и будучи шпионом годами перекладывать с места на место бумаги и писать казенные отчеты, получая звания, должности и даже ордена. Но «погоду» в этом ремесле делают другие. Наверное, их меньшинство, но именно благодаря их усилиям, их подвигам, их самоотверженности раскрываются коварные замыслы противника, становятся известными самые сокровенные секреты, делается большая политика.

Вот как раз Соломатин и был одним из таких людей. Возможно, даже одним из лучших представителей этого отряда.

Работа «в поле», лицом к лицу с противником была для него самой желанной. Он, собственно говоря, и провел почти всю жизнь «в поле». Пять длительных зарубежных командировок: дважды Индия, дважды США, один раз Италия. Четырежды возглавлял наши резидентуры.

Юрий Андропов действительно благоволил к Борису Александровичу, называя его прилюдно «классиком разведки». Сам глава ведомства являлся как раз типично кабинетным работником, но, будучи человеком проницательным, понимал цену таким людям, как Соломатин. Поэтому он еще в 1968 году присвоил 44-летнему разведчику звание генерал-майора и назначил его заместителем начальника Первого главного управления КГБ СССР (внешняя разведка). Скорее всего, не лишены оснований комментарии, согласно которым Андропов в перспективе видел именно профессионала Соломатина главой ПГУ, однако, как часто бывает, в аппаратных баталиях верх взял не профессионал, а чиновник. Искушенный в кабинетных делах В.А. Крючков занял кресло начальника разведки, а затем сделал все, чтобы затормозить карьерный рост Соломатина.

Наши беседы проходили каждый раз в одном и том же формате. Предварительно созвонившись, я приходил на Красную Пресню, занимал свое привычное место в углу дивана, доставал из портфеля бумаги с заранее заготовленными вопросами. Вера Михайловна обычно укрывалась на кухне: супруг не любил, когда кто-то третий присутствовал при разговоре. Сам он садился напротив, спиной к окну, сразу закуривал, иногда «для разминки» жаловался на болезни, которые в последние годы ему сильно докучали.

Не могу сказать, что это были приятные беседы. Иногда мне буквально клещами удавалось вытащить из него ответ. Причем (хочу сразу это подчеркнуть) речь шла не о каких-то там секретах, нет, я с самого начала согласился с тем, что генерал будет строго следовать установленным в их ведомстве правилам, то есть ни при каких обстоятельствах не выскажет ничего такого, что могло бы повредить государственным интересам или отдельным людям. Тут он стоял насмерть, и мне, честно сказать, это нравилось. На фоне некоторых других коллег, спешивших тогда красочно расписать свои настоящие, а чаще мнимые, подвиги, такая позиция вызывала уважение.

Однако порой он со своей «бдительностью» явно перебарщивал, и в таких случаях мы вступали в пикировки, иногда довольно жесткие. И все равно с каждой встречей наши отношения становились все теплее. Генерал видел, что я прихожу в его дом не из каких-то шкурных соображений, а мой интерес к нему и его ремеслу носит глубокий и искренний характер. Я же, в свою очередь, был рад общению с человеком неординарным, ярким и очень порядочным.

Мы затрагивали разные темы. Конечно, говорили про агентурную сеть Уокеров, которая появилась в США как раз благодаря Борису Александровичу Соломатину – это был «звездный час» в его карьере разведчика.

Обсуждали судьбу Гленна Соутера (Михаила Орлова) – еще одного ценного агента, завербованного в Италии при личном участии Соломатина.

Неоднократно возвращались к теме предательства, пытаясь вдвоем докопаться до корней этой беды, поразившей (особенно в 1980-е годы) нашу разведку.

Вспоминали руководителей ПГУ, причем характеристики, которые давал им Соломатин, были порой очень жесткими. Особенно не скупился он на едкие слова, когда речь заходила о В.А. Крючкове. Именно с ним Борис Александрович связывал многие проблемы, так вредившие спецслужбе. И крутые изгибы в своей судьбе он тоже связывал с ним.

Много раз обращались к теме места разведки в современном мире. Мне тогда казались спорными его утверждения, согласно которым перемирие между сверхдержавами носит временный характер и нам надо держать порох сухим. Он с горечью сетовал на то, что наша внешняя разведка стремительно утратила свои позиции в целом ряде важных регионов, и прежде всего в США. Возмущался: «Вот до меня доходят “из леса” слухи, что начальство запрещает активно работать против американцев: никаких вербовок, никаких острых операций». Сами же они, по словам генерала, напротив, значительно активизировали свою деятельность на просторах бывшего СССР.

Теперь, по прошествии времени, видно, как прав был Б.А. Соломатин.

Вернувшись домой, я сразу же садился за стол и переносил записи наших бесед на компьютер. Обязательно показывал ему, что у нас получилось. Генерал въедливо и подолгу читал, иногда редактировал, поправлял. Но в целом, как мне кажется, он был доволен. И постепенно созревал для работы над большой книгой.

Несмотря на болезнь, которая особенно в последние годы жизни просто замучила Соломатина, он много читал, следил за всеми новинками литературы о спецслужбах, вел архив газетных вырезок. При встречах первым делом спрашивал: «Ну, рассказывай, где был, что видел». Я добросовестно рассказывал о своих поездках по миру – Афганистан, Иран, Косово, Кавказ, Европа, Ближний Восток… До последних дней ему было интересно, что происходит на планете Земля. Выписал ему «Российскую газету», где тогда работал, – это был, наверное, самый строгий ее читатель, фальши не прощал, глупость различал сразу, все мерил с позиций государственных. Крупный был человек, хотя к концу жизни болезнь изъела его основательно. И очень правильный.

Как и другие порядочные люди, он с болью воспринимал тот тотальный развал, который царил в государстве, приход к управлению некомпетентных, алчных, мелких проходимцев. И в то же время, будучи умным, признавал, что прежняя власть, прежняя жизнь, прежние порядки тоже оказались несостоятельными, и жалеть о них не имеет смысла.

Кроме того, было у Бориса Александровича еще одно увлечение, о котором мало кто знал. Он серьезно занимался историей Великой Отечественной войны и даже писал серьезные статьи на эту тему. И опять-таки, как человек честный, всегда страшно возмущался, когда встречал в источниках факты откровенной фальсификации, примеры недобросовестного отношения к истине.

Кстати, сейчас, спустя много лет, я жалею, что эта грань его жизни не нашла достойного отражения в наших беседах. Тогда мне казалось, что важнее разговорить генерала на темы противостояния спецслужб в годы холодной войны.

Жили Соломатины, как я уже говорил, в довольно скромной квартире в Зоологическом переулке. Борис Александрович, Вера Михайловна, их дочь Ольга и внук Егор. Машины у них не было, зато была дача, о которой в семье любили вспоминать особенно зимой. Дача эта, неподалеку от Апрелевки, тоже на поверку оказалась скромной, хотя участок был большой, четверть гектара. Как-то я опрометчиво пообещал генералу, что, когда настанет весна, я лично отвезу его на дачу. И вот в начале июля он мне звонит:

– Ну как, ты готов держать свое слово? Давай в это воскресенье поедем? Ко мне сестра из Одессы приехала, шашлык сделаем.

– Я-то готов, но вот беда, нахожусь сейчас очень далеко от Москвы, в командировке от своей газеты.

Б.А., как мне показалось, явно расстроился. Похоже, что он много думал о нашей предстоящей поездке, связывал с ней какие-то надежды. А тут, получается, я его подвел.

Вернувшись в Москву, тотчас позвонил: «Борис Александрович, готов искупить свою вину в любое указанное вами время». Он поворчал немного, но быстро согласился принять мое предложение. И на следующий день я причалил на своем автомобиле к его подъезду. Он уже ждал на лавочке – в поношенном костюме, старых штиблетах, по обыкновению суровый. Вся его родня уехала в Апрелевку еще накануне. Он уселся на переднее сиденье и объявил, что сейчас устроит мне экзамен на вождение.

– Не волнуйтесь, генерал, – ответил я. – Доставлю вас в целости и сохранности, как национальное достояние.

Дачный поселок оказался в густом лесу, состоящем из вековых дубов, старых елей и берез. Соломатинский участок был в глубине, заросший, диковатый и вместе с тем очень уютный.

– Я купил его в начале 1970-х у одного генерала. Им, воякам, Сталин после войны давал по полгектара, – объяснил Б.А. – Тот генерал разделил свои полгектара пополам и скромный домик тоже пополам, и вот так нам досталось это богатство.

Богатством были половина крошечного домика из двух спаленок и маленькой веранды и двадцать пять соток земли.

Б.А. с гордостью водил меня по своим владениям, показывал старые яблони, посаженные им самим клены, каштан, орех. Уже дымился костер и почти готовы были угли. Вера Михайловна колдовала с шампурами. Егор, счастливый от того, что приехал дед, повел меня в угол участка, где был выкопан пруд. Мы сорвали с грядки два первых в этом году огурца. Часов в одиннадцать Б.А. говорит: «А почему мы до сих пор по рюмке не выпили? А ну, пошли». Я откупорил привезенный с собой джин. Разлили, слегка разбавили тоником, выпили.

