Kitobni o'qish: «Сиреневый бульвар. Московский роман»

Shrift:

© Шмелев В. С.

© Издательство «Лика», 2016

* * *
 
И в душистую тень
Где теснится сирень,
Я пойду свое счастье искать…
 

Глава I. «Как же мира мучительно хочется»

День только начинал угасать. Весеннее солнце еще радовало глаз, окрашивая все в неповторимый цвет ожидания новой жизни, пробуждения природы.

Воздух, напоенный прохладой весны и запахом набухающих почек, будоражил что-то забытое, какие-то неясные чувства, дремавшие зимой. Разум говорил о долгожданной свободе, когда можно будет скинуть вместе с одеждой усталость от короткого дня и долгой ночи и, наконец, вновь насладиться солнцем.

Ожидая троллейбус там, где 9-я Парковая пересекает Сиреневый бульвар, образуя перекресток, напротив знаменитой стелы, посвященной первому спутнику Земли, восхищаюсь любимым монументом. Он стоит на массивной белой железобетонной основе – подставке, абстрактной формы, напоминающей фантастическую птицу, с широко расправленными по кругу крыльями. Стремительный завиток, изображающий поток воздуха в форме спирали, состоит из вздыбленной серебристой линии, рассекающей атмосферу, широкой снизу и сужающейся кверху. Она включает в себя ярко-красные, поперечные сечения, что венчаются на стыке блестящим металлическим шаром с характерными торчащими сзади антеннами. Спутник – символ эры космонавтики.

Опасался, что снесут. Стоит, тревожа разум трепетной мыслью, что можно преодолеть земное притяжение. Поразительная экспрессия движения линий вверх дает надежду когда-нибудь обрести межпланетные, галактические знания. Человеческое воображение воспрянет, избавившись от пут, мешающих познать непостижимое.

Природа удивительна, приход весны всегда праздник.

У павильона на остановке шебутные воробьи, ватагой высыпавшие на солнечное тепло, без умолка что-то чирикая, больше всех, казалось, были рады солнцу. Голуби искали оттаивающие лужи, барахтались в них, ворковали, целовались. Первые грачи подавали свои голоса откуда-то сверху, похоже, с небес.

Люди по-разному воспринимали весну, на лицах многих отражалась игра солнца, что слепила, радовала, кого-то раздражала. Одни прятали глаза и лица, другие, напротив, подставляли солнцу. Мимо шли смельчаки, рискнувшие одеться легко, смело, броско, почти по-летнему, без головных уборов, в солнцезащитных очках. Молодые ребята и девушки, перепрыгивая лужи, громко смеялись, в их глазах была весна.

За солнечным великолепием, как-то не сразу разобрал возбужденные голоса двух женщин, что доносились с самого крайнего места на скамейке в глубине павильона, за фигурами людей, плотно стоящими передо мной. Они говорили, словно, не слыша друг друга, стараясь убедить в своей правоте. И что-то непримиримое и нервное, не оставляющее равнодушным, было в их речи.

– Вот она, эта весна, будь она неладна. Опять призыв. Армейский замах на моего парня. Вот куда ему бежать ума не приложу. Где схоронить? Откупиться нечем. Врачи бесплатно непригодным не признают.

Это отчаянный вопль правды со своей колокольни. Народной колокольни, где другой звон, далеко не малиновый. День и ночь слышен человеческий ропот, что как девятый вал, начинающийся с ряби морской глади, не ровен час, перерастет в бунт.

– Да пусть идет, – резко отвечала ей другая женщина, навьюченная сумками, уставшая и взлохмаченная. Хоть год на твоей шее сидеть не будет, и харчи дармовые, тоже не тратится. Войны с Украиной не будет, не самоубийцы же они, – горячо убеждала она.

Женщина демонстративно резко стала подбирать под берет красного цвета выбившиеся седые пряди.

В этих движениях была решимость, что явно не доставало соседке по скамейке.

– Чего сюсюкаться, с ребятами надо по-мужски. Я вон четверых подняла одна. Вышколила их так, что они женатые, с семьями, по струнке у меня ходят. Сейчас к младшему еду, невестке помочь, третьего мне родила. Не будь последней дурой потакать бездельнику. Маменькин сынок, может, ты ему до сих пор сопли вытираешь. Армия им только на пользу, там живо научат, как Родину любить, человеком сделают, лень из него вышибут.

– А если душу? – чуть ли не плача продолжала мать. – Жалко, дитя то одно, а там порядка нет. Он не выживет, не выстоять ему. Сломают его. Еще чего сделает над собой.

– Ничего с ним не будет, – оборвала ее собеседница, – вот, поверь мне. А быть дезертиром! А если посадят, лучше будет?

– Господи, что же ты меня стращаешь?

– Надо было растить парня, а не пальму.

* * *

Меня невольно раздражала незамысловатость таких выводов. Хотя сознавал у каждого свое понимание этого сложного времени. Дух войны витает над Европой, отвратительный и мерзкий, преступный, издевающийся над человеческим разумом, не поддающийся логике. Оголтелый, лишенный морали, понимающий только силу.

Тревожные чувства ожидания, все может быть, ничего не исключено. Люди чутко прислушивались к гулу духа войны с опаской: как бы он не перекинулся, не проник в их дом, тогда беда.

В просвещенный гуманный век убивают людей только за то, что решили жить, как посчитали правильно, не отрекаясь от своего прошлого, своих отцов, что освобождали Европу от фашистской нечисти, поднимали Украину из руин, отстраивали Киев.

Воинственный дух отдавал душком национализма, ненавистью, насилием, обескураживал неприкрытым цинизмом и вероломным неприятием другого взгляда на будущее.

Коварный дух войны проник в Россию, где люди с замиранием, отвращением и болью следили за истреблением славян, посчитав происходящее своим общим горем. Об этом невозможно не думать, даже глядя на долгожданную весну из яркого солнечного света.

* * *

Люблю Сиреневый бульвар, его аромат, толчею, торопливость. Архитектура несовременная, невыразительная, убогая. Как правило, пятидесятых – семидесятых годов: хрущевки, брежневки и даже шлакоблочные дома, построенные пленными-немцами сразу же после войны, с претензиями на барокко, с элементами соответствующего стиля, с лепниной на фасаде домов. Несколько типовых школ, украшенных над входом барельефами русских писателей. Интересны дома с символикой советского времени сталинки, со звездами, серпом и молотом.

Когда весна возьмет свои права окончательно, все украсит зелень, прихорашивая бульвар, делая его привлекательным. Расцветет сирень. Её так много, сиреневое море. Кусты растут небольшими островками, вокруг которых культивированную почву ровным кругом обрамляет газон. Нередко прячась в затаенные листвой места кто-то бесстыдно справлял нужду. Были и такие, что скрывали там свои пламенные чувства, объятия и поцелуи под роскошной кроной. Сирень белым или сиреневым куполом дурмана нежно накрывала влюбленных.

Сирень разная: белая, сиренево-бледная и яркая. Век ее короток. Быстро выгорает на солнце, морщится и осыпается. Романтики с грустью замечали, что она недолго радовала, но были и такие, что даже не обратили внимания на праздник сирени, ее цветение.

Кто тайком, а кто не стыдясь, ломали ее пахучую, несли в дом, ставили в вазы, банки, втягивали носом, восхищенно восклицали: «Какой запах!»

Кавалеры пользовались моментом цветения, дарили букеты своим дамам. Каждый день свежие. При этом уверяли окружающих, делавших замечания, мол, что вы не даете природе себя проявить, это же варварство ломать деревья!

– Да ей только на пользу: быстрее обновляется, отрастает новыми ветками.

Сирень – сама любовь. Упоительно одаривая все окрест своим неповторимым ароматом, обволакивая им, словно ласкает незримыми руками. Сладчайший, редчайший запах любви, нежности, с тонкой грустью и нотками печали по быстро проходящему времени.

«Любите меня», – говорит она, – «пока я цвету, пока я горю чувствами и желаниями».

Роскошная, ослепительная, каждым соцветием пышных сиреневых гроздей, она стремится сделать вас счастливым и подарить хотя бы на мгновение чувства безмятежности.