Я пытался фотографировать генерала, но получалось плохо. Едва завидев наведенный на него объектив, он делал такое свирепое лицо, что всякое желание нажимать на спуск пропадало.

– Улыбнитесь же! – умолял я его. Бесполезно.

– Я не народный артист, чтобы улыбаться, – неизменно отвечал Соломатин и для ясности подпускал свой обычный матерок. – Никогда не улыбался специально, по чьей-то просьбе. Не умею.

Егор слегка подтрунивал над дедом, обращаясь к нему: «классик разведки», «волкодав», но делал это не обидно, а, напротив, с подчеркнутым уважением, с явной любовью. Я давно обратил внимание на то, что он называет Б.А. «папой», а бабушку – Верой.

Хорошо мы посидели. Шашлык удался. Сам хозяин дачи и его супруга налегали на джин. Я пропускал, потому что был за рулем. Сидели на лавочках под сенью деревьев. Беседовали о разном.

Наши беседы и легли в основу этой книги. В основном они проходили в промежутке с осени 2003 по конец 2005 года.

Глава 1
Пришел, увидел, полюбил

– Расскажите, как вы пришли в Первое главное управление?

– Перед войной мы жили в Ростове. Отец был офицером, командиром бригады. Потом, когда немец к Дону близко подошел, эвакуировались в Тбилиси. Там летом 1942-го окончил десятилетку и, не дожидаясь повестки из военкомата, сам пошел в артиллерийское училище.

Мама Варвара Васильевна, истинно русская, советская женщина, меня до ворот училища проводила и благословила, всегда я об этом помнил. Так началась моя самостоятельная жизнь. В январе 1943-го после ускоренного шестимесячного обучения меня направили под Тулу в мотострелковый полк – командиром взвода управления батареи полковой артиллерии. Я должен был находиться в передовых порядках войск, давать целеуказания. Участвовал в Курской битве, потом воевал в Белоруссии, Польше, Восточной Пруссии, Германии. Закончил войну на острове Рюген – это самая северная точка рейха. Был тогда старшим лейтенантом, заместителем командира отделения разведки полка.

Две контузии, но ранен не был, тут судьба меня сберегла.

После войны демобилизовался и приехал в Москву, где жила тетка, хотел поступать в МГУ на исторический. Но знакомая моего сослуживца (она преподавала иностранный язык в МГИМО) предложила попробовать пойти туда. В те годы этот институт еще не стал инкубатором для блатных, фронтовиков брали охотно.

После того как я получил диплом о высшем образовании, поступило предложение поехать по линии МИД на курсы атташе в Пекин, для чего требовалось выучить этот тарабарский язык. А я знал английский. Да и мидовская карьера по китайской линии меня не очень прельщала: по своему складу терпеть не могу людей, которые все время улыбаются. Меня от таких людей тошнит.

Тут вокруг какая-то возня затеялась, разговоры пошли: не хотели бы вы попробовать себя на новом поприще? То, се… Я быстро понял, о чем идет речь и согласился. Так оказался в разведшколе Комитета информации при Совмине – так тогда называлась внешняя разведка.

Там начали распределять по языкам. В МГИМО преподавали английский, а я до армии немного немецкий знал – еще со школьных времен. Но направили меня, как ты думаешь, куда? На японский! Ты представляешь! И вот целый год я его зубрил. И распределили после окончания разведшколы в 1-й отдел 4-го управления, которое занималось Азией. Мы там сидели и пересматривали агентурные дела тех японцев, которые были завербованы в наших лагерях, то есть военнопленных. Сам понимаешь, какая цена этим агентам была. Да никакая! Просидел так год, а затем меня в другой отдел перевели, на Индию стали готовить.

И вот первая заграничная командировка. Из Москвы вылетел зимой в самолете «Ил-14». Ты помнишь, что это за самолет?

– Конечно. Я на таких много на севере летал. Десятки часов. И на Полюс, и по островам.

– Вот-вот. В Москве стоял лютый мороз. До Ташкента летели со множеством посадок. Потом – Кабул. Здесь надо было ждать самолета индийской авиакомпании на Дели. Сижу, жду. Неделя прошла, а самолета нет. Кстати, в Кабуле я впервые западные сигареты попробовал, помню, это был «Кэмел». Еще помню, что в нашем посольстве туалет тогда был с удобствами на улице. Просто дырки в земле. Сейчас-то, наверное, изменилось все там? Ты же в Кабуле работал, скажи…

– Не особенно. После талибов опять надо все начинать сначала. Хороший был комплекс, но эти дикари все сожгли и разрушили.

– Короче, не дождался я самолета и отправился в Индию на автобусе через Пакистан. Долго ехали.

– А в Индии, в той первой командировке, у вас были результаты?

– Да, и неплохие. Резидент сразу определил, как меня использовать, дал на связь агента из местной спецслужбы. Я с ним хорошо сработался.

– Интересно. Расскажите, как проходили ваши контакты?

– Очень просто. Мы заранее обговаривали место встречи, я приезжал туда на автомобиле с оперативным шофером, агент к нам подсаживался, мы ехали по заранее проработанному маршруту и беседовали.

Короче говоря, та первая длинная командировка закончилась для меня вполне благополучно, и спустя два года я с хорошей характеристикой вернулся домой.

В Москве меня как перспективного сотрудника направили на годичные курсы усовершенствования. Второй раз поехал в Индию в 1961-м и уже резидентом. Там толковые ребята тогда подобрались, хорошо мы сработали. Просто чудеса иной раз творили. Ну, например, заместитель министра был завербован, начальник департамента МИД, другие заметные фигуры. Но и обстановка, надо признать, тогда для нас сложилась благоприятная, с точки зрения контрразведывательного режима.

– Расскажите, а как вы этих людей цепляли? На чем? Компромат? Деньги? Симпатия к СССР?

– Только на материальной заинтересованности. Они любили деньги, были не очень избалованы. К заместителю министра я обычно приезжал с ящиком виски – этого было достаточно, чтобы его взбодрить. Чиновник был тогда очень полезен, ведь шли боевые действия между Индией и Китаем. Еще помню одного парня, местного журналиста, шустрого, с большими связями. Он был вхож повсюду. Мы помогли ему создать и поставить на ноги свой журнал. Он стал помогать нам: рекомендовал кандидатов на вербовку, сам делал подходы к интересным людям.

– Это правда, что Индира Ганди была нашим агентом влияния?

– Агенты влияния… Хм… Такой термин есть и его очень активно использовал ваш брат, журналист, в поздние перестроечные годы. Ну ты понимаешь, о чем и о ком я говорю…

– Александр Николаевич Яковлев?

– В частности и о нем. Крючков убеждал Горбачева, что Яковлева американцы подцепили еще в годы его стажировки в Колумбийском университете. Однако, посидев в следственном изоляторе, Крючков отчего-то в дальнейшем уже не поднимал этот вопрос. Темное дело.

Теперь о том, кто такие агенты влияния. Это крупные деятели, которые могут принимать важные политические решения, выгодные для тех, кто имеет с ними дело. Но практически никогда здесь речь не идет о классической вербовке. Такие агенты (если их вообще можно назвать «агентами») возникают на почве идеологической близости или совпадения интересов в какой-то определенный период или в какой-то определенной ситуации. Лично я не верю в завербованных агентов влияния.

Взять ту же Индиру Ганди. Мне приходилось неоднократно общаться с ней. Ну и что? У нас совпадали многие взгляды на серьезные внешнеполитические проблемы, нам было выгодно то, что она делала на посту премьер-министра, а ей, в свою очередь, шло на пользу то, что делали мы. Агентом влияния ее мог назвать тот, кто хотел выхлопотать себе орден.

– Но где-то я читал, что на поддержку ее политической партии КГБ выделил десять миллионов долларов – огромная по тем временам сумма…

– Ну, во-первых, не КГБ, а советское государство и в первую очередь ЦК КПСС. Мы выступали лишь курьерами в передаче денег. А во-вторых, это была обычная практика: Москва материально поддерживала своих союзников, американцы – своих. Думаю, что американцы выделяли гораздо больше денег на подобные цели. Во всяком случае, знаю по опыту своей работы в Италии, сколько они тратили на то, чтобы не допустить к власти компартию.

Заканчивая про Индию, хочу подчеркнуть, что это была для меня хорошая школа. Большое государство, крупная резидентура, обширное поле деятельности.

Когда я вернулся из Дели, меня перевели в американский отдел и стали готовить к поездке в Вашингтон. Мой прежний начальник по азиатским делам отговаривал: «Куда ты идешь? Там чужаков не терпят, быстро тебе рога обломают. А у нас ты в полном порядке, через пару лет станешь начальником отдела вместо меня». Но я о карьере не думал, хотелось интересной боевой работы, а где ее еще искать как не в Штатах – там ты лицом к лицу с главным противником. Но сначала я в «короткую» туда съездил – надо было проверить, как американцы на меня отреагируют.