Хозяева собак, близлежащих домов облюбовали Сиреневый бульвар для выгула своих питомцев, те, в свою очередь, спешат сюда на встречу со своими приятелями, виляя хвостом, проявляя дружеское расположение, бывало, и злились, друг на друга лаяли.

Мамы с колясками и малышами постарше, что ведут за руки. Старшие спешат показать самостоятельность: носятся, галдят, шумят. Обычная игра – возня, нередко заканчивающая падением, толкотней, слезами.

Сиреневый бульвар – это не бульварное кольцо, что можно назвать бриллиантовым, дорогим, антикварным. Кольцо со знаменитыми памятниками и храмами. И публика там другая, другой дух. Сиреневый – берёт своей необычностью, здесь преобладает одноименное растение. Люди попроще, много приезжих из бывших республик. Кто называет его спальным районом, окраиной, но от того он не теряет своей привлекательности и очарования. Я люблю тебя, Сиреневый бульвар, за простоту, ты не притязателен, не кичлив, скромен и мил своей незамысловатостью. Женщина бульвара в лиловом наряде, что благоухает самыми дорогими духами природы, в мае встречает всех цветущей, сиреневой улыбкой, и никто не в силах не ответить ей тем же. Она, распускаясь, плывет фиолетовым облаком, вспыхивая ледяным белым взором, робко и не спеша цветет сиреневым в наших глазах. Наберу сноп пахучей, понесу его, обхватив двумя руками в светлый майский день, и буду думать, что для счастья мне больше ничего не надо.

* * *

Немало занятного и интересного наблюдалось вокруг монумента первому спутнику Земли. Стараясь быть незамеченными, собирались любители выпить, порассуждать о политике. Алкашня, бомжи самого непотребного вида. Случалось, были чисто, хорошо одетые молодые люди, желающие принять для храбрости.

Напротив, через проезжую часть 9-й Парковой, примечательное кафе «Алло, пицца», желтоватого цвета в три яруса: верхний, вроде веранды, открыт летом. Возле него стая автомобильчиков желтого цвета, издалека, словно игрушечные, с красно-зелеными шашечками на боку, как у такси. Юркие, компактные, они снуют по бульвару и вблизи, развозя горячую пиццу.

Пришла мысль сравнить кафе с большой собакой, а малолитражки со щенятами, что сосут не молоко, а пиццу. Молодые ребята в спецформе, в оранжевых жилетах, деловито и расторопно выходят из кухни что в нижнем этаже, с упакованными в термосумки пиццами, быстро загрузив, мчатся по вызову. От них вкусный запах теста, что вызывает аппетит.

Основной, второй этаж, обслуживает посетителей. Завсегдатаи кафе предпочитают открытую веранду, как только позволяет погода. Летом там нет свободных мест. Много желающих полюбоваться видом окрест, вздохнуть сиреневый аромат.

Сиреневые кущи. Не удержаться, чтобы не сломать веточку. Говорят, если умыться цветущей сиренью, станешь обновленной, красивой.

* * *

Однажды был свидетелем, как молодой парень пустил с веранды в сторону стоявшей поблизости девушки, видимо, поджидающей его по уговору, сложенный из салфетки самолетик. Обескураженная вдруг упавшим возле ее ног самолетиком, девушка обернулась и засмеялась:

– Спрятался, а я гадала, придешь ли.

Милая юность, чистая линия овала лица, все черты безупречны, никакой погрешности. Молодость сродни совершенству. Волосы в беспорядке от легкого дуновения. Жаль, с возрастом лицо стирается, трескается, нет уже былой привлекательности, ясности во взгляде.

– Решил пораньше место застолбить, поднимайся, – позвал он ее. Здесь такой потрясающий вид на кинотеатр «Софию» и детский городок развлечения. Может, потом на паровозике покатаемся и в кино сходим.

Она появилась на веранде, он встал навстречу ей, объятия и поцелуи. Окружающие отметили, что это не тот обычный поцелуй при встрече одноклассников или однокурсников. Поцелуй по-взрослому, подразумевающий уже не дружбу, что-то большее.

Он был явно рад видеть ее. Ждал этой встречи, может быть, думал о ней всю ночь, представляя в темноте ее обнаженной, ощущая прикосновение к телу.

Молодые люди, более чем раскрепощенные, одетые, как многие, в джинсы и цветные футболки, в кроссовках. Искатели приключений, как казалось на первый взгляд. Достав телефон, по инерции проверили смс сообщения. Попытались сделать заказ на английском языке, чем смутили официанта. Рассмеявшись, сжалились над растерявшимся парнем и изъяснились по-русски.

В ответ официант более чем изысканно ответил также, по-английски, что обескуражен плохим произношением, их безграмотностью. Прежде чем вы хотите блеснуть, будьте уверены в своих возможностях.

– Вы знаете, – заговорила девушка, пытаясь исправить плохое впечатление, произведенное на официанта. – Меня обслуживали в парижских кафе и в Риме, но вы куда элегантнее.

Смысловой посыл фразы был таков:

«Может быть, у нас не совершенное английское произношение, но мы повидали мир и знаете ли, не лыком шиты. Если мы производим впечатление недалеких, то вы ошибаетесь».

– Я понимаю вас, – ответил официант. – Хорошая погода, хорошее настроение, вот и Париж. В отношении языка, простите мою строгость. Я лингвист, заканчиваю университет.

– А вы были в образе преподавателя, – засмеялась девушка, – уже примеряете эту роль.

– Я бы так не сказал, просто не могу слышать, когда говорят безграмотно.

Молодые люди оживленно заговорили о Москве, не уступающей своими красотами ни одной европейской столице, стали восторгаться Сиреневым бульваром. При этом всем своим видом показывали заинтересованность в общении. Официант, удаляясь, с извиняющейся улыбкой напомнил, что он на работе и при всем желании не может поддержать разговор.

Ребята смотрели друг на друга влюбленными глазами. На лицах более чем красноречиво было написано, что они не решались сказать вслух.

«Ты такой милый», – говорил ее взгляд. Сколько в нем было игры и озорства. Девушка была словно сама весна, порывистая, стремительная.

«Меня она возбуждает. Хочется с ней быть. У нее такая потрясающая улыбка, так и тянет к ней», – думал он, чувствуя, как по всему телу растекается сладостное желание.

– Расскажи, как съездил в Таиланд, почему один? Не предложил мне составить компанию.

При этом попыталась надуть губки изобразить обиду, но не получилось, прыснула смехом и глаза вновь заиграли, как два бриллианта.

– Аааа, – разочарованно протянул он. – Это была деловая командировка. Наша фирма работает над логистикой товаров из Бангкока.

На восклицательный звук «а» оглянулись все присутствующие.

– Вы что, в лесу по грибы, – заметили с соседнего столика серьезный мужчина с дамой. Видимо, в ответственный момент встречи, когда мужчина говорил что-то важное, парень произнес «а», тем прервав его, внеся сумятицу в беседу.

Ребята хихикнув, продолжили вполголоса. Парень, закинув ногу на ногу, казалось, принявший самый расслабленный вид, продолжил:

– Ты в курсе, в связи с санкциями меняем поставщиков? А как твой сетевой маркетинг? Давай вместе рванем в Южную Корею. Ты тоже там не была. Виза не нужна. Посмотрим на цветение сакуры, купим тебе кимоно и какую-нибудь потрясающую вазу. А хочешь на Курилы, там неповторимая природа, как говорят, аналогов нет.

– А хоть завтра, – с азартом ответила она и громко раскатисто рассмеялась, вновь обратив на себя внимание. Смелая девушка, без комплексов. Полная желаний она не сводила с него взгляда. Похоже, она готова была ехать с ним хоть на край света.

– Тем более есть схема распространения корейской косметики. Может быть, там у них уточню кое-какие нюансы. Будет проще, делать заказы по интернету. Ты посмотри, на «Софии» новая реклама. Теперь у них помимо боулинга, бильярда, аттракцион «Космический драйв». Вот о чем я мечтала.

Более чем смелая, отчаянная, – подумал я. – Азартная. Такие люди непременно попадают в какие-то истории, в лучшем случае, забавные, но чаще печальные.

– Ты случайно не знаешь, Марьянка поменяла номер мобильного? Звоню, не отвечает. По приезде из Таиланда, зашёл в одноклассники, на ее сайт, вдруг вижу, он удален.

На эти слова парня девушка опустила глаза, с трудом заговорила, подбирая слова. Было видно, что именно, этого вопроса она боялась и избегала, в который раз убеждаясь, что когда стараешься от чего-то уйти, напротив, с этим сталкиваешься.

– Тебе никто не сообщил?

– О чем?

Неужели произошло что-то плохое, – мелькнуло в его голове.

– Марьянки больше нет…

Девушка смолкла, не зная, как продолжить, досадуя, что приходится ей рассказывать о трагедии. При этом глаза ее погасли вместе с пропавшим интересом ко всему.

– Что случилось? – насторожился парень.

– Возле подъезда ее дома убил наркоман, отнимая телефон, наверное, под кайфом.

Досада проявилась более отчетливо. Была расстроена тем, что на эту встречу у нее были другие планы. Теперь какое кино и паровозики!

– Как?

– Вот так. Это стало нормой, в порядке вещей, И никого не удивляет.

Она готова была закричать, вдруг вспомнив, как провожали Мирьянку. Почему я должна об этом сказать? Ни у одного из его дружков не хватило духу.

– За сотовый целую жизнь? – В этой фразе, произнесенной вполголоса было столько горечи. Видно было, что это не умещается в сознании парня.

– Какая-то сволочь из параллельного мира скотов, где не люди, а звери лишил ребенка жизни белым днем. Никто даже не обернулся на ее крик. Камеры слежения зафиксировали, как люди спокойно шли мимо. Хотя, может, она кричала беззвучно. Такое, знаешь, бывает, от ужаса и страха сдавит горло, и ни одного звука не произнесешь. Люди не поняли, все куда-то спешат по своим делам, при этом ничего не замечают, это не значит, что они равнодушные.

– Как же теперь ее «Ванильное небо?» Кто же будет меня смешить?

Губы парня дернулись, в улыбке разочарования. Это было похоже на что-то истерическое, нервное, от растерянности.

– Представляешь, перед отъездом в Таиланд, сбросила мне на телефон свое селфи, где она в модном, винтажном, желтом платье в белый горох, пятидесятых годов. В маленькой шляпке, таблеточке с накидной сеточкой в перчатках по локоть. Потешная, улыбается во весь рот возле раритетной Волги на фестивале ретро автомобилей. В смс пояснила, что ее пригласили, как и весь ее актерский курс из Щукинского училища статистами.

– Она всегда где-то участвовала, старалась заработать в массовках, презентациях, на телевидение, в шоу. Ее же мать одна растила. Мы решили в память о ней издать книжечку ее стихов «Ванильное небо» с ее рисунками. Ты нас поддержишь?

– Какой разговор. Сколько?

– Мы не обговаривали сумму.

– Ясно. Сейчас бы водки, – неожиданно для себя сказал он.

– Мне до сих пор не по себе – продолжала девушка. – Пойдем отсюда, пока не принесли заказ. Просто, побродим по бульвару.

Девушка тоже сникла, куда девалась ее отчаянная смелость.

– Верно, – согласился парень, – желание поесть мороженое пропало начисто.

Сиреневый бульвар место забытья. Он успокоит, как тихая мелодия. Они взялись за руки и медленно пошли вперед, не оглядываясь, смотря друг на друга, еще не в силах забыть потерю подруги.

Играет солнышко, отражается с каждой гладкой поверхности. Солнечные зайчики забавно прыгают, по лужам, стеклам машин, витринам. Может, один из этих зайчиков улыбка Марьянки?

* * *

После печального диалога молодых людей решил, что только в космосе возможно забыться от земных невзгод. Вся надежда на аттракцион «Космический драйв».

У входа кинотеатра «София» стоит из белого камня огромная скульптура, изображающая женскую фигуру, что олицетворяет святую Софию. Это дар болгарской столицы Софии, городу побратиму Москве. Кинотеатр облеплен неоновой рекламой, самых изощренных подсветок. Кажется, здесь есть все, развлечения на любой вкус. Где-то в утробе центра, ходят слухи, было подпольное казино. «София» всегда была местом притяжения, культурным центром Сиреневого бульвара. Выставки, фестивали, встречи со знаменитостями. Люди тянулись сюда, интерес к кино был огромным. Постоянные поиски лишнего билетика. Помню, сам с трудом достал два билета, чтобы сходить с женой, на показ фильма Андрона Кончаловского, снятого им в Голливуде.

Рядом в детском городке пыхтел тихоходный паровозик, время от времени подавая сигналы, забавно раскрашенный, ехал осторожно, медленно, по кругу маленькой железной дороги. С десяток пассажиров-детей махали руками родителям и были рады, как самому большому счастью. Другие аттракционы были посмешнее. Надувной городок, яркий, зазывной, оглашался ребячьим криком. На горках творилось что-то невообразимое, все сталкивались, падали друг на друга. Рядом, на сплошном батуте, огороженном надувными стенами, детвора подпрыгивала как можно выше, пытаясь кувыркнуться, сделать сальто.

Увы, билеты на аттракцион «Космический драйв» закончились. Раньше в «Софии» был огромный зрительный зал. Сейчас он разбит на шесть небольших, где одновременно показывают шесть разных фильмов, как правило, американских. Голливуд представлен во всей красе.

К слову, о красе. Здесь же, на перекрестке, знаменитый салон красоты «Виктория». Приземистое двухэтажное здание с огромными окнами, с рекламой стильных причесок, маникюра, педикюра и разных омолаживающих лицо и шею процедур.

Женщины надеются стать, посетив его, счастливыми красавицами.

Вдоль бульвара много разных заведений с характерными вывесками: спорт-бар «Допинг», где в витрине вывешена целая коллекция шарфов разных футбольных, хоккейных команд. Здесь же электронное табло ставок, тотализатор работает бесперебойно на законных основаниях. У окошечек молодые ребята заполняют талоны, на предстоящие матчи футбольных команд, с азартом обсуждают, на что менее рискованно делать ставки. Как же хочется выиграть. Это случается редко. Лохи всегда проигрывают, чутья у них нет.

Здесь можно увидеть под одной крышей детскую кухню, где спозаранку толкутся в очереди, позёвывая, молодые папаши. Парикмахерскую. Ремонт обуви, где неунывающий башмачник постоянно что-то мурлычет себе под нос. Ателье с сосредоточенным портным с иголками, большими ножницами примеряет платьице выпускнице. Ювелирный магазин с охранником на пороге. И библиотека, где книги, да и сами сотрудники покрыты внушительным слоем паутины пребывают в сладостной дрёме.

Идешь по милому бульвару, до боли знакомому, каждая травка и каждый листочек родной и такая благость на душе от мирного неба, солнца, спешащих людей на работу, по делам со своими житейскими заботами. Как же дорог покой в этой привычной суете, толчее и, казалось, в бестолковой жизни. Как дорог нам хрупкий мир благополучия и ускользающая жизнь каждым мгновением, которым мы трепетно дорожим.

Люди, как люди. Обычные люди, как сама жизнь. Свободно идти, дышать, думать, видеть чистое небо над собой, чувствовать жизнь, ее биение, ее пульс, слышать разговор людей, детский смех.

Как же не хочется, чтоб кто-то покушался на это, не отнимал жизни, не нарушал этот привычный ритм. Неужели война, даже выговорить это страшно.

* * *

Весна навеяла в памяти мелодию Дунаевского «Кричат скворцы» из кинофильма «Весна». В связи с этим сразу же возникла мысль о музыке советского периода. Это не случайно. Меня включили в государственную комиссию по разработке концепции создания «Музея СССР». Кино и музыка тех лет, как глоток воздуха, как кислород, дыхание надежды и мечты.

Первомай – это не только вожди на мавзолее, народ, приветствующий власть. Люди искренно верили КПСС, в будущее, шли под марши с цветами и транспарантами: «Мир, труд, май». Пляски под гармошку, радость на лицах от мысли, что «жить стало веселей», так говорил отец народов.

Как громко был воспет простой человек, трудовой народ во всех жанрах социалистического реализма. Вопреки идеологии авторам удавалось подняться до истинных высот подлинного искусства.