– Ну и как они отреагировали? Они знали, кто вы есть на самом деле?

– Знали. Сто процентов. Еще в Индии меня вывели поработать с одним англичанином, якобы журналистом, который оказался подставой. Он наверняка меня сдал.

– Знали и все же дали вам визу, разрешили работать?

– Так часто бывало. Контрразведке любой страны проще, когда наш сотрудник уже выявлен, не надо гадать, шпион он или нет.

– У вас, Борис Александрович, как я знаю, много учеников. А кого вы сам считаете своим учителем? Был такой человек?

– Конечно, был, – суровое лицо Б.А. сразу разгладилось. – Дядя Вася. Василий Иосифович Старцев. Вот о ком бы книгу писать. Выдающийся человек! Когда я начинал, он возглавлял 7-й отдел Первого главного управления, который отвечал за Южную и Юго-Восточную Азию. До этого работал в Монголии и Югославии.

Ты ведь, наверное, знаешь, что наше начальство было скуповато на государственные награды. Редко кто медали или ордена удостаивался. А дядя Вася имел полный иконостас: ордена Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды… При нем тот обширный участок земного шара – от Японии до Ирана – был нами плотно освоен: крупные вербовки, важная информация, активные мероприятия… И ни одного случая предательства!

Старцев как раз полностью соответствовал тем строгим критериям, о которых я много лет твержу. Творческий подход к разведработе, тщательный отбор талантливых и смелых людей, нацеленность на результат, умение рисковать. При этом начальство не очень жаловало дядю Васю: резок, неуступчив, задницы никому не лизал.

Не только я могу считать себя его учеником – добрая половина всех руководителей нашей разведки обязана Старцеву. Если я начну перечислять, у тебя рука устанет. Там и Шебаршин, и Трубников, и Гургенов… Одних генералов десятка полтора.

Наверное, я ему подсознательно в чем-то подражал. Например, дядя Вася тоже не избегал ненормативной лексики, мог так сказануть, что у молодых уши в трубочки сворачивались. Но только по делу. И только с теми, кого уважал, кто его мог правильно понять. Старцева за это много раз пропесочивали на разных партбюро. Он извинялся, обещал, что больше такого не повторится.

Его могли бояться и даже ненавидеть, но зато все без исключения признавали высочайший профессионализм дяди Васи.

Двенадцать лет он возглавлял территориальное подразделение, а затем еще четыре года был заместителем начальника ПГУ по кадрам. «Ушли» его с подачи Крючкова, который, став начальником разведки, сразу принялся расставлять своих людей. Ясно, что их взгляды на подбор кадров были диаметрально противоположными. Старцев категорически не терпел всяких бездельников, нечистых на руку, трусов, глупцов, блатных. При Крючкове же главными стали другие критерии: личная преданность, умение угодить начальству, «правильно» доложить. Конечно, они были абсолютно несовместимы.

Выкинули его в одночасье: просто позвонили вечером по телефону домой и сказали, что завтра на работу он может уже не приходить. Ни спасибо, ни до свиданья…

…Генерал явно увлекается воспоминаниями, ему доставляет удовольствие погружаться самому и меня погружать в свое прошлое. Но, увы, мне пора прощаться. Я не слишком деликатно говорю ему об этом. Он опять хмурит свои брови.

– Все спешишь куда-то. Бегом, бегом… А говорил, что пришел навсегда.

– На работу надо, в редакцию, – виновато оправдываюсь я. – Но в следующий раз подольше побуду. И давайте тогда поговорим об Уокере?

– Ну давай, – сразу отходит он. Эта тема явно ему по душе.

Глава 2
Джон Уокер

Ранним осенним вечером 1967 года в калитку советского посольства в Вашингтоне как-то боком неуверенно проскользнул человек. Отворив массивную дверь диппредставительства, он на английском обратился к дежурному:

– Хочу встретиться с человеком, который у вас отвечает за безопасность.

За спиной посетителя тут же вырос посольский охранник и выжидательно посмотрел на дежурного. Тот кивнул. Затем гостя проводили в маленькую комнату рядом с входом и велели ждать.

– Какова цель вашего визита к нам? – улыбаясь, спросил его вошедший сотрудник посольства.

– Если вы из службы безопасности, тогда я отвечу на этот вопрос, – явно нервничая, сказал гость.

– И все же?

– Хотел бы предложить вам сделку. Деньги взамен на материалы, которые могут заинтересовать ваше правительство.

Дипломат оставался невозмутимым.

– Это очень ценная информация военного характера, – с нажимом продолжал посетитель. – Я принес с собой коды от шифровальной машины. – Он вынул из кармана и протянул листок с какими-то цифрами.

– Посидите пока здесь, а я скоро вернусь, – ответил дипломат, забрав с собой листок.

Минут через пятнадцать он действительно пришел обратно, однако на сей раз не один, а в сопровождении хмурого человека средних лет, который явно был здесь большим начальником. Он внимательно оглядел гостя с ног до головы, а затем спросил торговца секретами, как его зовут.

– Джеймс, – ответил тот. – Джеймс Харпер.

– Ну допустим, – недоверчиво ответил русский. – А у вас есть с собой какой-то документ, удостоверяющий личность?

– Зачем вам?

– И все же, – дипломат был явно настроен настоять на своем.

После некоторой заминки американец достал бумажник и вынул оттуда свое военное удостоверение.

– Джон Энтони Уокер-младший, – прочел вслух дипломат.

И, вернув гостю его документ, добавил с издевкой:

– Благодарю вас, мистер Харпер.

Затем похожий на начальника русский пригласил гостя за стол и спросил, каким временем тот располагает.

– Ровно таким, чтобы меня не засекли агенты ФБР, – нервно ответил американец.

– О’кей, – согласился неулыбчивый дипломат. – Но мы должны задать вам несколько вопросов.

– Валяйте, но только побыстрее.

– Вам придется набраться терпения, – опять осадил его хмурый. – Слишком высоки ставки в этой игре, не так ли?

Затем он, стараясь быть максимально доброжелательным, стал задавать посетителю свои вопросы. Его интересовала служба Джона Уокера на американском военном флоте, степень его допуска к секретным документам, семейное положение американца, его домашний адрес. Он спросил, думал ли тот заранее над условиями их будущих встреч и какие мотивы лежат в основе его поступка.

– Деньги, вот и весь мотив, – выпалил Джон Уокер. – Хочу прилично заработать. Я приношу вам информацию, вы мне платите.

Русский, кажется, остался доволен этим ответом, но все равно продолжал свой нудный допрос, словно выполняя какую-то неведомую, но обязательную процедуру. Так он спросил Джона, знаком ли тот с трудами Маркса, что думает о жизни в Советском Союзе и как относится к войне во Вьетнаме.

– Я пришел к вам исключительно ради бизнеса, – наконец с раздражением прервал гость дипломата. – Никакой политики. Только деньги. Если вы согласны, то мы можем ударить по рукам, если нет, то – до свидания.

Посреди этого долгого разговора дверь в кабинет открылась, и в комнату вошел еще один сотрудник советского посольства. Он с явным почтением наклонился к уху «хмурого начальника» и что-то прошептал ему. Босс кивнул, не выразив ни малейших эмоций. Однако дело после этого, кажется, пошло быстрее.

Они без особых проблем обговорили условия сделки: американец обязуется регулярно поставлять русским ключи к шифрам и другую секретную информацию, а те гарантируют ему еженедельную плату в размере от 500 до 1000 долларов наличными. Русский сказал, что в целях безопасности личные контакты надо будет свести к минимуму, а все передачи производить через тайники: информацию от Джона и деньги от КГБ. Американец не возражал.

– Вам виднее, – приободрился он, услышав согласие насчет долларов.

– Тогда будем считать, что сделка состоялась, – тоже слегка размяк «хмурый начальник». – Вот вам первый гонорар, – он вручил Джону конверт. – Здесь ровно 2000 долларов. Следующая встреча с нашим человеком состоится через две недели в торговом центре города Александрия, штат Вирджиния.

– Знаю это местечко, – кивнул Джон. – Только не могу взять в толк: вы же сказали, что в целях моей безопасности контакты будут через тайники.

– Вот именно, – опять нахмурился русский. – На этой встрече наш коллега познакомит вас с местами и условиями закладки тайников, вы сообща оговорите даты, а также все другие вопросы. Я сейчас расскажу вам, как и где точно вы сможете встретиться…

– Я могу это записать? – Джон полез в карман за блокнотом.

– Ни в коем случае, – грубо оборвал его русский. – Никаких записей. Никаких следов. Так будет лучше для вас и для нас тоже. А теперь мы должны попрощаться. Вам помогут покинуть здание посольства так, чтобы агенты ФБР ничего не заметили.

В соседнем помещении на Джона натянули длинный плащ, на голову нахлобучили шляпу. Затем вывели в глухой посольский двор, где прямо у подъезда уже стоял «под парами» легковой автомобиль. Его усадили на заднее сиденье, так чтобы с улицы не было видно лица американца, а затем машина долго кружила по вашингтонским кварталам. Наконец в каком-то глухом тупике она остановилась, и Джона довольно бесцеремонно вытолкали наружу.

Так началась шпионская история, которая в годы холодной войны нанесла самый крупный ущерб военному потенциалу США. Она продолжалась почти восемнадцать лет и в нее прямо или косвенно оказались втянуты самые разные люди по обе стороны океана.

Тем человеком в российском посольстве, который взял на себя ответственность поверить визитеру и завербовал его в агенты, был резидент советской разведки полковник Борис Соломатин.

Они больше никогда не встречались с глазу на глаз – резидент и его агент, однако тот осенний день наложил отпечаток на всю последующую жизнь того и другого.

О Соломатине у нас речь еще впереди. А теперь о том, что стало с Джоном Уокером.

Дежурный офицер штаба Атлантического флота Джон Уокер очень хотел стать богатым. Таким, чтобы иметь виллу, яхту, личный самолет, чтобы красивые девочки сами вешались ему на шею, а уик-энды можно было проводить на Багамах. В самой этой мечте нет ничего плохого, но все дело в том, какие пути ведут к богатству. Младший офицер американского флота не имел ни влиятельных родственников, ни надежд на крупное наследство, ни выдающихся способностей, которые бы вознесли его к вершинам благополучия. Единственное, что он имел, это доступ к секретам Военно-морских сил США.

К счастью, этим товаром Джон обладал в избытке: устройство шифровальных машин и ключи к ним; стратегические планы флота на случай начала третьей мировой войны; расположение подводных микрофонов, которыми Штаты нашпиговали все подходы к своему побережью, опасаясь вражеских подлодок; коды для запуска ракет с ядерными боеголовками; слабые места спутников-шпионов. И еще много всякого другого, что, как он полагал, может заинтересовать советскую разведку.

И Джон не ошибся. С самого начала он сказал себе: «Раз ты встал на эту тропу, то должен идти по ней до конца. Ты обязан стать самым лучшим шпионом в истории».

И ведь стал! С помощью этого парня в Москве получили и расшифровали более миллиона (!) самых сокровенных документов, касающихся военной мощи США. Благодаря ему наши подлодки могли скрытно заходить чуть ли не в нью-йоркскую гавань. Наши адмиралы читали приказы американского командования едва ли не раньше командиров их авианосцев. И продолжались все эти чудеса, как я уже сказал, без малого восемнадцать лет.

После того первого визита в советское посольство Уокер еще только один раз встречался с сотрудником КГБ на территории США. В Москве сразу осознали, какой ценный источник они приобрели, а потому было сделано все, чтобы максимально обезопасить его. Лично Юрий Андропов распорядился жестко ограничить круг лиц, знавших о существовании агента. Было решено, что все встречи с ним будут проходить на территории третьих стран, а передача материалов (от Уокера) и денег ему (от КГБ) – осуществляться исключительно через тайниковые закладки.

Быстро войдя во вкус, Джон Уокер, как истинный бизнесмен, решил, что дело необходимо расширять, для чего вскоре привлек к краже секретов своего друга Джерри Уитуорта, служившего на тихоокеанском побережье в Сан-Диего. При этом он, правда, прибег к уловке, пояснив приятелю, что украденные секретные документы будут передаваться союзникам американцев – израильтянам.

Но и это еще не все. Через некоторое время Джон завербовал своего старшего брата Артура, а затем и своего сына Майкла, также служивших в военно-морском флоте. Пытался втянуть в шпионаж и дочь Лауру, но она отказалась участвовать в этих играх. Однако и без того Уокер самостоятельно создал агентурную сеть на территории США, – и в этом смысле ему тоже не было равных в истории шпионажа времен холодной войны.

Цинизм этого агента не знал преград. Когда однажды ему потребовалось перевезти из Европы в Штаты крупную партию долларов, врученных связником КГБ, то Джон использовал свою родную мать. «Кому бы пришло в голову обыскивать в аэропорту милую пожилую леди», – так объяснял он это позже. Когда его сильно пьющая жена Барбара, узнав о том, чем занимается супруг, пригрозила донести на него в ФБР, Джон в ходе встречи со связником в Вене сказал ему:

– Почему бы вам не убить ее?

Однако офицер КГБ никак не прореагировал на это предложение, из чего Уокер заключил, что ему самому придется решать проблему Барбары.

Все его мечты исполнились: самолет, яхта, девочки, отдых на Багамах…

Удивительно, но хваленой американской контрразведке все эти годы не казалось странным, что младший офицер флота ведет себя так, словно он нефтяной шейх или банкир с Уоллстрит.

Как же в итоге «прокололся» Джон Уокер? По официальной версии, которую обнародовали затем авторы многих статей и книг, вышедших за океаном, его-таки сдала Барбара, сильно обозленная на Джона, к тому времени расставшегося с ней и целиком погрязшего в пучине разврата.

Борис Соломатин считал, что провал стал следствием неумеренных трат Уокера, которые рано или поздно должны были вызвать подозрение у ФБР. Частный самолет, яхта, роскошные пирушки…

Но есть и другая версия: агента сдал «крот» в ПГУ подполковник Мартынов. Находясь якобы в отпуске, он случайно услышал об Уокере и тут же сообщил об этом американцам.

Как бы там ни было, а в мае 1985 года контрразведка после нескольких месяцев тайной разработки агента приступила к заключительной фазе операции «Летучая мышь». По плану было решено взять Джона во время тайниковой операции, а заодно арестовать с поличным и его связника из КГБ. Однако наш офицер, почуяв неладное, сумел ускользнуть из расставленной ловушки. На Уокера же была организована самая масштабная облава в истории ФБР. В ней участвовала почти сотня оперативников, несколько десятков машин, включая двадцать грузовиков (для маскировки) и даже специальный самолет. В итоге сначала арестовали Джона, а затем и всех других участников его агентурной сети.

Запираться никто из них не стал. Джона и Артура приговорили – первого к двум пожизненным срокам плюс 100 лет в придачу, второго к трем пожизненным и штрафу в четверть миллиона долларов. Джерри получил 365 лет тюрьмы, Майкл – 80 лет с возможностью просить о помиловании через 16 лет.

* * *

– Генерал, давайте сейчас вспомним детали того вечера, когда к вам Уокер пришел. Как все происходило? Это же, как потом выяснилось, был судьбоносный вечер – и для вас, и для американского шифровальщика. Вы понимаете?

– Так и есть. Но ты меня убей, а я не помню день и даже месяц, когда это случилось. Год помню – 1967-й. Осень. Все уже облачились в плащи и шляпы. А дата… Года три или четыре назад я обратился в СВР с просьбой уточнить дату, но как-то замотали мой запрос.

Ладно, попробую сейчас восстановить детали. Я сидел в своем кабинете на 4-м этаже посольского здания, в резидентуре. Помещение маленькое, тесное, мы как мыши там были. Один из наших ветеранов (его фамилия Соколов), вспоминая тот эпизод, пишет в своей книге, что в это время в посольстве для сотрудников и членов их семей кино показывали. Чистое вранье! Какое кино, если было еще светло, то есть продолжалось рабочее время. Приходит ко мне наш оперативный работник Букашев: «Там явился интересный американец с предложением о сотрудничестве. Уверяет, что из Норфолка». Про Норфолк всем было хорошо известно, что там крупная военно-морская база и командование Атлантическим флотом. Там также размещались атомные подлодки, которые ходят к нашим берегам, несут службу и в Атлантике, и в Средиземном море.

Я немедленно спускаюсь вниз. У нас для подобных ситуаций была предусмотрена специальная каморка недалеко от входа. Пригласили туда нашего гостя. Я спрашиваю: «Чего вы хотите?» Он назвал имя, явно вымышленное. Сказал, что служит в Норфолке, на базе ВМС. Ага, уже интересно. Говорю ему: «Покажите ваше удостоверение». Он заерзал. Но вытаскивает из кармана удостоверение. Я беру, читаю, так и есть: имя другое. А рядом – наш сотрудник. Я ему: «Иди побыстрее наверх, сфотографируй удостоверение и возвращайся».

Начинаем разговор. Уокер говорит о своих возможностях по торговле секретами. Оказывается, он не только шифровальщик, но и хранитель шифров, а также технических руководств к шифросистемам. На эту встречу он принес и показал месячный ключ к одной из шифромашин. Это листок размером с тетрадный, а на нем – пятизначные группы цифр на каждый день, то есть ключевая таблица. И я беру у него эту таблицу.

– Подождите, генерал, что значит «беру»?