В музее СССР должен быть раздел, где будут материалы об авторах романов, пьес, музыки, живописи, что не поддакивали власти. Пришло время вспомнить таланты, пропавшие без вести в идеологической пропасти. Разверзлась земля российская, и миллионы пали в небытие.

Пока ждешь троллейбус, чего только не вспомнишь. Война 1905 г. Первая мировая. Октябрьский переворот. Гражданская. Голодомор на Волге. Исход в иммиграцию. Гулаг, рабский труд и страх. Насильственная коллективизация. Разорение деревни. Идея фикс о мировой революции. Вторая мировая. Непостижимая стойкость советского солдата. Победа. Воскресшая Россия из руин покорила космос. Безграмотные управленцы, неквалифицированные специалисты, и зашоренная партийная элита привели к убийственной перестройке. Грабительская приватизация, петля дефолта. Коррозия коррупции. Аборты в норме вещей и незаживающая язва наркомании.

Выйдем на улицу, запоем «Широка страна моя родная», собьемся в колонны и сольемся в едином порыве необъяснимого энтузиазма, с плакатами за социальную справедливость, смело шагнем на проспекты, площади и улицы. Советская музыка, песни не имеет аналогов. Они до сих пор строить и жить помогают. Люди помнят их, поют и будут петь, потому что в них душа, радость, надежда.

На Украине маршировали другие колонны с факелами в руках и масками на лицах. Почему они прятали их, выдавая этим свои недобрые намерения. Под бой палок по металлическим бочкам, в гари и копоти от горящих шин, бойцы, подготовленные в спецлагерях, с нашивками, напоминающих гитлеровцев, громили все на своем пути. Они поджигали коктейлями «Молотова» здания, машины и людей. Вакханалия, безумие, отсутствие всякой логики напомнили нацистские шабаши. На Западе об этом молчок. Там создали поле искаженной реальности, где все с ног на голову, вверх тормашками или с больной головы на здоровую. Мирные жители восставшего юго-востока стреляют сами в себя, также поджигают и разрушают свое жилье.

Должно ли это отразиться на стендах музея СССР? Не следствие ли его распада.

Весна, унеси своим половодьем разлившихся рек мелкими ручейками, все, что тяготит память, пусть дожди и грозы, пусть ливни смоют все, что несправедливо. Да воспрянет род людской и человек вспомнит, что он человек.

* * *

Дебаты на остановке продолжались. Протиснулся вглубь павильона, чтоб зрительно запечатлеть женщину, плачущую о сыне.

– Вот что теперь делать? В армии все взрывается, дедовщина, а как там воруют?

Женщина, сидевшая на скамейке, выделялась не только причитающим голосом и согбенным видом, словно приплюснутая безысходной мыслью, со следами бессонницы на лице, но и какой-то изношенностью во всем.

Словно опавшая, оголенная до боли, с невидимыми ранами, рубцами в душе о своем сыне, что не спрячешь в чулане. Бедность скрутила ее да страх, рожденный неразберихой на Украине.

– Но почему не пойти служить? – заговорил пожилой грузный мужчина с портфелем внушительных размеров и заметной резной деревянной палочкой с ручкой в форме рыбы, отполированной до блеска временем, на которую опирался, до этого напряженно молчавший и внимательно слушавший разговор.

– Не надо думать, что ваш сын непременно погибнет. Кто-то должен Родину защищать. Войны не будет, это однозначно. Если к власти пришли одержимые, им не дадут на кон человечество поставить. Американские хитрецы-мудрецы всех и все посчитали, одной базой больше или меньше, а дойдет до атомной кнопочки – всем каюк. Украина думает, содержанкой, к кому побогаче. Только Запад и ломаный грош просто так не даст. Довели страну до ручки, а народ пустили по миру. Вместо одних кровососов пришли другие, похлеще. Америка – держатель контрольного пакета акции Земли, за доллары, за бумажки купила целую планету. Россия у Америки, как кость в горле, стоит поперек.

Замолчав, мужчина взглянул на рядом стоящих людей, пытаясь разобраться по выражениям лиц, понятно ли выразился, ясна ли его мысль. Может, надо было сказать попроще, а так, как из телевизора, агитируя, вещал. А новости оскомину набили, отрыжка от них. Кто-то вовсе их не смотрит.

Люди, вроде не слышали его, были рассеяны, отвлеченно смотрели по сторонам, и каждый думал о своем. Причитавшая женщина о сыне, словно оглохшая, никого не слыша и не видя, продолжала сокрушаться и плакать. Другая женщина, ругавшая ее, та, что в красном берете, с сединой, поняла всю бесполезность что-либо доказывать.

– Каждый себе на уме, – рассуждал мужчина, теребя рукой то ручку портфеля, то делая какие-то нетерпеливые движения палкой.

«Что-то заждались мы транспорта», – хотел он посетовать, но не стал говорить вслух, посчитав это лишним.

Он знал, казалось, всё, что происходит вокруг, не иначе, как бывший сотрудник КГБ. Лицо его предельно спокойное, сосредоточенное на какой-то мысли, наверняка, глобальной. Он понимал, несмотря на трудности, как и прежде, Россия выстоит.

* * *

Не все стоявшие на остановке, ожидавшие троллейбус, готовы были шагнуть через лужи, стряхнув с себя каждодневные заботы, колоннами демонстрировать свое несогласие с социальным неравенством. Я присмотрелся: в большинстве своем, пожилые люди, пенсионеры, им не до этого, как бы выжить – одна забота.

Когда приглядывался, среди стоящих под крышей стеклянного павильона, не сразу заметил Софью Федоровну, давнюю и близкую подругу моей покойной тещи, Анны Николаевны. Женщина лет семидесяти пяти, ухоженная, со вкусом одетая, резкая и прямодушная, говорившая откровенно то, что думала. Взгляд ее, всегда цепкий, все замечающий, по ее словам, настроенный, как геодезический прибор.

– Мы – геодезисты, с особым зрением, должны видеть широко, далеко.

Она в силу своей профессии не только хорошо ориентировалась на местности, но также прекрасно разбиралась в людях и взяла себе за правило – не делать поспешных выводов. Вырастила двух детей, сына и дочь, двоих внучек, что вот-вот должны выйти замуж. Олечка и Юля, обе окончили МГУ, чем бабушка очень гордилась. Сын Андрей – известный архитектор, работает в Германии, дочь Таня – библиотекарь, сейчас педагог в детском доме. Муж, Анатолий Сергеевич, умер два дня назад.

Опутанная своими тягостными заботами, Софья Федоровна ничего не замечала вокруг. Молча подошел к ней, погруженной в печальные мысли, обнял и поцеловал, прижав к себе.

– Это ты, Володя? – ей достаточно было мельком взглянуть, чтобы узнать, тихо заплакала у меня на груди. – Ты все знаешь? – спросила она, – Вера тебе сказала? Я ей звонила. Не стало Толи, мы только отметили золотую свадьбу. Через несколько дней у него день рождения. Было бы восемьдесят пять лет.

Она говорила и плакала, вокруг переглядывались люди, я подыскивал слова утешения, потом вдруг сказал:

– Не слезы нужны, а залповый салют, он сражался за Родину до последнего…

Софья Федоровна не поняла моего оптимизма, напротив, она изобразила недоумение. Моя патетика ее явно раздражала, а может быть, и злила.

Я помню, как-то при разговоре, она резко заметила, когда расписывал прелести нашей дачи и Верочкиного цветника.

«Мне вензелями не надо, все эти завитушки в разговоре ни к чему. Приглашай, приеду, сама увижу. Как говорится, удостоверюсь. Ты, Володя, не обижайся, знаешь, мы люди простые, все говорим прямо в глаза. А эти твои высокохудожественные отступления от сути, вроде трепа, ты всегда грешил словесными балясинами. Это не по мне».

Глава II. Любовь неслыханной простоты

Спустя годы Анна Николаевна смягчилась, тем более вопрос о деньгах был снят. Удивительное дело, но мои публицистические книги очерков о бывших советских партийных и государственных деятелях, выдержали несколько изданий с приличным тиражом. Журнал тоже ожил, атмосфера в стране после смерти первого президента изменилась к лучшему. Меньше стала криминала, а одиозные деятели переселились в Лондон, в свои поместья и дворцы.