– Беру! Я сразу такую позицию занял, чтобы сомнений не было, кто здесь хозяин. Я его спрашиваю: «Это копия?» Он отвечает: «Да». И я беру этот листок, прошу своего сотрудника отнести нашим шифровальщикам – пусть оценят. Потом расспросил его о биографических данных, его проблемах, мотивах. Он объяснил, что пришел с единственной целью заработать: «Если вы будете хорошо платить, я готов передавать интересную информацию». Оказывается, «хорошо платить» – примерно пара тысяч долларов. Ты не улыбайся, по тем временам это и вправду были неплохие деньги. Например, тогда пачка сигарет «Винстон» в нашем посольском магазине стоила всего пятнадцать центов. Отвечаю ему: «Это зависит от вас и от качества передаваемых вами материалов. Возможно, вы будете получать и больше». Говорили мы с ним часа два. Обсудили условия дальнейшей связи, я дал ему деньги, по-моему, две или три тысячи. Потом в машине резидентуры вывезли его из посольства и благополучно высадили на одной из улиц.

Моя интуиция подсказывала, что это не подстава. Возможно, авантюрист, не связанный ни с какой идеологией. Не было смысла уговаривать его помочь нашей борьбе за мир во всем мире. Сначала я решил, что он весьма ушлый, но потом засомневался, когда легко разоблачил его фокус с чужим именем. Он пришел заработать и этого не скрывал.

– Он волновался? Потел?

– Да, волнение сквозило в его поведении. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, помнил о том, что его могут повязать фэбээровцы при выходе из посольства. О том, насколько он тогда нервничал, можно судить по тому, что, когда его много лет спустя арестовали и предъявили ему для опознания фотографии сотрудников нашего посольства, он никого узнать не смог.

Я подобрал человека для связи с Уокером, это был работник с дипломатическим прикрытием, в ранге первого секретаря посольства. Важно было иметь дипломатический иммунитет, так как мы сильно рисковали: вдруг нашего человека ждет засада?

– А как фамилия этого работника?

– Неважно. Он сидит себе тихо, не высовывается.

– Но ведь, если мне не изменяет память, ваш коллега Соколов, работавший по линии внешней контрразведки, его в своей книге называет. Пишет, что это был Юрий Линьков, награжденный впоследствии орденом Ленина.

– Верно, он и дальше работал с Уокером. Но ты знаешь, что у англичан есть такой закон, по которому, если ты называешь фамилию разведчика без его ведома (даже если эта фамилия уже фигурировала в печати), то тебя могут посадить на десять лет.

– Борис Александрович, но мы же не в Англии живем.

– Ладно. Я тебе другое хочу подчеркнуть. Видишь, как грамотно мы сработали. Чтобы тебе было понятно, я напомню о том, как поступили в аналогичных случаях два других резидента – Якушкин в Вашингтоне и Гук в Лондоне. На вашингтонского коллегу вышел работник ЦРУ с предложением о сотрудничестве (он опустил в почтовый ящик нашего посольства письмо), однако резидент не ответил. Тогда американец через посольский забор перебросил целый сверток с секретными документами. Что ты думаешь с ними сделали? Резидент и офицер по безопасности Юрченко (да, тот самый, который несколько лет спустя дал деру к американцам), даже не вскрыв сверток (ты представляешь, какие это были нелюбопытные люди!), передали документы американским полицейским, охранявшим нашу территорию. В итоге цэрэушник был изобличен, получил тюремный срок. Вот такой оказалась цена перестраховки. И ты думаешь, кто-то из виновных понес за это наказание?

– Однако я где-то слышал, что Юрченко испугался: вдруг там взрывное устройство?

– Не знаю, чего он испугался, но потенциально ценный источник был потерян.

В Лондоне свои услуги нам предложил контрразведчик из МИ-5, однако резидент не отреагировал. Тогда англичанин решил полететь в Вену, где хотел обратиться в посольство СССР, надеясь на более теплый прием. Во время посадки в самолет его и взяли, а при нем обнаружили большое количество сверхсекретных документов. Видимо, его сдал предатель Гордиевский, который тогда был замом у Гука и уже работал на англичан.

Игра «в поддавки» была любимой у всех разведок. Есть известная история, когда наши соседи из ГРУ сильно погорели на этом деле.

Американская военная разведка подвела им сержанта, который был связан с производством химического оружия. И вот этот сержант больше двух десятилетий гнал дезу. А ты представляешь, каков это адов труд для контрразведки: надо было снабжать сержанта документами, которыми он кормил русских, причем делать так, чтобы документы казались правдоподобными и при этом не раскрывали важных военных или государственных тайн.

Погоди, сейчас вспомню подробности… Помощник нашего военно-морского атташе поигрывал в волейбол с американцами – чтобы связи копить, выходов на людей побольше иметь. И вот как-то раз отыграл он, выходит с площадки в парк и видит на скамеечке военного в форме. Подсел к нему, заговорил. Парень оказался сержантом, служил в какой-то оборонной организации. Между ними установился контакт. Но наш человек не знал, что сержант едва ли не с первых дней доложил о своем новом русском друге в контрразведку. Там решили разыграть комбинацию. И разыграли. Сержант имел какое-то отдаленное отношение к разработке химического оружия, служил в Эйдж-вудском арсенале. Так, решила контрразведка, эту карту мы и используем. А наши военные купились сразу. В Союзе тогда тоже работали по этой проблеме и имели страстное желание знать, как далеко и в какую сторону продвинулся противник.

Да, это была классическая подстава. И заметь, главным героем в ней выступал не профессиональный разведчик или контрразведчик, а обычный сержант, практически лох. Но фэбээровцы с ним хорошо поработали. Они сделали так, чтобы он получил доступ к секретным разработкам (ценность агента возросла), стали давать ему для передачи ГРУ реальную информацию по нервно-паралитическому газу.

– И что же, выдавали свои собственные секреты? Играли против себя?

– Э нет. Как раз наоборот. К подобной комбинации были подключены Пентагон, Объединенный комитет начальников штабов, другие ведомства. И вот что они придумали. Штаты долгое время вели исследования по этому нервному газу, стараясь увеличить его боевую эффективность. Однако в какой-то момент поняли, что путь, которым они шли, тупиковый. И тут появляется покупатель от ГРУ. И американцы решают втюхать свой гнилой товар нам, то есть и нас затащить в этот тупик.

Столько лет они кормили нас своей дезой, а наши дураки в Москве оценивали их информацию как первоклассную. Офицеры, работавшие с сержантом, получали ордена и повышение по службе. Сколько народу в ходе этой подставы «засветилось»! Дольше всех с сержантом на связи был офицер по фамилии Д. Он, прощаясь с агентом, даже слезу пустил. Ты представляешь степень этого идиотизма?

Получается, что в ходе той операции американцы решили две задачи – нейтрализации целого ряда оперработников вашингтонской резидентуры ГРУ и ослабления оборонной мощи Советского Союза.

Сейчас, как я понимаю, тот сержант безбедно живет на деньги, которые ему щедро отваливали наши военные разведчики за «секретную информацию». Часть из этих денег у него забирало ФБР, для того чтобы как-то компенсировать расходы по осуществлению своей операции. Интересно, что есть у этой эпопеи и жертвы: два агента ФБР, пилотировавшие самолет, с помощью которого велось наблюдение за тайниковой закладкой, погибли, когда самолет упал в озеро.

Я тебе это к чему рассказываю? Все к тому же. Ты представляешь, как можно спалиться, особенно в случае с инициативником?

– Это интересная и важная тема – «разведка и риск». Каковы границы риска, и есть ли они вообще? Встречались ли вам «в поле» по-настоящему смелые люди?

– О, тут ты прав на все сто процентов. Очень важная тема. Вот ты спрашивал меня, кто горел на рискованных операциях? Я, честно сказать, таких не помню, хотя они и были. Но гораздо больше было оперативников, которые перестраховывались. Пинком под зад выгоняли людей, приходивших к нам с предложениями о сотрудничестве. Тут дилемма. С одной стороны, оперативный сотрудник хочет работать, получать результаты. С другой – боится оказаться жертвой подставы, провокации. Это чисто человеческая, понятная слабость. Можно враз потерять все: загранкомандировку, работу, должность… Такой сотрудник думает: напишу-ка я начальству, что человек, обратившийся к нам, выглядит очень подозрительно, а предлагаемые им документы ценности не представляют.

А я в таких случаях всегда старался разобраться, извлечь из ситуации максимальную выгоду. Ведь даже если обратившийся к нам иностранец является подставой, то он все равно видел тебя, беседовал с тобой, ты уже раскрыт, «засвечен».

Вспоминаю такой случай. У нас в Нью-Йорке на Лонг-Айленде была посольская дача с большой территорией, обнесенной забором. Целый дворец с шикарными залами, дорогой мебелью, бильярдной. Там, кстати, Громыко любил отдохнуть после трудов праведных. И вот однажды некто бросает через забор этой резиденции записку: «У меня есть интересующие вас материалы. Предлагаю встретиться». И номер телефона для связи. Мы позвонили ему из автомата, попросили передать материалы, которыми он располагает. Через некоторое время через забор был переброшен следующий пакет – там была довольно интересная информация по военной тематике. Хорошо. Заложили для агента в тайнике деньги, по телефону сообщили, где тайник. Попросили теперь информацию более конкретную – в развитие той, которую он нам уже подбросил. Опять тем же способом агент переправил нам порцию документов. Информация реальная, без туфты. Мы ему в обмен деньги через тайник. И по телефону: куда за ними явиться. Все чисто, безлично: сначала тайничок закладываем, потом по автомату звоним – куда курс держать. Никакого риска. Теперь попросили его дать нам более конфиденциальную информацию, поглубже запустить лапу в секреты. Исходили из того, что человек обязательно располагает такими возможностями – это следовало из уже полученных материалов. И если он не подстава, то передаст нам то, что мы просим. «Нет, – отвечает. – Этого я вам дать не могу».

Стали анализировать. Проверять. Явная провокация. Но сыграли, как видишь, по нулям. А бывало и по-другому.

Как я тебе уже говорил: получают наши товарищи предложение о сотрудничестве от анонима и прямиком идут с этим предложением в ФБР, дескать, прекратите эти провокации. А в ФБР не дураки сидели, они, как правило, легко вычисляли человека, пожелавшего вступить в контакт с русскими. И сразу – пожизненное заключение. Так было и не раз. Вот цена перестраховки и глупости.

Таких примеров я тебе много могу привести – по США, Великобритании, по другим странам.

– Но вернемся к нашему любимому Уокеру. Скажите, а кто, кроме вас, в тот осенний день, знал о его приходе в посольство?

– Я, Калугин, который был моим замом по линии ПР, Букашев, Митяев (он готовил информационные материалы для отправки в Центр), еще один сотрудник (не хочу его называть) и оперативный водитель…

– И, видимо, Соколов, который, как он пишет, был тогда дежурным по посольству.

– Может быть. Все эти люди знали о неожиданном визитере или даже видели его, но никто, кроме меня, не располагал подробностями: кто он, чего он хочет.

– Погодите, генерал, но ведь вы говорили, что материалы, принесенные Уокером, были показаны шифровальщику резидентуры, чтобы тот определил их ценность.

– Верно. Но ты спрашиваешь, кто видел нашего гостя. А шифровальщик точно видеть его не мог. Он просто подтвердил: да, ценная информация.

– А это правда, что Уокер за семнадцать с лишним лет своей работы на КГБ передал нам более миллиона военных секретов США? В книге американского автора Пита Эрли фигурирует такой факт.

– Когда этот писатель готовил свою книгу про семью Уокеров, то приезжал в Москву, мы встречались. Он произвел на меня впечатление серьезного человека. Мне показалось, что ему можно верить. Не знаю насчет миллиона, но знаю, что благодаря Уокеру как минимум пять человек у нас получили звание Героя Советского Союза.

– Пять? Для меня это выглядит неожиданно.

– Да, – наслаждается он произведенным эффектом. – Четыре командира атомных подлодок. Они, располагая нашей информацией, имели возможность проходить все заграждения и подкрадывались вплотную к берегам США, чуть ли не в нью-йоркскую гавань входили. А пятым был наш парень по фамилии Г, сотрудник, который долгое время был на связи с Уокером.

– Да, мне про Г. ваш коллега Черкашин рассказывал. А это правда, что Г. стал первым Героем в разведке за все послевоенные годы? И что золотую звезду ему вручили с подачи Брежнева, который высоко ценил эту эпопею с Уокерами? Черкашин говорил, что Крючков был очень этим недоволен. Ревновал. Говорят, после вручения Г. награды Крючков вызвал его к себе и сказал буквально следующее: «Чтобы я вас со звездой никогда не видел». И наш сотрудник никогда свою звезду не надевал. От греха…

– Ну, если тебе Черкашин рассказал, тогда это правда. Ему можно верить. Серьезный человек. Он ведь и сам орден Ленина получил – редчайший случай для оперработника. Крупные вербовки за ним числятся.

Г., а затем другой наш оперативник встречались с Уокером один или два раза в год, и проходили такие встречи обычно на территории третьих стран, где-нибудь в Австрии, Алжире или Мексике.

Г. принял Уокера у Линькова в вашингтонской резидентуре в конце 1960-х. Линьков до этого провел три или четыре тайниковые операции и на этом его командировка в Штатах завершилась. Прибыл Г., который до этого занимался Эфиопией, был там дважды и даже один раз резидентом.

– Его, что же, понизили? – не понял я. – Был резидентом, а в Вашингтон направили рядовым сотрудником?

– Да ты что? Тут другое дело. Каким рядовым! Этот человек прибыл в Вашингтон как спецпредставитель Центра с особыми полномочиями. Он никому не подчинялся. Много лет резиденты – сначала Якушкин, потом Полоник – пытались выяснить, чем занимается Г., кто у него на связи, где материалы, которые он получает. Да, многое бы они дали, чтобы узнать хоть что-то. Он проводил и тайниковые операции, и встречался с Уокером лично – за пределами Штатов.

Его неоднократно принимал Андропов. Однажды, накануне поездки Брежнева в США, он ему сказал: «Учти, если Уокер провалится и за этим последует международный скандал, то сначала полетит с плеч твоя голова, а следом моя».

Я тебе еще раз хочу сказать, что информация, которую давал Уокер, была бесценной. Она позволяла нам расшифровывать телеграммы и военного ведомства, и ЦРУ, и госдепа. Во многом благодаря Уокеру мы знали об истинных намерениях американцев, их планах и действиях во время арабо-израильских конфликтов, в ходе иранского кризиса 1979 года. Тогда Андропов в очередной раз докладывал ситуацию Брежневу. Генсек умилился: «Скажи мне, Юра, где это вы нашли такого мужика, который нам так помогает? Я ведь с его помощью все знаю, все их тайны. Какой молодец!» Этот разговор, видимо, стал толчком к тому, чтобы наградить Г.

В 1973 году в резидентуру пришла телеграмма из Центра о том, что он закрытым указом награжден орденом Ленина.

– Стоп, – встрепенулся я. – Он же Героя получил.

– Героя, правильно. Но почему-то сообщили об ордене Ленина. Такой орден давали вместе с золотой звездой, как ты знаешь. Резидент Полоник, конечно, всполошился. Он сел, задумался: «Ну, если этому сотруднику орден Ленина, то мне тогда что дадут?»

Сам связник мне лично рассказывал, что в ходе встреч с Уокером он все время говорил ему о важности конспирации, о том, что нельзя ни на минуту терять бдительность, нельзя сорить деньгами.

– Да, я помню по приведенным в книгах воспоминаниям Уокера, как он ценил эти контакты. Естественно, я имею в виду книги, изданные за рубежом. Кстати, в одной из них было написано, что секретным указом Джону Уокеру было присвоено звание адмирала советского флота. Кажется, это Гордиевский написал.

– Чушь собачья. Да и подумай сам, зачем ему это звание? Уокер никогда не думал о том, чтобы переехать на жительство в СССР. Ему и в Штатах было неплохо: свой самолет, яхта, отдых на Багамах с девочками… Получил все, что хотел. Вот тебе и степень информированности этого Гордиевского. Он там еще много чего пишет. Например, что в Индии у нас работали сто пятьдесят сотрудников КГБ и ГРУ. Раза в три точно преувеличил.

– Что дальше происходило с информацией, передаваемой Уокером?

– Она поступала в 8-е и 16-е управления КГБ, которые занимались созданием шифровальных машин, шифрами, перехватом и расшифровкой. Благодаря Уокеру и его помощникам наши специалисты могли читать всю секретную переписку, связанную с деятельностью ВМФ США, особенно с его силами в Атлантике. К примеру, наши атомные подводные лодки знали о «дырах» в тех заграждениях, которые янки выстраивали на подходах к своему побережью и поэтому могли почти беспрепятственно подходить чуть ли не вплотную к американским городам.

– Ну с информацией Уокера, видимо, все было хорошо. Однако, как я слышал, не все так хорошо было с документами по новейшим технологиям, которые добывала наша разведка и переправляла в Центр. Исключением является, наверное, «атомный шпионаж», так? Вы согласны с тем, что без советских агентов в США СССР не смог бы в столь сжатые сроки получить ядерное оружие…

– Так и есть. И ты прав в другом: не все и не всегда было благополучно на этом фронте. Примерно четверть века назад одна из наших резидентур добыла и прислала в Центр полный набор документации по строительству и эксплуатации нефтеперегонного производства. Там была самая современная, самая продвинутая технология. Посмотрев эти материалы, наши «крепкие хозяйственники» только покачали головами: «Нет, ребята, с такими материалами мы будем готовы работать лет через двадцать. Тогда и приходите». Примерно такая же реакция следовала, когда мы приносили информацию по электронике, информатике, средствам связи и другим отраслям.

Боюсь, что и сегодня ситуация не сильно изменилась. Если иметь в виду современные технологии, то мы почти везде значительно отстаем от Запада. Это вопрос к политическому руководству: отчего так?

– Что вам сейчас известно про Уокеров? Сидят?

– Сидят. Пожизненное заключение. Я не знаю ни одного случая, чтобы президент США (а это только он может) скостил срок человеку, осужденному за шпионаж, или помиловал его. Это у них один из принципов обеспечения национальной безопасности. Ни одного случая! Даже когда включается еврейское лобби, а оно в Штатах может многое. У них там попался один гражданин США за шпионаж в пользу Израиля. Получил пожизненный срок. Чтобы его освободить, напряглись все – и высшие должностные лица в Тель-Авиве, и колоссальные силы за океаном. Бесполезно. Им всем кукиш показали.

Джону, скорее всего, предстоит окончить свой земной путь за решеткой. Лет пять назад я получил письмо от его адвоката, который просил меня принять меры для облегчения участи «этого несчастного человека». Увы, я его разочаровал, ответил, что ничего не могу сделать. И приписал, что у нас в России в 1990-е годы многие лица, шпионившие в пользу США, не только были амнистированы, но и получили возможность выехать в Америку, где и живут себе спокойно на деньги ЦРУ. Почему бы вашему президенту не сделать ответный шаг?

А что я мог ему ответить?

* * *

– Давайте поговорим про Америку и американцев. Они были для вас главным противником, так? Условно говоря, вы всю жизнь смотрели на янки сквозь прорезь прицела. Какими виделись вам эти ребята? Разделяете ли мою точку зрения, что есть американцы – и это одно, а есть американское государство – и это другое. Америку и многих ее граждан можно и нужно уважать, а вот американское государство можно и нужно беспощадно критиковать…

– Согласен, – как-то сразу кивнул он. – Это и моя позиция. Впервые я приехал в США в 1965 году. Это была короткая командировка, по-моему, всего на месяц. Этакий пробный шар: мое начальство хотело проверить, пустят они меня в страну, как ко мне там отнесутся, позволят ли работать? Ведь к тому времени, я тебе повторяю, ФБР знало, кто я такой на самом деле.

– Я вам тоже говорил, это мне всегда казалось странным: они знают, что вы явились шпионить, но спокойно впускают вас в страну.

– На этот счет всегда существовало два подхода. Первый – отказать в визе. Второй – напротив, «открыть калитку»: «Добро пожаловать, господин Соломатин, мы знаем, кто вы, и вы тоже знаете, что мы знаем, поэтому будьте любезны играть по правилам». Вот меня и впустили согласно этому второму подходу. Как впускали и большинство других резидентов.

– И каковы же были ваши первые впечатления?

– Конечно, Америка поразила меня начиная прямо с аэропорта. Своим размахом, громадьем своим. Она коренным образом отличалась от всего того, что я видел прежде. Это такой своеобразный остров во Вселенной, где многое на порядок выше, чем в других странах. Технический прогресс, дороги, дома, транспорт…

– А вы тогда приехали уже зная, что будете здесь резидентом?

– В общем, да. Раньше резидентуру в Вашингтоне возглавлял Феклисов, тот самый, что прогремел во время Карибского кризиса. Помог разрулить то дело. Но тогда он уже вернулся на родину. Я на первых порах, в той короткой командировке, плотно работой не занимался, задача у меня была другой: осмотреться, вжиться в новую ситуацию.

– Ну и что вы там конкретно делали, кроме осмотра достопримечательностей и традиционной выпивки по вечерам?

– Кстати, не поверишь, вообще не пил. Обстановка незнакомая, новая, нельзя было расслабляться. Старался разобраться в ситуации, понять, что к чему. Правда, быстро уяснил, что никаких особенно серьезных дел тогда за вашингтонской резидентурой не числилось. Америка – трудное поле для нашего ремесла. Это в Индии можно было на нищете их брать. А здесь? Здесь они – короли. На идеологической базе никого не поймать. Патриоты. Хорошо обеспечены.

– В уныние не впали?

– Наоборот. Прыть появилась. Все-таки главный противник! Сразу понял: если что-нибудь удастся сделать, то-то будет приятно.

Засел за изучение разведывательных возможностей, в том числе – легальных. В этом смысле Штаты были уникальной страной. Нигде больше не издавалось столько различных справочников, нигде не было такой обширной прессы. А справочники (и это я тебе говорил) могут вывести на очень интересных людей. Американские адресные справочники той поры – просто золотые россыпи для разведки. Берешь такой талмуд, скажем, посвященный Вашингтону и его окрестностям, открываешь на букву «С», ага, вот он, интересующий тебя мистер Смит, а напротив фамилии указано место его работы – ЦРУ. Жаль, что мы тогда явно недооценивали анализ таких вот открытых источников.

– А как вели себя сами американцы по отношению к советским – не боялись они идти на контакт с «красными»?

– Нет, не боялись. С этим проблем не было. Задача состояла в том, чтобы перевести отношения из чисто приятельских в деловые, оперативные, то есть на совершенно другую основу, ты понимаешь?

– А вы сами часто выходили «в поле»?

– Если ты имеешь в виду оперативные встречи, то нет, не часто. Для этого есть другие сотрудники, а я в этом деле энтузиазма никогда не выказывал. У меня были так называемые «нейтральные связи» – с бизнесменами, коммерсантами, политиками. Был один конгрессмен из Калифорнии, из Силиконовой долины. Мы встречались иной раз за ланчем, беседовали. Потом, когда я уже спустя пятнадцать лет в Риме работал, он туда приехал, звонит мне: «Давай пообедаем?» Ну давай. А за столом говорит: «Борис, а я ведь и не знал тогда, что ты из КГБ». Ну и что это могло поменять в наших отношениях?

– А как он вас вычислил?

– Публикации пошли в американской печати, книги разные – с упоминанием и моей фамилии.

– Друзей среди американцев не завели?

– Нет. Еще раз тебе говорю: я не стремился накапливать связи, не шел на сближение.

– Ну хорошо. В общей сложности за две командировки вы семь лет провели в Штатах. Уокер появился в процессе первой. А вторая? Были же, наверное, еще какие-то достижения или одна рутина?

– Работы всегда много было. Возни всякой. Без дела не сидел ни минуты. А достижения? Неплохую агентуру имели из числа работников дипкорпуса, как правило, завербованных в третьих странах. Но крупной добычи не было. Я тебе уже говорил, почему. Очень плотно контрразведка нас обложила, каждый шаг, каждый вздох контролировался. Вот поэтому и был сделан крен в сторону приобретения источников в третьих странах, в том числе из американцев.

– Поговорим еще про Штаты. Что вам там было по нраву, а что душа не принимала? Наверное, пришлось немало поколесить по Америке?

– Ты удивишься, но я как раз мало путешествовал.

– Да, вы меня действительно удивляете.

– Я еще когда первый раз выехал из страны (это 54-й год, Афганистан, транзитом по пути в Индию), то сказал себе: все, я теперь знаю, что такое «заграница». Мое любопытство было вполне удовлетворено. Видно, я не из тех, кого интересуют музеи, соборы, местные кабаки. И дело не в отсутствии желания. Нет, просто проблем всегда было очень много, не оставалось времени на праздные путешествия.

А по поводу американцев… Какой они народ? В чем-то очень продвинутый, интересный. В чем-то ущербный. Я иной раз поражался, какие же они дремучие! Такую страну построили, такой прогресс в технике, но вот говоришь с кем-нибудь и видишь: человек не знаком с элементарными вещами. Это страна, обращенная внутрь самой себя. Окружающий мир ее мало интересует. Они не знают географии, истории, не знакомы с реалиями жизни в других регионах. Ты же знаешь, что несколько лет назад ко мне приезжал Пит Эрли, знаменитый американский писатель и журналист. Он тогда готовил свою книгу про сеть Уокеров. Разговор у нас зашел, в частности, о Великой Отечественной войне. И что ты думаешь! Этот интеллектуал никогда не слышал про Крым, у него самые поверхностные знания о войне.

Зато они очень практичные, организованные, нацеленные на результат. И в этом заключается одно из их преимуществ.

– Трудоголики…

– Не знаю, все ли, но то, что не пофигисты, как мы, это факт. И вообще, в принципе, неплохие ребята. Через пять минут после знакомства уже хлопают тебя по плечу, уже друзья. Не то что англичане – пэры, сэры…

– Но вы не находите, что сейчас Штаты ведут себя очень опрометчиво? Навязывают свою волю другим государствам, назначили себя вершителем судеб всего остального мира…

– А как они еще себя могут вести? Там многие убеждены в том, что царствовать на земном шаре – их предназначение. Дайс Бушем им видишь, как «повезло».

Кстати, я тебе говорил, что с Бушем-старшим у меня однажды интересная история была?

– Нет, первый раз слышу.

– Этот эпизод в свое время много шума наделал. Дело было в Нью-Йорке. У нас, в советском представительстве при ООН, проходил большой прием, по-моему, по случаю очередной годовщины Октябрьской революции. Вдруг ко мне подходит офицер безопасности и говорит: «Только что кто-то стрелял по нашему зданию, пули попали в окна квартиры, которую занимает семья секретаря парткома Хильчевского». Вот так новость! Я тут же подошел к руководителю советского представительства при ООН Якову Малику, который внизу принимал гостей, попросил срочно уделить мне внимание. Малик говорит: «Где-то здесь Джордж Буш, отыщи его и вместе идите в квартиру Хильчевских». А Буш тогда был представителем США при ООН. Нашел я его, взял еще Исраэляна, заместителя Малика, и мы на лифте поднялись на нужный этаж. В квартире были две дочери Хильчевского – одну ты, кстати, должен хорошо знать, это вдова Артема Боровика, Вероника.

– Ну и как отреагировал на все это будущий президент США?

– Поохал, попричитал, рассыпался в извинениях. Мол, разберемся, найдем виновных, накажем… Ну и я на него наехал, как теперь говорят, по полной программе. Американцы достали нас тогда: бесконечные пикеты сионистов у входа в представительство, мелкие провокации. Но чтобы стрелять по жилым квартирам? А если бы попали в девчонок? Короче говоря, высказал Бушу все, что думаю по этому поводу, и даже слегка его пуганул: у вас в вашем посольстве в Москве тоже окна имеются и там тоже могут дырки от пуль появиться.

– В Штаты часто приезжали представители высшей советской и партийной номенклатуры. С кем-то из вождей приходилось общаться?

– В 1973-м с визитом был Брежнев. Мне пришло указание находиться рядом с ним, помогать начальнику Девятого управления КГБ Антонову. «Девятка» отвечала за охрану высших государственных лиц в СССР. И вот в ходе поездки по Соединенным Штатам голливудский актер Шон Коннери, сыгравший роль Джеймса Бонда, в Калифорнии подарил Брежневу настоящий пистолет. А летал Брежнев по стране в президентском самолете Никсона, это был так называемый «борт № 1». В салоне я занимаю свое место, а оно как раз напротив кресла генсека, – и что ты думаешь? Вижу, как Брежнев достает пистолет и начинает его крутить так и сяк. Чуть не целится в меня. А кто знает, заряжен он или нет? Я от неожиданности даже смалодушничал, пригнулся. Но все обошлось.

– Как складывались ваши взаимоотношения с ФБР? Были ли острые моменты, существовали какие-то негласные договоренности?

– Ничего такого особенного не случалось. Слежку они вели постоянно, машина за машиной. Это было привычным. Они мне даже, бывало, место на парковке оставляли, чтобы было удобнее – где-нибудь рядом с их машиной. Дескать, одну работу делаем. Если ты имеешь в виду личные контакты, то таких не было.

Иногда американцы, впрочем, переходили грань, проявляли грубое нарушение негласной разведывательной этики. Однажды я стал за собой замечать: сажусь в машину, и голова начинает кружиться. И безотчетный страх возникает. Доходило до того, что на мост боялся въезжать. И так периодами – то лучше, то хуже. И у других наших ребят такие же проблемы начались, у одного так это остро проявлялось, что его даже в Союз пришлось отправить. Что такое? Стали анализировать, связались с Центром. И пришли к выводу, что американцы начали применять против нас свои психотропные препараты. Они и в квартиру мою проникали (а жили мы со старухой в городе), и в машину.

Конечно, это был удар ниже пояса. Хотели нас вывести из строя, нагадить. Но это опасный шаг. Мы ведь в ответ их тоже могли, как тараканов, потравить.

Вот ты все клонишь к тому, что у нас в зарубежных колониях пили, сплетничали… Согласен, случалось, выпивали и даже кое-кто попадался на этом, причем наказывали сурово – вплоть до высылки. Это бывало. Но и их контрразведка жестко работала, никаких правил не соблюдала. Я тебе один случай сейчас расскажу.

Дело было в Нью-Йорке. Офицер безопасности мне вдруг докладывает, что к нему пришли из ФБР и сообщили о задержании нашего сотрудника. Будто бы он в пьяном виде захватил такси и раскатывал на нем по городу. Что за бред? Стали выяснять. Я послал своего человека в полицейский участок, куда был доставлен наш сотрудник. Выяснилось, что в тот день он встречался в баре с американцем, они там выпили, после этого офицер вышел на улицу и… У него тут – полный провал в памяти. Не помнит ничего. А американцы говорят: сел в машину-такси, из которой отлучился водитель, завел ее, стал гонять. С трудом его задержали. К несчастью, офицер наш не обладал дипломатическим иммунитетом. С трудом мы его выцарапали из участка и то лишь через неделю. Он клялся, что не было никакой машины. Но провал в памяти был. Явный случай использования психотропных веществ. Напичкали его, видимо, в том баре. Вот как против нас работали. Без церемоний, грубо.

Нас, вот, иной раз упрекали в том, что в Вашингтоне и Нью-Йорке редко вербовали хороших агентов. Формально так оно и было. Но почему? Потому что в этих городах, как нигде, плотно за нами работала американская контрразведка. Вербовать американцев проще было за пределами Штатов, а уж потом в Америке поддерживать с ними связь.

– А что это за история с теплоходом, о которой я прочитал в интервью с супругой вашей Верой Михайловной: она утверждает, что будто бы, когда вы плыли на судне в отпуск, за вами увязались сотрудники ФБР и всю дорогу вас допрашивали. По-моему, бред какой-то.

– Погоди, не торопись с выводами. Мы действительно любили поехать в отпуск морским путем – я всегда испытывал перед морем трепет, еще с детских лет, когда хотел стать моряком. В тот раз мы отправились из Нью-Йорка на лайнере United States, имевшем голубую ленту за самый быстрый переход Атлантики. Сразу после посадки на судно мы обнаружили, что вокруг нас вьются два молодых здоровых красавца. В ресторане они подсели за наш столик. «Вы куда?» – «В Лондон». – «Надо же, какое совпадение. И мы в Лондон». И вот всю дорогу они нас развлекали своими расспросами.

– А не есть ли это уже паранойя: в каждом собеседнике видеть агента ФБР?

– Конечно, своих удостоверений они не показывали, но их разговоры, их вопросы, их интерес явно выдавали этих парней. Не пожалела контора денег на такое путешествие.

– А они не делали вам никаких интересных предложений?

– Ты знаешь, за всю мою двадцатидвухлетнюю работу за рубежом ко мне, в отличие от некоторых других резидентов, ни разу не было прямого подхода. Ни разу.

– А почему? К другим же были.

– Наверное, они питали ко мне определенное уважение. Считали, что я крепкий орешек. Ты прав, много было попыток «вербовки в лоб», но меня это никогда не касалось.

* * *

– Ты надолго пришел? – подозрительно спрашивает меня в прихожей Борис Александрович, помня о том, как неожиданно я откланялся в прошлый раз.

– Навсегда, – успокаиваю я его. – Сегодня у меня много времени. Будем говорить, пока вам не надоест.

Он сразу берет быка за рога, достает крохотный листок с пометками, цепляет на нос очки. Правда, вначале извиняется:

– Видишь, полный Альцгеймер наступил, ничего не помню без бумажки.

Приводит случай из воспоминаний бывшего директора ЦРУ Роберта Гейтса, к которому как-то обратился Эдуард Шеварднадзе: «Я слышал, у вас там готовится книга с компрометирующими материалами на меня. Просил бы вас принять упреждающие меры». По мнению Соломатина, это не украшало министра иностранных дел СССР, он банально подставлялся. За такую услугу следовало платить.

– Ну-у, генерал, – развожу я руками. – В этих высших сферах все не так, как у порядочных людей. Они играют по тем правилам, которые сами же и устанавливают. Вспомните историю с уходом к американцам самого ближайшего соратника нашего министра иностранных дел. Аркадий Шевченко, заместитель генерального секретаря ООН. Вы с ним были знакомы?

– Как же я не мог быть с ним знаком? Этот человек, на мой взгляд, полностью соответствовал формальному стереотипу иуды, предателя. Во-первых, на его лице все время была приклеена бесконечная лживая улыбка. Ты помнишь, я тебе как-то говорил, что терпеть не могу таких людей – с приклеенными улыбками. Подчеркнутое подобострастие в отношениях с вышестоящими: чего изволите? Плюс законченный пьяница. Что еще нужно для того, чтобы изменить родине? Влез в задницу Громыке. Осыпал подарками его жену.

– А когда разгорелся скандал с его уходом, то Громыко на голубом глазу сказал, что не помнит в своем окружении такого человека. И все. Тишина. Даже Андропов проглотил это вранье. Как с гуся вода. Ну бог с ними, с небожителями. Давайте поговорим о наших делах.