Как ни странно, но на фоне относительного благополучия наша Анна Николаевна вся, как говорят, из себя, с подкрашенной сединой, с перманентом, так тщательно следившая за своими руками, не забывающая выщипать и подкрасить брови, улыбающаяся куда чаще, чем прежде. Радующаяся тому, что внучка Лизонька родилась здоровой и красивой. Сама же поддалась недугу и начала чахнуть на глазах.

Вначале у нее была просто слабость и кружилась голова, потом стремительное ухудшение. Я заметил, как невзначай посерело ее лицо, руки стали, словно тончайший фарфор, и вся она вмиг стала таять, казалась невесомой, хрупкой, что вызывало опасение. Так и ждешь, не ровен час расколется, рассыплется. Рак скрутил ее за несколько дней, непроходимость желудка, через месяц ее не стало. Свою внутреннюю тревогу Анна Николаевна пыталась скрыть внешней раскрепощенностью. Но, присмотревшись внимательно, можно было заметить с какой натугой, нарочитостью звучала каждая ее фраза, это сразу рож дало тревогу и подозрительность. Даже за столом, в компании друзей и родственников, где хороводила, всех подначивая, заводила, казалось, была самой веселой и неугомонной, простой, своей в доску. Видно было, что у этого человека какое-то внутреннее напряжение, что не свободна в своем внутреннем мире, кто-то или что-то мешает ей быть самой собой, вести себя как ей хочется. То ли внутренняя боль, переживание за дочь, то ли старость с болячками. Потом выяснилось, как тяжело была она больна.

– Аннушка! Анюта! – кричали ей за столом, будь-то день рождения или поминки. Говори ты, у тебя получается складно и умно, никого не обидишь, ничего не забудешь.

Сестры звали ее артисткой, смехом, и при этом так дорожили ее дружбой и вниманием. Уважали безмерно: Аня с образованием, преподает в университете, книги пишет, пристроила учиться наших детей. Ей позвони в любое время, она в ту же минуту, как скорая помощь, рядом.

* * *

Для жены смерть матери была потерей невыносимой. Вера слегла, истерзанная слезами и бессонными ночами. Все это сказалось сердечной недостаточностью. Хорошо, что в ее классе была родительница, известный кардиолог, которая поставила на ноги. И кстати, Петр всегда был рядом.

Я ему очень благодарен за это.

С Анной Николаевной у него были особенные отношения, он умел с ней ладить. Вообще, у него к женщинам был особенный подход. Везунчик. Краем уха улавливал из своего кабинета отрывки их бесед.

Любила Анна Николаевна поиграть, как она выражалась, в дамки, особенно когда являлся Петр Владимирович. Он себя долго не заставлял ждать, ему разрешено без звонка и приглашения. Всегда встречала его на пороге:

– Здравствуй, Петенька. Дай я тебя поцелую. Какой у тебя дорогой парфюм, не иначе как от Армани. Ну, что ты на этот раз Лизоньке привез? Опять платье или шляпку?

А когда они проходили в гостиную, по ритуалу следовал один и тот же вопрос.

– Ты, милый друг, злодей или любовник?

При этом она так ехидно и саркастически прищуривалась и хихикала, что Петя терялся и менялся в лице, то изображая недоумение или недоумка, то метущегося в догадках и стоящего на распутье, или не совсем трезвого человека.

– Признавайся, я все прощу! После этих слов произнесенных уже не на полном серьезе, а с явной иронией, становилось ясно, что это всего лишь, как всегда, игра.

– Только не надо другом прикидываться. Кого больше любишь Лизоньку или Веру? Мне интересны интриганы!

– Конечно вас, – подыгрывал Петр Владимирович – Вы у нас фигура беспроигрышная.

– Шутка или издёвка, или то и другое сразу? Хозяйке польстил. Мне приятно, не скрою. Ты вот монархист и ратуешь за былую Русь. Все равно, ты мне симпатичен. Только давай сегодня про наркоманов не будем митинги проводить. Я в прошлый вечер так испереживалась, спать не могла, а чем я, старуха, могу им помочь, как и бездомным и беспризорным. Вселенское зло в душах человеческих и ничего с этим не поделаешь. Давай в подкидного сыграем, пока Вера накрывает на стол. Про Володю не интересуйся, он «великих» на бумаге марает словом. Ты шаржи ему рисуешь на тех, на кого мы молились. В гражданскую, рьяные, неимущие иконы рубили топором по всем святым. Теперь по коммунистическим идолам карикатурой, это гуманней. Прогресс все-таки есть. Гуманизм зашкаливает, убивай, наказание, всего лишь, пожизненно и то не всегда. Как и прежде, закон, что дышло. Сколько заплатил, так и вышло.

– Вы, Анна Николаевна, очень предвзяты к нашему с Володей творчеству.

Петр Владимирович, как всегда, осторожничал, при этом не оставляя попыток дать понять, что не во всем согласен.

– Бумагомарательство стало творчеством. Журналистишка в газетенке чирикает, и что ж теперь его к бессмертному Петрарке причислить?

Чего у него не отнимешь, подумала при этом, умеет ловцом душ быть, может всех взбудоражить вселенскими идеями, хоть стой, хоть падай от его высказываний. Получается у него и успокоить. Мастак внушить своим проникновенным голосом, подвести человека к исповеди. Рассказывают ему люди. Располагает он к доверию. Слово может подобрать сокровенное, ключевое, и люди ищут с ним общения.

Затем шло сравнение. Петька весельчак и балагур, любит жизнь, женские прелести, с ним легко. Он свободный от предрассудков. Ни на чем не зациклен. Его лозунг: удовольствие – превыше всего. Этим он уязвим. Чуть что, какое испытание, теряется. Становится беспомощным.

– К Петрарке, пожалуй, нет, не дотягивает малек, может к Овидию. Хотя тот и другой поэты, если Курносову-Дурасевскому, – засмеялся Петр Владимирович тем издевательским смехом идиота, который может вывести из себя кого угодно. При этом наигранном и фальшивом хохоте слышалось не столько от Фауста и Мефистофеля, сколько от балаганных скоморохов, что от выпитого впадали в безумие или в белую горячку, уже не изображая скотов, а становясь ими. С глазами навыкате белого яблока, словно, большого бельма, что проглотил зрачок и делал человека безобразным. Да к тому же, со ртом на боку и перекошенной мордой, ну чистая образина. Сейчас такие не редкость, только скоморохи современные вместо бубна и балалайки, да водки вгоняют в себя шприцами дурь. Страшная действительность.

– Ты о чем задумался, Петр Владимирович, не иначе как о душе своей Лизоньке? Не о Володьке же. Ну его, на дух не переношу, пузырь. Пусть строчит, хоть деньги зарабатывает. Я тебя, Петя, все хотела спросить, как ты женщин любил, расскажи. Все художники такие моты и ловеласы, от политики я просто устала. Надоело слушать врунов. Вы, Петя, тоже все время врете. Почему Веру в мастерскую не приглашаете, небось, новая пассия. Опять обнаженная натура. Монархисты, они люди чести. Монархия, разве теперь соберешь пыль, развеянную историей. Вот он Российский трон, да кто на него сядет? Где тот человек, кто объединит земли русские? Кто возродит славу и русский дух? Кому это под силу? Только Атланту, но он занят, держит небесный свод. Ну да ладно, что я все лепечу несусветное. Старуха несносная. Какой ты право, Петя, благородный, видно сразу породу. Аристократ до кончиков ногтей или с младенческих когтей, – сказала и засмеялась на себя, как ей казалось на удачную остроту.

После небольшой паузы Петр Владимирович понял, что может брать эстафету разговора.

– Вера с Лизой у меня были на сеансах, скоро будет готов их двойной портрет.

После этого Петр Владимирович хотел продолжить о том, что сейчас работает над портретом президента Газпрома, на фоне интерьеров средневекового замка.

Но его прервала Анна Николаевна.

– Ты говоришь не о том, о чем думаешь. Я любого вижу насквозь, тебя за столько лет так изучила, что по каждому твоему вздоху угадаю, про что твое сердце ноет. Это Володя блаженный, он верит. Я – женщина, все понимаю. Почему ты Вере не скажешь, чтобы она развелась и вышла за тебя.

Сколько же было настойчивости в этих словах. Казалось, что еще мгновение и старуха не постесняется показаться злой.

– Анна Николаевна, – после этих слов Петр Владимирович остановился и посмотрел на нее умоляющим взглядом. – Это не первый наш разговор. Здесь Вера должна решать.

По всему было видно, Петр расстроен и растерян, а может быть, и растерзан.

– Петр, будь твердым, Петр – камень по-гречески, а ты, словно Петручио в клоунском наряде. Пора повзрослеть. Скажи своему другу Володе о ваших отношениях с Верой. Только не страшись: такое случается, ты не первый и не последний. Это жизнь, в ней всему есть место. Это сплошь и рядом, чему дивиться.

В арсенале средств достижения своих целей, вербовки сторонников и обращения в свою веру Анна Николаевна использовала тактическую уловку, уговоры.

– Опять же, это только Вера может сделать.

– Кто же из вас троих демон, кто вами крутит. На любовь не кивай, она как факел, все спалит.

Анна Николаевна говорила как бы сама себе, словно бы рассуждая вслух. Может быть, вспоминая что-то подобное из своей жизни. Неужели ей посчастливилось обжечься тем испепеляющим огнем.

– Любовь бывает разная, позвольте заметить, – отозвался Петр Владимирович.

Голос его прозвучал, как показалось Анне Николаевне из какого-то забытья. Сердце примет ли мудрое решение, если разум не может разобраться в чувствах. Что мешало Петьке понять себя.

За столько лет в этом доме был не один такой разговор. Не все я слышал, и не при всех был свидетелем, о чем-то я догадывался, но не обо всем. Впоследствии для меня многое оказалось неожиданным.

Теща со свойственным ей математическим складом ума презирала гуманитариев, считая их недоразвитыми, с туманом и неясностью в голове. Со своими уравнениями, плюсами и минусами всегда должна была любую ситуацию и разговор подвести к знаменателю. Вычеты, сложения и неминуемый результат без скидок на обстоятельства и эмоции.

Люди в ее сознании проходили по баллам, их жизни она ставила оценки, как правило, нули, колы и двойки.

– Юродивый Владимир Петрович тоже пребывает во мнении, что у него любовь.

Ядовитый сарказм умнейшего человека, видимо, разочаровавшегося во всем и прежде всего в дочери. Она не оправдала ее ожидание. Это было не внушение, насаждение своего мнения. Мы постоянно испытывали с ее стороны психо – эмоциональное давление. Эти соответствующие взгляды, недовольства, неодобрение, а то и просто, рассерженность. Сокрушительные охи, ахи и тон, не терпящий возражения.

Сейчас Анна Николаевна была предельно серьезна и раздражена, сидя в кресле, она поправляла на себе кофточку, слегка одергивая ее, как бы разгладив замины. Убедившись, что все пуговицы застегнуты, приосанилась. Выпрямившись, приподняла подбородок, продолжила.

– Я ему сколько раз говорила: глаза открой. До него не доходит. К нему Лизонька так прикипела, а «большего» ему не надо. А ты лишил себя такого счастья, – она с укоризной, зло ткнула в него пальцем, – Молчишь, сказать нечего, а душу, поди, жжет.

Петя встал. В нем все кипело, на скулах обозначились желваки, глаза, округлившись, смотрели с безумием. Видимо, эти слова ранили его в самое больное место.

– Старуха, черт возьми, права. Уже столько лет эти муки. Сам виноват, своими руками свое счастье, что же я сделал с ним, безумец?

И вдруг отчаянье, что уже ничего не вернешь, сменилось нервной веселостью, и он, готовый пуститься в пляс, тихо запел с блеснувшими от слез глазами.

«Не сыпь мне соль на рану, она всегда болит».

Все это в разных вариациях было прелюдией разговора за обеденном столом.

* * *

– Владимир Петрович, Петя кто вам, друг? – спрашивала Анна Николаевна. – Заметьте, милый друг.

И вдруг резко заключила: – Разведитесь с моей дочерью, развяжите ей руки.

– Не лезьте в нашу семью, – твердо говорил я, зная, что все закончится последней фразой Веры.

– Сколько можно мама, я же тебя просила никогда об этом не говорить, я сама все решу, эта моя жизнь. Вера менялась в лице; оно вдруг становилось непроницаемым. И слова ее были куда резче и жестче, чем слова матери. Воцарялось молчание.

С появлением за столом Лизоньки подобное было уже невозможно. При ней никогда никто не позволял сеять сомнение в благостное отношение в семье, только согласие и гармония. Внутренний мир ребенка для всех был священным пристанищем света.

Пока он мерцает, есть жизнь, надежда любовь и вера.

Смолкало все недосказанное, злость, нервы, болячки, старость, вся внутренняя неустроенность забывалась. Если бы не было этого цветка Лизоньки, жил бы я еще. Только она не дала нам сойти с ума.

Маленькая, она уже проявляла характер и настойчивость, чем-то похожая на бабушку. Занималась дрессировкой песика Степы.

– Тебе нельзя есть сладкое, говорила она, дразня его конфетой. Шуршала перед его носом, давала понюхать.

– От конфет у тебя будут слезиться глаза, а у меня могут разболеться зубы. Я тоже их не буду есть. – Степа, – говорила она голосом бабушки, что в большей степени занималась воспитанием внучки. И тон был наставительный и требовательный.

– Степа, мы идем гулять, иди ко мне, я надену тебе поводок.

Пес крутился вокруг нее и лаял. Его явно забавляла игра маленькой хозяйки во взрослого человека. Потом бабушка брала на себя руководящую роль, и они выходили на улицу.

– Лизок, за мной, – командовала она.

Степушка, Степуля, Степаша, – каких только ласкательных имен не придумала Лизок. Степик понимал ее с полуслова, с одного движения, ловя ее каждый взгляд. Преданнее существа, казалось, не было на свете.

Лиза пошла в Верину спецшколу с английским уклоном. Правда, в свой класс мать ее не взяла, посчитав это неправильным. Побоялась быть к дочери более снисходительной, чем к другим детям, утверждая, что непременно испортит отношения в женском коллективе. В школе могли истолковать это превратно.

Лизе нравилось что-то отстаивать и кого-то защищать. Уже в шестом классе дочь проявила себя лидером, организовала компанию против одного пацана, ругавшегося матом и придумавшего клички. «Обзывала» нарекла его Лиза. Все следом стали его так называть. Парень понял, против всех не попрешь.

– Это ты, Рыбка, – спросил он ее, – придумала? То в кабинете зоологии от аквариума оторваться не можешь, на рыбок не насмотришься. То кошек школьных, блохастых на себе таскаешь. Теперь за меня взялась?

– Я, во-первых, не маленькая рыбка, а акула и сейчас тебя так тяпну, да еще кошек на тебя натравлю, чтобы они тебя описали и облохастили.

– Да ты больная, я родителям расскажу. Они в школу придут разбираться.

После этого, не сговариваясь, весь класс, объявил ему бойкот. Никто с ним не разговаривал, и пришлось ему перейти в параллельный класс.

Елизавете приобрели большой аквариум, нашли ему место в квартире особое. Как она бредила стихией воды. Перед сном подходила к аквариуму и, просыпаясь, здоровалась с рыбками.

Из школы Лизоньку иногда забирал Петя. Они вместе возвращались домой, садились обедать. Было шумно и весело, выходя из своего кабинета, я умилялся, глядя на это.

Однажды еще в начальных классах Лиза рассказала учительнице, что у нее есть еще папа.

– Это правда, – уточняла она, – у вашей дочери два отца?

– С чего вы взяли? – удивился я.

– Она так говорит.

– Всерьез слова ребенка не воспринимайте. Это – друг семьи. Случается, забрать некому, в силу каких-то обстоятельств приходит он.

Дома я попросил Веру, можно избежать этих кривотолков?

– Не обращай внимания, – бросила она мимоходом, – это не заслуживает того, очередная глупость.

Неожиданно меня поддержала теща.

– Ты Вера, отрегулируй этот вопрос, а то, ставим нашу крошку в неудобное положение. Удивительно, что возникают такие двусмысленности в вашем педагогическом сообществе. В хорошую погоду буду ее забирать. Пете надо объяснить, пусть не обижается.

Теща всегда давала понять, последнее слово за ней. Руководить она не забывала, тогда, как чем-то другим себя не обременяла. Не очень старалась готовить, убираться, и даже не допускала мысли примерить на себя роль домохозяйки.

– Нашли бесплатную прислугу? – иногда она выходила из себя и кричала. – Почему это я должна подавать? Это вы мне подайте, – с вызовом говорила, – Скажите, спасибо, что за Лизой присматриваю.

* * *

Я сидел, погруженный в воспоминания, угнетенный тоской по Лизе. Нигде невозможно было забыться, где спрятаться в своем сознании от боли, что выедает мозг, словно кислота. Почему дети так к нам жестоки? Даже не догадываясь при этом, что родители в душевном аду от равнодушия и безразличия к ним. Как их при этом можно упрекнуть, когда они часть нашего сердца, клапан и мышца. Мы всегда их оправдаем и находим объяснение любому поступку, так нам легче.

Из этой кручины вывел сотовый. Это была Софья Федоровна.

– Володя, прости, что беспокою, – заговорила сбивчиво и торопливо слегка басовитый голос Софьи Федоровны чем-то напоминал мужской, но не казался грубоватым на фоне свойственной ей лукавой улыбочки, что как бы говорила, мол, знаем вас, что вы за птица и куда летите. Ничего заискивающего и комплиментарного, редко когда она кого похвалит, если промолчит, не оговорит, значит одобрение получено. Полушутливая форма общения с близкими была свойственна ей, в первую очередь, с Анатолием Сергеевичем, затем с Алексеем, с Таниным мужем, что воспринимал это с обидой.

Леша не понимал её юморка, а потому часто ссорились и жить вместе не смогли. Леша жаловался Тане:

– Твоя мама постоянно смеется надо мной и острит на мой счет.

Таня вставала на защиту мужа.

– Мама, прошу тебя не надо, эти колкости до добра не доведут.

– Да я просто по-доброму, журя.

– Нет, мама, ты смеешься, даже мне обидно за Лешу.

– Ну вот, какие вы обидчивые.

– Простота хуже воровства, – встревая в разговор, поминал пословицу Анатолий Сергеевич. И добавлял, – Шуточки неудачные, и необходимости в них нет.

Голос Анатолия Сергеевича порой выводил Софью Федоровну из себя.

– Толя, ты можешь не скрипеть своим голосом? Мне кажется, он состарился у тебя раньше, чем ты сам.

– Не мешай мне, я читаю бессмертного Кобзаря вслух. Послушай, какие напевные стихи.

– Ну уж пение твое, вообще, не выдержу.

Все это заканчивалось смехом.

– Ты старый дурень.

– А ты дурында.

Удивительно то, что голос Тани был схож с материнским. У Андрея – с отцом. Впрочем, и во всем остальном, прослеживалась это последовательность. В манере двигаться, у женщин она была резче, порывистее, как и говорить сбивчиво, быстро и громко, при этом жестикулируя руками, словно дирижёры большого оркестра. А Андрей с Анатолием Сергеевичем демонстрировали во время разговора сдержанность и уверенность. Лишь с возрастом отец иногда срывался, когда ему казалось, что сказанное им не доходит до собеседника. Все остальные члены семьи: Юля большая – жена Андрея, и маленькая, их дочь, умели выразительно молчать и были немногословны, очень ценя каждое произнесенное ими слово. Таня, Леша и Олечка, в отличие от них, были людьми открытыми: не ограничивающими свои эмоции, как правило, позитивными, не стеснялись громко смеяться, плакать, обижаться. Не считали проявление своего характера чем-то предосудительным и не думали его маскировать каким-то этикетом, как они выражались.

* * *

– Ты можешь выслушать меня, вы еще не спите? Я не потревожила бы, дело неотложное. В троллейбусе, при людях, не решилась. Как говориться, пришла беда, раскрывай ворота. На Таню подала в суд заведующая детским домом, где она работала. Подложили ей в сумку куртку подростковую, новую, с ярлыком. Она в спешке даже не посмотрела. У ворот ее уже ждала полиция.

В трубке послышалось всхлипывание.

– А все почему? Таня узнала, что заведующая детьми торгует, и высказала ей. Мол, это преступление. А та ей, такая, знаешь ли, вся из себя, дама полусвета преступного мира.

– Дура, в ногах у меня валяться будешь, молить о прощении.

– Там, в детском доме, все на цыпочках перед ней. Тане сотрудницы, что были при разговоре, подсказывают прикладывая ладонь к губам: «Рот закрой».

Мол, молчи, в порошок сотрет. Ан, нет, у нее словно одно место горячим дегтем намазали, вожжа под хвост попала. Взвилась за детей и справедливость, вот и получила. Суд ей будет, замылила детские вещи, сирот обобрала. Ее учат окопавшиеся там старожилы, признайся виноватой, условно дадут. Тебя Лидка, это заведующая, даже не уволит. Она многих здесь так ломала, в свою веру обращала. Будешь с ней за одно и в страхе перед ней. Она наша мама. Станешь овцой в ее стаде. У нашей мамы в думе и во внутренних органах, даже в министерствах свои люди. Она на хорошем счету, образцовая. Благодаря ее получаем премии.

Я слушал и поймал себя на мысли, что сейчас подобным никого не удивишь. Подлость сегодня в порядке вещей.

– Володя, поговори с ней, урезонь, – вновь всхлипывание. Ты же знаешь, мне сейчас с Толей разобраться, похороны его, такая тяжесть. А здесь еще Таня привалила камнем стопудовым. Скажи, что у нее ничего не получится. Она думает, что ты в свой журнал разоблачительный материал дашь. Я ей сказала, что ты там больше не работаешь. Надеется на твои связи. Еще заявила, куда смотрит Бог. Спрашиваю, ты давно такими вопросами задалась.

– Мама, развей сомнение. Почему зло торжествует?

– Дочка, убеждаю ее, Бог шельму метит. Плохое хорошим не закончится. Она мне во зле бросила, словно камнем в лицо.

– Неужели ждать, пока веревочка виться будет.

– Здесь еще Оля, любимая внучка, в больницу попала. Пошла в бассейн, там у бортика плитка отвалилась, как раз в тот момент, когда из воды выходила. Не заметила, живот поранила. Плохо стало от вида крови, упала и расшиблась. А Таня вместо того, чтобы дочь лечить, за правду голову на плаху.

– Софья Федоровна, не надо так мрачно. Все мы, малодушные, сразу в отчаяние впадаем.

Мне самому бы выговорится, – подумал я при этом. На душе такие валуны, и глазами не охватишь, как и беды наши. Сознание на них не хватает. Это как смехом говорят, ум в раскорячку. Но не стал смешить Софью Федоровну в такой момент, обидится.

– Это я сгустила краски для пущей убедительности. Самой пойти к этой заведующей и удавить тварь у всех на глазах. Мне, старухе, все равно. Только не справлюсь со змеей подколодной. Толик с ума сошел бы от всего этого. То Андрея судили, теперь Таню. Так воспитал правильно. У него, куда не глянь, все ровно, что не отмерь, все верно, что не посчитай, все правильно. Андрей много добился «своим» Архнадзором? Деньги ломовые, все снесут, даже исторические постройки. Торговля детьми, такие деньжищи. Лешка, Танин муж, не понимает, зачем это ей нужно. Что она трехжильная? Для этого есть компетентные органы, написала бы на сайт, в Интернете «раструбила». В общем, подала обществу сигнал SOS. Загнется от нервов, а у нее дочь с недобором веса, худая до невозможности. Ну, ты Лешу знаешь, он думает как лучше своими коррективами, а сам только масло в огонь подливает. В общем, дым коромыслом и тартарарам. Внуши ты ей, ты умеешь, пусть умерит свой характер, не воин она. А за той заведующей детским домом, проходимкой, купюры стоят щитом. Таня тебя уважает и романы твои читает. Пусть не обольщается на твой счет. Журнал не ты издаешь, а связи у тебя порваны».

Такие ситуации с разными вариациями сплошь и рядом, это сейчас в порядке вещей.

Было что-то подобное и в СССР. Могла ли советская идеология изменить человеческую природу, ее склонность к подлости и пороку?

* * *

С обложек журналов на нас смотрят герои нашего дня, богатейшие люди планеты по версии солидного издания.

«Законопослушные» граждане с лексиконом: акции, облигации, биржа и валюта, твердят как мантру: дивиденды, проценты и прибыль, цены на нефть, недвижимость и тайные схемы оффшоров. В их внимании сильные миры сего, коих надо как-то подмазать, чтобы бизнес не скрипел. Также не брезгуют чем-то низким, убийством, грабежом, лелеют в себе тайную мысль, о чем-то непроизносимом, скользком, мерзком, а то и кроваво-жестоком. Внешне респектабельны и безупречны в манерах. Держатся с достоинством, вызывая уважение у окружающих. Садясь в иномарку, личный самолет или яхту в поисках острых ощущений, мечтают вкусить всю страсть человеческой низости, пускаются во все тяжкие. Моральные уроды не отягощают свою совесть мыслью о Родине, России и о народе, что с трудом сводит концы с концами, вымирает.

Человечество узнала свет в образе Христа, осознало горизонты внутреннего совершенства. Сегодняшний упадок морали говорит о переходном моменте общества. Как наглядно проявилась человеческая суть в войне на земле Новороссии. У одних – героическая, у других – звериная.

Неугомонный во времени дух войны ждал момента нарушить мир, искал любой повод, любую возможность. Сторонники духа войны подстраивали пакости с целью спровоцировать конец света. Неслучайно поспешили они обвинить Россию в гибели малазийского Боинга над территорией юго-востока Украины. Произошло это в момент, когда там же летел Путин. Два самолета почти пересекались в воздухе. Запад бросил клич по всему миру: «Обмажем Россию дерьмом, чтоб все люди Землю нос от нее воротили».

* * *

Таня всегда поражала меня своей прямотой. Все это резкое, неудобное, колющее, что было в Софье Федоровне, в ней было заметнее.

Помню, когда она работала в библиотеке, устроила мне встречу с читателями. Все, как обычно. Перед началом слышу разговор Тани:

– Он выступает бесплатно, три гвоздики можно позволить.

В ответ, как потом выяснилось, директор библиотеки.

– Ты же знаешь, денег нет даже на канцтовары, мы его чаем угостим, а цветы мужчине ни к чему.

– А у вас ни на что денег нет, куда они деваются?

– Что? – Татьяна Анатольевна – директор, возвысила голос, – что вы себе позволяете? Что вы имеете в виду? Сейчас у меня времени нет. Потом я с вами поговорю. Проводите мероприятие, я отлучусь по делам.

Таня и виду не подала, думая, что я не слышал разговора, я последовал ее примеру, словно и впрямь не ведаю.

Звонок телефона вернул меня в действительность.

Это была Таня. Представляю ее с сотовым в руке. Как всегда, с локонами, что совсем противоречило ее наждачному характеру.

– На самом деле волосы жидкие, хочется, чтоб они смотрелись попышнее. Делаю холодную завивку бигудями, – объяснила она мне как-то раз.

При встрече всегда замечал характерный нос, в этом находил ее сходство с отцом. Немного крупноват, но не на столько, чтоб испортить лицо. Она, как и Андрей, люди симпатичные и приятные в общении, с наличием характерных особенностей. У Тани особенная черта – докопаться до сути, дотошная, в отца, ей непременно надо уяснить: как, что и к чему. Любой случай, явление, ситуацию надо тщательно разобрать, чтоб не ошибиться в решении и выборе.

Андрей больше похож на отца и более явно проявлялся нос, отчасти, напоминающий гоголевский. Если Таня что-то взяла от матери, более крупные глаза, чем у Анатолия Сергеевича, и движениями более резкая, то Андрей и телом, и ростом, и манерой говорить, и интонацией, тембром голоса был копией отца.

– Володя, я тебе расскажу с самого начала. Когда я пришла работать в детский дом, вижу светлое красивое здание, все в нем есть, название душевное – «Теплый дом». Воспитательниц дети мамами зовут.

Все образцовое, по телевизору показывают, лучшим называют. На самом деле, подземелье, катакомбы. Все злые, за исключением, двух, трех воспитателей. Следят друг за другом, не дай бог, кто больше другого украдет. Весь процесс умыкания контролирует заведующая. Всем в сумочки, ей в машину. В общем, бизнес-проект. За столько лет все продумано до мелочей, вместе с комитетом образования и полицией, плюс иностранные агентства по усыновлению. Продажа детей на потоке.

Я наивная дура, так мне сказали, уличила зло, о котором знамо известно, но недоказуемо. Мне бы, недалекой, что-то заснять, где-то звук записать. Полгода отработала, хотела по-людски, мол, разве так можно, но не изверги же вы. А мне как идиотке: «Да ты больная что ли, дети-то отказные, наркоманов, алкоголиков. Им что здесь пропадать, что там, в европейских притонах. Да хоть они на органы пойдут, нам-то что».

Вот Володя, такое равнодушие. Я как услышала, мозги закипели… Что можно сделать? Махнуть рукой или обеими развести в стороны. Просто угнетает собственное бессилие и торжество зла. Потом, они все так оформляют, справки покупают, вроде дети безнадежно больны. Пакет документов в их пользу, и наши ребята во всех странах. Кому интересно, что с ними там. Система отполированная: ни сучка, ни задоринки. Так гладко, не придерешься, все законы соблюдены, комар носа не подточит, не говоря о чиновниках – хапугах. И они еще тыкают мне. Сама бы так делала: и воровала бы, и продавала бы, только мелко плаваешь.

– Как же это случилось? – прервал я ее. – Неужели, кроме тебя, некому было обличить. Ты не почувствовала, что сумка тяжелая?

– Сама не знаю, воровкой стала вмиг. В горячке, взбудораженная, показалось странным, сумка вроде легче была. Да и думать не додумала. Перед этим заведующая отчитала меня, что я не по методике развивающие игры провожу, что план занятий не поминутно расписан. Это как раз было перед выходом. Я на все это заявила, что ухожу по собственному желанию. Она в ответ съехидничала, мол, малой кровью не обойдешься, я тебя на всю оставшуюся жизнь проучу.

За воротами засада. В полиции за воровство новой куртки по весу небольшая, как и по объему, новая пять тысяч рублей значилась на ярлыке, возбудили уголовное дело.

До этого было предчувствие, гадала, что может произойти. Поду мала, Оля в бассейне пострадала, вот тревога, отец умер, еще боль. И не подумала, что возможна такая подлость. А там, в детском доме, это давно практикуется, одним словом клоака. И люди находят себе оправдание, мол, дети придурков, не имеют право на жизнь, их и так извести надо, называют биомусором. Если не украл, день прожит зря. Заведующая очередной загородный дом строит, теперь уже для младшего сына, он тоже женится. А мишура, так она о своих сотрудниках, с мечтами помельче: машины, шубы и далее по списку всего смысла жизни: ремонты, заграница. Имущественное сознание. Ты бы написал об этом: про это время, этот век. Что люди так суетятся ради барахла. Может, правда, в социализме больше человеческого? Запуталась я, Володь. Зачем в это дерьмо полезла. Леша с Олей меня ругают, говорят, последнее здоровье там, в темном царстве оставишь. Я сама не рада. Нас отец бойцами воспитывал, но система неодолима. Видно, принять мне позор. Я уж смирилась, может, условно отделаюсь, прежде незапятнанной была. Думала, на суде расскажу все, как есть, теперь поняла, бесполезно. Из библиотеки ушла, тоже с директором поругалась. Такая изворотливая аферистка. Двадцать лет всех «дурила» вместе с начальством от культуры. К примеру, вместе с центральной библиотекой и филиалами числится шестьдесят сотрудников, а реально сорок. За остальных, она по липовым трудовым зарплаты брала себе. И все об этом знают и молчат. И что бы она ни делала в своей вотчине, какой ремонт или мероприятие, с каждого государственного рубля половину в свой карман. Конечно, делилась со всеми, с кем нужно. Коммерческое предприятие за государственный счет. А зачем? Завидную жизнь устроила себе и детям. Остальные мрази не умеют жить.

Bepul matn qismi tugad.

Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
03 may 2018
Yozilgan sana:
2016
Hajm:
400 Sahifa 1 tasvir
ISBN:
978-5-980-20-181-4
Yuklab olish formati: