Kitobni o'qish: «Я ─ осёл, на котором Господин мой въехал в Иерусалим»

Вступительное слово автора

Всё дышащее да хвалит Господа¹!

Псалом 150:6

Четыре канонических Евангелия: от Матфея, Марка, Луки и Иоанна, – возвестили всему миру о пришествии на землю Господа нашего Иисуса Христа, о рождении Его, о делах Его, о страданиях и Завете, который Он дал всему человечеству.

Но не только люди были свидетелями первого пришествия Христа. И птицы, и звери, и дикие, и домашние встречали Его с не меньшей радостью в сердце и пели: «Аллилуйя», – видя Сына Божьего.

Одним из таких скотов и был Хамарин² Палестинский, истинный сын своего народа с дымчатой шёрсткой и длинными пушистыми ресницами. Сей якобы молчаливый свидетель оставил воспоминания о тех благостных днях и своё видение всего, что произошло в Иерусалиме в Пасху³ в 33 год от Рождества Христова.

P. S.

Некоторые события, написанные не от первого лица, но имевшие место быть в те дни, могут отличаться от версий людей, непосредственно принимавших в них участие: видевших и слышавших всё своими глазами и ушами. Хамарин же описывал произошедшее с чужих слов. Как говорится, что услышал – то и рассказал…

События же, произошедшие непосредственно с рассказчиком данной истории, являются, с его слов, подлинными и сомнению не подлежат.

Первое объяснение с читателем

Автор не ставил своей задачей дословно, буква в букву, пересказать содержание четырех канонических Евангелий. Главным было показать ту атмосферу, которая царила в Иудее времен второго храма – в те дни, когда Господь явил народу Израиля Своего Сына. Раскрыть мотивы, побудившие ждавших Мессию отвергнуть Спасителя. И постараться ответить на вопрос: за что распяли Иисуса Христа и почему Он, имея власть, данную Ему Отцом, добровольно пошел на смерть?

Второе объяснение с читателем

Зачем автор так детально описывает быт? Отчего так дотошно рассматривает нравы, царившие в то время? Стоило ли заострять внимание на мелочах, обрядах, правилах и законах, регламентирующих жизнь иудеев?

Стоило!

Для того чтобы понять, почему евреи не приняли Христа, надо прежде всего разобраться: как случилось, что один и тот же иудей сначала кричал: «Осанна, осанна!⁴», – а через пять дней: «Распни, распни!». Для этого надо прожить хотя бы одну неделю в Иерусалиме первой половины I века н. э. Полюбоваться восходами и закатами, побывать в храме, постоять возле претории, зайти в Синедрион, походить по улицам, потолкаться на Храмовой горе, послушать людей на рынке – и вместе с ними подняться на Голгофу.

Третье объяснение с читателем

Иудей не мыслил своего существования вне общества, вне общины⁵, вне храма. Ежедневное исполнение правил заставляло его быть всегда начеку: молится, не оскверняться, изучать, соблюдать, не грешить, приносить, наблюдать за рукой, за ногой, за соседом и т. д. На этом было построена вся жизнь. Иудей верил в единого Бога Творца – и с этой мыслью жил. Жил, грешил, впадал в непокорство, каялся, приносил жертву – и вновь жил, грешил и так до смерти. Жил ожиданием урожая, ежегодных праздников и прихода Мессии.

Веками сложившийся уклад был нарушен пришествием Иисуса Христа. Его учение требовало проявления любви, самоотдачи, самопожертвования ради какого-то мифического, с точки зрения обывателя, Царствия Небесного, которое, возможно, никогда не наступит. Даже среди духовных лидеров (фарисеев и саддукеев⁶) не было единого мнения по вопросу, будет ли воскресение мертвых или не будет, а что же говорить о простых израильтянах, слепо идущих за своими вождями?

Поэтому и появилась эта книга, которая ни в коей мере не обличает народ Израиля, а лишь показывает глубину нравственного и духовного падения людей, живших в I веке н. э.

Несколько слов о датах

Хочу внести ясность в вопрос о не состыковки дат.

Папа римский Иоанн I (живший в VI веке н. э.) предложил отказаться от тогдашнего летосчисления, начинавшегося от 1-го года правления римского императора Диоклетиана – жестокого гонителя христиан. Эту задачу поручили скифскому монаху Дионисию Малому, который вывел, что Иисус Христос родился в 753-м году от основания Рима, и предложил считать этот год первым годом христианской эры.

Спустя многие столетия выяснилось, что в расчеты Дионисия вкралась ошибка (путаница в годах правления римских императоров), которая составила 4 года, что достаточно точно соответствует библейским данным.

Всем известно, что Христа казнили накануне Песах – еврейского праздника, отмечаемого 14 нисана. Так, в 29 г. н. э. 14 нисана приходилось на субботу, а 14 нисана в 33 г. н. э. выпадало на пятницу. Обратимся к современникам Христа. Вот что пишет апостол и евангелист Лука: «…и, сняв его, обвил плащаницею и положил его в гробе, высеченном в скале, где еще никто не был положен. День тот был пятница, и наступала суббота» (Лк. 23:53–54). Евангелист Иоанн подтверждает слова Луки, говоря: «От Каиафы повели Иисуса в преторию. Было утро; и они не вошли в преторию, чтобы не оскверниться, но чтобы можно было есть пасху» (Ин. 18:28), и продолжает: «Тогда была пятница перед Пасхою, и час шестой. И сказал Пилат Иудеям: се, Царь ваш! Но они закричали: возьми, возьми, распни Его! Пилат говорит им: Царя ли вашего распну? Первосвященники отвечали: нет у нас царя, кроме кесаря. Тогда наконец он предал Его им на распятие…» (Ин. 19:14-16). Из всего вышесказанного следует, что Христос принял смерть в пятницу 13 нисана.

Поэтому в романе все даты приведены в соответствие с евангельскими текстами, являющимися неоспоримым доказательством подлинности произошедших событий.

И в заключение – пара слов о времени суток и днях недели

Начало дня иудеи отсчитывали с захода солнца. Длина дня зависела от сезона. Пасха (14 нисана) в тот год выпадала на субботу и наступала в пятницу, 13 нисана, приблизительно в 18:00±5 мин. по нашему времени, или «в час двенадцатый» – по иудейскому. К иудейским часам надо прибавлять шесть, чтобы получить общепринятое время.

Что касается дней недели, то у евреев нет названий в современном понимании – от понедельника к воскресенью. Все дни определяются порядковым номером по направлению к субботе: «первый день», «второй день» и т. д. до дня, называемого Шаббат (иврит) – дословно «покой»; седьмой день недели. Это относится и к «неделя», которую называют Шавуа (от арамейского «шва», что значит «семь»).

Предисловие. Путешествие из Иерусалима в Эммаус

В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Эммаус; и разговаривали между собою о всех сих событиях.

Евангелие от Луки, 24:13

Их голоса разбудили меня.

– Кажется, я во что-то вляпался.

– Не кажется, а так оно и есть.

Два человека остановились на насыпи напротив моей лёжки. Зарывшись с головой в лопухи, я лежал в сточной канаве: люди не видели меня, а я не видел их. Только слышал.

Раздалось протяжное одиночное «чвак» – и тут же «шу-шу-шу», «шу-шу-шу». Кто-то из них вытянул ногу из коровяка и стал усиленно вытирать сандалии о траву. Воздух тут же наполнился ароматом свежескошенной травы: запахло коровами, стойлом и парным молоком. Не открывая глаз, я ухмыльнулся, наслаждаясь милыми моему обонянию запахами.

– А знаешь, почему я наступил в эту кучу?

– Нет, – в голосе была ирония, и я уловил это.

– Чудные ты вещи говорил, вот я и наступил.

Я дернул лопатками, отгоняя назойливых мух. Голос был с хрипотцой и явно принадлежал человеку лет сорока – сорока пяти: мне показалось, что я слышал его раньше. Я не мог вспомнить где, но был уверен, что знаю этого человека.

– Зачем ты винишь меня, если сам не смотришь под ноги?

– Я не виню тебя.

– Прости меня, брат Клеопа⁷, что я наговорил на тебя.

– И ты меня прости, брат Лука⁸.

От этих имен я вздрогнул и открыл глаза. Солнечный диск уже коснулся верхушек деревьев, норовя скользнуть за край горы, которая темной громадой возвышалась по ту сторону дороги. Гремевшая накануне гроза не принесла дождя, и лопухи, качающиеся у меня над головой, были покрыты толстым слоем пыли. Пахло жасмином, чабрецом и раздавленными коровьими лепешками, чей запах переманил мух, и они без сожаления покинули меня. Остались только слепни, которые ползали по спине, стараясь прогрызть мою шкуру своими мощными челюстями. Я дернул ушами и с силой хлестанул хвостом по спине, норовя попасть в самую гущу ненавистных мне насекомых. Удар был болезненным из-за того, что попал метелкой в рану. Я прикрыл глаза и ударил еще раз. Крылатые грызуны взвились вверх, но не улетали, держась на расстоянии от рассекающего воздух хвоста.

Дождавшись, когда путники уйдут, я выбрался из канавы и, обойдя перепачканные пучки травы, ступил на дорогу. Мощеная крупным булыжником, она уходила вглубь тенистой кипарисовой аллеи, горбатым мостиком прыгала через мутный ручей, змеей взбиралась на гору и тянулась вдоль склона, на котором были разбиты виноградники. Где-то там за горой был Эммаус⁹ – ничего не значащее иудейское селение, каких были тысячи по всей Палестине, с интересным названием «теплые купальни»: наверное, там был целебный источник.

Зачем я туда шел?

Если честно сказать, на этот вопрос я не ответил бы и на Страшном суде. Ну не купаться – уж точно: горячая, булькающая вода – это не для меня. Просто шел – и всё, как будто что-то тянуло или толкало меня в ту сторону. «Иди», – сказал внутренний голос – и я пошел. Суматоха последних дней, шок от пережитого, нервный срыв и несколько часов, проведенных в доме чучельника, доконали меня. Не помню, как вышел на дорогу и, цокая¹⁰, побрел на запад. Где-то на полпути задремал, что и привело к падению в придорожную канаву.

«Сколько же я спал? Часа два, три или больше?» – я посмотрел на восток. Где-то там был Иерусалим: темное небо уже коснулось горизонта, пожирая Вечный город и его окрестности. Я повернул голову на запад: небо только начинало розоветь, освещая нежным багрянцем утопающие в гуще садов крыши деревни Газара¹¹. Селение стояло на склоне горы, над которой черным исполином возвышалась римская сторожевая башня с поникшим штандартом сирийского наместника Помпония Флакка¹².

Солнце неумолимо скатывалось к горизонту, но зной не уходил. Было душно, и час вечерней прохлады откладывался на неопределенное время. Завтра будет ветрено… Глядя на красный диск, я с силой щелкнул челюстью, стараясь поймать и перекусить надоедливого слепня. Тот увернулся и, обиженно жужжа, улетел. Я помахал хвостом, как бы прощаясь со своим ложем, и, стуча копытами по булыжникам, поплелся туда, куда вел меня внутренний голос, и вслед за разбудившими меня путниками.

Я знал их. Я знал их всех. Всех из двенадцати и многих из семидесяти.

Ибо каждый из них шесть дней назад считал за великую честь вести меня под уздцы, когда Господин мой въезжал на мне в Иерусалим.

***

Четыре ноги – не две, и я без труда догнал тихоходов. Можно было их и обогнать, но я предпочел не привлекать к себе лишнего внимания, стараясь держаться на расстоянии и при этом слышать, о чём они говорят.

– Еще не начало светать, когда женщины наши пошли к гробу, неся с собой смирну и ароматы. Подходят и видят: камень отвален, гроб пуст, а на плите сидит юноша в одеждах лучезарных.

– Я слышал про двух ангелов, – сказал мужчина лет сорока с темными вьющимися волосами и окладистой бородой. На нем была старая потрепанная симла¹³, из-под которой торчала небесно-голубого цвета туника, на ногах заляпанные сандалии, а в руке пальмовая ветвь, служившая ему вместо веера.

– Два или один… Неважно, брат! – чернявый эллин¹⁴ лет двадцати пяти поглядел на своего спутника и тыльной стороной руки вытер струящийся по лбу пот. Накинутый на голову полосатый платок не спасал от жары. Вдобавок ко всему длинная, ниже колен, шерстяная рубашка и темный плащ только усугубляли ситуацию, отчего лоб их владельца время от времени покрывался мелким бисером. – Главное, что Учителя там не было, только пелены и платок – тот, что Иосиф ему на чело положил. Так вот! – он еще раз провел рукой по лбу. – Когда женщины от страха склонились до земли, сказал им ангел: «Что вы ищете живого между мертвыми? Его нет здесь: Он воскрес; вспомните, как Он говорил вам, когда был еще в Галилее¹⁵».

– Меня тогда не было с вами, а ты был, брат Лука. Расскажи, что Он говорил.

Лука запрокинул голову и многозначительно поднял палец к небу.

– Говорил, что Сыну Человеческому должно много пострадать, и быть отвержену старейшинами, первосвященниками и книжниками¹⁶, и быть убиту, и в третий день воскреснуть, – он помолчал, кусая пересохшие губы, и посмотрел на своего спутника. – Говорят, его унесли люди первосвященника.

– А другие говорят, что это сделал кто-то из наших.

– Кто говорит? Не сам ли Каиафа¹⁷, отправивший Учителя на смерть?

– Да нет… Петроний¹⁸ и солдаты, бывшие с ним при гробе. Они и сказали, что тело пропало.

– Погоди. Ты сказал: «Петроний», – но он же римский центурион, какого рожна он делал в саду Иосифа?

– Охранял.

– Что?

– Гроб… Его сам префект туда назначил по просьбе храмовников.

– То есть мы должны были похитить тело своего Учителя и тем самым лишить себя надежды на воскресение Его. А теперь ответь мне: зачем нам лишать себя веры в то, что Иисус – Сын Божий?

Бородатый обернулся, привлеченный монотонным топотом за своей спиной. Увидел меня – и открыл было рот, чтобы спросить про осла, который тащится за ними на расстоянии пяти локтей¹⁹, но не успел: его пламенную речь прервал всё тот же ироничный голос.

– Скажи, Клеопа, а ты откуда про солдат знаешь? – Лука по-мальчишески быстро нагнулся, подхватил камень и, присев, с оттяжкой метнул его в ручей, бегущий параллельно дороге. Камень один раз коснулся поверхности воды и, перескочив на другой берег, юркнул в заросли тростника, спугнув гнездящихся там уток.

– Слышал на рынке, как люди рассказывали, что ученики, придя ночью, украли тело, когда стражники спали.

– И ты веришь в эти бредни?

– Так говорят…

– Послушай, Клеопа, я, например, очень сомневаюсь, что римляне могли заснуть на посту. За такой проступок у них полагается смертная казнь, – Лука провел ребром ладони по шее, демонстрируя, что это за казнь.

– А если им кто сонной травы в вино подмешал? Они же не виноваты…

– Наивный ты. Разве ты не знаешь, что на посту запрещено не только спать, но и пить вино? Это первое. И второе: ты что-нибудь слышал про аресты иудеев и поиски того, кто усыпил солдат? Я, например, не слышал.

– Я тоже.

– А следовательно, никакого похищения не было. И Учитель наш воистину воскрес, как Он и говорил нам, а мы не вняли Ему и не поверили, – Лука отбросил на плечи талес, подставляя лицо непонятно откуда появившемуся дуновению ветерка.

– Оно и сейчас многие не верят.

– Дело в том, что тело пропало, и неважно, украли его или нет. Главное, что после смерти Он не пришел к нам. Нет его нигде, – апостол показал вверх. – Видишь это небо?

– Вижу.

– А облака на нём видишь?

– Нет.

– Вот и я не вижу. Нет Его с нами, и там Его нет. Ни на земле, ни на небесах. А в душе пустота, будто обманули меня или украли что-то, а что украли – не пойму.

***

Я задрал голову и посмотрел на небо: там не было ни облачка. От горизонта до горизонта простирался чистейший небосвод, даже не подернутый вечерней дымкой. Сумерки еще не тронули долину, в которую мы спускались, а лишь коснулись подножия окрестных гор, кутая их пеленою тумана.

Кажется, мечтам не суждено было сбыться, а так хотелось. Хотелось еще раз Его увидеть, подсунуть голову под теплые ласковые руки, услышать тихий неземной голос. От осознания, что мы не встретимся, я взгрустнул. Уголки глаз намокли, и по щеке скользнула слеза. Я шмыгнул носом и покосился на спины идущих впереди меня людей. Апостолы, занятые разговором, не обращали на меня внимания.

Я прикрыл глаза, повторяя про себя услышанные накануне казни слова Господина моего: «Если чего попросите во имя Мое, Я то сделаю²⁰». Сказал он это Филиппу²¹ и бывшим с ним, но, кажется, они не поняли, о чем Он говорил.

А я понял тогда…

И поэтому зашептал: «Господин, можно мне еще раз увидеть Тебя?.. Ну хоть на полшажка²²…».

Хоть я и осёл, но я особенный: я бы сказал, весьма способный и немножко даже талантливый… Дух тщеславия тут же подхватил меня и приподнял над землей. Мысленно я взлетел выше крон, хотя ногами шел по земле, думая, какой я молодец, гений, талантище, махина с длинными ушами и обвислым хвостом. Встречный ветер пригнал не обрывки, а целую фразу, адресованную мне, хотя Лука говорил её Клеопе.

– И сказал Он: «из сердца человеческого исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство²³», – Лука протянул руку и, взяв у Клеопы опахало, помахал возле лица.

«Гордость!», – я помотал головой, отгоняя от себя навязчивые мысли. Дух тщеславия лопнул, как мыльный пузырь, и моя хвастливая сущность треснулась о булыжники, которыми была вымощена дорога из Иерусалима в Эммаус. После того как я слетел с небес на землю, пришло осознание собственной ущербности. «Кто я такой? – думал я, тяжело вздыхая. – Тварь в серой шкуре, с заячьими ушами и обвислым хвостом. Хвастливая непарнокопытная скотина, возомнившая себя человеком…»

Протяжный вздох привлек внимание апостолов: они резко остановились, одновременно повернулись и стали меня рассматривать. Пришлось вильнуть в сторону, уходя от столкновения. Я сделал вид, что они мне безразличны, сошел на обочину и пошел вдоль неё, обнюхивая скрюченные от засухи листья подорожников.

И тут я увидел Того, Кого люди еще не видели или делали вид, что не видят. На валуне сидел человек в белом хитоне. Он улыбался, источая свет и невероятную благодать, настоянную на радости и любви.

«Хозяин! – я подпрыгнул и кинулся к нему. Будь я скакуном, про меня бы сказали: «Он летел по полю быстрее ветра, приминая грудью буйные травы», – но я был ослом и единственное, что я мог – взбрыкнуть от радости задними ногами, подкинув отяжелевший зад, и затрусить к сидящему на камне человеку. – Ты жив!», – кричал я, оглашая окрестности свои однообразным иаканьем. Душа – а она, кстати, у нас тоже есть, пусть и не такая, как у людей – наполнилась радостью и умилением. Морда расплылась в улыбке, показав миру два ряда великолепных желтых зубов.

Господин протянул руку – и я уткнулся носом в его теплую ладонь. Она пахла пресным хлебом, горькими травами и… овсом. От неожиданности я дернул головой. На ладони на самом деле лежала горсть крупного ядреного овса. Откуда? Еще мгновение назад там ничего не было…

– Ешь. Ты устал и проголодался, а мне надо поговорить с двумя мужами, несмышлеными и медлительными сердцем, которые, в отличие от тебя, меня не узнали и будут рассказывать мне мою же историю²⁴, – Он встал и, отряхнув ладони, ссыпал на землю целую мину²⁵ овса, чем вызвал у меня неописуемую радость.

Поджидая, пока подойдут апостолы, я ворочал челюстями, не спуская глаз со своего Господина. Доедал и думал: воистину пути Его неисповедимы. Кто же знал, что мы встретимся на дороге в Эммаус? Лично я не знал, а Он – знал и ждал. И в Иерусалиме – это Он, подталкивая меня в спину, буквально выгнал из города, в котором из меня хотели сделать чучело, чтобы выставить на всеобщее обозрение с табличкой на шее «Конь Царя Иудейского».

Часть 1. От дня первого до дня шестого

…ибо закон дан чрез Моисея; благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа.

Евангелие от Иоанна 1:17

Восьмое нисана. День первый (воскресенье)

Глава 1. Все проблемы – от ума

Многие из Иудеев узнали, что Он там, и пришли не только для Иисуса, но чтобы видеть и Лазаря, которого Он воскресил из мертвых.

Евангелие от Иоанна, 12:9

Вифания²⁶ – деревня моего детства, мой дом, моя колыбель. Я не помню, как родился и вообще как явился в мир, помню лишь яркий свет, качающуюся перед глазами землю и трясущиеся ноги, на которых я еле стоял. Помню чье-то тепло, чей-то живот или бок: наверное, это была моя мама. Помню шершавый язык, вылизывающий мою спину, первые робкие шаги – и всё ту же качающуюся землю, которая постепенно стала обретать черты: мощеный двор, ясли из цельного камня, колода с мутной водой, сноп сена и мелкий моросящий дождь, стучащий по крыше загона. Это всё, что я помню о своем рождении. Да еще роскошная финиковая пальма, росшая во дворе.

С тех пор прошло два года.

Я возмужал, окреп, и моя шерсть стала дымчатого цвета. На меня еще ни разу не надевали ярмо, так что к работе я был не приучен. Я не таскал за собой плуг, не катал арбу и не возил мешки с мельницы, но я чувствовал в себе силу и знал, что свободно могу перевезти взрослого мужчину и еще две полных амфоры²⁷. То ли хозяин двора, где жили мы с матерью, что-то задумал, то ли его жена, но меня берегли, и единственным моим развлечением было гонять воробьев по двору и слушать мудрецов, иногда заходящих к нам во двор, чтобы отдохнуть в тени дерева.

Я был полноправным гражданином Иудеи – вместе с людьми соблюдал праздники и посты: не работал в субботу и не ел нечистой пищи. Я знал свои права и мог за себя постоять: лягнуть, толкнуть и даже укусить, как и все твари, которых создал Господь. Единственное, что я не делал – не говорил в том виде, как это делают люди, но зато всё понимал – как люди, которых тоже создал Господь!

Раз в неделю, в первый день наступившей седмицы²⁸, сразу после восхода солнца я выходил со двора, доходил до пограничного столба, у которого начиналась Вифания, встречал рябого коэна²⁹ и его спутников и провожал их до пограничного столба, за которым селение кончалось. За свой недостаток³⁰ священник был лишен права участвовать в храмовом служении и по жребию был назначен старшиной Палаты масла, а потому в силу своих должностных инструкций обязан был регулярно пополнять запасы масла для светильников, которые никогда не должны потухнуть.

Утром храмовники шли на маслобойню, стоящую у подножия Масличной горы³¹, неся пустые кувшины, а в полдень возвращались обратно с кувшинами, наполненными до самых краев пахучим оливковым маслом. Они всегда останавливались у нас. Садились на скамью в тени пальмы и, пережидая полуденный зной, попивали вино, закусывая фруктами и лепешками. Коэн пересчитывал деньги; левит³², желавший стать законником, вслух читал книгу, а юноши забавлялись тем, что откровенно заигрывали с молоденькими девушками, приходящими к колодцу.

Что делал я?

Слушал.

Прошлый раз левит читал про Адама. Читал – и всё время спрашивал у священника: «А знаешь почему?», чем сбивал того со счета.

– А знаешь, почему Бог создал первого человека единым? – спрашивал левит, задумчиво прикрывая глаза.

– Знаю! – бурчал коэн.

Но левит не слушал его и продолжал:

– Чтобы показать, что губящий одну душу израильскую считается как бы погубившим целый мир, а сберегший одну душу из Израиля считается как бы сберегшим этот мир³³.

– Да знаю я, знаю, – кипятился коэн, отчего в его мозгу цифрам уже не было места и приходилось начинать заново.

– А знаешь, почему Бог создал Адама единым? – не унимался левит и, не дожидаясь ответа, говорил: – Дабы один не говорил другому: «Мой предок выше твоего предка». А знаешь, почему Бог создал Адама единым? Чтобы праведники не говорили: «Мы сыновья праведника», – а грешники не говорили: «Мы сыновья грешников». А знаешь, почему Бог создал Адама единым? Чтобы каждый мог сказать: «Ради меня создан мир». А знаешь, почему…

Рябой аж затрясся, зажмурив глаза.

– Бог создал Адама единым, – смуглый, курчавый гадоль³⁴ лет пятнадцати опередил левита и улыбнулся, показав миру свои белоснежные зубы.

– Ты не угадал… и с тебя пол-обола³⁵, – левит не был бы евреем, если бы не нашел, чем парировать прыть юнца. – Я хотел сказать: «Создал его последним!». Так что плати.

– Мы ни о чем не договаривались.

– Тогда динарий³⁶ за то, что прервал меня, когда я объяснял Святое Писание.

– И мне, – потомок Аарона оторвался от подсчета монет, сгреб их в ладонь и стал рассовывать по кармашкам.

– А вам-то за что?

– Ты сбил меня со счета, и Храм³⁷ понес убытки, – впервые священник радостно ощерился и посмотрел на левита. – Так почему Он создал его последним?

– А чтобы, если возгордится, сказать ему: «И моль была до тебя».

– Понял, неуч? – коэн и левит хохотнули, поглядывая на поникшего ученика, который, между прочим, приходился племянником хозяйке двора, в котором они останавливались.

***

Вот и сегодня, в девятый день месяца нисана, за шесть дней до праздника Пасхи, я стоял во дворе и наблюдал, как к деревне, пыля и изнывая от жары, приближались служители храма. Четыре человека шли вдоль восточного склона Масличной горы: два талмида³⁸ с глиняными кувшинами на плечах, левит с ящиком для книг и коэн, не обремененный ничем, за исключением четок и высокой головной повязки молочного цвета, напоминающей по форме скрученный стог сена.

В отличие от учеников, одетых в короткие шерстяные туники, служители были в длинных белых льняных рубахах до пят, а коэн еще имел и красный плащ, перекинутый через плечо. Вокруг талии священника был намотан цветной платок, под который он прятал кожаный пояс со множеством карманчиков для мелкой монеты, взятой из храмового ящика, что стоял там для пожертвований.

Земля уже прогрелась после холодной весны, так что талмиды топали босиком, а вот на рябом и его товарище были сандалии, причем у коэна с кожаной, а у левита с деревянной подошвой. Все они были иудеи, но это не давало им равноправия. Священник шел впереди, левит – чуть приотстав от него, а далее, но не менее чем в десяти локтях от них, тащились талмиды, сгорбившись под тяжестью кувшинов весом в пол-амфоры каждый.

Храмовники возвращались с маслобойни. Сегодня они ходили туда с инспекцией и распоряжениями насчет оливкового масла, которым в дни праздника предстояло освещать Иерусалимский храм, а заодно прикупить масла на текущую седмицу. Несмотря на то что пресс принадлежал храму, за масло приходилось платить. Я знал об этом, как и то, что рябой всегда выторговывал себе скидку. Масло обходилось ему по цене самого дешевого галилейского вина, пол-обола за литр, а продавал он его в храме по полтора обола. Учитывая, что в каждый кувшин вмещалось больше ведра, можно посчитать, сколько он и его покровитель – тесть первосвященника – имели с одной такой ходки; при этом надо учесть, что овца на базаре стоила шесть оболов.

Спросите, откуда я всё это знаю?

Скажу про себя, не таясь: немного ученый, в меру воспитанный, самодовольный, алчный, похотливый, грубый, вороватый, нетерпеливый, завистливый, задиристый, драчливый, упрямый, а самое главное – с хорошим слухом. Одним словом – ушастый сельский интеллигент, живущий в деревенской глуши – в часе неспешной ходьбы от Иерусалима.

Я не слышал начало их разговора, но по сосредоточенному лицу коэна и возбуждению левита понял, что первый пытается сосчитать выручку, а второй что-то декламирует ему из Писания.

– Кто привел других к добрым делам, тому свыше не дают возможности совершить грех, дабы он не спустился в преисподнюю в то время, как его последователи унаследуют век будущий, как сказано: «…ибо Ты не оставишь души моей в аде и не дашь святому Твоему увидать тление». А кто вводит других в грех, тому не дают возможности раскаяться, дабы последователи его не спускались в преисподнюю, в то время как он сам унаследует будущий век, как сказано: «Человек, виновный в пролитии человеческой крови, будет бегать до могилы³⁹».

– Как это? – машинально спросил коэн, сосредоточенно складывая цифры у себя в голове.

– Совершившему доброе не дадут совершить злое. А совершившему злое не дадут раскаяться.

– Благословен Господь! – коэн прикрыл глаза, не отрываясь от умственного счета.

– Благословен Он! – застонали талмиды, изнемогая под тяжестью кувшинов.

С этими словами все четверо вошли к нам во двор. Юноши поставили кувшины возле дома и побежали за угол.

– Эй, хозяин, неси вино! – крикнул рябой, садясь за стол и приглашая левита присоединиться.

Из дома выскочил человек и метнулся к винному погребу.

– Ну и жара, – коэн приподнял головной убор и краем платка вытер струящийся по лбу пот.

– И это только начало, – левит посмотрел на безоблачное небо и перевел взгляд на талмидов. – Мочиться у чужой стены можно не иначе как отступив на три ладони, если стена кирпичная, и на ладонь, если она каменная, если же она высечена в скале, то дозволено не отступать⁴⁰, – он любил сыпать цитатами из книг, особенно если это касалось поучения других.

– Я отступил, – один из юнцов шагнул чуть назад, забрызгав себе ноги.

– Стена каменная, – второй опустил край рубахи и подошел к столу.

– Кирпичная, – левит не любил, когда с ним спорят.

– Разве кирпич не камень, а дерево не растение? – это был племянник хозяйки – тот самый, что прошлый раз влетел на два динария. Не знаю, выплатил ли он долг или нет, но, похоже, наука не пошла ему впрок.

– Ты смотри, какой умный, – левит покачал головой и повернулся к коэну. – Кто он и где ты нашел его, друг Суммас?

– Это Иов, сын Иосифа плотника, чей дом у Рыбных ворот⁴¹. А его тетка – жена горшечника, в чьем дворе мы с тобой сидим, – коэн принял запотевший кувшин из рук хозяина и взмахом руки отослал того прочь. Прежде чем удалиться, хозяин сбегал на кухню, принес четыре кружки, поднос с сушеным инжиром и лепешками, после чего сложил руки на груди, поклонился и, пятясь задом, скрылся в доме. – Отец просил пристроить его в учение, вот я и взял его к себе. Счет знает, писать умеет, что еще надо?

– Надо Тору⁴² почитать, завещанную Моисеем сынам Израиля.

– Читаю, почитаю, посты соблюдаю, – Иов сел рядом с левитом и подвинул к нему свою кружку. От такой наглости левита перекосило, и он решил проучить мальчишку.

– Твой отец – тот человек, который починил колесницу римского амара⁴³?

– Да! – гадоль радостно кивнул, гордясь, что его отца все знают.

– Тот, который достоин побития камнями за то, что услужил язычнику? – левит был в своем амплуа: твердый и неумолимый к недругам Торы и хитроватый во всём, что касалось лично его.

– Нет, тот, который отвел беду от иудеев, строивших дорогу из Вефиля⁴⁴ в Иерусалим, – юноша, об отце которого шла речь, прожег левита взглядом.

– Благословен Господь, избавитель Израиля! – левит отвел глаза, воздев руки к небу.

– Благословен Создающий плод лозы⁴⁵! – подхватил коэн и влил в себя полную кружку вина. Одобрительно крякнул, после чего провел ладонью сверху вниз, поглаживая клиновидную бороду.

– Благословен Он! – зашептал второй талмид, косясь на своего товарища, который молчал, закусив губы.

А Иов ничего, крепкий орешек. Он начинал мне нравиться. Я видел, как от прихлынувшей крови зарделись его щеки – гадоль сжал кулаки, готовый принять брошенный ему вызов. То, что он помочился на угол дома – так с кем не бывает: и кот наш блудливый так делает, и пес хозяйский, а мы с волом так вообще во дворе дуем.

Чтобы не выдать своего любопытства, я покрутился на месте и стал подбираться к ним бочком, демонстративно разглядывая улицу и людей, собирающихся возле колодца.

– Четырех родов бывают ученики, сидящие пред мудрецами, – левит начал издалека, – губка, воронка, цедилка и сито. Воронка – ученик, у которого всё входит с одной стороны и выходит с другой: слышащий, но не запоминающий. Губка, вбирающая всё, – ученик, который всё слышит, помнит, но излагает в беспорядке. Сито, отбирающее кемах от солета, а солет от отрубей⁴⁶, – ученик, который слышит учения, всё помнит, но излагает каждое отдельно. Цедилка, отбирающая гущу, – ученик, который входит в школу, и если слышит Мидраш, Галахи и Агаду⁴⁷, то, выходя, не помнит ничего, а если слышит пустые речи, то их помнит. Вот и ответь мне, кто ты: воронка, цедилка, губка или сито?

– Зачем тебе это? – буркнул Иов, понимая, что примирения уже не будет и левит превратился в его недруга.

– Я думаю, цедилка… Только пустые речи ты и запомнил, а истинного учения не понял, и не дано тебе понять. Кто обладает тремя качествами добродетели – принадлежит к ученикам отца нашего Авраама⁴⁸, а кто обладает другими тремя качествами – принадлежите к ученикам нечестивого Валаама⁴⁹.

Гадоль посмотрел в сторону колодца и встал.

– Слушаю я тебя и удивляюсь. Сначала ты говоришь «белое», а потом «черное», – Иов поднял свою кружку и демонстративно вылил вино на землю, – этот достоин побития камнями, а этот удушения, тот сожжения, а другой усечения мечом. И при этом говоришь: человек согрешил раз, второй раз и третий раз – ему прощают; но если он согрешил в четвертый раз, то ему не прощают. И добавляешь: душу за душу, глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу. И следом говоришь: согрешу и раскаюсь, согрешу и раскаюсь. Иной отвечает и за убытки, причиненные им самим, и за убытки, причиненные его волом или ослом, а иной не отвечает ни за убытки, причиненные им самим, ни за убытки, причиненные его волом или ослом, – кучерявый зачем-то посмотрел на меня и подмигнул.

Странно, я ему, вроде, ничего не должен.

– Что ты этим всем хочешь сказать, цедилка? – вино ударило в голову, и левит стал задираться.

– Сказано древними: «Наглый – в геенну, а скромный – в рай⁵⁰». Вы же забыли истинное Писание и проповедуете веру, которая вам мила, и толкуете на всех углах: «Если какая душа согрешит против заповедей Господних и сделает что-нибудь, чего не должно делать, пусть представит из крупного скота тельца без порока, Господу в жертву о грехе. А если всё общество Израилево согрешит по ошибке и скрыто будет дело от глаз собрания, то, когда узнан будет грех, пусть принесут тельца в жертву за грех. А если согрешит начальник и сделает по ошибке что-нибудь против заповедей Господа Бога своего, чего не надлежало делать, и будет виновен, то, когда узнан будет грех, которым он согрешил, пусть приведет он в жертву козла без порока⁵¹…» А если не узнан грех будет, так и не виновен никто…

– Пошел вон! – не сдержавшись, служитель храма метнул в юношу глиняную кружку.

Иов увернулся, пропуская мимо себя корчажку, которая с треском разлетелась, ударившись о каменный вал.

– Уйду! Но мне кажется, ты запутался и сбиваешь народ с истинного пути. Ибо нельзя учить тому, чего делать не полагается, и нельзя согрешивших в малом наказывать больше, чем согрешивших в большем.

Коэн был против такого поворота событий. Во-первых, он терял способного ученика и, что бы ни говорил левит, лично он был юношей доволен. Во-вторых, кто понесет кувшин с маслом? Чтобы нанять носильщика, нужно платить, а это не входило в планы старшины. Да и тесть первосвященника не обрадуется, узнав об убытках. И, в-третьих, их уже никогда не будут привечать в этом доме.

– Сегодня не День искупления⁵² и грехи, совершенные пред лицом Господа, не прощаются, а проступки, совершённые пред ближним, прощаются лишь после того, как получишь прощение от ближнего. Примеритесь, ибо негоже двум иудеям встретить Пасху неочищенными.

Только сейчас левит сообразил, что натворил. Если бы не свидетели, он мог бы скрыть этот грех, но ставшее ведомым двум станет ведомо всем. От этой мысли его передернуло, и он пошел на попятную.

– С чего ты взял, что я так говорил? – голос стал ласковым, словно между ним и Иовом ничего не произошло.

– Ты не говорил, ты учил: «Кто съел от пасхальной жертвы кусок величиною с оливку недопеченным или тушеным, или сваренным – подлежит наказанию; а если кто вынес кусок величиною в оливку из одного дома в другой дом во время, на назначенное для еды, подлежит наказанию⁵³».

– Так сказано в Писании: «…не выносите мяса вон из дома⁵⁴», – левит скрипнул зубами.

– А вот он, – Иов показал на человека в белых одеждах, сидевшего возле колодца в окружении людей, – говорит, что всякий грех простится человеку.

– Он богохульствует. Кто он такой, чтобы прощать грехи?

– Сын Бога живого, который имеет власть на земле прощать грехи. Тот, кто накормил пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек, и тот, кто оживил Лазаря, живущего на соседней улице.

От этих слов я сжался и боязливо посмотрел в сторону колодца. За сгорбленными, запыленными спинами людей нельзя было разглядеть того, на кого указывал юноша. Что видел он с высоты человеческого роста, то не дано было видеть мне с моего ослиного места, но меня поразило другое – с каким вниманием собравшиеся слушали Того, о ком говорил Иов. Воистину там сидел имеющий власть над людьми и миром. Уши мгновенно повернулись в сторону улицы, и я уловил тихий, ласкающий слух голос:

– …Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас⁵⁵…

Не отдавая себе отчет в том, что делаю, я машинально двинулся вслед за юнцом, открывшим калитку и уже вышедшим на улицу. Я был во власти голоса – во власти волшебной флейты, собирающей в стадо своих овец.

Как бы я хотел быть Его овцой! Но, увы, я осёл…

– Держи осла!

Этот крик ввел меня в ступор. «Зачем меня держать?», – пока я переваривал эту мысль, второй талмид схватил меня за уши и потащил во двор.

– Оставь его! – голос горшечника вернул меня к жизни.

«Как уши больно!», – я захрипел и мотнул головой, норовя сбросить юнца с шеи. Не отпуская моих ушей, он навалился на меня всем телом, зажал шею локтем, уперся ногами в землю и стал пятиться, пытаясь затащить меня во двор.

– Он не подъяремный, – хозяин пытался объяснить храмовникам всю ничтожность их затеи, но его никто не слушал.

– Ерунда, довезет.

Только сейчас я увидел, с какой поспешностью левит и коэн обматывают горлышки кувшинов пеньковой веревкой.

– Не надо, он не обучен, – причитал хозяин, бегая вокруг них. – Побьет ведь горшки ваши. Кто за всё платить будет?

– Ты и заплатишь, – рыкнул левит.

– Я права свои знаю, – хозяин отвернулся от левита и закричал в сторону колодца. – Эй, люди! Если спросят вас в суде, подтвердите, что я сказал им, что осёл не подъяремный. А они не слушают меня и хотят нагрузить на него два полных кувшина масла.

Люди повернулись в нашу сторону, молча наблюдая, как священник с левитом пытаются повесить мне на спину два кувшина, связанных одной веревкой.

– На счет «три», – сказал левит. – Раз, два, три…

Служители медленно подняли кувшины и так же медленно подошли ко мне.

– Тихо, тихо, – уговаривали они меня, – вот так, хорошо, опускай!

Волосатая тварь коснулась моего хребта, а толстые глиняные клешни охватили меня с двух сторон, сдавив ребра. Я взвыл, огласив окрестности безумным ревом: «Иаааа!!!». Истошный крик заставил талмида отпустить мои уши и прыгнуть в сторону.

Почувствовав свободу, я кинулся со двора, не разбирая дороги. Волосатое чудовище грызло мне спину, толстыми ногами било по бокам, разрезало кожу и, словно пила, перетирала мой хребет. Но недолго – лишь до калитки, которую я проскочил. А вот кувшинам не повезло. Ударившись о столбы, они разлетелись мелкими, блестящими на солнце черепками, залив двор пахучим оливковым маслом.

– Муад⁵⁶, – орал коэн, считая, что ему должны оплатить убыток полностью.

– Там, – вопил левит, считая, что надо оплатить только половину.

Но я знал, что не виновен и платить никто не будет.

Глава 2. Слепой сотник

…ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить.

Евангелие от Матфея, 7:2

Лонгин, прищурив глаза, обвел взглядом окрестные горы: они парили. Солнце неумолимо припекало, вытапливая из камней ночную прохладу. В глубоких расщелинах еще висел туман. Несмотря на раннее утро, покрытые красноватым налетом, остроги Иудейских гор, представляли собой раскаленную сковороду, не давая шансов ни одному растению закрепиться на горных склонах: только голые скалы, изрезанные уступами, составляли основу этого мрачного ландшафта.

Сотник родился в Каппадокии – римской провинции, что лежала в четырех тысячах стадий на север от Палестины. Эллин по крови, волею случая попавшим в римскую армию, и за тридцать лет дослужившимся до центуриона. Несмотря на возраст —, а было ему за сорок – он отличался подвижностью и крепко сбитой фигурой. Невысокого роста, со смуглой кожей и очень выразительными глазами, вечно прищуренными из-за нетерпимости к дневному свету: сотник страдал катарактой⁵⁷, и яркий свет причинял ему неудобства и душевную боль. Стоило поймать солнечного зайчика, как мир начинал мерцать и двоиться, расплываясь радужными пятнами вокруг факелов, горящих свечей и лампад.

В такие минуты хотелось выть, руки непроизвольно сжимались в кулаки, которыми он начинал тереть глаза – и от этого еще больше разгорались огни, затягивая всё переливающейся пеленой. Только прохладная вода могла снять мерцание, но радужные пятна держались еще несколько дней, до конца не рассасываясь и продолжая занимать до трети видимого пространства.

С какого времени он стал терять зрение, сотник не знал, но его дружок и заместитель Руфус, прозванный Рыжим Галлом, был склонен считать, что с битвы в Тевтобургском лесу⁵⁸. Именно там Лонгину врезали каменным молотом по голове. Череп не пробили, но шлем смяли так, что гребень перестал существовать, расплющившись по всей поверхности. Шлем восстановлению не подлежал, и его пришлось выбросить, а копейщик Лонгин три дня пролежал в лагере без сознания. Тогда ему было девятнадцать лет, и, оклемавшись, он еще долго тёр глаза, пытаясь избавиться от неприятной рези. С тех пор утекло много воды и столько же было пролито крови. Резь прошла, но с каждым годом он видел всё хуже и хуже.

Не вставая с войлочной подстилки, Лонгин расстегнул ремень, снял с головы шлем и, завернув в рогожу, положил рядом с собой. Накинув капюшон плаща на голову, сотник повернулся на другой бок, звякнув о камни притороченным к поясу мечом. Рядом лежал Руфус, декурион⁵⁹ первой турмы – тот самый Рыжий Галл, что вынес Лонгина на себе из злополучного леса. Рыжим его прозвали за цвет волос, покрывавших его с головы до ног, а Галлом – за огромный рост и необычайную силу, хотя он был гражданином Рима и к кельтам не имел никакого отношения.

– Чтобы не нагрелся, – сказал сотник, когда рыжий недоуменно окинул его взглядом. Галл кивнул и промолчал, хрустя высохшей травяной былинкой. Зная о болезни командира, он не сводил взгляда с ущелья.

Два эскадрона из сотни Лонгина второй день стояли у Тухлого ручья, поджидая идущий из Масада караван, который должен был послужить наживкой. Три месяца центурион и его люди гонялись за разбойниками, грабившими купцов, паломников и путников в этих местах.

И, кажется, удача им улыбнулась.

Пять дней назад сотник послал двух прозелитов⁶⁰ в Хеврон, чтобы они на постоялом дворе, напившись вина, рассказали, что перед праздничной неделей жители идумейских городов пошлют собранные общиной сикли в Иерусалим – как пасхальную жертву. Захмелев, один из подосланных поманил слушателей к себе, подмигнул человеку с обезображенным шрамом лицом и, понизив голос, сказал:

– Хорошо было бы эти денежки прибрать к рукам – так сказать, сделать им теруму⁶¹, – прозелит хохотнул и, оттолкнувшись от стола, свалился с лавки на грязный заплеванный пол, изображая из себя мертвецки пьяного, как того и требовал Лонгин. А его товарищ, сидевший в темном углу, дождался, когда человек со шрамом выйдет на улицу, и пошел за ним. Была темная ночь, страх сковал сердце шпиона, но и того, что он узнал, хватило сотнику, чтобы привести к Тухлому ручью две турмы 2-й когорты VI Железного легиона⁶².

В иудейской деревне на противоположной стороне хребта затрубили в рог, призывая всех на послеполуденную молитву. Наступал час «Минхи⁶³» – время дневной молитвы у евреев.

– Сейчас затянут, – Руфус вынул пробку из бурдюка, хлебнул теплой болотной воды. Сморщился и протянул Лонгину. Тот отрицательно покачал головой и, приподнявшись на локте, стал смотреть в сторону лагеря.

Пастухи выбрались из шалаша, стоявшего недалеко от римских палаток, повернулись лицом на север, в сторону Иерусалима, и запели Амиду⁶⁴.

Заскучав, Руфус разровнял ладонью мелкие камешки, воткнул между них сухую былинку и очертил пальцем вокруг этой конструкции. Тень короткой полоской легла на землю, указывая на то, что после полудня прошло около часа.

– Можно не проверять, часы у них – вот здесь, – сотник постучал себе по голове.

Один из евреев сильным, поставленным голосом вскричал: «Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою⁶⁵.». Остальные подхватили – и по долине понеслось: «Благословен Ты, Господи, Боже наш, Бог предков наших, Авраама, Исаака и Иакова, Бог великий, всесильный и грозный, Бог всевышний, творящий благодеяния, владеющий всем, помнящий заслуги предков и посылающий спасителя их потомкам⁶⁶». Лонгин нахмурился: не хватало еще, чтобы разбойники открыли их стоянку. Махнул вестовому, лежавшему недалеко от них, подзывая к себе.

– Иди и скажи им: пусть заткнутся, – и он показал пальцем на поющих. – Воют так, что всех шакалов в округе распугали.

Галл высморкался и поднялся, опираясь руками на раскаленные камни. От долгого лежания затекли мышцы, и надо было срочно размять их, а заодно и справить нужду. Дикурион посмотрел на легионера, аккуратно спускающегося по склону и орудующего копьем, словно посохом, потоптался и подошел к краю утеса, нависающего козырьком над ущельем, по дну которого тек ручей, пахнущий тиной и серой. Где-то там, дальше к югу, за грядой холмов, начиналась Иудейская пустыня: царство ветра, пыли и потрескавшихся камней.

В лагере заблеяла коза, и Руфус спросил:

– Скажи мне, Гай, это правда, что у иудеев даже скотина виновата и подлежит наказанию, а вор, крадущий вещи, – не виновен, а человек за разжигание огня в субботу – виновен и будет подвержен казни?

– Правда, – Лонгин подпер подбородок рукой и посмотрел на Галла. В глазах не было четкости: стоящий перед ним декурион терял контуры, превращаясь в размытое пятно. Сдерживая себя, центурион коснулся пальцами висков, сжимая череп. На минуту прикрыл глаза, моля своих богов: Эскулапа-врачевателя, богиню здоровья Салюс и Марса-воителя, – чтобы те послали ему исцеление. За такой дар он готов был принести им любую жертву…

– Так что там со скотиной? – Рыжий справил нужду и вновь повернулся к сотнику. Он знал, что Лонгин, как говорят, «познал Иудею»: изучил язык, общался с книжниками, читал Тору, помнил наизусть Псалмы и даже мог кое-что объяснить в запутанной и мудрёной жизни евреев.

– Если вол забодает мужчину или женщину до смерти, то вола побить камнями и мяса его не есть, а хозяин вола не виноват; но если вол бодлив был и вчера, и третьего дня, и на него свидетельствовали при хозяине, но тот не стерег его, а вол убил мужчину или женщину, то вола побить камнями и хозяина предать смерти. А вот если вол забодает раба, то господину их надо заплатить тридцать сиклей серебра, а вола всё равно побить камнями.

– Варвары! – ординарец Лонгина, дакиец Альва, сплюнул себе под ноги.

На что сотник тут же отреагировал:

– Стоя в частной области, нельзя мочиться в область общественную и наоборот, и плевать нельзя из частной области в общественную и наоборот. Ибо говорят мудрецы: у кого образовалась во рту слюна, тот не имеет права сплюнуть её, прежде чем не отойдет на четыре локтя.

– А из частной в частую?

– Об этом в их книгах ничего не говорится.

– Значит, можно, – Альва набрал в рот слюны и смачно харкнул со скалы.

– Там область общественная, – пошутил кто-то из легионеров.

– Будет тебе мэмат тэмут за это, – сказал Лонгин и улыбнулся.

– Что?

– По-арамейски это значит: предадут тебя смерти.

Солдаты, сидевшие на скалах, прыснули, не сдерживая смеха.

– Тихо, – Рыжий поднял руку, пресекая всякое движение. Он чуть подался вперед, всматриваясь вдаль. – Я вижу клубы пыли, – Галл показал на горизонт.

– Это караван, – Лонгин приподнялся, всматриваясь туда, куда показывал Руфус. – Всем смотреть… Ищем второй столб пыли.

– Вот они! – декурион первым увидел второй столб, который, по всем законам набегов, двигался навстречу первому.

Несмотря на туман в глазах, сотник разглядел, как у подножия скалы, на которой он лежал, заклубился столбик пыли, стремительно уходящий в сторону каравана.

– Пора, – Лонгин вскочил, зацепив ногой рогожу. Шлем кувыркнулся, сорвался в пропасть и, глухо стуча о выступы скал, полетел вниз. – Неуклюжий! – сотник выругался, досадуя на свою нерасторопность. Но сейчас было не до шлема, и он рванул вниз, к стреноженным лошадям, практически интуитивно сбегая по склону. Галл, увлекая легионеров, кинулся за командиром, скользя по разбегающейся под ногами гальке.

***

Все было кончено быстрее, чем Лонгин крикнул: «Именем Цезаря!». Из пятнадцати бандитов вырвать живыми он смог только двоих.

А могло было быть всё иначе…

Увидев всадников, закутанных в черные хабары⁶⁷, с пиками наперевес, издающих воинственные крики, погонщики бросили верблюдов, охрана – сабли, а купцы – свой товар и под дружное улюлюканье окруживших их бандитов попадали на колени, протягивая руки и умоляя о пощаде. Но стоило горнистам Лонгина проиграть кавалерийскую атаку и развернуться в лаву, как охрана преобразилась, превратившись из жертвенных агнцев в свирепых львов.

Звон мечей, треск копий, хруст костей, крошащихся под ударами боевых топоров, крики ярости, стоны и вопли о пощаде – всё смешалось, заполнив ущелье гулом битвы и пылью, поднятой сотней пар ног.

Сквозь туман, застилавший глаза, и облако красной пыли сотник разглядел и понял: пленных не будет, – с такой яростью рубили караванщики разбойников. Обступив со всех сторон, тыкали в них копьями, кидали камни, стаскивали с лошадей крючьями и, сгрудившись над упавшими, тут же забивали их ногами.

Гул галопа стих, перейдя в дробный перестук копыт. Две кавалерийских турмы кружили вокруг каравана, отыскивая разбойников, но их не было. Воины, досадуя на неудачный день, вставляли некропленые мечи в ножны – всё было кончено без них: десять трупов, изрубленных до неузнаваемости и лежащих в самых нелепых позах, и пятеро пленных. Пленников, порядком покалеченных и напуганных, оттащили к ручью и уложили на берегу лицом вниз.

– Утопи! Утопи! – орали люди, размахивая руками.

– Иссер, ты где? – крикнул Лонгин, с лязгом задвигая меч в ножны. Руки поочередно натягивали повод, заставляла гнедого рыскать из стороны в сторону, вместе со своим хозяином разыскивая владельца каравана.

– Я здесь, мой друг, – к центуриону бежал худой, белобородый, скуластый еврей с выпученными глазами, закутанный в полосатый халлук⁶⁸ и с таким же полосатым тюрбаном на голове. Края плаща развевались, открывая голые мосластые колени и подобранную под пояс тунику.

«Для удобства езды на верблюде хитро придумано», – отметил про себя сотник, перекидывая ногу через седло. Иссер поймал стремя, но было поздно – ноги Лонгина уже коснулись земли. Спрыгнув с лошади, он тут же показал на беснующуюся толпу, которая радостно скакала возле ручья.

– Останови их!

– При всей моей любви к Риму, Тиберию⁶⁹ и его доблестным солдатам – я не могу. Эти несчастные, – он обвел рукой своих людей, – столько страдали, и я разделяю их гнев.

– Никто не подлежит смерти, не придя на суд.

– Слышал звон, а не знаешь, где он… Четыре казни подлежат прежде суду: побитие камнями, сожжение, убиение мечом и удушение. Про утопление там ничего не говорится, – Иссер отвернулся от сотника, давая понять, что разговор окончен. – Начинайте!

– Прочь, все прочь, – Лонгин оттолкнул старика и стал пробиться к пленным. – Всех сошлю в Кесарию⁷⁰, – кричал он, расталкивая караванщиков, – где вас распнут, и не будет позорней смерти, чем смерть на кресте.

Иудеи знали про распятие, которое считалось позорной казнью и применялось обычно к рабам.

– Прости нас, господин, прости, ибо мы не ведаем, что творим, – люди умоляли его о пощаде: слова, словно мед, стекали с их уст, но их руки, словно клещи и крючки, цеплялись за ремни, за воротник панциря, наплечники, поручни, хватали его за юбку, тянули назад, не давая сдвинуться с места. А вокруг неслось: «Прости нас, господин, прости!»

Сотник слышал плеск воды, но за спинами людей не видел, что творится у ручья. Иссер, как самый старший среди евреев, воздел руки к небу, благословляя убийц.

– Бог и Создатель, и Творец, и Сведущий, и Судья, и Свидетель, и Истец. Он будет судить. Да будет великое имя Его!

– Благословен Он!!! – толпа завыла от восторга, наблюдая, как топят разбойников.

– Глупцы, не сказано ли у вас, что по труду и награда? И всякий утопивший да утоплен будет! – Лонгин крикнул нарочито громко по-еврейски, чтобы те, кто не знал латыни, могли проникнуться всей серьезностью последствий.

Но всё было напрасно. Религиозный экстаз уже охватил людей.

– Солдаты, вперед! – не глядя на римлян, Лонгин вскинул руку над головой, сжатую в кулак, и, выкинув пальцы, махнул в направлению толпы. Кавалеристы, сдвинув ряды так, что стремя одного касалось стремени другого, тронули лошадей шагом, постепенно переходя на мелкую рысь. Римляне, давя караванщиков, бесцеремонно раздвинули толпу, освободив проход. Когда сотник подбежал к ручью, только два разбойника из пятерых еще пускали пузыри. Со связанными за спиной руками злодеи лежали лицом в воде, причем ноги их были на берегу, а на спинах лежали массивные камни – так, что каждый мог сказать: «Не я его утопил, а камень».

Пока Лонгин наблюдал, как солдаты вытаскивают «утопленников», к ручью подлетел Рыжий Галл. Осадив разыгравшегося жеребца, крикнул: «Лови», – и швырнул командиру подобранный в ущелье шлем.

Хрясь!

Удар пришелся в бровь. Лонгин не видел брошенный ему шлем: расставил руки, но не поймал летящее к нему пятно.

– О Боги! – Руфус схватился за голову. Спрыгнув с лошади, подбежал к командиру, протягивая платок. – Клянусь Юпитером⁷¹, я не хотел.

– Глаза по ложке, не видят ни крошки… – взяв платок, сотник прижал им бровь, останавливая бегущую кровь.

– Прости меня. В пылу атаки я забыл, что ты можешь не увидеть его.

– Он не видел брошенный ему шлем… Он слепой… Слепой сотник, – передавали услышанное друг другу караванщики. – Слепой командует зрячими – что же тогда говорить о зрячих? Колдун, чародей, – шептали они и пятились от Лонгина.

Ужас охватил иудеев – и они опустились на колени, хотя их вера запрещала это делать – поклоняться идолам и язычникам.

Глава 3. Об ослах, козлах и прочих

Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся, и неровные пути сделаются гладкими; и узрит всякая плоть спасение Божие.

Евангелие от Луки, 3:5–6

Битые амфоры вместе с волосатой веревкой, которую я принял за злобное чудовище, давно слетели с моей спины и остались лежать где-то возле небольшого рва, отделявшего наш двор от соседского. Ров был неглубокий, не больше трех ладоней, так что перескочил я его даже не заметив. Пронесся мимо колодца под смех, свист и улюлюканье собравшихся там людей. Как я понял, скосив глаза и повернув в сторону пересмешников уши, – люди смеялись над двумя неудачникам, гнавшимися за мной.

– Лови осла! За хвост хватай, за хвост! Зачем он вам? – кричали они бегущим мимо них священникам.

И то верно, зачем я им? Вины за бой кувшинов я не чувствовал, но нужно было время, чтобы злость ушла из храмовников. Поэтому я и решил погонять их немного, превращая кипящую ярость в потоки пота. Бежал я не быстро: на умеренной скорости, так сказать, держа их на расстояние хвоста и нисколько не желая им смерти от одышки. Сделал пару кругов вокруг деревни и, осознав, что на хвосте у меня никого нет, остановился. Где я потерял преследователей и как давно они сошли с дистанции, меня не интересовало, главное – я был свободен и мог осмотреться.

«Странное дело, – думал я, – вроде, бегал по кругу, а оказался на дороге, ведущей в Иерусалим. Причем ровно посередине». Я стоял у подножия Масличной горы, склоны которой были сплошь покрыты оливковыми деревьями, и не мог понять, как я здесь очутился.

Мы, ослы, отличаемся тремя характерными чертами: хитры, трудолюбивы, а ещё у нас неплохо развито чувство интуиции, которую мы преподносим людям как упрямство. Ну сами посудите – зачем идти по мосту, если он может обвалиться? – и мы не идем. То, что он не обвалился сегодня, не факт, что он не обвалится завтра. Благодаря этим феноменальным способностям – чувствовать опасность – про нас стали говорить, что ослы тупые и ленивые.

Но сегодня интуиция меня подвела.

Вообще, честно скажу, просчитать поведение левита – задача не из легких: откуда я мог знать, что ему придет в голову навьючить на меня две амфоры, полных оливкового масла? Чужая ослиная голова – потемки, а в голове у людей вообще мрак: никогда не знаешь, что и когда человек выкинет.

Идти было некуда: в деревне меня ждали храмовники, а в городе я никого не знал. Поэтому я потоптался немного на месте и решил вернуться во двор горшечника. Авось не убьют. От этих мыслей мурашки пробежали вдоль позвоночника, от хвоста до кончиков ушей. Попасть даже к доброму живодеру не входило в мои планы – во всяком случае, в ближайшие пятьдесят лет. Я вздохнул и, повернувшись к городу задом, потопал к себе домой. Не прошел я и сотни шагов, как услышал протяжный ослиный крик: «Иаааа…».

– Хамарин, ты что здесь делаешь? – я узнал бы этот голос из тысячи голосов. Он мог принадлежать только моей мамочке. Моей дорогой, любимой маме, которая еще до рассвета ушла в город с хозяйкой. На самом деле её увели, держа под уздцы и нагрузив на спину два плетеных короба с еще теплыми, пахнущими обожжённой глиной горшками.

То, что я сотворил, было похоже на кульбит: зад взлетел и, словно рычаг, провернул мой круп на пол-оборота, благодаря чему я вновь увидел городскую стену, утыканную башнями, белую дорогу, петляющую под горой, каменный мост, сгорбившийся над шумящим потоком, и две фигуры, уныло бредущие в гору: человека и ослицы.

Моя любимая Атнат⁷², как я ласково называл ее. Час «Минхи» наступил, и они возвращались с рынка: усталые, но довольные. Улыбка расплылась по моей морде, и в тот же миг иссушенные пожухлые окрестности расцвели всеми цветами радуги, а жаворонки, мельтешащие высоко в небе, запели «ослиный марш».

– Инун таву⁷³, – сказал я и затрусил им навстречу, оглашая окрестности радостными воплями: «Иа, иа, иа…»

На спине у мамы лежали, свесившись до самой земли, два мешка. Именно мешка, а не короба, с которыми она ушла утром. Значит, день удался и хозяйка продала всю посуду, сделанную ее мужем, и даже плетеные коробки. Женщину звали Сара, а её мужа – Симон. Симон-горшечник, как звал его я. И хотя все в округе называли его «гончар», лично мне не нравилось это слово? дюже оно не профессиональное, я бы сказал, не передающее суть ремесла.

Не успели мы встретиться, как рев Атнат вновь обрушился на меня.

– Я спрашиваю, что ты здесь делаешь – в восьми стадиях от дома и в восьми стадиях от городской стены?!

Я как-то оробел, не зная, что соврать…

– Гуляю.

– Ты гуляешь?! Не ври матери! Симон не отпустил бы тебя со двора, даже если бы ему заплатили за это.

– Я чего-то не знаю или вы скрываете от меня какую-то тайну? С чего это горшечнику так опекать меня? Я что, породистая лошадь, которую он выводит на скачки, или вол, которого он сдает в аренду? Я всего лишь ослик: маленький, серый и ушастый!

– Разве я не рассказывала тебе про сон, который видела хозяйка?

– Нет. А что за сон? Сон про меня? Какой я там – высокий, смелый, красивый? – она заинтриговала меня, и надо было потрудиться, чтобы унять мое любопытство.

– В тот день, когда ты появился на свет, Сара видела сон: будто к ним во двор человек завел маленького ослика, привязал к двери и, прежде чем уйти, произнес: «Позаботьтесь о нём, я скоро вернусь». «Это Ты, Господи?» – спросила хозяйка. «Ты сказала», – и он ушел, словно растворился.

– Ну и что? – я пожал лопатками. — Сон как сон, чего тут интересного?

– А то, что ты особенный, Хамарин.

– Я всегда чувствовал это.

Мы ткнулись носами. От ощущения особенности захотелось подпрыгнуть, что я и сделал.

– Веди себя прилично! – в одной фразе было столько укора, сколько я не слышал за всю свою жизнь. – Что скажет наша хозяйка, глядя на твои выкрутасы?

– Что она может сказать? Ты посмотри на неё: жара и дорога отняли последние силы. Хочешь, я довезу её до дома? Должен же я отблагодарить её за всё, что они с горшечником для нас делают.

– Спроси у нее сам.

– Эй, хозяйка, давай я тебя подвезу! – я кивнул головой, приглашая сесть на меня.

– Да что же вы так орете: «Иа, иа», – будто вас не кормили с утра, – в её голосе не было злости, только усталость от шума, который мы с мамой создали на дороге.

И то верно, чего это мы орём…

Я посмотрел на хозяйку и, пристроившись, пошел рядом к ней, демонстративно подставляя свою спину. Но странное дело: вместо того чтобы сесть на меня и, свесив ножки, спокойно доехать до дома, хозяйка на ходу сняла с плеча льняную суму и запустила туда руку, чего-то там выискивая. Вытащила морковку и протянула мне.

– Ешь, хамор⁷⁴.

Вот это подарок! Ничего лучше и вкусней она не могла придумать. Я ловко выхватил зубами морковь из рук хозяйки, вскинул голову, подбросив сочный, пахнущий прошлогодними травами корнеплод, и защелкнул за ним зубы, целиком отправив в рот.

– Близятся дни, когда ты останешься один и никто тебе не нарубит соломы, не сварит опары и не загонит от дождя в стойло.

«О чем это она?» – думал я, пережевывая вкусняшку. Женщина провела рукой по спине, приглаживая мою взлохмаченную шерсть.

– Эй, дружок, да у тебя спина мокрая, – хозяйка подняла руку. – А ну стой!

Все встали, словно вкопанные. Мать с тревогой смотрела то на меня, то на хозяйку. Женщина откинула капюшон, закатала рукава и, взяв мою ногу пальцами ниже колена, подняла её. Одно копыто, второе, третье и четвертое… а их больше и не было.

– И скажи на милость, кто же тебя гонял?

– Левит с коэном.

Вздрогнули мы дружно, как по команде – я, мама и хозяйка. Подняли глаза и, хлопая ресницами уставились на стоящего перед нами человека. Это был племянник хозяйки – тот самый Иов, из-за которого я косвенно пострадал.

– Если вас призовут на суд, я буду свидетелем, что он не виноват, – Иов ткнул в меня пальцем.

– Спасибо тебе, – Сара потрепала мальца по голове.

– За что ты благодаришь меня? Вы мне с Симоном как вторая семья. Разве я должен был сказать: «Какое мне дело до того, что вас заставят заплатить за целый талант масла, которое должно было пойти на освящение храма»? Давайте я лучше пойду с вами, и если эти люди еще у вас во дворе, я первым обличу их. Иной отвечает и за убытки, причиненные им самим, и за убытки, причиненные его волом или ослом, а иной не отвечает ни за убытки, причиненные им самим, ни за убытки, причиненные его волом или ослом.

– Эй, а причем тут вол? Его там не было, – промямлил я, но, похоже, меня никто не слышал или не понял…

***

Я шел и думал: все проблемы от ума. Вот у нас, скотов, нет ума – и нет проблем. Люди сами загнали себя в стойло. Понапридумывали запретов, ограничений, приличий всяких – и страдают от них. Сюда не ходи, там не лежи, это не ешь, здесь не бери, это чистое, а вон то грязное – не жизнь, а сплошные мучения.

То ли дело у нас ослов! Всё расписано чуть ли не по годам: вывалился из утробы, окреп – и в ярмо на всю оставшуюся жизнь. Правда, бывают праздники, когда хозяин соизволит привести тебе молоденькую ослицу, – но это редко, раз в год, и то до тех пор, пока ты молод. А так – всю жизнь на хозяина ишачить. Поел, поработал, в стойло. Поел, поработал, в стойло. Причем работа занимает большую часть нашего существования. Я вздохнул, рисуя себе нерадостные перспективы дальнейшей жизни. Ну сколько я проживу – лет сорок, пятьдесят, не больше, и то если меня не будут утруждать работой. Мама рассказывала про дядю, работавшего на плотине, где он крутил колесо, орошая поля. Работал от восхода до заката за горсть ячменя. Так прожил он лет тридцать: сначала полинял, потом высох, заработал какое-то «ежовое копыто», ослеп и умер. Я дернул ушами, отгоняя мух, и еще раз вздохнул.

Все-таки людям хорошо.

Ну и что, что запреты, ведь их можно и не соблюдать. Подумаешь, нельзя есть! А ты ешь: кто увидит, особенно в темноте? Сам себе хозяин. Главное, свет не зажигай.

В памяти всплыл разговор, услышанный месяца два назад. Коэн, как всегда, считал деньги, талмиды спали, а левит просвещал всех насчет еды, нисколько не заботясь, что его никто не слушает… кроме меня. «Кто работает над смоквами, – говорил он, – не должен есть винограда, но может есть смоквы, а кто работает над виноградом, не должен есть смокв, но может есть виноград. И он вправе воздерживаться от еды, пока не дойдет до лучших плодов. Ибо сказал Господь: «Когда войдешь в виноградник ближнего твоего, можешь есть ягоды досыта, сколько хочет душа твоя, а в сосуд твой не клади»⁷⁵.

Мне это очень нравилось. Да и нет у меня сосуда, а вот рот есть и желудок безразмерный. Уж я бы там попировал!

Если бы кто меня спросил, что самое главное для осла, я, не задумываясь, сказал бы: холодной зимой – теплый загон, обшитый с трех сторон тёсом, с непромокаемой крышей из соломы или обожженной черепицы; жарким летом – раскидистое дерево, дающее много тени; из питья – чистая родниковая вода; из еды – вкусное сено, скошенное желательно на третий день после дождя, и всякие там сладости в виде яблок, чищеной моркови, вареной свеклы и пропаренных отрубей; и чтобы убирали у меня каждый день, не заставляли много работать, а по субботам был бы выходной. Ну и, конечно же, чтобы вокруг меня крутились молоденькие ослицы, пахнущие душистыми полевыми травами, с блестками росы на ресницах и томным взглядом, из-за которого наш род ослов не переводится.

Сосед наш, самаритянин⁷⁶, держал стадо ослов. Ну не стадо, а так… голов десять, не больше. Они – не ослы, конечно, а хозяева – подряжались возить мешки на мельницу. И вот в том стаде была одна симпатяшка. Мы как-то проходили с мамой мимо их стойла. Помню, аж дух захватило… Уши горели, как сухая копна, а её взгляд… этого я не забуду никогда. Пушистые ресницы и нежный лилейный голосок… «Хамарин, Хамарин», – звала она, превращая меня в соляной столб. Я готов был бежать за ней хоть на край земли… «Я женюсь», – сказал я матери в тот день. Ответ не заставил ждать: «Женишься, когда время придет».

От воспоминаний о прекрасной невесте и будущей свадьбе я опять вздохнул.

– Скажи, Сара, – Иов посмотрел на тетку, – что это твой осёл всё время вздыхает?

– Вышла я во двор, скотину попоить, смотрю, а он вывалился из утробы на солому и, вздохнув, говорит мне: «Была бы моя мать кобылой, родился бы жеребцом, а раз мать моя ослица, то и быть мне всю жизнь ослом…»

– А была бы его мать козой, родился бы козлом, – оценив шутку Сары, Иов громко хохотнул.

А вот я ничего не понял, надулся и запыхтел. Нашли с кем сравнить – с козлом!

– Первый раз вижу такого впечатлительного осла.

– Особенный он!

Ну сейчас начнет рассказывать про сон, в котором она видела человека с осликом. Это я всё уже слышал, мне бы продолжение узнать.

– Ты хочешь сказать, он мессия? – Иов с улыбкой посмотрел на меня.

– Нет! Но для него берегу.

Гадоль замолчал, переваривая услышанное.

– Кажется, я понял, – Иов, взмахнув руками, крикнул: «Ликуй от радости, дщерь Сиона⁷⁷, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной⁷⁸».

Он-то понял, а вот я не очень. Попросил бы пояснить – да как?..

Женщина остановилась и, вытерев тыльной стороной ладони пот, сказала:

– Эти слова я слышу каждый день.

– От кого? Скажи мне – и я принесу ему в жертву двух козлов.

– От моего мужа, Симона-горшечника, – хозяйка перекинула с плеча на плечо суму и пошла, не оглядываясь.

Иов постоял, думая о чем-то своем, махнул рукой и пошел, поспешая, чтобы нагнать Сару и поговорить с ней об осле, Симоне и Мессии, которого ждали все иудеи от Газы⁷⁹ до Кесарии Филипповой⁸⁰. Я тоже не отставал – в надежде, что они проговорятся и пояснят сказанное: про царя и осла.

Так и дошли до дома: я с надеждою, они с верою, а Атнат с материнской любовью. Когда показалась милая моему сердцу пальма, я пропустил вперед Иова, прячась за его спиной.

Храмовников во дворе не было, и я перевел дух.

Глава 4. Первый среди первых

Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты; так и вы по наружности кажетесь людям праведными, а внутри исполнены лицемерия и беззакония.

Евангелие от Матфея, 23:27–28

Послеполуденная молитва давно закончилась, «Амида» была прочитана и строка из псалма сказана, но он не снимал талес, только всё ниже и ниже склонял голову. Потрескавшиеся, обветренные губы, смазанные оливковым маслом, шептали: «За что, Господи, ты подвергаешь народ свой испытаниям? За что посылаешь нам пророка, которого мы не желали? Сделай как было во времена отцов наших, – на минуту он запнулся, но тут же подхватил на более высокой ноте. – Ничтожными сделай знамения лжепророков, обнаружь безумие волшебников, мудрецов прогони назад и знания их сделай глупостью. Не погнушайся словами моими, пошли мне знамение, что услышан голос мой. Прости меня, Господи, что потревожил тебя просьбой своей».

Он не считал, что сильно согрешил, выдав слова, сказанные Господом пророку Исаие, за свои. Текст был другой⁸¹, но, как считал Иосиф, прозванный за свое смирение Каиафой, и один светильник освещает дом. Этим светильником он считал себя, домом – Израиль, а своим долгом – упросить Господа избавить Иудею от пророка. «В других краях, – Иосиф дернул плечом, – пусть учит, а Иудею я ему не отдам». Вспомнил первую главу из той же книги и поморщился: «Как сделалась блудницею верная столица, исполненная правосудия! Правда обитала в ней, а теперь – убийцы⁸²». Ему не нравилось сказанное, и, перескочив через три стиха, Каиафа зашептал: «И обращу на тебя руку Мою, и, как в щелочи, очищу с тебя примесь, и отделю от тебя всё свинцовое; и опять буду поставлять тебе судей, как прежде, и советников, как вначале; тогда будут говорить о тебе: «город правды, столица верная⁸³».

Первосвященник поднял голову, прислушиваясь к звуку приближающихся шагов. Он стоял в полумраке горницы – спиной к двери, лицом к узкому стрельчатому окну, выходящему на восток. Ставни были прикрыты, спасая от зноя и посторонних глаз. Человек опустил веки, представляя длинный темный коридор, череду светильников, освещавших только ниши, в которых они стояли, и того, кто, ступая босыми ногами, тихо шел по хорошо подогнанным кедровым полам, выкрашенным темно-красной охрой.

Пора было заканчивать молитву, и черная, словно вороное крыло, борода вновь коснулась эфода, который он не снимет до самой Пасхи. Воздев руки, Иосиф прошептал: «Благословен Ты, Господи, внимающий молитве».

Шаги замерли возле двери – и тут же дробь пальцев пробежала по косяку, прося впустить стучавшего. Каиафа знал: так обычно стучит Малх⁸⁴ – его верный раб и секретарь, которому он доверял тайные дела. Малх был его ушами и глазами в Иерусалиме. Человеком, который знал всё и про всех.

– Войди, – первосвященник порядком устал, и голос был тихим.

Каиафа повернулся к двери, придерживая талес. Кисти, пришитые по углам накидки, качнулись в такт движению головы. Две кисти спереди и две сзади, олицетворяли собой двух свидетелей, оберегающих человека от греха. Кроме них, в каждом углу было завязано по пять узлов – как напоминание о пяти книгах Торы. Кисти были собраны из восьми шерстяных нитей, не давая забыть о том, что сказал Господь Моисею. «…и будут они в кистях у вас для того, чтобы вы, смотря на них, вспоминали все заповеди Господни, и исполняли их, и не ходили вслед сердца вашего и очей ваших, которые влекут вас к блудодейству, чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои и были святы пред Богом вашим⁸⁵».

Заповеди?!

Иосиф вспомнил: именно насчет них он и посылал верного Малха в Вифанию. Разузнать, что там говорил пророк, какие заповеди дал людям, и если хоть одна из них будет отличаться от Божьих… Первосвященник улыбнулся, представляя себе, что он сделает с богохульником… Этот Иисус ему порядком надоел: лезет везде, учит всех, обличает – и кого? Его, Каиафу, входящего в Святая Святых⁸⁶! В этом году ему предстояло пятнадцатый раз войти в Храм на праздник Йом-Киппур для кторета – обряда воскурения. И он не позволит самозванцу нарушить установившуюся традицию. Слишком много он потратил сил и денег, прежде чем на него надели «восемь одежд⁸⁷».

– Скажи, Малх, святы ли священники?

– Все коэны святы, но первосвященник – святой из святых, – раб в почтении склонился, ожидая, когда хозяин разрешит поднять голову.

– Ты мне льстишь, – Каиафа откинул с головы талес. – Можешь расправить плечи.

– Что ты, хозяин! Малх не умеет льстить! – раб улыбнулся. – Разве ты стал первосвященником не потому, что был мудр, как сама Тора? Разве твоя наружность поднимает лошадь на дыбы, а волосы иудеев делает седыми? Разве твоя сила не сравнится с силой Аарона⁸⁸, подбрасывавшего левитов в храме? Разве ты не богаче всех коэнов Иерусалима? Разве твой возраст повлиял на то, чтобы члены синедриона сказали: как бы умер? Я назвал пять качеств⁸⁹, необходимых, чтобы стать первосвященником. Если угодно, я назову еще пять, но они не покроют уже сказанного.

– Не стоит! Того, что ты назвал, достаточно, – ему нравился этот смышленый малый, купленный им когда-то за бесценок у бедной еврейской вдовы, продававшей своего десятилетнего сына.

На самом деле всё обстояло далеко не так, как нарисовал раб. Если бы он не женился на дочери Анны, не видать бы ему этой должности. Тесть был суров, жесток и властолюбив. Почти десять лет старик цепко держал должность первосвященника в своих руках, не желая не с кем делиться властью и могуществом. И если бы не злоумышленники, разбросавшие человеческие кости во дворе храма во время праздника опресноков⁹⁰, его бы не сместили. Впервые в тот день пришлось закрыть Дом Святости⁹¹. Поговаривали, что это проделка самарян, но иудеи во всём видели руку Рима, попирающего их веру.

Это было в год Тиберия Друза и Норбана Флакка⁹². Иосиф поморщился: он не любил римских дат, как и самих римлян, но и те и другие очень прочно вошли в его жизнь. Наместник Валерий Грат⁹³ сместил Анну⁹⁴, поставив на его место Исмаила, сына Фаби. Через год на место Исмаила привели Елеазара, сына первосвященника Анны. На следующий год в восемь одежд уже одевался Симон, сын Камифа. В этот же год Анна привел к Грату своего зятя Иосифа, предварительно передав наместнику упругий кошелек, наполненный золотыми динариями. Римлянин остался доволен кандидатом, утвердив его в сане первосвященника. Через восемь лет, передав печать префекта Понтию Пилату⁹⁵, Валерий Грат отбыл в Рим, а Каиафа так и остался первосвященником.

И то, что он был в родстве с самим Анной, сыном Сефа, ав-бейт-дином⁹⁶ Большого Синедриона, было хорошим и, самое главное, важным дополнением к тем качествам, о которых говорил Малх. Что нужно, чтобы стать «первым среди первых»? Деньги и родственные связи. Каиафа улыбнулся. В темноте сверкнули зубы, похожие на ряд мелких белых кораллов.

– Что слышно за Кедроном⁹⁷?

– Он вернулся, чтобы смущать сердца!

– Это я знаю и без тебя. Что говорит народ, внимая словам его?

– Кто что… – Малх пожал плечами. – Кто говорит: «Он Мессия – он спасет нас». Кто говорит: «Великий пророк восстал из мертвых». Одни называют его чародеем, другие лекарем, а есть и такие, кто царем Иудейским.

– Помазали, не помазав⁹⁸… Скажи по существу, в чем заповеди его, похожи ли они на те, что записаны золотом на скрижалях⁹⁹? Есть ли в них свет утренней росы, или они пахнут серой и гарью Геннома¹⁰⁰? – Иосиф любил плести словесные кружева.

– Позволь мне перечислить то, что он сказал.

– Говори, – первосвященник сошел с духана – небольшого возвышения, на котором стоял всё это время, подошел к окну и толкнул ставни, впуская в комнату свет и шум Верхнего города.

Горница была на верхнем этаже угловой башни, и из окна казалось, что Иерусалим лежит у его ног. Плоские крыши домов, окруженные масличными деревьями, кипарисами и пальмами, уступами сбегали вниз по холму, зависали на его крутых склонах и, спрыгнув с обрыва, исчезали в «долине сыроваров». Потом неожиданно выскакивали из лощины и теми же уступами взбирались на холм до самых стен Давидова городка. Острое зрение позволило разглядеть лестницу, ведущую к двойным и тройным аркам ворот Хульды¹⁰¹, чья могила была недалеко от южной стены, видел саму стену и белоснежный Храм, подпирающий небосвод и сияющий ярче тысячи солнц.

Встав на расстоянии локтя за спиной первосвященника, Малх вполголоса стал вещать:

– Он говорил: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки¹⁰²». Так говорил он, – добавил и замолчал.

Раб посмотрел на первосвященника, но тот был словно монолит – беспристрастный и бессловесный: стоял и слушал, созерцая раскинувшийся перед ним город.

– Вот еще его слова: «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй. А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твое было ввержено в геенну. И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твое было ввержено в геенну¹⁰³», – Малх коснулся пальцами лба. Было ощущение, что слова, которые он говорил, жгли его изнутри. Раб облизал пересохшие губы и продолжил: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся. Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас¹⁰⁴».

Чем дольше говорил Малх, тем сильнее искажалось лицо первосвященника: ничего не смог найти он в словах пророка из Назарета, чего не сказал бы Господь Моисею и чего не было бы в скрижалях. Зубы скрипнули.

– Довольно! – город сразу поблек, потеряв краски и привлекательность. – Ты не сказал: «Помни день субботний, чтобы святить его; шесть дней работай и делай всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих; ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и всё, что в них, а в день седьмой почил; посему благословил Господь день субботний и освятил его¹⁰⁵».

– Учил, исцелял, воскрешал, прощал грехи, говоря: «Суббота для человека, а не человек для субботы; посему Сын Человеческий есть господин и субботы¹⁰⁶».

– Кто не почитает субботу¹⁰⁷, тот не почитает Бога. Кто сей, что прощает грехи и говорит, что он Господин субботы? – возвысил голос Каиафа.

– Он называет себя Сыном Божьим! – стук посоха и старческий скрипучий голос возвестили мужчинам, что они не одни в горнице.

Каиафа дернулся, словно его перепоясали ниже поясницы бичом. Развернулся и кинулся к вошедшему старику, падая на одно колено. Следом за хозяином рухнул Малх, припал губами к босым ногам владыки синедриона, чмокнул – и тут же отполз в сторону.

– Отец, – первосвященник подхватил рукой край его симлы, прижимая к лицу. – Прости, что я не встретил тебя, как подобает сыну и твоим заслугам. Да благословен Господь, Бог наш, приведший в мой дом такого гостя!

– Благословен Создающий детей послушных и разумных, – Анна чуть наклонился и подхватил зятя под локоть, поднимая с пола.

Старик был высок, выше среднего роста, с карими проникновенными глазами. Его худоба, небольшая сутулость и длинная, покрытая проседью борода только подчеркивали его живость, дотошность и невероятную силу ума. Тяжелый нос, словно клюв, нависал над верхней губой, придавая ему вид хищной, вечно, недовольной птицы. Владыка Синедриона был похож на коршуна, вот уже тридцать лет не спускающего глаз со своей «голубятни». Седых волосинок в его бороде было пятьдесят пять – ровно столько, сколько было ему лет. Анна очень этим гордился, считая, что это знак Божий. Недоброжелатели же рассказывали, будто рабы ежедневно пересчитывают седые волосинки, и если появляется лишняя, её тут же удаляют. На что владелец бороды невозмутимо отвечал: «Если это так, приходите каждое утро и считайте…».

– Слышал ли ты, сын мой, что говорят мудрецы про субботу? – тесть подошел к окну, вдыхая полной грудью свежий ветер, пришедший с влажных Самарийских гор.

– Учи меня, учитель, учи! – первосвященник произнес фразу, прочно засевшую в его голове еще со времен обучения в синагоге.

– Растение, высаженное в субботу, вырывается, если оно посажено умышленно, а посаженное в субботний год вырывается как при умышленной, так и при неумышленной посадке¹⁰⁸.

Каиафа кивнул, соглашаясь со всем сказанным. Как он сам не догадался! Ведь год-то был субботний – или, как говорили, суббота Господня¹⁰⁹.

– Каждая суббота в субботний год велика, потому что она двойная, – надо было реабилитироваться, и первосвященник подал голос. Но тесть будто не слышал его.

– Во времена праотцов наших пришли мужи́¹¹⁰ из старейшин Израилевых, и сели перед лицом Иезекииля¹¹¹, и стали вопрошать его о промысле Божьем. И было к пророку слово Господне: «Я Господь, освящающий их¹¹². Но дом Израилев возмутился против Меня в пустыне: по заповедям Моим не поступали и отвергли постановления Мои, исполняя которые человек жив был бы через них, и субботы Мои нарушали, и Я сказал: изолью на них ярость Мою в пустыне, чтобы истребить их¹¹³», – бывший первосвященник замер, ожидая от зятя, продолжения, что тот и сделал.

– И сказал Господь Моисею: «…ибо слово Господне он презрел и заповедь Его нарушил; истребится душа та; грех ее на ней. Когда сыны Израилевы были в пустыне, нашли человека, собиравшего дрова в день субботы; и привели его нашедшие его собирающим дрова в день субботы к Моисею и Аарону и ко всему обществу сынов Израилевых; и посадили его под стражу, потому что не было еще определено, что должно с ним сделать. И сказал Господь Моисею: должен умереть человек сей; пусть побьет его камнями всё общество вне стана¹¹⁴».

– Всё так, сын мой, – Анна взял в руки кисти талеса, свисающие на груди. – Собери Синедрион, нам есть что им сказать.

– Я обойду всех и всех приведу, – Малх склонился в поклоне, ожидая ответа.

Каифа и Анна одновременно повернули головы и посмотрели на раба, всё это время стоявшего в стороне.

– Да будет на всё воля Божья. Аминь! – их голоса слились, а руки одновременно пробежали сверху вниз, поглаживая ухоженные бороды.

Глава 5. Гордыня, морковка и пальмовая ветвь

…послал двух учеников Своих, сказав: пойдите в противолежащее селение; войдя в него, найдете молодого осла привязанного, на которого никто из людей никогда не садился; отвязав его, приведите; и если кто спросит вас: зачем отвязываете? скажите ему так: он надобен Господу.

Евангелие от Луки, 19:29–31

Их было двое.

Двое в длинных, серых, не подшитых хитонах. Из-под обтрепанных краев торчали босые запыленные ноги. Пришельцы были смуглолицы, бородаты, кучерявы, с карими глазами, словно близнецы-братья. Их отличал только рост и возраст. Уставшие, но счастливые, подошли и встали возле наших ворот.

– Вот он… – тот, что помоложе, ткнул в меня пальцем, говоря с галилейским акцентом. – И ослица подъяремная рядом с ним. Всё как сказал наш Учитель.

О каком ярме он говорит? Я посмотрел на Атнат: не было на ней никакого ярма. Насколько я знал, ярмом называли деревянную колоду, что вешали на шею волам. Ну висело на спине вьючное седло, и что? Мешки, что привезла мама, хозяйка унесла в дом, а Иов расстегнул подпругу, но седло не стал снимать.

В чем тут наша вина?..

Тем более сегодня была не суббота, в которую нам, ослам, нельзя носить седло, хотя бы оно было положено с пятницы, а вот попону можно было носить всю субботу, но она должна быть привязанной в пятницу, а если седло привязано с целью согреть, то пусть висит, а если забыли снять, то вина хозяина: и он, и осёл – оба нарушили субботу¹¹⁵…

Кошмар!

Иногда я просто не понимал людей и тогда задавался вопросом: зачем так усложнять себе жизнь? Почему верблюд должен ходить в субботу с уздой, а верблюдица с носовым кольцом, лошадь с цепью, баран с подвязанным кверху хвостом, а коза должна быть обязательно с перевязанным выменем? И почему буйвол – домашнее животное, а собака – дикая? При этом и страус, и летучая рыба – птицы¹¹⁶. От всех этих «почему» моя ослиная голова шла кругом. Получалось, что чем больше я умнел, слушая книжников, – тем больше тупел, понимая, что мне никогда не понять загадочных и хитрых евреев.

Хотя, с другой стороны, то, что они сделали субботу выходным, лично меня устраивало.

Вообще суббота в Иудее – особенный день, святой, я бы сказал – праздничный. И хотя я не любил вечно умничающего левита, приходящего к нам во двор, но с тем, что он говорил, я был полностью согласен. А говорил он, что и скоту нужно отдыхать в субботу, не перевозить каких-либо тяжестей и не утруждаться.

Вот так-то.

Но сегодня была не суббота, и ни о каком выходном не могло быть и речи, что, собственно, и подтвердилось походом Атнат с хозяйкой в город.

Я посмотрел на пришельцев. Они улыбались.

Это меня насторожило.

Насколько я знал, люди не могут долго улыбаться. Им свойственно чередование чувств. Иного слова я не мог подобрать в силу ограничения собственного словарного запаса. Если улыбка не сходит с лица, значит, что-то здесь не так: человек или блажной, или очень счастливый. Одно из двух. На блажных они не были похожи, а в чем их счастье – я не знал.

Зачем пришли эти люди и кто они, я не ведал. Я вообще их видел впервые. Хотя у меня были смутные догадки, но я не стал говорить об этом вслух, оглашая окрестности своим ослиным ревом. Всё равно никто ничего не понял бы, только огрели бы палкой по хребту, чтобы не орал не по делу.

– Эй, есть кто здесь? – молодой приставил руки ко рту и крикнул. Из дома никто не выходил. – Наверное, никого нет, – дернув плечами, он посмотрел на своего спутника и выразительно кивнул, как бы спрашивая: «Ну и что дальше?». – Что делать будем, Левий?

– «Отвязав, приведите ко Мне», – сказано было нам, – второй пришелец, выглядевший лет на сорок, стал разматывать веревку, намотанную на опору ворот; второй конец в виде петли был накинут мне на шею и не давал возможности сбежать еще раз. Так решил Иов – ожидая исполнения пророчества…

– Зачем отвязываете осленка?! – голос хозяйки дрожал. – Симон, иди скорей сюда! – быстрым шагом к нам шла возбужденная Сара, нервно теребя фартук.

– Он надобен Господу, – Левий провел рукой по моему загривку.

– Сбылось!.. – женщина всплеснула руками, охнула и, не доходя до калитки, привалилась к каменному валу, давя пучки иссопа¹¹⁷, буйно растущего вдоль всей кладки. В воздухе тут же запахло мятой, источаемой раздавленной душистой травой.

– Марк, помоги ей, – старший посмотрел на Сару, привалившуюся к забору.

– Что с ней? – на пороге появился Симон, запястья, которого были в глине. Глядя на незнакомого человека, усаживающего его жену на лавку, горшечник вытер руки о края туники и побежал к своей жене.

– Сказали, что осленок нужен Господу, а она обомлела почему-то… – Марк в недоумении посмотрел на женщину за плечи. – Воды принеси, – потребовал он глядя на подбежавшего человека.

– Да, да! Конечно! Ей нужно воды, – хозяин развернулся и кинулся в дом, крича на ходу: – Иов, Иов! Иди скорей сюда! Наш осленок Господу понадобился! Счастье-то какое!

«Странные они какие-то», – думал я, глядя на суетящихся во дворе людей. Бегают, волнуются. А в чём суть проблемы, никто не соизволил объяснить. О том, как я мог понадобиться Господу, мне было невдомёк. Если принести меня в жертву – извините, но ослов в Иерусалиме не убивают и в жертву не приносят. Может, чего привезти надо – ну там дров каких, кувшины с вином – так я завсегда рад постараться, только я не обучен…

– Что там у тебя, Симон? – за межевым валом показались соседи, привлеченные шумом.

– Хамор Господу понадобился!

– Благословен давший нам дожить до времени сего!

– Пусть выкупают первенца, – крикнул сосед-самарянин, державший стадо ослов. – «Первородное из ослов заменяй агнцем, а если не заменишь, то выкупи его¹¹⁸», – сказал – и исчез у себя во дворе.

Бородач внимательно посмотрел в его сторону, но не ответил, а молча дернул за веревку, приглашая меня в путь. Волосатое чудовище скользнуло по шее, но странное дело – я не испугался его, как в прошлый раз. Веревка и веревка, не змея же…

И я пошел.

Послушно и безропотно. Словно меня толкала какая-то неведомая сила, очень похожая на ту, что несколько часов назад заставила меня забыть обо всём и пойти на голос человека в белых одеждах.

Из дома выскочил Иов и пристроился рядом.

– Шагай, Хамарин, веселей и не бойся, – подбадривал меня Иов, идущий рядом со мной. – Не каждому дается шанс послужить Господу!

– Истинно говорю тебе, было такое, что и Ангелы приступили и служили Ему, – сказал Левий, идущий с другого бока от меня.

– Как ты нашел Его? – Иов посмотрел на спутника.

– Это Он нашел меня… Я сидел на площади, собирая пошлину¹¹⁹, когда подошел Иисус. Он сказал всего два слова: «Следуй за Мною». И я оставил всё, встал и пошел за Ним.

– Я тоже хочу услышать эти слова.

Левий посмотрел на Иова, ища в его глазах сарказм, свойственный всем евреям. Он не доверял иудеям, особенно храмовникам, зная, что те ищут погибели для его Учителя. Но взгляд гадоля был чист, душа открыта, а в мыслях было одно: поговорить с тем, к кому он шел. Левий успокоился и спросил:

– Ведомо ли тебе, что гонят Учителя и учеников его?

– Да, – спокойно ответил Иов,– я слышал, что говорил Он: «И будете ненавидимы всеми за имя Мое¹²⁰».

– Знаешь, что ждет тебя, – и идешь. Зачем?

– В год смерти царя Озии¹²¹ было видение пророку Исаие¹²², и говорил он: «Увы, народ грешный, народ обремененный беззакониями, племя злодеев, сыны погибельные! Оставили Господа, презрели Святаго Израилева, – повернулись назад. Слушайте слово Господне, князья Содомские¹²³; внимай закону Бога нашего, народ Гоморрский! Не носите больше даров тщетных: курение отвратительно для Меня; новомесячий и суббот, праздничных собраний не могу терпеть: беззаконие – и празднование! И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои; и когда вы умножаете моления ваши, Я не слышу: ваши руки полны крови. Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову. Тогда придите – и рассудим, говорит Господь. Если будут грехи ваши как багряное – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю. Если захотите и послушаетесь, то будете вкушать блага земли. Сион спасется правосудием, и обратившиеся сыны его – правдою; всем же отступникам и грешникам – погибель, и оставившие Господа истребятся¹²⁴».

– Истинно говорю вам, что всё сие придет на род сей¹²⁵, – голос был тихий, но твердый. Не такой, как у людей в порыве гнева или ярости. Другой. Я бы сказал, похожий на гул еще далекой, но неумолимо приближающейся грозы; на рокот урагана вырывающего с корнем деревья, сметающего города и целые государства; на шум ветра, гонящего гигантские волны, которые покроют собою всю земную твердь. И в то же время это был шепот леса после благодатного и долгожданного дождя, наполненный пением птиц, треском сверчков и шорохом трав. В голосе было столько любви, что, казалось, она может покрыть грехи всего человечества!

Ух, вот это меня занесло…

Я моргнул и перевел дух. Только сейчас я заметил, что мы не идем, а стоим на месте: возле дома Лазаря, раскрыв рот, причем все без исключения, в том числе и я.

Перед нами стоял человек среднего роста со смуглым лицом, окаймленным темной бородой. Навалившись на дорожный посох, он проницательным взглядом смотрел на нас, проникая внутрь каждого и читая его жизнь, словно открытую книгу. Его лицо светилось радостью. Распущенные волосы и белые одежды, развивающиеся на ветру, придавали ему некий мистический вид. Словно сам Господь, Царь Израиля, сошел с небес, решив посетить не только людей, но и ослов.

На спине выступила испарина, ноги задрожали, словно я только что родился. Как говорил Левий мытарь, передо мной стоял Тот, кому и Ангелы служили…

***

Дорога сползла в долину и, вильнув вправо, пошла на север – вдоль потока, называемого Кедрон. Всё ликовало, шумело и веселилось вокруг. И звери, и птицы, и растения – всё пришло в неописуемый восторг. Щебет снующих в небесах птах заглушал славословия. Рев пасущихся в долине стад сотрясал окрестности. А ветви деревьев, скрипя и шурша листвой, тянулись к человеку в белых одеждах, восседавшему на осле…

Точнее – на мне.

Я никогда не видел столько народу. Как полноводная река выходит из берегов, так брели люди, идя плечо к плечу. Они шли везде: вдоль ручья, по обочине, по дороге, по склону горы, сзади, впереди, по бокам – только что не летели над нами. А вокруг гудели шофары¹²⁶, звенели кинноры¹²⁷, свистели флейты, грохотали барабаны. Радость переполняла людей и вместе с ними входила в Иерусалим.

Сзади цокала копытами Атанат с пучками нарезанных пальмовых листьев, возвышавшихся над ней, словно башня Мариамны¹²⁸. Мою маму вела под уздцы Сара. Симон шёл рядом, как и сосед-самарянин и прочие соседи – те, что жили слева, справа, и те, что напротив, и те, что за ними, и возле них, и на соседней улице. Шла вся Вифания вместе с Виффагией¹²⁹. Были здесь жители Гефсимании и селения Силоамского, были ходоки из Идумеи, Самарии, Галилеи, Десятиградия, были пришельцы из далеких городов Египта, Сирии и Финикии. Шли иудеи, эдомитяне, эллины, египтяне, галилеяне, эфиопы; жители пустынь и приморских городов; кочевники, земледельцы, ремесленники и священники; грешники и праведники. Казалось, весь мир пришел в движение, приветствуя Царя-Избавителя, который должен возвеличить Израиль, вознести его над прочими народами, унизить римлян, покорить язычников, и Храм его должен стать святилищем земли, а Иерусалим – столицей мира.

«Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной¹³⁰», – неслось со всех сторон. «Вот, Господь объявляет до конца земли: скажите дщери Сиона: грядет Спаситель твой; награда Его с Ним и воздаяние Его пред Ним¹³¹», – кричали люди, подбрасывая вверх пучки шафрана, листья мяты, веточки мирта¹³². Пальмовые ветви хрустели под ногами – и не было хрусту конца…

Тысячи рук тянулись к моему Господину, взывая устами: «Восплещите руками все народы, воскликните Богу гласом радости; ибо Господь Всевышний страшен, – великий Царь над всею землею; покорил нам народы и племена под ноги наши¹³³».

Тысячи глаз смотрели на Него, причитая с умилением: «Умилосердись, Господи Боже наш, над Израилем, народом Твоим, над Иерусалимом, городом Твоим, над Сионом, жилищем славы Твоей, над царством дома Давида¹³⁴, помазанника твоего, и над храмом великим и священным, над которым наречено имя Твое».

Тысячи ног поднимали пыль, за которой не видно было Масличной горы, а губы шептали: «Воззри на наши бедствия и заступись за нас, и спаси нас скорее ради Имени Своего, ибо могучий Спаситель Ты. Благословен Ты, Господи, Спаситель Израилев¹³⁵».

Тысячи человек били себя в грудь сжатой в кулак рукой, выкрикивая: «Ты всесилен вечно, Господи! Ты воскрешаешь мёртвых, Ты велик при спасении… Кто как Ты, о Всесильный, и кто сравняется с Тобою, Царь, умерщвляющий и воскрешающий и дающий возродиться спасению! Ты верен Своему слову – воскресить мёртвых. Благословен Ты, Господи, воскрешающий мёртвых¹³⁶!»

Весь город и все паломники, прибывшие на праздник, вышли встречать Того, кто воскресил Лазаря, слух о чём распространился быстрей, чем с ожившего мертвеца спали погребальные пелены. «А где Лазарь?», – кричала толпа и показывала пальцем: «Вон, вон идет рядом с ослом». – «А на осле кто едет?», – спрашивали несведущие и слышали в ответ: «Христос¹³⁷». «Слава Господу, услышал плач Израиля!». «Явил нам Христа!». «Теперь погоним римлян до моря и за морем найдем и погоним», – и стучали учащенно сердца, и замирали голоса, и на глаза наворачивались слезы от умиления, что не напрасно жизнь прожили…

Узрели!!!

***

Я с трудом воспринимал то, что творилось вокруг меня, мысленно летая вместе с ангелами над землей. В ушах до сих пор стоял шум голосов, когда меня в Вифании собирали в дорогу. «Синар¹³⁸ вот мой возьми, постели на осла», – женщина сняла с себя домотканый набрюшник и отдала апостолам. «Мафорий¹³⁹ очень длинный», – кто-то тряс краями, расшитыми бахромой. – «Пусть свисает, красивей будет». – «Друг, возьми симлу, вчера купил, совсем новая». – «Так некуда класть». – «Под ноги ослу постели». – «Дяденька, вот туника моя, – абсолютно голый мальчик протянул снятую рубашку. – Может, сгодится на что?». – «Да зачтутся тебе дела твои». – «Вот хитон еще». – «А его куда?». – «Туда же, на землю, под копыта». – «Ничего не жалко». – «Свершилось!». – «Пришел!». – «Благословен Ты, Господи, воздвигающий рог спасения».

Сильные и слабые, худые и полные руки стягивали с себя рубахи, халаты, покрывала и передавали стоящим рядом, а те передавали другим. Бардовые, шарлаховые¹⁴⁰, белоснежные, полосатые; льняные, шерстяные, виссонные¹⁴¹; короткие, длинные, подшитые; новые и старые одежды плыли над толпой, двигаясь к центру – туда, где стоял я, купающийся в лучах неожиданно свалившейся на меня славы.

…Покрытый сверкающими одеждами, я шел с гордо поднятой головой, осознавая свое величие. Я – первый в мире Осёл, везущий Мессию, Царя Мира, самого Господа, сошедшего с небес. В мою честь напишут оду, поставят статую или стелу, на которой высекут слова благодарности… Какие – я еще не придумал, но то, что они будут, я не сомневался. Гордыня уже захлестнула меня, закручивая в водоворот самолюбования и самообожания.

Мне казалось, что на моей спине стоит царский трон из слоновой кости со львами из коринфской меди¹⁴², на седалище которого лежат расшитые золотыми нитями бархатные подушки, набитые лебяжьим пухом. На голове моей возлежит диадема, украшенная по кругу драгоценными камнями, между которыми торчали страусиные перья. Мои копыта – из чистого золота, усыпанные бриллиантами, словно небо звездами. Под ногами – не иссушенная земля, покрытая известковым налетом, не пальмовые листья, чавкающие под копытами, а дорога, мощеная мраморными плитами, покрытая коврами. Сам я огромного роста: чуть ли не десяти локтей в холке и столько же от головы до кончика хвоста. Рев, который я издавал, был слышен за Иорданом, в Перее¹⁴³ Антиповой, и даже за Галилейским морем¹⁴⁴, в Кесарии Филипповой. Передо мной идут рабы, несущие серебряное блюдо, на котором лежит огромная морковь – размером с хорошего упитанного быка. А по бокам топает целое стадо симпатичных ослиц, не сводя с меня своих очаровательных глазок…

***

– Разбуди его! – голос принадлежал Саре.

– Эй, осёл, вернись на землю! – Иов щелкнул меня по ушам. Все, кто шел рядом, засмеялись.

Издав протяжное «Иааа», я замотал головой, стараясь прийти в себя и сообразить, где я. Мечты испарились, и сквозь сплошное облако пыли я разглядел ворота, угловую башню и часть храмовой стены облепленной людьми. И еще водоем с блеющими овцами, брошенными своими хозяевами.

Миновав «Овечью купель», мы вошли в пригород и медленно, но неотвратимо приближались к храму. Город гудел. Пыль, поднятая выше крыш, клубилась, застилая полуденное солнце.

Сотни тысячи глаз глядели на въезжающего в Иерусалим, стараясь не пропустить этот торжественный момент. Говорили между собой: «Кто Сей?» И слышали в ответ: «Сей есть Иисус, пророк из Назарета Галилейского». Мысли впитывали сказанное как губка, а губы тут же подхватывали, предавая стоящим сзади: «Имя Его – Бог спасет». «Бог спасет, Бог спасет», – неслось по городу от Рыбных ворот на севере до Навозных ворот на юге, от Ссудных ворот на западе до Конских ворот на востоке.

– Благословенны проклинающие нас! – кричали люди, раздирая одежды.

– Благословенны ненавидящие нас! – женщины кидали цветы. Они взлетали вверх и тут же терялись в густом облаке пыли.

– Молитесь за обижающих и гонящих нас! – кричал здоровяк с кучерявой бородой и точно такими же волосами. Он шел впереди процессии, громогласно призывая всех к покаянию. На нем была красная четырехугольная симла, а у пояса висел меч, рукоятка которого была вырезана из тутового дерева.

– Благословен грядущий во имя Господне! – кричал абсолютно лысый человек с трехдневной щетиной, в подоткнутой за пояс тунике и с суковатой палкой в руке.

– Осанна в вышних¹⁴⁵! – отвечала толпа.

– Благословен Господь Бог Израилев, что посетил народ Свой и сотворил избавление ему, – кричал человек, размахивая витым шофаром, устье которого было отделано серебром. Рог был бараний, и человек время от времени подносил его к губам и выдувал длинные протяжные звуки.

– Мир на небесах и слава в вышних! – чернобородый великан подхватил ребенка, мечущегося возле ног, подбросил на руках и, прижав к груди, чмокнул в лоб.

«Чудеса, – думал я, взирая на ликующую толпу. – Ничего подобного я раньше не видел». Праздничное шествие взбудоражило город, в то время как полагалась провести неделю в подготовке к Пасхе – в посту и молитве…

Учитель поднял руку – и вся толпа замерла, ловя каждое его слово:

– Вот, мы восходим в Иерусалим, и Сын Человеческий предан будет первосвященникам и книжникам, и осудят Его на смерть, и предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и будут бить Его, и оплюют Его, и убьют Его; и в третий день воскреснет¹⁴⁶.

Но люди ничего не поняли и от этого еще больше возликовали. «Осанна в вышних, грядый на небесах!» – толпа загудела, размахивая руками. Ударили в барабаны, бубны, загремели трещотки, завыли трубы и рога. Ученики же его в один голос вскричали: «Благословен Царь, грядущий во имя Господне! Мир на небесах и слава в вышних!», – чем еще больше завели ликующую толпу.

И тут же со стен в ответ раздались сначала нестройные, но потом всё более организованные и слаженные голоса фарисеев. Сложив руки рупором, забравшись на самые зубцы, они закричали: «Учитель! Запрети ученикам Твоим».

Он сказал тихо, но так, что услышали все. И те, кто шел рядом, и те, кто стоял на стенах, башнях, крышах, на окрестных холмах; и приветствующие его, и злобствующие на него.

– Сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют, – глядя на город, Он заплакал. – О, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих¹⁴⁷…

И мы вошли в Иерусалим!

– Сбылось пророчество! – буркнул я, машинально, сам того не замечая, издав тихое ослиное «Иааа…».

И тут произошло то, чего я никак не ожидал. Рука того, кто ехал на мне, легла на мой загривок. От неё исходило необыкновенное тепло. Блаженство разлилось по всему моему телу, проникая до самых кончиков отросшей за зиму шерсти.

Я понял, что нет ничего вечного на земле. Трон из слоновой кости развалился, камни выпали из диадемы, а саму диадему украли воры, расшитые подушки поела моль, а я из великана, попирающего миры, превратился в груду костей…

Уши обвисли, на глаза навернулись слезы. За какое-то мгновение я проникся никчемностью своих мечтаний, всей суетностью земной жизни. Зачем мне богатства, зачем услада, если там, на Небесах, истинная жизнь? Как туда попасть, я не знал, но это знал мой Господин. Я вспомнил слова из псалма, который по ночам пела Сара, и тихо запел, бормоча себе под нос: «Возлюблю тебя, Господи, крепость моя! Господь – твердыня моя и прибежище мое, Избавитель мой, Бог мой, – скала моя; на Него я уповаю; щит мой, рог спасения моего и убежище мое. Призову достопоклоняемого Господа и от врагов моих спасусь¹⁴⁸».

Тут я вздохнул, отчего получил немой укор от Сары в виде её болтающейся из стороны в сторону головы. Но мне было всё равно, что думают обо мне люди. Я сделал свой выбор. Я пойду за Господином моим хоть на край света – хоть в Египет, хоть в Рим, и если надо – приму…

Немного замялся, страшась того, что должен был сказать. Подумал, что Господин милостив и не допустит погибели моей, когда придет час мой. Еще раз вздохнул и выдавил из себя: «…приму смерть за Господина моего». Вспомнил, что еще пела Сара, и тут же зашептал: «И воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих пред очами Его. С милостивым Ты поступаешь милостиво, с мужем искренним – искренно, с чистым – чисто, а с лукавым – по лукавству его, ибо Ты людей угнетенных спасаешь, а очи надменные унижаешь. Ты возжигаешь светильник мой, Господи; Бог мой просвещает тьму мою¹⁴⁹…».

Девятое нисана. День второй (понедельник)

Глава 6. Пилат всемогущий

…ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то всё тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

Евангелие от Матфея, 6:21–23

Откинув льняное покрывало, служившее одеялом, Пилат сел на походной складной кровати, опершись о край постели сильными руками. Сквозь стенки армейской палатки пробивался жидкий свет от нового зарождающегося дня – тридцатого марта года консульства Сервия Гальбы и Луция Корнелия Суллы¹⁵⁰.

Мимо протопал караул, через некоторое время ударили в гонг два раза, извещая, что до конца четвертой стражи¹⁵¹ остался один час; в соседней палатке крякнул петух – и заткнулся, придушенный властной рукой авгура¹⁵².

Префект улыбнулся и встал.

Ветерок от его движений качнул тонкую ажурную занавеску, за которой спала его жена, закутавшись с головой в покрывало от назойливых мух. Клавдия лежала, уткнувшись лицом в подушку, приткнутую к резной спинке походного дивана. Их дочь спала в соседней палатке.

Стараясь не шуметь, Пилат откинул полог и вышел. Возле входа его уже ждал раб с подносом, на котором стояли кувшин с водой; мраморная вазочка с зубным порошком из соды, смешанной с медом и приправленной кориандром; флакон из темного стекла с душистой липовой водой для полоскания рта; чистое полотенце, оливковое мыло, кисточки для зубов и палочки для чистки ушей.

Не останавливаясь, префект прошел мимо раба, зашел за палатку, встал лицом к восходящему солнцу и, задрав тунику, принялся орошать иссохшую землю, одновременно наблюдая за легионерами, назначенными собирать хворост и выходящими из лагеря в сопровождении кавалерийской турмы. Сзади, утопая в клубах белой пыли и подпрыгивая на колдобинах, ехала повозка, груженая пронумерованными топорами.

***

Пилату было за пятьдесят. Крепкого телосложения, чуть выше среднего роста, с огромной копной черных, вьющихся волос на голове. Левую половину лба украшал бледно-розовый шрам, протянувшийся от виска до переносицы параллельно брови. Обстоятельства, при которых он был получен, не вызывали у Пилата радостных воспоминаний: гордится было нечем, и этой темы он старался не касаться.

Весьма способный и толковый администратор, на третьем году своего правления, в консульство Фуфия и Рубелия¹⁵³, будучи еще прокуратором, он здорово прогнулся перед Тиберием. В день рождения Августа¹⁵⁴ он приказал внести в Иерусалимский храм щиты с надписями «Тиберий Кесарь» и с изображением священного литууса¹⁵⁵, чем поверг иудеев в неописуемый ужас. О последствиях до сих пор шепчутся по всей провинции, пересказывая, как, встав на колени, иудеи обнажили шеи, вскричав, что скорее дадут себя убить‚ чем переступят закон. Он убил бы их всех за то, что они отвергли императора, или император, любивший повторять: «Преступление против Августа – преступление против Рима», – убил бы его.

Но Пилат не был бы Пилатом и не просидел бы в кресле наместника и года, если бы не обладал одним редким даром – сообразительностью. Выслушав вопящих евреев, прокуратор приказал солдатам задвинуть мечи в ножны и вынести сигны¹⁵⁶ из храма. Радости евреев не было предела: они думали, что своей стойкостью – поставили «варвара» на место.

Как они ошибались…

Через три дня из Кесарии Палестинской на остров Капри¹⁵⁷ ушла триера¹⁵⁸ с посыльным, который вез две восковые таблички. На первой рукой Пилата было описано всё, что произошло в храме, а на второй – предложение, как наказать иудеев.

Тиберий обладал феноменальной памятью на всевозможные мелочи, был щепетильным и злопамятным. Годами мог сдерживать свой гнев, плетя паутину, в которую тот, для кого она плелась, в конце концов попадал. Будучи еще квестором¹⁵⁹, Пилат стал свидетелем разговора между Помпеем Макром и Тиберием. На вопрос претора, привлекать ли к суду за оскорбление величества, император, сжав губы, процедил: «Законы должны исполняться». И исполнял он их с крайней жестокостью.

Ответ от императора пришел в день декабрьской иды¹⁶⁰ в консульство всё тех же Фуфия и Рубелия.

Тиберий Цезарь Август приветствует Пилата.

Всё, что я о них ранее слышал, достойно осуждения. Всё, что ты о них сказал, достойно смерти. Но смерть будет им в радость. Не дай им повода возрадоваться, вознеся себя выше императора, а Иерусалим – более Рима. Сделай как ты сказал – и мы посмеемся над ними.

P. S.

Если я получу хоть одно письмо с жалобой на тебя, я возвеличу тебя.

Получив письмо, Пилат рьяно взялся за дело. Уже через месяц на всех базарах Иудеи в обороте была лепта с изображением всё того же литууса и надписи Tiвeрiоy Каiсарос¹⁶¹. Все монеты, которые выпускались до этого, чеканились в духе еврейских традиций: с венками, колосьями и пальмами. То, что сотворил Пилат, шло вразрез с иудейской верой. Как говорили евреи, «и был плачь по всей стране и скрежет зубов от бессилия». Деньги есть деньги. Языческий символ жег руки, опустошал души, но наполнял карманы благочестивых евреев богатством. И чем языческих кругляков было больше, тем быстрее забывал иудей о своем обете, данном Богу.

В марте Пилат стал префектом, поднявшись на предпоследнюю ступеньку, отделявшую его от долгожданной пурпурной полосы¹⁶² на собственной тунике. Вместе с благосклонностью Тиберия он получил неограниченную власть – казнить и миловать.

***

Приведя себя в порядок, префект вошел в авгурал – импровизированное святилище, устраиваемое в условиях походной жизни в отдельной палатке, справа от палатки наместника. Заспанный жрец стоял, покачиваясь, между двух статуй: Меркурия и Венеры. На жертвеннике дымились угли, а в углу на бронзовой чаше лежал петух – тот самый, что не дал авгуру спать.

– Ты хочешь сказать, что мы сегодня остались без ауспиции¹⁶³?

– У меня есть голубь, – вяло сказал предсказатель, сетуя на то, что наместник заметил дохлого петуха.

– Умываясь, я видел коршуна, который кружил над горой. Не думаю, что, выпустив голубя, ты не накормишь его.

– Боги милостивы. Если ему суждено стать добычей коршуна – это плохой знак, а если суждено спастись – это хороший знак.

– Смотря для кого. Лично для коршуна голубь в небе – это хороший знак, – Префект развернулся и вышел из палатки, слыша, как за спиной обиженно засопел авгур.

В тот момент, когда Пилат откидывал полог, запели сигнальные трубы и лагерь наполнился приветствиями – обязательная процедура как неотъемлемая часть римского устава. Солдаты группами ходили по палаткам, приветствуя младших офицеров, те в свою очередь шли к центурионам, центурионы приветствовали трибунов, а последние искали легата, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. В данном случае легатом был Пилат, который с удовольствием принимал сыпавшиеся со всех сторон здравницы.

Золотой диск поднялся над горизонтом, светя прямо в глаза. Римский лагерь был разбит у подножия Скопуса¹⁶⁴ – горы на северо-западной окраине Иерусалима. С её уступов открывался величественный вид на город, белоснежный храм в окружении мраморных колоннад и виднеющуюся в дымке трехглавую Масличную гору.

«Поспешай медленно», – любил повторять Пилат слова Августа¹⁶⁵ – своего кумира и почитателя. Цитировал он его изречения на каждом углу, но делал это мысленно, не показывая своего почтения к давно умершему императору, чтобы не вызвать ярость того, кому был обязан префектурой. Тиберий не любил отчима, и всякое напоминание о нем вызывало злобу, а всякое сравнение – ярость.

Исходя из данного выражения, пятый префект Иудеи не торопился въехать в «столицу¹⁶⁶» своей провинции. Сказать, что он не любил Иерусалим, – значит не сказать ничего: он этот город ненавидел. Утомляли нескончаемая суета, вечно палящее солнце, известковые плоскогорья и пронырливые, дотошные евреи, сующие нос везде, где можно. Жители этого города были неуправляемы, вспыльчивы, набожны и фанатичны. Они продавали и покупали всё и всех, учили и воспитывали всё и всех и презирали всё и всех, даже себе подобных.

Вдобавок ко всему они не умели или не хотели признавать себя виноватыми, что порождало многочисленные конфликты. Считая себя всегда правыми, иудеи были заносчивы и нетерпеливы. Сначала дали ему деньги на строительство водопровода, а потом, когда рухнула Силоамская башня¹⁶⁷ и погребла под собой восемнадцать каменщиков, обвинили его в том, что он самолично взял корбан¹⁶⁸ из храмовой казны и этим навлек беду на город, вызвав своим святотатством Божий гнев.

«Если у криворукого родится криворукий, то прежде всего винят отца, а не соседа», – сказал он им, прежде чем отдал приказ солдатам бить палками иудеев, которые поносили и его, и императора. Поколотили немногих, больше было задавленных от скученности и неуправляемости толпы. «Дубина в руке солдата была им наукой. А то что, учась, подавилось множество людей, так это от их тяги к знаниям», – писал он императору, защищаясь от нападок иудеев, обвинявших его в жестокости и неуважении их законов. Ответ не замедлил прийти: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись».

В храме три раза протрубили в рог, извещая жителей города и бесчисленные толпы паломников, ночевавших вокруг города, об открытие ворот. Приближалась Пасха, и каждый правоверный иудей обязан был войти в храм и вознести жертву Богу Израиля.

Не успели стихнуть шофары, как огромные гурты и отары скота в тучах пыли и осоловевших от крови оводов мыча, блея и ревя потянулись к городу по окрестным дорогам, чтобы стать Пасхальными агнцами и быть закланными после полудня в четырнадцатый день нисана. Караваны верблюдов и ослов, груженые всем чем можно, беспрерывным потоком потекли в город, расплываясь по узким улочкам. Город заволновался и загудел, напоминая растревоженный пчелиный улей.

Стук колес по камням вернул Пилата к действительности. Уступив дорогу водовозу, спешащему к дымящейся кухне, префект прошел мимо своей палатки, куда одна за другой запархивали стройные рабыни, и направился к раскидистому платану, в тени которого уже стоял стол, окруженный диванами. Завтракать должны были трое: Пилат, Клавдия и Петроний – командующий когортой римлян, расквартированной в претории. Все остальные могли лишь ожидать, мечтая, когда префект соизволит позвать их к столу. Это правило не распространялось лишь на двух людей: Ирода Антипу¹⁶⁹ – тетрарха Галилеи и Пиреи – и Помпония Флакка – наместника Сирии, куда входила Иудейская провинция. Ирода он ждал после обеда, а Флакк был далеко – в своей благоухающей Антиохии, под охраной двух легионов.

За завтраком надо было решить, покинуть лагерь до захода солнца или задержаться еще на сутки. Сегодня был день Луны, а завтра – Марса, весьма несчастливый день. Во вторник не совершали жертвоприношений, не отправлялись в путешествие и не женились. Он не очень верил во все эти приметы, но должность обязывала соблюдать хотя бы минимум почтения и приличия к богам, праздниками и приметам.

Рассудив, что новостей, привезенных Петронием и Иродом, хватит, чтобы принять решение, Пилат прилег на диван, сказав рабу, чтобы тот подал ему легкого вина и ящик с почтой, полученной из Рима.

***

Вскрыв печать, префект нашел в ящичке три восковых таблички, свиток пергамента, перевязанный кожаным шнурком, и маленький деревянный скребок для удаления воска. Почта была от Луциния – брата его жены. Пергамент содержал подробное описание Иудеи, а письма – одно пояснения к пергаменту, второе – последние новости из Рима, а третье – к жене Пилата от жены Луциния.

Письмо для Клавдии он пробежал глазами и отложил в сторону: муж должен знать, о чем думает его жена, о чем ей пишут и что пишет она. В империи стало неспокойно, и его обязанность – знать, о чем шепчутся не только квесторы.

На комментариях задержался чуть дольше, наслаждаясь мягкостью слога, каким писал Луциний: «Посылаю тебе выдержки из Страбоновой «Географии». Как ты и просил, я упорядочил некоторые его сочинения и систематизировал всё, что он написал об иудеях и их стране. Сведений немного, но живость языка, которым великолепный Страбон изложил свою «Географию», доставит тебе явное удовольствие от прочитанного». Пилат покосился на пергамент и, преодолев тягу к знаниям, взял в руки письмо с новостями.

Луциний Пилату – приветствую!

Рим погряз в разврате, во всём подражая островитянину¹⁷⁰. Доносы, казни, извращения поглотили великий город. Нет дня, когда наш принцепс думал бы о государстве более, чем о своих похотях. Поговаривают, что он завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата, где собранные отовсюду девочки и мальчики…

Дальше Пилат не стал читать. Вынул из сундучка скребок и одним движением счистил всё, что там было написано. Как говорится, береженого боги берегут. Сменив позу с лежачей на сидячую, префект сдул с таблички восковую стружку и втоптал её ногой в белую известковую пыль, покрывающую окрестности гор, одновременно думая от том, что не все Прокулы плохо кончили, но Луцинию точно не сносить головы за его длинный язык.

С некоторых пор префект Иудеи стал осторожным, малопьющим и неболтливым. Причина крылась в том, что человек, который подвинул¹⁷¹ ему под зад кресло прокуратора, – префект преторианской гвардии, консул Луций Элий Сеян¹⁷² – был обвинен в измене, арестован и казнен. В ходе следствия выяснились такие подробности, о которых страшно было помыслить, не то что сделать. Тот, кому доверял Тиберий, отравил Друза – сына Тиберия. Для этой цели Сеян развратил Левиллу, жену Друза и невестку Тиберия. Пообещав на ней жениться, уговорил, чтобы та ежедневно подмешивала своему мужу в пищу яд. Когда всё вскрылось Цезарь приказал казнить Сеяна и его детей, заморить голодом Левиллу и взять под стражу Апикату – первую жену Сеяна, но та, страшась пыток, опередила преторианцев, посланных за ней, и покончила с собой.

Тетива была спущена…

Империя заходила ходуном, захлебываясь в крови консулов, преторов и легатов. Дня не проходило без казни, будь то праздник или заповедный день¹⁷³. Обвинителям, а часто и свидетелям назначались любые награды. Конфисковывались имения, отбирались рабы, вывозилась мебель, уводился скот – всё шло в оплату услуг доносителя, ибо никакому доносу не отказывали в доверии.

Префект взял со стола серебряный кубок, наполненный вином, посмотрел на раба, стоявшего недалеко от платана, и одними веками подозвал к себе. Словно молния, метнулся раб к столу, выхватывая из-за пояса деревянную чашку. Мгновение – и струя вина ударила по дну чаши, заливая края темно-бордовым творением Бахуса¹⁷⁴. Пилат вздохнул и засопел, ожидая, когда раб допьет вино. Слуга допил и склонился в поклоне, прижав чашу к груди.

– Налей и иди, – Пилат лег на диван, думая о превратностях судьбы. У Сеяна было всё, что нужно человеку для счастья: слава, золото, рабы, имения, приносящие в год более ста миллионов сестерций¹⁷⁵. И это притом, что еще Август установил имущественный ценз для сенаторов в миллион, а для всадников – в четыреста тысяч сестерций. Сам виноват. Жалко было только Элию Юниллу, одиннадцатилетнюю дочь Сеяна. Старинный обычай запрещал убивать девственниц, и её отдали палачу, который надругался над ней, растлив, после чего девочку задушили удавкой, а труп выбросили на Гемонии¹⁷⁶.

– О времена, о нравы¹⁷⁷! – сказал он вслух, наслаждаясь терпким вкусом фалернского вина, привезенного из Рима.

Глава 7. Притча о неразумной смоковнице

Иерусалим! Иерусалим! избивающий пророков и камнями побивающий посланных к тебе! сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья, и вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст. Сказываю же вам, что вы не увидите Меня, пока не придет время, когда скажете: благословен Грядый во имя Господне!

Евангелие от Луки, 13:34–35

Скажу вам как на духу: я не спал всю ночь. Только вздыхал громко и протяжно, не давая уснуть скотам во дворе и людям в доме…

Светильник в горнице задули под утро. Не знаю, о чём они там шептались, но я бы на их месте тоже не заснул. Слишком много чего произошло за один день, слишком сильно было потрясение людское, слишком велико было искушение сказать: «Я видел Мессию, входящего в Иерусалим. Я открывал городские ворота, впуская Праведника в город Святой. Я играл на свирели, видя Спасителя, озирающего царство Свое. Я шел одесную¹⁷⁸ от Судии Небесного. Я касался одежд Царя Иудейского», «Я… я… я…» – только и могли говорить люди, хвастаясь друг перед другом.

Я тоже там был. И вообще, это я ввез Его в Иерусалим, а потом в Храм, чем привел книжников и фарисеев в неописуемый ужас. Так-то.

«Уймись, Хамарин, – пронеслось в голове. – Что ты творишь, о чем ты думаешь? Разве забыл, что говорил Господин твой: «Так будут последние первыми и первые последними, ибо много званых, а мало избранных¹⁷⁹»?

Я покрутил головой, разминая затекшую шею, и переступил с ноги на ногу. Деревянный настил скрипнул, издав протяжное «уиии». От страха я сжался, одновременно прикрыв глаза, прикидываясь спящим. Но никто не вышел из дома, никто не слетел с насеста: всё было тихо и мирно, за исключением трещащих без умолку цикад.

«Разве тебе это нужно, разве этого ты хотел?», – в битву за мою совесть вступил внутренний голос. – «Да, вроде нет». – «Вот и правильно, зачем тебе это?» – «Ну не знаю – может, чтобы важничать?» – где-то в глубине души вспыхнул и погас костер тщеславия. – «Перед кем – пред такими же ослами, как и ты?». Я дернул ушами, не зная, что ответить, и засопел обижено. «Перед курами, баранами, козлами – перед кем? – продолжал бичевать меня голос. – Перед кем ты собрался пыжиться и надувать щеки? Может, перед псами, свиньями или лошадьми? Обернись вокруг себя, посмотри: ты такой же, как все. Ты – скот Божий».

«Я скот Божий?! Я скот Божий!», – искра божественного света внезапно осветила мой затуманенный мозг. Кажется, я нащупал ту путеводную нить, которая приведет меня к Господину. Я буду самым смиренным скотом в его стаде. Почему я подумал, что он пастух, я не знаю… Мне так показалось. Мне так хотелось. Люди – те же овцы, только двуногие. И чем я дольше думал, тем больше в этом утверждался. Он – Пастырь, пасущий свое стадо: куда он – туда и я, что велит – то и сделаю, как скажет – так и будет.

Свежие мысли сбили с меня спесь и чванливость. «Ух!», – я выдохнул, выпуская из себя злых духов, и тут же сомкнул рот, удерживая дыхание, чтобы духи не вернулись. Подождал некоторое время и открыл глаза.

Появление в жизни цели ничего не изменило: я был всё в том же загоне, всё в том же дворе возле дома Симона-горшечника. Как говорила моя Атнат, «чтобы хорошо поесть, надо хорошо поработать, а чтобы что-то изменить – надо родиться человеком, потому что только у людей есть право выбора».

«И у ослов», – впервые в своей жизни я был упрям как никогда. С первыми звуками шофара, опережающего крик петуха, я вышел на улицу и потопал к дому Лазаря, мысленно повторяя то, что я хотел сказать Господину: что ни на шаг не отстану, ни на минуту не оставлю, ни слова не упущу. Это была моя жертва Хозяину. Я не представлял, что буду делать, когда он будет в доме, в храме или в синагоге, когда из-за скопления людей я не смогу протиснуться к нему, но я твердо знал: я буду ему верным слугой.

На улице было свежо, темно и тихо.

Мысли носились в моей ослиной голове, словно пчелы, обкуренные пасечником. Разбушевавшийся не на шутку рой готов был сорвать крышку черепа и унести её за Кедрон. Огромным усилием воли я подавлял в себе всё, что касалось алчности, гордыни, некой избранности, возложенной на меня особой миссии по спасению народа израильского. От необузданной фантазии закружилась голова и некогда рассыпавшийся на части трон, словно призрак, восстал из мрака ночи. Возник передо мной темным пятном, протягивая ко мне свои крючковатые руки с огромными растопыренными пальцами. Трон смотрел на меня своими расширенными зрачками, говоря: «Посиди на мне, Хамарин, отдохни», – и шептал в такт шевелящимся рукам что-то типа «ши-ши-ши»…

– Трон, ты живой?

– А ты как думал?

– Ух ты! Здорово-то как!

– А вот так! – он взял и ткнул мне пальцем в глаз.

– Ай, ты что дерешься, трон! – я заморгал, стараясь унять боль.

– Я не трон, дурень, раскрой глаза.

– Кто же ты? – я старался как можно быстрей избавиться от искр, мерцающих передо мной, чтобы посмотреть, с кем это я разговариваю. – Дерево?

Пелена спала с глаз.

Передо мной красовался ствол в форме изогнутой седловины с торчащими во все стороны растопыренными, крючковатыми ветвями. Я стоял на склоне горы возле буйно разросшейся смоковницы, не понимая, как я сюда попал. Огромная крона, покрытая листвой, шумела на ветру: «Ши-ши-ши». Листочки дрожали на ветру в ожидании солнечных лучей, которые уже перескочили через макушку Масличной горы и бежали вниз по склону, догоняя группу людей, не спеша идущих в мою сторону.

***

Это Он…

Он вернулся за мной. Он не забыл меня. Да и кто забудет такого красавца, скакуна, умницу, да и просто симпатичного ослика с дымчатой шерсткой и необычно выразительным умным взглядом! Я топнул ногой, мотая гривой. Кажется, меня опять понесло…

Всё, стоп, тормози, Хамарин. Не за этим ты сюда пришел, точнее тебя привели. Кто привел и зачем, я промолчу – из скромности. Я посмотрел на человека в белом хитоне и прошептал: «Господин, если слышишь меня, пошли мне знамение!»

Вытянул шею, навострил уши и стал ждать.

За Ним шли Его ученики, ученики учеников, мужчины, женщины, старики, дети; одних несли, других вели, а в основном все шли сами. По-родственному, галдя и суетясь, дружная толпа веером спускалась с горы, радуясь еще одному дню, проведенному с моим Господином. Людей было немного – не столько, сколько вчера, но достаточно, чтобы сказать: не меньше чем домов в Вифании и Виффагии.

По мере того как люди подходили, я стал слышать голоса, различать слова, обрывки речи, и наконец до меня донеслось: «Вспомните, как в пределах Далмануфских¹⁸⁰ подступили книжники и фарисеи, искушая: «Учитель! хотелось бы нам видеть от Тебя знамение¹⁸¹». Сказано было им тогда: «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему¹⁸²…».

Ветер рванул крону – и дерево зашелестело, издавая свое привычное «ши-ши-ши». За этим «ши-ши-ши» я не расслышал, что было дальше.

Но и услышанного хватило сполна.

«Знамение не дастся ему», – повторил я и, пятясь задом, сполз в канаву, заполненную густым вонючим илом, перемешанным с землей, сучьями и мятой прошлогодней листвой. Такие промоины всегда образовывались ранней весной. Обильные дожди в месяц адар¹⁸³ порождали множество ручьев, которые точили землю, наполняя промоины всем тем, что приносили с западных склонов. Всё это пахло сыростью, грибами и плесенью. Ноги до половины увязли в топкой холодной массе, не давая возможности быстро выбраться и поскакать навстречу Хозяину. Я посмотрел на себя и обомлел: черные ноги, перепачканное брюхо, бока, забрызганные точками грязи… Ну не свинья? Нет, в таком виде я не мог предстать перед Господином. Я лег на брюхо и притих, дыша через раз. С каждым мгновением я всё четче и четче слышал голоса и топот ног.

Люди подошли и остановились возле дерева.

«Посмотри, Учитель, вот, смоковница покрытая листвой, а те, что мы прежде видели, были голые. Поищем плоды на ней», – голос был молодой, но не звонкий – не такой, как у Иова, с баском, а какой-то певучий. Не видя юноши, я мог бы сказать, что ему около двадцати. Хотел выглянуть, чтобы проверить свои догадки, но ил противно чавкнул, не желая меня отпускать.

«Дивное дело… Идет месяц первых плодов, а плодов нет, – вновь зазвучал тот же голос, что предлагал поискать плодов. «Да не будет же впредь от тебя плода вовек». Я узнал голос. О чем сказал мой Господин, я не понял. Не видя говорящих, я мог только догадываться, что там делается и о чём идет речь.

«Оооо…, – возглас всеобщего удивления прокатился по склону. Учитель, посмотри, смоковница засохла» – сказал кто-то – и тень говорившего легла на меня. Я задрал голову, разглядывая фигуру, закрывшую мне свет. Человек стоял ко мне спиной, но я сразу узнал его – тот самый кучерявый здоровяк с мечом, что вчера кричал: «Молитесь за обижающих и гонящих нас!». Кажется, его зовут Петр… или Симон? Я запутался… или меня специально запутали те, кто называл его то Петром, то Симоном. Надо будет спросить у Атнат, кто он – «камень» или «слышащий». Наверно, все-таки камень: ишь какой мощный.

«Истинно говорю вам, если будете иметь веру и не усомнитесь, не только сделаете то, что сделано со смоковницею, но если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, – будет; и всё, чего ни попросите в молитве с верою, получите¹⁸⁴».

Так, одновременно строго спрашивая и нежно лаская, мог говорить только мой Господин.

«За кого почитаете Меня?» – спросил Он. «Ты – Христос, Сын Бога Живаго», – тень качнулась, склоняя голову в поклоне. «Блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах; и Я говорю тебе: ты – Петр¹⁸⁵, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и дам тебе ключи Царства Небесного: и что свяжешь на земле, то будет связано на небесах, и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах¹⁸⁶».

Все-таки он «камень».

И тут же я вспомнил притчу про дом на камнях, услышанную в прошлом году. На праздник Кущей¹⁸⁷ приходил к Симону родственник издалека и, сев под пальмой, постоянно озираясь, стал рассказывать горшечнику, что творится у них в Галилее. В какой-то момент родственник отхлебнул вина и, притянув Симона за шею, зашептал ему в самое ухо: «И говорит тогда пророк сей: «Что вы зовете Меня: Господи! Господи! – и не делаете того, что Я говорю? Всякий, приходящий ко Мне и слушающий слова Мои и исполняющий их, скажу вам, кому подобен. Он подобен человеку, строящему дом, который копал, углубился и положил основание на камне; почему, когда случилось наводнение и вода напёрла на этот дом, то не могла поколебать его, потому что он основан был на камне. А слушающий и не исполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который, когда напёрла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было великое¹⁸⁸».

Больше всего мне понравилось про слушающих и исполняющих – подобных строителям, что на камне возводят дом свой.

Пока я копался в памяти, разбирая вспоминая, – прослушал всё, что было сказано возле смоковницы. Голоса удалялись, и пришлось сильно напрячься, чтобы расслышать, что рассказывал мой Господин: «…некто имел в винограднике своем посаженную смоковницу, и пришел искать плода на ней, и не нашел; и сказал виноградарю: вот, я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и землю занимает? Но он сказал ему в ответ: господин! оставь ее и на этот год, пока я окопаю ее и обложу навозом, – не принесет ли плода; если же нет, то в следующий год срубишь её¹⁸⁹».

Люди ушли, и я остался один.

«Пора вылезать!» – решил я и стал выбираться из липкой вонючей каши. Но не тут-то было: все попытки залезть наверх обрекались на провал. Копыта буксовали по мокрому склону, и я все время падал на брюхо, сползая в канаву. Даже куста не было, чтобы я мог зацепиться за него зубами и вытянуть себя из болота. Так и барахтался, пока не выбился из сил.

Кажется, я капитально влип…

Я робко позвал: «Иаа…» Постоял, прислушиваясь, в надежде что меня услышат. Ни звука. Прочистил горло и крикнул: «Иа!», – и тут же чуть громче: «Иа-иа!». И наконец заорал во все горло: «Иаааа!..». Ответом мне была идеальная тишина: даже смоковница не шелестела.

«Надо было раньше кричать, когда здесь люди стояли, кинули бы веревку на шею и вытянули», – внутренний голос, как всегда, был прав. – «Прости! Я оробел». – «Оробел он! Давай вон вниз по канаве». – «А зачем по канаве-то идти?» – «Дурак ты, осёл. Вниз, не вверх. Навались грудью и греби копытами, как веслами: авось к вечеру дойдешь до Кедрона. Там и помоешься».

***

Все-таки я вернулся, чтобы посмотреть, что произошло со смоковницей. Как говорил мой дед, которого я никогда не видел, любопытство – не порок, а черта нашего ослиного характера. На дерево, некогда украшенное пышной шевелюрой, страшно было смотреть. Те листочки, что шептали мне «ши-ши-ши», теперь издавали сухой треск, рассыпаясь и опадая от малейшего дуновения ветерка. Белый ствол с ввалившейся, рассохшейся седловиной и высохшими ветвями был похож на обглоданный скелет. Под деревом лежала его крона, которая таяла на глазах, разносимая по долине ветром.

«В чём же ты провинилась, неразумная смоковница?» Дерево молчало… издавая душераздирающий хруст. Его жизнь была закончена, я это знал, поэтому оно и молчало. Я вздохнул тяжело и протяжно.

– Грустишь?

От неожиданности я шарахнулся в сторону, косясь на канаву. Рядом со мной стоял Иов, неслышно подошедший и вставший рядом. На плече у него был топор, только что купленный на рынке в Иерусалиме. Гадоль со всего размаха всадил топор в безжизненный ствол.

– Посторонись, – он отодвинул меня от дерева, снял плащ, подаренный ему Сарой, подоткнул тунику за пояс, поплевал на руки и выдернул топор. – Пока я буду рубить, я расскажу тебе кое-что… Ты же у нас осёл ученый, всё понимаешь, всё знаешь, только не говоришь. А спросить хочешь – ведь так? – Иов посмотрел на меня и подмигнул.

Скрываться было бессмысленно, и я кивнул.

– Я так и знал… Когда я первый раз тебя увидел – стоящего под пальмой, свернувшего уши вместе с шеей в сторону вечно празднословящего левита, – еще тогда у меня зародились подозрения о твоих особенностях, – Иов размахнулся и рубанул дерево. Хрясь!.. Лезвие наполовину вошло в ствол, высекая щепки и гулкое эхо. – Итак! Слушай и не говори, что не слышал: «Никто не восходил на небо, как только сшедший с небес Сын Человеческий, сущий на небесах. И как Моисей вознес змию в пустыне¹⁹⁰, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него. Верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден, потому что не уверовал во имя Единородного Сына Божия¹⁹¹».

И тут до меня дошло. Хозяин виноградника – человек в белых одеждах. Иов говорил и говорил, но я уже не слушал его. Я понял, что имел в виду Господин мой, когда сказал: «Вот я третий год прихожу искать плода на этой смоковнице и не нахожу; сруби ее: на что она и землю занимает?»

Смоковница – и есть народ Израиля…

Три года прошло, а плодов нет. Три года он приходил в Иерусалим, три года учил, наставлял, проповедовал, исцелял, воскрешал – и всё напрасно. Как торговали в храме, так и торгуют; как сжигали жертвы, так и сжигают; как презирали неверных, так и презирают. Не дало плодов древо Иудино, не захотел Иерусалим принять Пророка. Затаил на него зло и стал собирать камни, чтобы побить его.

А Иов вторил мне, вгоняя лезвие всё дальше и дальше в ствол дерева. Вбивая слова в приговор народу Израиля: «Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы; ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы, а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны¹⁹²».

Стучал и стучал топор, вгрызаясь всё глубже и глубже в дерево. А я стоял и считал. Раз, два, три… тридцать три удара по дереву насчитал я, прежде чем смоковница затрещала и рухнула на землю. Интересно, чему соответствует это число? Мог бы говорить – спросил бы у Иова, а лучше у Господина моего, он-то уж точно знает.

Гадоль выпрямился и вытер струящийся по щекам пот.

– Вот и всё, Хамарин. Осталось попилить на дрова – и в печь. Только и проку, что свет и тепло.

«Свет – для заблудших, тепло – для озябших».

Это не я. Я этого не говорил! Я посмотрел на Иова – он тоже молчал, разминая уставшие руки и сосредоточив взгляд на поваленном дереве.

Но кто-то же это сказал?.

Глава 8. Петроний и Никодим

И вошел Иисус в храм Божий, и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано: «дом Мой домом молитвы наречется»; а вы сделали его вертепом разбойников. И приступили к Нему в храме слепые и хромые, и Он исцелил их. Видев же первосвященники и книжники чудеса, которые Он сотворил, и детей, восклицающих в храме и говорящих: «осанна Сыну Давидову!» – вознегодовали…

Евангелие от Матфея, 21:12–13

Петроний уже сидел на коне, когда протяжный звук шофара заставил его повернуть голову в сторону южной стены¹⁹³. За стеной располагался ров, склоны которого были выложены отшлифованными плитами. Противоположная сторона рва относилась к Мориа¹⁹⁴ – священной горе, вершину которого занимал Иерусалимский Храм и всё, что его окружало: стены, колоннады, синагоги, колодцы, дворы, жертвенники, склады, погреба и многое другое, дававшее жизнь храму. Протяжный звук нарастал, беря всё выше и выше – требуя немедленного вмешательства.

– Что там у них? – крикнул командир солдату, стоящему на стене.

– Я не пойму… – легионер перегнулся через зубцы, стараясь разглядеть, что происходит в храме.

Стены цитадели были на двадцать локтей выше храмовых, и всё, что творилось от Овечьих ворот до Давидова городка, просматривалось как на ладони.

– Солдат, не молчи, или я прикажу кормить тебя ячменем¹⁹⁵!

Шофар в последний раз взывал и резко замолк, как будто рог отняли у трубящего. И только сейчас в претории услышали, как кричат люди: истошно, с надрывом. Так обычно вопят торговцы, увидев, что их обокрали.

Петроний в нетерпении потеребил уздечку. Гнедой жеребец воспринял это как команду – мол, сейчас поедем, – но толчка коленями в ребра не было, и он продолжал терпеливо стоять, передергивая ушами.

Легионер оперся на крепостной зубец.

– Там толчея какая-то. Кажется, кто-то валит столы… – солдат замолк, всматриваясь в суету, возникшую на внешнем дворе. – Командир! – солдат повернулся к Петронию и растерянно развел руками. – Он выгоняет их из храма!

– Кого выгоняет? – Петроний потерял терпение и спрыгнул с лошади.

– Торговцев.

– Торговцев?! – удивлению центруриона не было придела. Кто тот человек, который осмелился поднять руку на менял из числа левитов? Кто посмел выгнать торговцев скотом, дававшим мзду левитам? Кто выпустил голубей, пойманных учениками левитов? Кто мог опрокинуть ящик с подношениями, за которыми следили левиты?

Только самоубийца.

Сей человек не мог быть человеком. Ибо каждый знал, даже римляне, что торговцы в храме так же неприкосновенны, как и священники в Иерусалиме.

Центурион, задрал голову, с удивлением взирая на взлетающих в небо птиц. С каждым стуком деревянного колеса, подающего воду в преторию, пернатых становилось всё больше и больше. И тут раздалось то, что Петроний не ожидал услышать: стройные, звонкие голоса вскричали: «Осанна в вышних!» – и запели. Он слышал эту песню вчера, когда весь город был в движении, встречая человека, въезжающую в город на своем осле.

«Он вернулся, чтобы устроить беспорядки», – мелькнула мысль. Ни ему – тысяченачальнику Иерусалима, смотрящему за порядком, ни первосвященникам, ни тем более префекту, к которому он был зван на завтрак, проблемы были не нужны. Особенно накануне Пасхи.

– Первая когорта¹⁹⁶, за мной, кавалерии встать у Соломоновых ворот¹⁹⁷. Лучники – на стены, – не раздумывая, центурион вбежал в юго-восточную башню, нырнул под сводчатую арку и понесся вверх, прыгая через ступеньку. Сзади, цепляясь щитами и древками копий за ступени, загрохотало три сотни пар ног. Бег вверх, по узкому извилистому коридору, был изнурителен. Легионеры тяжело дышали и не сдерживая проклятий, обильно сыпали их на головы иудеев, устроивших ни свет ни заря переполох в храме. Воины старались не отставать от длинноногого Петрония, прозванного за свою скорость «червос»¹⁹⁸, что значит олень.

Двадцать пять ступеней до площадки, поворот налево – и еще двадцать пять до следующей площадки… Прежде чем добраться до калитки, выводящей из башни, пришлось пробежать шесть поворотов, полируя каменную кладку бронзовыми щитами. Толкнув кованую дверь, центурион первым выскочил на навесную галерею, соединяющую крепость и Храм. Тяжелый арочный мост из серого камня висел в воздухе: он словно парил, цепляясь выступами камней за края стен. Внизу темным провалом зиял ров, на дне которого журчали зловония, стекая по водостокам с городских предместий.

– Шаг не равнять, – крикнул Петроний, боясь, что мост может войти в резонанс и развалиться, похоронив под собой целую когорту солдат. – Во двор не спускаться, встать между колонн, – центурион махнул рукой и побежал по мосту, потом вниз по ступеням, выводящим сразу во внешний двор.

Легионеры, словно хвост змеи, сделали всё то же самое – и через некоторое время замыкающий вбежал под своды великолепной колоннады.

Все галереи в этой части храмового двора были двойные, а колонны, высеченные из цельного куска белоснежного мрамора, имели высоту в двадцать пять локтей. На столбах покоилась крыша из кедрового дерева, обшитая золотыми листами. Ширина каждой галереи достигала тридцати локтей, и длинна исчислялась шестью стадиями. Открытые места храмового двора были вымощены разноцветной мозаикой.

С башен претории храм представлял собой три квадрата, входящих друг в друга, словно три чаши, надетые одна на другую: малая, средняя и большая. Малой чашей был храм, средней – двор израильтян, а самой большой – внешний двор, или, как его называли евреи, «двор язычников».

Между первым и вторым освященным местом тянулась изящно отделанная каменная ограда вышиной в три локтя. На ней через одинаковые промежутки стояли столбы, на которых на греческом и римском языках был написан закон очищения, гласивший, что под страхом смерти чужаку нельзя вступать в святилище.

Петроний взмахнул рукой – и солдаты, подчиняясь команде, встали вдоль южной и северной колоннады: сдвинув щиты, плечом к плечу, в одну линию. Ощетинившись копьями, железная змея охватила Храм, сжав его, словно клещами, с двух сторон.

То, что увидел центурион, ничуть не покоробило его жестокое, закаленное войной сердце. Скорее рассмешило.

Птичьи перья витали в воздухе, словно кто-то распорол подушку и вытряхнул ее прямо над храмом. Между колонн валялись опрокинутые столы, лавки, покрывала, подушечки для сидения, пустые клетки. Ветер катал плетеные корзины. Вокруг было много рассыпанной мелочи, которою никто не осмелился поднимать. Упавшие деньги во «дворе прозелитов» считались нечистыми – из-за скопления неверных, прокаженных и больных, а также из-за огромного количества животных, загадивших своими катышками и лепешками весь двор.

Крови не было, убитых тоже, ничто не горело, никто не стонал. Только растерянные люди бродили по площади, стояли кучками, шептали что-то друг другу, бросая суровые взгляды в сторону иудея, окруженного толпой. Там, где стоял или куда переходил человек в белом хитоне, слышался уверенный, мелодичный голос, постоянно меняющий тональность – от тихого увещевания до резкого обличения. Над остальной территорией храма висел глухой ропот обиженных менял и торговцев.

То, что человек, устроивший погром, был иудеем, Петроний нисколько не сомневался. Хватило бы и месяца, чтобы научиться различать среди смуглых, курчавых, горластых людей иудеев, самаритян, галилеян, идумеев. Петроний же находился в Иудее пятый год, причем два последних – в должности тысяченачальника. Его позвал с собой Пилат, под командованием которого он служил в Испании.

Через двор, разрывая на себе рубаху, шел носастый еврей в длинной шерстяной халлуке с короткими рукавами. Из-под остроконечной шапки из навитых полос ткани торчали смоляные, жесткие, не поддающиеся гребню волосы. По его щекам текли слезы.

– Эй, – Петроний поманил еврея к себе. – Подойди.

Не вытирая слез, еврей подошел к центуриону, смотря снизу вверх невидящим, залитым слезами взором.

– Что здесь было? – спросил римлянин, хотя и сам прекрасно знал, что произошло.

Еврей, которому на вид было не больше сорока, вытащил платок и провел им по глазам, сгоняя слезу. Моргнул – и с ужасом отшатнулся назад: прямо перед ним был край юбки, из-под которой торчали голые, волосатые колени. Центурион стоял на цоколе колоннады, что на три локтя возвышалась над площадью.

– Благословен Судия Праведный, что не сотворил меня язычником! Благословен Господь, что не сотворил меня женщиной! Благословен Он, что не сотворил меня неучем…

– Прекрати паясничать! Лучше скажи: это он всё устроил? – центурион показал на колышущихся людей, поднявших руки и вопивших: «Осанна Сыну Давидову! Благословен Грядущий во имя Господне!» Человека в белом хитоне не было видно, но римлянин знал: он там. Не будь его – не было бы ни криков, ни толпы.

Торговец еще раз моргнул и уставился на длинноногого, скуластого, голубоглазого римлянина в блестящем на солнце панцире, с позолоченными орлами на груди и такими же наплечниками. Видя негра, альбиноса, великана или карлика, всякий благочестивый еврей должен был произнести: «Благословен Господь, разнообразящий всякие творения», что иудей и сделал, несколько перефразировав смысл.

– Благословен Господь, разнообразящий всякие твари.

– Ты слышал, что я сказал?! Отвечай! – зубы скрипнули. Петроний начал заводиться, отчего рука машинально легла на рукоять меча. Ему не понравилось, что иудей, славословя своего Бога, сказал: «Благословен Судия праведный¹⁹⁹». Насколько Петроний был невежественным в их вере, настолько же он хорошо знал, что так говорят, видя калек, прокаженных и больных. – Извинись!

– В чем вина моя, мин²⁰⁰? Только я сел в храме, заплатил залог, из которого будет принесена общественная жертва, как явился тот, кого я вчера встречал с пальмовой ветвью. Он повалил мой стол, рассыпал деньги и стал толкать меня в спину, говоря, что сей дом есть дом Отца его, который мы превратили в вертеп разбойников. Меня посетило несчастье. Скажи, не имеющий удела в будущем мире…, чем я обидел тебя?

Центурион был в курсе, что с каждой обыкновенной монеты, обмененной на священную, менялы получали «лаж» – так называемую плату за обмен. Хотел произнести: «Тот человек прав, что выгнал тебя. Устроили здесь притон откупщиков!» Хотел – но промолчал. Негласный закон Рима гласил: «Хороший пастух стрижет своих овец, но не сдирает с них шкуры». Слова, сказанные императором Тиберием наместникам, просившим разрешения повысить налоги. Об этом ему рассказывал префект. Петроний вспомнил, что был зван на завтрак к Пилату и не явился, чем навлек на себя кучу неприятностей: от банальной обиды до придирчивой проверки, которую мог устроить наместник в любое время.

Надо было выкручиваться.

Он знал, что Пилат любил философские, поучительные беседы, особенно если они касались чужой для него веры. Как наместник он искал, за что бы зацепиться, чтобы полюбить этот край, но не находил, с каждым годом отдаляясь от народа, который возненавидел его и которому он отвечал взаимностью. Со временем римляне перестали хватать на улицах и возить в Кесарию тех, кто собирал вокруг себя людей, поучая их, – ибо от них не было никакого толку. Среди десятков привезенных не нашлось ни одного, кто заинтересовал бы префекта. По этому поводу Пилат однажды сказал: «Много красноречия, но мало мудрости».

Кажется, он придумал, как превратить гнев наместника в милость. Петроний покрутил головой, разыскивая загадочного человека и окружавших его людей. Вот он – стоит у Соломоновых ворот, будоража речами Святой Сион.

Схватить тайно не получится: тот всегда окружен людьми, и если рядом нет толпы, то за ним, словно тени, ходят его ученики числом до семидесяти. Центурион был раздосадован тем, что не сообразил схватить иудея прошлой осенью, когда тот явился в город на праздник Кущей. Тогда и людей с ним было меньше, и народ не так за него радел…

***

– Зачем ты стоишь здесь? Если ты пришел, чтобы защищать нас, так пойди и убей его! – в голосах возбужденной толпы клокотала ярость. Эта ярость и вернула Петрония в жестокую реальность. Думая о Пилате, он пропустил момент, когда полсотни евреев собрались у его ног, раздирая на себе волосы и одежды.

– В чем вы обвиняете его? – из головы не выходил завтрак у наместника, и римлянин сказал – лишь бы сказать, даже не думая бежать куда-то и рубить кого-то. А вот арестовать… Петроний, зевая, прикрыл рот кулаком, глядя на небо. Было три часа.

– Он воскресил того, кто четыре дня как умер! – среди евреев прошла волна, больше похожая на легкую толчею. Люди посторонились, пропуская вперед человека с большим карманом на груди, из которого торчала книга. Это был тот самый левит, что день назад проходил через Вифанию вместе в коэном и двумя талмидами.

– О чем ты? – центурион поморщился. Он не любил, когда говорят загадками или притчами.

– Назарянин воскресил мертвеца. Я был там, видел и блевал, заливая свой эфод кишечной желчью, глядя на смердящего Лазаря. Его вид был ужасен, а запах непереносим, но он встал и пошел, и говорил, и, омывшись, возлег вместе со всеми, и ел, как все. Тот, кто его воскресил – не человек, ибо не дано сынам человеческим творить такое, и не пророк, ибо не дана пророкам такая сила. «Благословен Господь Бог, Бог Израилев, един творящий чудеса», – левит быстро обернулся в сторону храма и вновь повернулся к внимающей толпе. – Я не знаю, кто он, откуда, и чьим именем повелевает. Но такого не было со времен Моисея, и до Моисея не было таких времен. Пришло время поднимать и бросать камни: как отцы наши побивали пророков, так и мы побьем его, учеников его и Лазаря четверодневного²⁰¹.

«Убей его», – понеслось со всех сторон. Толпа дрогнула и пришла в движение. Со всех сторон к Петронию потянулись руки. Дабы не быть стащенным за ноги, центурион попятился назад, одновременно вытаскивая меч с неимоверным желанием отсечь первую же руку, которая схватит его за поножи²⁰².

Увидев обнаженный меч, люди зашевелилась, напирая на цоколь. Некоторые смельчаки, положив руки на камни, примеривались, как бы запрыгнуть с первого раза.

– Держать ряды, бить только щитами, – сквозь зубы произнес центурион. Улыбки побежали по лицам легионеров. Команда была понятна, мила сердцу и обещала небольшое развлечение.

– Хватай их за ноги… Тащи! – в толпе надавили, прижимая стоявших в первых рядах в колоннаде.

– Щиты на землю!

Щиты скользнули вдоль бедер и, глухо стукнувшись о плиты, отсекли доступ иудейских рук к ногам легионеров. Копья сменили положение с вертикального на горизонтальное, заставив евреев податься назад.

– Стойте! – раздался властный голос, отвлекая внимание евреев от солдат. – Разве вы не знаете, что если двенадцать оправдывают, а одиннадцать обвиняют, то он оправдан будет²⁰³? Не подлежит наказанию тот, кто на суде не был; и не идет на суд тот, на ком вины нет.

Люди медленно, словно не желая впитывать сказанное, повернулись к Петронию спиной, с неудовольствием взирая на старика с властными, волевыми чертами лица. Чуть ниже среднего роста, одетый как богатый торговец – в пилусийские одежды²⁰⁴ и халлук, отороченный мехом, поверх которого был надет льняной эфод с длинными, свисающими до земли кистями колена Левитова. Это был Никодим – член Синедриона, о чем свидетельствовал золотой перстень с печатью Великого Совета.

– Не ты ли говорил нам в том году: «Судит ли закон наш человека, если прежде не выслушают его и не узнают, что он делает?²⁰⁵»

– Не вы ли спрашивали меня, не из Галилеи ли я? И сказали; «Рассмотри и увидишь, что из Галилеи не приходит пророк²⁰⁶». Отвечаю вам: рассмотрел и увидел. Он пришел.

– Разве из Галилеи Христос придет?

– Не сказано ли в Писании: «И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою в Израиле и Которого происхождение из начала, от дней вечных. Посему Он оставит их до времени, доколе не родит имеющая родить; тогда возвратятся к сынам Израиля и оставшиеся братья их. И станет Он, и будет пасти в силе Господней, в величии имени Господа Бога Своего, и они будут жить безопасно, ибо тогда Он будет великим до краев земли²⁰⁷».

– Разве он от семени Давидова, помазанника Божьего? – подал кто-то свой робкий голос.

– Сказал – да не услышали, показал – да не увидели, – старик выставил руку, указывая крючковатым сухим пальцем в сторону Соломоновых ворот, говоря: «И произойдет отрасль от корня Иессеева²⁰⁸, и ветвь²⁰⁹ произрастет от корня его; и почиет на нем Дух Господень, дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия; и страхом Господним исполнится, и будет судить не по взгляду очей Своих и не по слуху ушей Своих решать дела. Он будет судить бедных по правде и дела страдальцев земли решать по истине; и жезлом уст Своих поразит землю, и духом уст Своих убьет нечестивого. И будет препоясанием чресл Его правда, и препоясанием бедр Его – истина²¹⁰».

«А старик не промах, ему в рот палец не клади: оттяпает и не подавится», – подумал Петроний, досадуя, что евреи вступили в бесконечную перепалку, которая может затянуться до вечерней молитвы. Пилат ждать не будет, и надо было принимать меры, чтобы успеть к нему на званый завтрак.

– Так почему же его зовут Назарянином²¹¹? – левит хитро улыбнулся.

– Там дом его, и мать, и братья, и сестры его сродные²¹². По злонравию своему вы называете Его Назарянином, хотя Он плоть от плоти и семя от семени Давидова. «Вот, наступают дни, говорит Господь, и восставлю Давиду Отрасль праведную, и воцарится Царь, и будет поступать мудро, и будет производить суд и правду на земле²¹³». Не о нём ли говорил Господь Саваоф²¹⁴: «Вот, идет буря Господня с яростью, буря грозная, и падет на главу нечестивых. Гнев Господа не отвратится, доколе Он не совершит и доколе не выполнит намерений сердца Своего; в последующие дни вы ясно уразумеете это²¹⁵».

Левит развел руками, улыбка заиграла на его лице. Ему показалось, что он поймал старика на несоответствии и умышленном искажении Торы. Этот момент должен был стать триумфом человека, который всю жизнь мечтал войти в Синедрион, и, кажется, он нашел того, чье место займет. Левий облизал вмиг пересохшие губы.

– Говорил Господь: «И в пророках Самарии Я видел безумие; они пророчествовали именем Ваала²¹⁶ и ввели в заблуждение народ Мой, Израиля²¹⁷».

Никодим не дал договорить ему.

– «Но в пророках Иерусалима вижу ужасное: они прелюбодействуют и ходят во лжи, поддерживают руки злодеев, чтобы никто не обращался от своего нечестия; все они предо Мною – как Содом, и жители его – как Гоморра. Посему так говорит Господь Саваоф о пророках: вот, Я накормлю их полынью и напою их водою с желчью, ибо от пророков Иерусалимских нечестие распространилось на всю землю²¹⁸».

Но левит тоже был не лыком шит.

– «Так говорит Господь Саваоф: не слушайте слов пророков, пророчествующих вам: они обманывают вас, рассказывают мечты сердца своего, а не от уст Господних²¹⁹».

Старик улыбнулся, обведя рукой стоящую за спиной левита толпу и переведя палец в сторону восточных ворот, возле которых никого не было.

– Да, подтверждаю! Он не пророк.

– Вот, слышали? – Левий радостно ощерился, поднимая палец вверх и призывая небо в свидетели.

– Кто же он… скажи нам, старик… раскрой глаза наши… просвети ум наш, – робкие голоса заколыхались над растерявшимися иудеями.

– Он Сын Божий!

– Богохульствуешь! – кровь, закипев, ударила левиту в лицо.

Всё с той же блуждающей улыбкой на лице Никодим, ничуть не смущаясь, продолжил:

– У них спросите: почему они за Ним ходят? Слушают Его во всём и почитают, как Отца родного. Что сказал Он им, что дал им, что пообещал? Много ли больных исцелил, мертвых восставил, грехов простил? В чем сила его? Не знает… молчите… Так я скажу! И был из облака глас, глаголющий²²⁰: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение²²¹».

– Он богохульствует… На суд его… Побить камнями, – полсотни пар рук метнулись к старику, с треском разрывая на нем меховой халлук.

Это было то, о чем мечтал Петроний: он отвезет старика к Пилату.

– Именем Рима, кесаря и префекта Иудеи я забираю этого человека, – Петроний спрыгнул с цоколя – и тут же тридцать легионеров, последовавших за ним, окружили Никодима плотным кольцом. В римлян полетели камни, выбивая из щитов барабанный перестук. Пришлось встать «черепахой» и, ощетинившись копьями, пятиться до самой башни, из которой они вышли полтора час назад.

Видя, что побить камнями Никодима не удалось, толпа, затянув славословия, двинулась во внутренний двор, распевая нестройными голосами: «Прости нас, Отче наш, ибо мы согрешили. Отпусти нам, Царь наш, ибо мы провинились; ведь Ты отпускаешь и прощаешь! Благословен Ты, Господи, умолимый, многопрощающий. Пошли нам, Господи, здравие, – и мы будем здравы; помоги нам – и мы будем обеспечены, ибо Ты – наша Слава²²²».

Глава 9. Ирод, сын Ирода

Во время же празднования дня рождения Ирода дочь Иродиады плясала перед собранием и угодила Ироду, посему он с клятвою обещал ей дать, чего она ни попросит. Она же, по наущению матери своей, сказала: дай мне здесь на блюде голову Иоанна Крестителя. И опечалился царь, но, ради клятвы и возлежащих с ним, повелел дать ей, и послал отсечь Иоанну голову в темнице. И принесли голову его на блюде, и дали девице, а она отнесла матери своей.

Евангелие от Матфея, 14:6–11

Жена осталась в римском лагере, намереваясь вместе с Клавдией посетить вечерние игры солдат в мяч pila trigonalis. Как объяснил префект, в игре не было ничего интересного: три обнаженных игрока становились по трем концам начерченного на песке треугольника и поочередно бросали друг другу мяч, постепенно увеличивая скорость бросков.

Антипа вспомнил, как Иродиада²²³, блестя глазами, припала к его плечу и, запустив руку под пурпурную тогу,²²⁴ слегка ущипнула мужа за сосок, сказав: «Говорят, римские солдаты похоже на Аполлонов. Ты же не будешь возражать, если я останусь и посмотрю… так ли это?» Он не стал её отговаривать: проще было уступить, чем начинать склоку. В жилах царицы, как и в его, текла кровь Ирода Великого²²⁵, который для неё был дедом, а для Антипы отцом. Причем судьба распорядилась так, что у неё этой крови было больше. Плюс природное упрямство и свирепость, так присущая всем потомкам Хасмонеев²²⁶, к которым она принадлежала по бабке²²⁷. К тому же, её отсутствие во дворце позволяло безбоязненно уединиться в римских банях с двумя темнокожими рабынями, купленными им по дороге из Тивериады²²⁸ в Иерусалим.

Обед у префекта не удался…

Еды было много, вина еще больше, но Пилат пил мало, и Ироду не хватало компании. И если бы не подоспевший Петроний, который притащил какого-то босяка, выдавая его за члена Синедриона, Ирод бы так и остался трезвым и злым. В десятом часу²²⁹ захмелевшего, но изрядно повеселевшего Антипу погрузили в паланкин²³⁰ и отправили в город в сопровождении римской турмы и личной гвардии галилейского тетрарха.

***

Чуть наклонив голову, Ирод дремал в такт покачивающемуся паланкину, водруженному на плечи двенадцати рабов. Длинноногие абиссинцы довольно бойко шлепали по известняковому плато, приближаясь к Гиппиковой башне²³¹, за которой был дворец с павлинами, фонтанами, целебными термами и спальнями, полными наложниц, к которым он питал такую же страсть, как к вину и зажигательным танцам.

Скошенный лоб с выпуклыми надбровными дугами и сдвинутые почти вплотную брови придавали лицу некую привлекательную суровость, свойственную только жителям каменистой Идумеи. Лоб и брови достались ему от отца, а вот тонкий с небольшой горбинкой нос и жесткие, вечно сжатые, мясистые губы перешли по наследству от матери²³². С годами цвет лица потемнел еще больше, появились морщины и обвислые щеки, которые он искусно скрывал под бородой, заплетенной в двадцать восемь косичек.

Помнится, когда иудей-парикмахер закончил плести узлы, он взял выходной и пошел в город, где, напившись, рассказал о бороде виночерпию, виночерпий рассказал мяснику, мясник пастуху, пастух кузнецу, кузнец ювелиру – и пошло-поехало, пока об этом не объявили в Иерусалимском храме.

Священники пришли в трепет, тут же собрали мудрецов и отправили в Тивериаду с напутствием, что «отец тетрарха отличался бóльшим благочестием в соблюдении закона Израиля, чем сын, носил бороду, а не женские косы», а в назидание следовало процитировать строку из Писания, где сказано: «Не стригите головы вашей кругом, и не порти края бороды твоей²³³».

«И скажите ему…», – кричали ходокам книжники и фарисеи, шагая рядом с ними. – «Если кто будет прелюбодействовать с женой замужнею, если кто будет прелюбодействовать с женою ближнего своего, – да будут преданы смерти и прелюбодей и прелюбодейка. Кто ляжет с женою отца своего, тот открыл наготу отца своего: оба они да будут преданы смерти, кровь их на них. Если кто ляжет с невесткою своею, то оба они да будут преданы смерти: мерзость сделали они, кровь их на них. Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они²³⁴».

Им вторили саддукеи: «Если кто возьмет себе жену и мать ее: это беззаконие; на огне должно сжечь его и их, чтобы не было беззакония между вами. Если кто возьмет сестру свою, дочь отца своего или дочь матери своей, и увидит наготу ее, и она увидит наготу его: это срам, да будут они истреблены пред глазами сынов народа своего; он открыл наготу сестры своей: грех свой понесет он²³⁵».

Даже простые иудеи, среди которых было множество зилотов²³⁶, ожидающих падения Рима, не остались в стороне, наставляя несчастных, переполненных эмоциями и страхами мудрецов: «Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною, то оба они сделали мерзость: да будут преданы смерти, кровь их на них. Кто смесится со скотиною, того предать смерти, и скотину убейте. Если женщина пойдет к какой-нибудь скотине, чтобы совокупиться с нею, то убей женщину и скотину: да будут они преданы смерти, кровь их на них²³⁷».

Но напутствие не было передано, слова застряли в горле, Тору никто не развернул, а мудрецы перепились, славя Ирода Антипу и удивляясь его мудрости, достойной самого Соломона²³⁸…

Дело было в том, что Ирод Антипа очень жаждал короны. Вопрос, который его мучил чуть ли не каждый день – как ему, не иудею, стать царем Иудеи. Он был внуком Антипара Идумеянина и арабской принцессы Кипры, сыном Ирода Великого и самаритянки Малтаки. В нем текла идумейская, арабская и самаритянская кровь, но не было ни капли еврейской. Дед стал прокуратором Иудеи, а отец царем: и в первом, и во втором случае всё произошло с молчаливого согласия Рима. И хотя Тиберий называл Ирода своим другом, но корону не предлагал, а Иудею так и оставил в составе имперских провинций²³⁹, что давало ему право, минуя сенат, назначать туда префектов²⁴⁰.

Тем не менее Ирод не оставлял надежду стать царем, заигрывал с первосвященниками, потакая им во всём, привечая и одаривая золотом, стадами и рабами. Но это была внутренняя сторона, о которой знали только избранные. А еще был внешняя, при которой каждый еврей должен был остановиться при виде тетрарха и произнести: «Он благочестивей отца своего, построившего Храм и стены городские, так почему же он не царь мой?».

Что надо, чтобы народ тебя полюбил?

Всего лишь малость. Родиться евреем или… Или три раза в день читать «Амиду» и «Агаду», славословить Бога, изучать Тору, молиться от зари до зари, посещать храм, соблюдать обряды, приносить жертву, не есть нечистого, не прикасаться к грязному, не носить оскверняющего, соблюдать субботу и исполнять заповеди, желательно все шестьсот тринадцать – и так триста шестьдесят пять дней в году, из года в год, пока тебя не заметят.

Или…

Или найти изворотливого еврея, который за горсть монет научит тебя, как быть иудеем, не вставая на молитву, не посещая Храм и не принося ежедневную жертву.

Всё оказалось проще сушеного финика.

Еврея звали Матан²⁴¹, и он полностью соответствовал своему имени, став настоящим подарком для Ирода Антипы. Он пришел в субботу, после «Минхи»: грязный, голодный и босоногий. Постучал в ворота и сказал стражнику противным тонким голосом: «Пойди и доложи, что пришел тот, в котором нуждается твой повелитель, а если не пойдешь, после того как я стану его секретарем, я прикажу всыпать тебе сорок плетей без одной²⁴². А я стану секретарем тетрарха, я тебе обещаю…».

Этот Матан, ставший впоследствии секретарем тетрарха, и научил правителя Галилеи и Переи, как стать евреем, не утруждая себя. «У евреев есть шестьсот тринадцать заповедей, – говорил он. Все заповеди разделяются на триста шестьдесят пять запрещающих и двести сорок восемь предписывающих. Запрещающие – по числу дней в году; то есть одна заповедь – один день. Предписывающие – по числу костей в организме человека; одна заповедь – одна кость. Если сложить тройку, шестерку и пятерку, получим четырнадцать. Если сложить двойку, четверку и восьмерку, получим четырнадцать. Четырнадцать и четырнадцать – двадцать восемь. Заплети бороду в двадцать восемь кос, и когда тебя спросят, зачем ты сделал это и почему ты не молишься, скажи: «У вас на голове талес, а у меня корона. Талес тканый, корона кованая. Кисти талеса свисают вниз, зубья короны смотрят верх. Перед вашими глазами – напоминание о заповедях, перед моими – нет ничего. Я заплел бороду по количеству заповедей, и теперь они всегда передо мной. Вы, ложась спать, снимаете заповеди, я ложусь спать с заповедями. Во время ветра вы ловите свои заповеди, а мои становятся ближе к глазам моим. Во время дождя вы прячете заповеди, чтобы они не испачкались, мои же становятся чище. А теперь скажите мне, кто из нас больший праведник: я или вы?».

Вот это «я или вы» Ирод и сказал прибывшим во дворец мудрецам. На что тут же получил пронзительный вопль: «Ты одаряешь человека разумом и научаешь смертного мудрости. Даруй нам от Себя знание, разум и мудрость. Благословен Ты, Господи, одаряющий разумом²⁴³». После этого, славя и Бога, и Ирода, из тронного зала все перешли в обеденный, куда слуги уже вносили амфоры с вином и корзины с фруктами и где уже звенела музыка и извивались босоногие танцовщицы.

Про грехи блудливого Антипы, который жил со своей племянницей, а племянница жила с дядей, причем уже вторым по счету, все дружно промолчали, думая лишь о том, что голову надо беречь, особенно в присутствии падчерицы²⁴⁴ тетрарха.

***

– В сторону! Куда прешь, скотина? – легионер поднял копье и тупым концом ударил в грудь иудея, пытавшегося проскочить перед процессией.

Крик выдернул тетрарха из забытья. Мимо проплыло плечо всадника в кольчужной лорике²⁴⁵, ремни конской сбруи, щит, притороченный к седлу, мохнатый лошадиный круп и хвост, отгоняющий назойливых насекомых. Вот и всё, что Ирод успел разглядеть через узкие щели паланкина. И еще сбитого всадником пастуха, лежащего на земле в окружении блеющих коз…

Ряды плоских клепаных колец из бронзы и железа отливали желтизной на спине легионера, ловя и отражая лучи заходящего солнца. Ирод не был иудеем, но желал быть царем этой страны. Придраться было не к чему – солдат защищал его персону. Но всё равно не должен язычник касаться иудея грязным копьем, тем более накануне праздника Пасхи.

Поэтому он должен был заступиться за пастуха и пожурить солдата.

Не успел Антипа поднять деревянные шторки решетчатого окна, как лошадь, идущая рядом с носилками, подняла хвост, обильно удобрив землю. Забыв про пастуха и его коз, Ирод сморщился, прикрывая нос пухлой рукой, унизанной золотыми браслетами, словно шея девушки жемчужными нитями.

– Скажи мне, солдат, – Ирод повел носом и, чувствуя, что запахи отстали, высунул голову из паланкина, глядя на легионера, – почему твоя лошадь гадит в Священном городе?

– А чтобы евреи не дремали. Не у вас ли сказано: «Смотри куда наступаешь, чтобы не осквернится от навоза»? – Римлянин хохотнул, натягивая поводья. Тот, что ехал следом, тоже улыбнулся. Антипа скосил глаза: улыбались только люди Пилата. Гвардейцы шли, понуро опустив голову и боясь встретиться взглядом с повелителем.

Шутка тетрарху не понравилось.

Но имеющий власть в Галилее и Перее не имел власти в Иудее, тем более над римлянами. Чтобы наказать римлянина, надо было уличить его в чем-то таком, за что приговаривали к наказанию. Например, ругал кесаря – но вряд ли кавалерийская турма согласится дать ложные показания против одного из своих. Неписаный закон римских легионеров гласил: «Veritas magis amicitiae²⁴⁶». А вокруг паланкина ехали как раз римляне, слышавшие весь разговор. Гвардия шла впереди и сзади, расталкивая толпу и замыкая процессию. Пилат не доверял гвардейцам тетрарха и дал ему своих сингулариев²⁴⁷, которым поручил взять паланкин «в коробочку» и доставить столь «дорогого» ему гостя живым и невредимым до дворца. Ни для кого не было секретом, что Ирод и Пилат конфликтовали, но старались всячески этого не показывать и искали пути к примирению. Пилат знал, что Ирод был другом принцепса²⁴⁸, а Ирод был в курсе того, что император ценил Пилата как способного администратора.

Вряд ли префект вынесет приговор римлянину без подтверждения вины. Поэтому Антипа думал, насколько позволял его опьяневший мозг, о том, какую плату он готов заплатить за то, чтобы солдата лишили жизни.

«Римлянина может судить только Рим, египтянина может судить Рим, самаритянина может судить Рим; иудея же может судить Иудея, но смерти может предать только Рим», – фраза, однажды сказанная Пилатом, отражала сущность сложившегося равновесия, не позволяющего в Иудее кого-либо придать смерти без суда.

На все просьбы евреев не забирать у них Законы отцов Август благосклонно разрешил иудеям «творить суд» над иудеями. Оставив им мелкие права: отлучение от храма, наказание тюрьмой и телесные наказания в виде порки плетьми за кражу кур, вырубку деревьев и потраву посевов, – он лишил Синедрион того, за что его всегда называли Великим – права смертной казни. Уступив в малом, Цезарь наверстал в большом. То, чего не смог сделать Ирод Великий, всю свою жизнь старавшийся свести на нет влияние совета, смог сделать Рим. С каждым годом некогда могущественный орган власти всё больше и больше превращался в шумное, крикливое сборище, называемое в народе не иначе как «кагал²⁴⁹».

***

«Чего хочет Пилат? – спрашивал сам себя четвертовластник²⁵⁰. И тут же отвечал: – Власти? Она у него есть, в его руках жизнь и смерть иудеев. Золота? Он богат, как богат всякий наместник, собирающий подати. Славы? Он прославился на всю Иудею и даже за ее пределами, забрав деньги из сокровищницы Храма. На эти деньги он построил акведук. Водопровод питался ключами, давая городу чистую воду. Но кому это нужно… Всю жизнь можно ждать от еврея благодарности и не дождаться. А вот плевок под ноги или булыжник в голову можно получить на счет «два». Причем «два» можно говорить сразу, минуя слово «раз», – Антипа улыбнулся, радуясь шутке, только что им придуманной.

– Матан, – повелитель позвал секретаря, шагающего недалеко от паланкина с ящиком для восковых табличек и заостренными камышинками, торчащими за ухом.

– Да, мой повелитель, – секретарь пропустил кавалериста, приблизился к паланкину и заглянул внутрь носилок, созерцая владыку, утопающего среди подушек.

– Запиши…

Что записать – тетрарх не сказал, и секретарю пришлось довольствоваться дежурной фразой:

– Слушаюсь и повинуюсь, – стараясь идти в ногу с абиссинцами, Матан перевесил на грудь ящик и откинул крышку, превращая деревянный короб в миниатюрный переносной столик. Подвинув пальцем восковую табличку, вытащил из-за уха камышинку – и притих в ожидании водопада «низвергающейся мудрости».

Забыв про секретаря, Ирод не забыл про солдата. Ярость ушла, и он уже не помнил, чем провинился перед ним легионер. Память не удержала услышанных слов, но в душе продолжала жить злоба, приправленная жаждой мести, крови, унижения того, кто тебе неприятен: так было всегда, с самого детства.

Глянув затуманенным взором на шагающего рядом с паланкином секретаря, Ирод вытащил из корзины амфору с вином и, выдернув соломенный кляп, припал к краю кувшина. Насладившись терпким вкусом, чуть обжегшим гортань и утолившим жажду, вернул амфору на место, забыв про соломенную затычку.

– Матан! – еще раз позвал тетрарх, – запиши! – диктуя афоризм, вместо булыжника сказал «камень», что придало сказанному некую живость: плевок под ноги и камень в голову…

И все же что он даст Пилату?

И тут он вспомнил. Вспомнил об узнике, томящемся в подземельях его дворца. Удивительно, что эта мысль не пришла ему сразу. Удивительно, что пропитанная вином память смогла выдать спрятанную и давно забытую информацию. Удивительно, что он вообще вспомнил о Варавве – человеке, метнувшем камень в префекта. Варавва был каменотесом и находился возле претории в тот день, когда солдаты Пилата дубасили палками иудеев. Камень, брошенный рукой простолюдина, пришелся в бровь римлянину: булыжник был уже на излете, но тем не менее сшиб Пилата с лошади, разворотив наместнику полголовы. Череп чудом не лопнул, но еще долго после этого префект страдал головными болями. Со временем шрам зарубцевался, оставив тонкую бледно-розовую полосу.

Весь Иерусалим прятал героя, словно это был не человек, а Ковчег Завета²⁵¹. Римляне не нашли Варавву – зато его нашли люди Ирода. Тетрарх спрятал его в подземельях дворца, заковав в кандалы и заточив в каменном мешке на долгие годы. Если бы Антипу тогда спросили: «Зачем ты это сделал?», – он пожал бы плечами, как пожал когда-то, глядя на блюдо, на котором в кровавом ореоле лежала голова Иоанна Крестителя.

Пилат не сможет отказать себе в удовольствии казнить мерзавца, поднявшего руку на «тень императора», как называли себя префекты имперских провинций. Оставалось решить, как всё преподнести. Тетрарх поманил секретаря и тихо шепнул:

– Узнай про пастуха, кто он и где живет. Возможно, он пригодится мне.

Решено! Он отдаст Варавву за солдата…

Отдаст с легкостью, как когда-то отдал голову пророка за танец. Поморщился, не желая вспоминать дела трехлетней давности, но память не хотела отпускать и настойчиво долбила в мозгу: «Ты слизняк, ты мразь, ты трус, ты уже предал одного человека, зачем тебе еще кровь? Ты весь в отца своего, убившего всех младенцев от двух лет и ниже в Вифлееме и во всех пределах его. Кровь их на тебе и на всех потомках Ирода».

Антипа с силой опустил решетку, чтобы не видеть ничего не подозревающего римлянина, которого он уже обрек на смерть.

Только отблески побуревшего света, отражаясь от начищенной кольчуги всадника, заскакивали внутрь носилок, где в полумраке сгущающихся сумерек сидел насупившийся Ирод Антипа. Коснувшись стенок паланкина, темно-красные пятна начинали кружиться вокруг его головы, изображая дикую и безудержную пляску, заставляя его еще раз пережить тот вечер в крепости Махерон²⁵².

Опьяненный разум породил тихую музыку, вгоняя его в сон. Ненавязчивый ритм барабанов, сливающийся с нежной флейтой, вывел на середину зала пленяющую своей красотой дочь Иродиады, одетую в тонкий кружевной синар. Стучали барабаны, пела флейта, а Саломея лишь покачивала бедрами, изображая шелестящий на ветру тростник. Чем сильней стучали барабаны, тем звонче пела флейта, тем яростней качался тростник. И только после того, как ритм барабанов набрал силу, она открылась во всей своей страсти и, распахнув расшитые золотом одежды, начала остервенелый, завораживающий своим бесстыдством сатанинский танец.

Пляска брала за душу, сводя с ума…

Падчерица не ходила – она носилась как заведенная, то припадала к ложу Антипы, откидывалась назад так, что волосы касались пола; то вскакивала и, кружась, уносилась в противоположный конец зала; и уже оттуда вновь неслась к гостям, взвиваясь над музыкантами, словно горная лань; синар взлетал в воздух вместе с хозяйкой, открывая на всеобщее обозрение её непристойные места, отчего у возлежащих с тетрархом перехватывало дух.

Она была достойна того, чтобы он, шатаясь и опрокидывая кубки с вином, поднялся на своем ложе и закричал, заглушая грохот барабанов: «Сегодня твой день… Проси чего хочешь!».

«Мою голову», – сказал чей-то тихий мужской голос…

Ирод вздрогнул и открыл глаза. Хмеля как не бывало. Протрезвевшие и ясные глаза смотрели сквозь щели решетки на темные улицы покачивающегося перед ним Иерусалима. Тетрарх знал, кому принадлежит этот голос, но боялся не то что сказать – подумать о нём.

Глава 10. Апостолы

Двенадцати же Апостолов имена суть сии: первый Симон, называемый Петром, и Андрей, брат его, Иаков Зеведеев и Иоанн, брат его, Филипп и Варфоломей, Фома и Матфей мытарь, Иаков Алфеев и Леввей, прозванный Фаддеем, Симон Кананит и Иуда Искариот, который и предал Его.

Евангелие от Матфея, 10:2–5

Стемнело быстро – как, впрочем, и всегда в этих краях.

Все, кто ходил с Господином моим, разошлись по окрестностям в поисках ночлега. Часть людей с апостолами от семидесяти поставили шатры на восточной стороне Масличной горы, откуда открывался вид на Иерусалим и его Храм и куда доносились трубные звуки шофаров. Три Марии: мама Господина моего, двоюродная сестра её Мария Клеопова и Мария из Магдалы – и с ними многие женщины ушли к Симону Прокаженному. Часть людей отправилась к Саре, остальные – Господин мой, апостолы из двенадцати и, конечно же, я – остались у Лазаря.

Лазарь, сестры его Мария и Марфа, Господин мой и три ученика ночевали в горнице, остальные из-за тесноты пожелали лечь во дворе. Марфа натаскала сена, устроив некое подобие сеновала, принесла восемь шерстяных одеял и столько же войлочных валиков под голову. Над ложем галилеяне поставили шесты и накрыли их слежавшимися за зиму пластами соломы, соорудив что-то наподобие шалаша и говоря друг другу: «От дождя спасет, а большего нам и не надо – Господь милостив!» – «Да и дождя не будет – Господь милостив!»

Они мне нравились – эти чернявые, смышленые галилеяне; бородатые мужи и сыны заповеди с щеками, покрытыми пухом; крепко сбитые, с сильными, привыкшими к труду руками. Внешность – это то, что их отличало, но было и то, что объединяло – взгляд. Один на всех: чистый, ясный, без зла, без тайных помыслов, без лукавства и обмана. «Иди, – говорят, – сюда, Хамарин, морковку дадим», – и лезут в мешок, а я и иду, не боясь, что вместо морковки сунут мне змею под нос. Доверял я им. Почему – не знаю, но рассуждал так: если Господин мой им верит, вручая ключи от дома своего, так что же мне, неразумному, от них шарахаться? Не затем он их три года водил за собой, поучая и наставляя, чтобы они вместо хлеба камень подавали. С ними не было только Иуды, который не пришел в Вифанию, оставшись где-то в городе. Все звали его Искариот, но мне не нравилось это имя, и про себя я прозвал его «скарбник»²⁵³. Не знаю где и от кого услышал слово, но оно у меня почему-то ассоциировалось со скарабеями – жуками-навозниками.

Я стоял во дворе возле дома Лазаря, опустив голову в корыто, выдолбленное из цельного ствола ливанского кедра, с аппетитом уплетал сладкий отборный овес и думал, напрягая весь свой ослиный мозг.

Как?..

Как сказать иудеям: «Он пришел, придите и вы к нему»? В голову ничего путного не лезло. Проблема не в том, что они не поймут меня, а в том, что люди не умеют слушать. Не хотят разговаривать с деревьями, с облаками, с землей, с птицами, со скотами. Они думают, что они от Адама – значит, выше всех, ну так и до Адама уже ослы были.

После гибели смоковницы я полдня не мог прийти в себя. Жалко было дерево, но еще жальче было детей, жён, мужей их и весь народ израильский, которому была уготована участь бесплодной деревяшки. Там, в долине Кедрона, в один миг для меня тайное стало явным. До чего же неразумны люди! Их бы научить, просветить, рассказать, что не так всё просто в этом мире…

Смех заставил меня открыть отяжелевшие веки. Кажется, я уснул. Покрутил головой, пытаясь взбодриться и прогнать такой сладкий и такой навязчивый сон, особенно вблизи тепла и тихой журчащей человеческой речи. Посмотрел на апостолов, сидящих кружком возле костра. Пахло дымом, вечерней прохладой и горячим, только что вытащенным из печи хлебом.

И послушать хотелось, и поесть, и поспать.

Любопытство побороло сон. Я набил полный рот овса, чтобы не бегать между яслями и апостолами, и потопал к костру. Подошел и встал в сторонке, хрустя ядреными зернами.

– …Были мы где-то на середине, когда на берегу пробили четвертую стражу. Это я хорошо запомнил. Звон долго еще плыл над морем… Что интересно, как только он замолк, ветер с такой силой рванул парус – чуть лодку не опрокинул! И закачало нас: вверх-вниз, вверх-вниз, чуть кишки наружу не полезли. Ну, думаем, всё – пропали! И Учителя с нами нет – остался на берегу… И берегов не видно. Хоть кричи…

– Ну и покричали бы, – Симон Зилот улыбнулся и сунул в костер несколько сухих веток.

Левий Матфей – тот самый, что приходил за мной к Саре – почесал лоб и посмотрел на Симона: как хороший рассказчик он знал, когда и какой длины делать паузы, чтобы заинтриговать слушателя.

– А ты думаешь, не кричали? Кричали, да еще как… аж все бесы морские повылазили поглядеть, кто так орет истошно.

Раздался дружный смех. Апостолы заулыбались, поглядывая друг на друга в предвкушении веселой истории.

– А Петр когда тонуть начал? – Фаддей поерзал, устраиваясь поудобней.

– Да погоди ты, – бородач поднял руку, как бы останавливая нетерпеливого. – Давай, Матфей, по порядку. Расскажи, как вы призрака увидели и чуть в море от страха не попрыгали.

Бородачом был Фома. Насколько я понял, в лодке тогда были Петр, его брат Андрей, братья Иоанн и Иаков Заведеевы, Матфей – он же Левий-мытарь – и Иаков Алфеев, брат Фаддея. Самого Фаддея, Фомы, Варфоломея, Филиппа, Симона Зилота и Иуды Скарбника с ними не было: где они находились – известно им самим и Господину моему. Иов как-то проговорился, что Учитель посылал учеников своих проповедовать по всей земле Израильской. Там, наверное, они и были.

– А что тут рассказывать, – Матфей хитро посмотрел на слушателей. – Ни луны, ни звезд, тьма кромешная, только ветер ревет и волны налетают на нас и гонят челн. Куда? Зачем? Одному Богу известно. А мы прижались друг к другу и дрожим от страха. И вдруг ветер как бы спал… тихо так стало, только слышно: «шлеп», «шлеп», «шлеп, «шлеп». Что, думаю, за наваждение, вроде как идет кто-то по воде… Голову поднимаю над бортом и…

– И чуть не поседел.

– Не успел… как заорут все: «Призрак на воде, призрак!» Вот тут и началось самое интересное: кто гребет, кто прячется, а кто молится… Честно скажу, сердце чуть о сандалии не расшиблось.

– Так у тебя же нет сандалий.

– Поэтому и не ношу, – слова Левия потонули в дружном хохоте.

– Дальше-то что было? – апостолы горели нетерпением.

И хотя все знали эту историю наизусть, каждый раз, слушая её, они как бы вновь оказывались в море, переживая за маловеров, восхищаясь своим Учителем и всё больше и больше убеждаясь, что Человек этот не от мира сего. Не может смертный ходить по воде, не может накормить пятью хлебами и двумя рыбами пять тысяч человек, не может говорить о любви, возлюбив всех: грешников и отступников; нищих и прокаженных; вдов и сирот. И уж тем более не может поручить ученикам своим: «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте; даром получили, даром давайте²⁵⁴». «Воистину Он Сын Божий», – шептали ученики, с умилением поглядывая в сторону дома.

– Подходит ближе… смотрим – а это Учитель наш… идет по воде, яко посуху… Ну мы дух-то перевели, а у самих зуб на зуб не попадает. Он и речет²⁵⁵ нам: «Ободритесь; это Я, не бойтесь». А Петр Ему в ответ: «Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде». Он и говорит: «Иди». Петр из лодки выбрался и пошел по воде к Иисусу, а тут ветер как дунет, ну он испугался и, начал тонуть, да как закричит: «Господи! Спаси меня!» Иисус тотчас простер руку, поддержал его и сказал: «Маловерный! Зачем ты усомнился²⁵⁶?».

Дружный хохот разбудил Вифанию, поднял сторожевых псов, заливая окрестности звоном цепей и не затихающим пронзительным лаем.

«Не нравятся им истории про Господина моего, ишь как бесятся», – подумал я про собак, пожевал пустым ртом и, сообразив, что овес кончился, затрусил к яслям, чтобы успеть вернуться к костру до начала новой истории.

***

Уложив гостей, хозяйка поднесла огарок к светильнику, подождала, пока разгорится фитиль, и, прикрывая его рукой, прошла мимо деревянной скамьи и спящего на ней Иисуса, возле которого в окаменевшей позе сидела её сестра Мария с застывшей на щеках россыпью слез.

Стараясь не греметь, Марфа сдвинула засов и, переступив через порог, прошла в чулан. Здесь пахло сыром, кислыми кожами и мышами. Рядами стояли бочки с вином, солеными маслинами, короба с мукой, финиками и изюмом, под крышей висела рыбачья сеть, полная сушеных яблок, а на полу лежали прошлогодние овощи, пожухлые и давно увядшие.

Марфа наложила на блюдо харосет²⁵⁷, сбоку приткнула стопку румяных лепешек, налила полный кувшин шехара²⁵⁸; всё это взяла в руки и, толкнув плечом еще одну дверь, вышла во двор.

***

– Я говорю Ему: «Равви, для чего притчами говоришь им?» И сказал Он в ответ: «Для того, что вам дано знать тайны Царствия Небесного, а им не дано, ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет²⁵⁹», – Иаков поднял суковатую палку и пошерудил ею в костре, разгоняя жар и поднимая в темное небо тысячи огненных светлячков. Огонь тут же обхватил подсунутую ему пищу и стал с жадностью пожирать сухое дерево, издавая радостное пощелкивание. Пришлось вытащить сук из огня и постучать по земле, сбивая пламя.

– Потому говорит притчами, – Филипп перелег, облокотившись на другую руку, – что сердца людей огрубели: смотрят и не видят, слушают и не слышат, хотят понять, но не разумеют.

– Похоже, сбывается пророчество Исаии… – из темноты вынырнул Иоанн Заведеев. Свалил вязанку хвороста возле костра и подошел к каменной бадье, наполненной колодезной водой. Семь человеческих голов и одна ослиная одновременно повернулись в его сторону, ожидая продолжения…

– Не томи, – сказал Фома, протягивая руки к огню.

Даже мне показалось, что пауза затянулась.

Утолив жажду, Иоанн опустил деревянную чашу в бадью, превращая посудину в кораблик. Подошел к костру и сел, подтыкая под себя симлу. Помолчал для приличия и сказал:

– В год смерти Озии видел Исаия Господа, сидящего на престоле высоком и превознесенном, и края риз Его наполняли весь храм²⁶⁰…

Имя царя вдруг напомнило мне про гадоля, который сегодня не остался ночевать у горшечника, а пошел навестить отца, что жил в Новом городе. Мысли тут же улетели на Акру²⁶¹, к Рыбным воротам, где в одном из переулков находилась мастерская Иосифа. Я там никогда не был, но Иов мне рассказывал про неё. Оказывается, тот топор он не купил, а взял у отца с обещанием вернуть. Я поискал мысленно Иова и, не найдя его, вернулся в Вифанию, чтобы не прослушать, что сказал Господь пророку.

– …И услышал тогда Исаия голос Господа, говорящего: «Кого Мне послать? и кто пойдет для Нас?» И сказал пророк: «Вот я, пошли меня». Говорит ему Царь, Господь наш Саваоф: «Пойди и скажи этому народу: слухом услышите – и не уразумеете, и очами смотреть будете – и не увидите. Ибо огрубело сердце народа сего, и ушами с трудом слышат, и очи свои сомкнули, да не узрят очами, и не услышат ушами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их» И спросил Исаия тогда: «Надолго ли, Господи?» Он сказал: «Доколе не опустеют города, и останутся без жителей, и домы без людей, и доколе земля эта совсем не опустеет²⁶²».

Все замолчали, переваривая услышанное. Только треск костра да шорох летучих мышей нарушали тишину, повисшую во дворе.

– Дааа!.. – Варфоломей обвел взглядом притихших апостолов. – Что мы видели, не каждому дано видеть, и что мы слышали, не каждому дано слышать. Как на духу говорю вам, братья, Сам Господь избрал нас, поручив послужить Сыну Своему.

– Воистину благодать Божья на вас и на делах ваших!

Только сейчас все заметили стоящую возле них Марфу, держащую блюдо, полное харосета, и кувшин с ароматным золотистым шехаром.

Десятое нисана. День третий (вторник)

Глава 11. Рах и Гестас

Вы слышали, что сказано древним: не убивай, кто же убьет, подлежит суду.

Евангелие от Матфея, 5:21

На второй день после резни у Тухлого ручья и за три дня до праздника опресноков растянувшаяся на триста шагов кавалькада запыленных и усталых всадников подъехала к Овечьему пруду²⁶³, расположенному на северной стороне Храмовой горы.

Покрытые красной пылью, с обветренными лицами и растрескавшимися от жары губами солдаты были счастливы, что наконец-то покинули испепеляющие горы царства Аида и вернулись в Эдем – рай, переполненный щебечущими птицами, журчащими родниками и изумрудными долинами.

Несмотря на раннее утро, возле водоема было полно народу. Римляне смотрели на евреев, толпящихся здесь, и не понимали, что заставляет людей с ночи занимать очередь к левитам и почему только левиты имеют право отмывать от грязи приведенную на заклание скотину. Почему нельзя самому помыть свою овцу и почему нужно еще платить за это?..

Всадники обогнули пруд, миновали Овечьи ворота²⁶⁴ и, косясь на толпы прокаженных, поехали вдоль переполненных галерей Вифезды²⁶⁵. Лонгин хмыкнул, глядя на спящих вповалку людей, ожидающих сошествия ангела, который «возмутит воды» и пошлет им исцеление. Сотник был прагматиком и не верил ни в ангелов, ни в бого́в. Слишком велико было его разочарование в них.

Миновав купель, отряд въехал в Мариа – пригород бедняков, застроенный в основном хибарами из необожженного кирпича. На улицах не было никого, кроме ветра, трепавшего высохшее белье на крышах домов. Под дробный перестук копыт обе турмы свернули в переулок и потянулись к претории, сияющей в лучах разгорающегося дня. Крепость стояла на выступе скалы, отделенная от Храма и всего города глубоким рвом. Перепрыгивая с камня на камень, солнечные лучи бежали вверх по отшлифованным глыбам, спеша подняться до самых вершин непреступных четырехугольных башен, чтобы зажечь зубцы на бастионах и разбудить город.

Почти семьдесят лет назад Ирод Великий перестроил старую обветшавшую крепость, назвав ее в честь своего дружка Марка Антония²⁶⁶. Четыре башни по пятьдесят футов²⁶⁷ и стены высотой в двадцать футов обеспечивали царственной семье надежную защиту. Внутренние покои, украшенные многочисленной мозаикой, панелями из ливанского кедра, изящной резной мебелью красного дерева и гобеленами, вывезенными из Египта, создавали атмосферу роскоши и богатства, вызывая зависть царских гостей. И если прибавить ко всему этому портики, балкончики, террасы, фонтаны и термы, крепость превращалась в роскошную резиденцию рядом с храмом – к тому же, соединённую с ним подвесным ажурным мостиком.

После смерти Ирода в крепости разместили римский гарнизон. Часть помещений переделали под казармы, а царские покои – под резиденцию римского наместника, приезжающего в город только по праздникам. В подземельях устроили тюрьму с пыточной и многочисленными камерами в виде ям и каменных мешков. С западной стороны ко дворцу примыкал помост, выложенный из кирпича, высотой в пять и длиной в сто локтей, называемый греками «лифостротон» («помост»), а евреями – «габбаха²⁶⁸». Во время суда на нем ставили кресло наместника, и он творил правосудие, взирая сверху вниз на тех, кто подлежал суду. Из-за этого помоста крепость и получила свое второе название «претория²⁶⁹» – судилище.

Между всадниками на растяжках из сухих, суковатых неструганых жердей тащились двое пленных, с трудом переставляя искалеченные, кровоточащие ноги. На разбитые лица уже легла печать смерти, о чем свидетельствовала появившаяся в глазах тоска, боль в душе и страх в сердце. Тоска – оттого, что входят в священный город как разбойники; боль – оттого, что не смогут встретить Пасху как положено благочестивым евреям, а страх – от ожидания лютых пыток и неотвратимости казни.

– Воров ведут! Разбойников! – детские крики всполошили всех – от северной башни Хананэла²⁷⁰ до Соломоновых ворот, выводящих в долину Кедрона. К голосам присоединились собаки, поднявшие невероятный лай, потом замычала скотина, требуя еды, и только после этого из домов стали выходить евреи. Приставив ладонь ко лбу, они молча разглядывали, кого там ведут римляне. Проводив взглядом процессию, горожане тут же теряли интерес: лавочники шли отпирать свои лавки, хозяйки исчезали в домах, а продавцы с клетками и мешками продолжали свой путь в храм, где под сводами многочисленных галерей размещались столы менял и торговцев.

Город просыпался.

Солдаты въехали на мост, соединяющий пригород с цитаделью. Отсюда был хорошо виден храм с его белоснежными стенами, уносящимися в высоту на шестьдесят локтей, и с воротами в тридцать локтей высоты, покрытыми тяжелыми золотыми листами. Горя на утреннем солнце ярким огненным блеском, золото слепило глаза, бросая блики на двух вышитых позолоченных орлов, качающихся над каждым вексиллярием²⁷¹, едущим во главе своей турмы.

Отряд миновал мост и уперся в ворота украшенные львиными головами.

– Именем цезаря! – рука сотника легла на кольцо, вправленное в ноздри льву, и стукнула, вызывая охрану.

– Пароль, – ухнуло сверху эхо.

– Не каждая стрела догонит убегающую лань.

– Только пущенная твердою рукой, – через некоторое время громыхнул засов и противный душераздирающий скрип петель известил, что римляне дома.

Тронув удила, отряд въехал под своды массивной башни, наслаждаясь утренней прохладой, которая еще не успела покинуть цитадель.

***

– Отпускай…

Перерезав веревки, крепившие рогатки к седлам, солдаты отбросили их, не задумавшись, что пленники, привязанные к палкам, не устоят на ногах. Так и случилось: разбойники рухнули одновременно – вместе с жердями, ломая их о мостовую.

Человек со шрамом попытался высвободить руки, но не смог. Лежа на спине, он повернул голову, разглядывая двор претории, стены и башни. Всё, что он видел, он видел в первый и последний раз. Сколько их продержат? День, два, неделю – не больше. До Пасхи должны повесить. Сглотнув ком, подступивший к горлу, человек застонал и пошевелился.

– Ты здесь, Рах? – это сказал Гестас, но что-то изменилось в его голосе: в нём появились булькающие, хрипящие звуки, пропитанные злобой.

Рах повернул голову в другую сторону и посмотрел на товарища.

О Боже!

Рядом с ним лежал человек с кровоточащим, опухшим лицом. Человек со шрамом пошевелил губами, пытаясь мимикой определить состояние своего лица. Щека дернулась, вызвав приступ боли. Рах прикрыл глаза, вспоминая постоялый двор и прозелита, которого он должен был зарезать, а не слушать.

– Ты виноват в том, что я здесь, – человек пнул товарища ногой, стараясь выместить на нём ненависть, накопившуюся за два дня пути. На ночевках их разводили по разным углам лагеря, не давая сговориться и совершить побег, а днем, на переходах, палящее солнце отнимало последние силы, а выбитые зубы – желание говорить. Так что впервые с того злополучного дня, когда их чуть не утопили караванщики, они были рядом и Гестас мог сорвать на Рахе свою злость.

Рах – тот самый человек со шрамом, что повелся на рассказы прозелита о «караване, доверху набитом золотом»; тот самый, что почти два года наводил ужас на караванщиков от Самарии до Идумеи; тот самый, что собрал отборных молодцов и привел их к Тухлому ручью; тот самый, что не умер, хотя этого страстно желал…

– Прости меня, – человек со шрамом повернул голову. На разбитом, опухшем лице проступило жалкое подобие улыбки.

– Простить? – Гестас хотел плюнул в него кровью, скопившейся во рту, но липкая густая слюна повисла на опухшей губе. – Да гореть тебе в геенне за всё, что ты сделал для нас, для товарищей своих, для братьев своих, – захрипел он и закашлялся. – Детей ты сделал сиротами, жен – вдовами, и участь их будет страшней, чем участь дочери священника, ставшей блудницей²⁷². На них лягут все грехи наши, и детям не оплатить их, не искупить и не замолить вовек.

– Замолчи, мне тошно и хочется умереть.

– Так что же ты не умер там, в ущелье, вместе со всеми? Почему не кинулся на копье, выставленное погонщиком ослов; не разбил себе голову о камень, когда тебе вязали руки; не открыл рот, чтобы захлебнулся в ручье, когда топили? Почему не увлек солдата в пропасть, по краю которой он тебя вел? Почему, я спрашиваю тебя?

– Не дали.

– Кто не дал? Слепой римлянин или его рыжий друг, похожий на заморскую обезьяну?

– Бог!

– Бога нет!

– Не кощунствуй. По милости Господа мы не погибли в тот день, ибо милосердие Его не истощилось.

– Если бы он был, я бы не лежал со связанными руками на мостовой посреди претории в окружении римлян. А шел бы я сейчас к своей Наоми, прижимая к груди кувшин хорошего аммонитского вина.

– С чего ты решил, что ты волен разгуливать на свободе, обвешанный грехами, как репьями?

– Я принес Всевышнему хорошую жертву: пять овец, двух волов, две амфоры хорошего нардового масла и горсть серебряных динариев. Я дал коэну кружку с сиклями, и он сказал мне, что нет человека, который не грешил бы, и что Господь щедр, долготерпелив и многомилостив. А еще он сказал, что простятся мои беззакония и грехи и уже не вспомянется мне более.

– Дурак ты, Гестас, – Рах ухмыльнулся. – Наверное, он сказал тебе, что надо давать ему десятую часть от твоего заработка?

Так и было, и Гестас промолчал. Он был недоволен, что Рах начитан, и за это еще больше ненавидел человека со шрамом, который приходился ему двоюродным братом.

– Скажи, Гест, он знал, кто ты, принимая от тебя горшок с монетами?

– Не знаю. А что?

– Тебя обманули. Ибо всё, что он сказал тебе, было сказано народу Израиля: «Вот наступают дни, говорил Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет, не такой завет, какой Я заключил с отцами их в тот день, когда взял их за руку, чтобы вывести их из земли Египетской; тот завет Мой они нарушили, хотя Я оставался в союзе с ними, говорит Господь. Но вот завет, который Я заключу с домом Израилевым после тех дней, говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Моим народом. И уже не будут учить друг друга, брат брата, и говорить: «познайте Господа», ибо все сами будут знать Меня, от малого до большого, говорит Господь, потому что Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более. Так говорит Господь, Который дал солнце для освещения днем, уставы луне и звездам для освещения ночью, Который возмущает море, так что волны его ревут; Господь Саваоф – имя Ему. Если сии уставы перестанут действовать предо Мною, говорил Господь, то и племя Израилево перестанет быть народом предо Мною навсегда²⁷³».

– Ты только что сказал: «Прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более». Значит, не обманул меня коэн. Ты лжец, Рах, ты хотел украсть у меня надежду. Тебе это удалось, но лишь на миг, – Гестас криво улыбнулся, согнул ноги и, оттолкнувшись от мостовой, хотел уползти в тень, но не смог. Скрученный с Рахом одной веревкой, он остался лежать в той же позе и на том же месте, где оставили их легионеры.

***

Уже несколько часов они лежали во дворе претории, забытые и покинутые всеми, в ожидании кузнеца с молотом и кандалами и солдат, которые, тыча в спину копьями, отведут их в подземелье, пахнущее мочой и испражнениями. В горле пересохло и хотелось пить. На их крики солдаты, проходя мимо, только ругались, пиная иудеев ногами. Солнце давно перевалило через стену и теперь светило в глаза, припекая разбитые лица. Гестас опустил веки, чтобы не видеть светило, с некоторых пор ненавистное ему.

– Вспомни, сколько ты пролил крови в святую субботу, сколько ты угнал скота от Пасхи до Кущей, сколько ты совратил девиц невинных, а теперь подумай: достоин ли ты прощения?

– На себя посмотри… Ты старше, и это ты соблазнил меня золотом, вложил в руку меч и научил убивать.

– Я готов предстать перед Богом и понести кару за всё и за всех.

– Нет, Рах, ты предстанешь перед другим царем, – Гестас замолк, услышав перезвон цепей. – Эти цепи для тебя, слышишь… Ты сдохнешь на кресте и попадешь в ад, а меня оправдают: я призову в свидетели всех, кому я когда-то давал денег, покупал ткани и дарил расписные амфоры, и они подтвердят, что я был соблазнен и стал разбойником не по своей воле.

– Читал ли ты книгу пророка Исаии?

Гестас вздрогнул и повернул голову. Над ним стоял римлянин в запыленном панцире. На сгибе локтя он держал шлем – тот самый, что Руфус подобрал в ущелье и, бросив, рассек сотнику бровь.

– Нет, – разбойник потрогал языком опухшие губы.

– Говорил Господь Исаие: «Если нечестивый будет помилован, то не научится он правде, – будет злодействовать в земле правых и не будет взирать на величие Господа²⁷⁴». Запомни это и повторяй до самого своего смертного часа, а я позабочусь, чтобы ты дожил до него и не умер раньше времени, потому что есть тот, кто жаждет твоей крови и перемолотых костей, – сотник показал за спину, откуда доносился звон цепей.

Гестас скосил глаза. То что он увидел, расслабило его мышцы, наполняя штаны горячей влагой. В дальнем конце двора, возле кузницы, возилось голое чудовище в кожаном фартуке, забрызганном кровью, наматывая на руку цепь. Кому она предназначалась, можно было не спрашивать.

Слушая человека, спасшего их от смерти, Рах лихорадочно вспоминал. Когда-то он уже слышал то, что сказал сотник. Человек со шрамом напряг свой истерзанный мозг. Где и, главное, от кого он мог слышать эту фразу? Перебирая слова, имена людей, названия деревень и городов, разбойник ворошил события прошедших лет, мысленно двигаясь от иудейской пустыни к благодатным галилейским горам. Все мысли вращались вокруг ключевой фразы: «Он идет за мной». Зачем это нужно было ему – человеку, которого скоро повесят, – Рах не знал, но он интуитивно чувствовал, что в ответе он найдет то, что позволит ему спасти свою душу.

«Они пришли за мной… Нет! Он идет за мной. Нет, не так. Идет впереди меня. Нет! Идет рядом со мной. Нет! Не то. Всё не то…» – Рах задумался. Звон цепи над ухом и тень, нависшая над ним, ничуть не смутили разбойника. Он лихорадочно пытался воспроизвести, буквально по слогам, как звучала фраза, услышанная им, когда он переезжал брод. Да! Там был брод. И было это на берегу Иордана. Рах оживился и пробормотал: «Спасибо Тебе, Господи, что указал мне место и напомнил…»

***

Перед глазами возник Иоанн, стоящий по пояс в холодной воде Иордана. Одетый в грязно-желтый аббас²⁷⁵, сотканный из грубой верблюжьей шерсти, он, возложив руки на плечи иудеев, погружал их с головой в реку, приговаривая: «Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мною сильнее меня; я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнем; лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберет пшеницу Свою в житницу, а солому сожжет огнем неугасимым»²⁷⁶.

Плащ намок, края всплыли, надувшись пузырем, но это не мешало пророку творить очищение. С худого, иссушенного постами и зноем лица, обрамленного длинной нечесаной бородой, не сходила улыбка, а глаза светились счастьем. Очищающий водой знал, что после погружения мутные воды священной реки унесут грехи человека, который добровольно предался в его руки, не боясь быть крещеным²⁷⁷, не боясь презрения и осуждения.

«Кто ты? – думал Рах, навалившись на шею лошади, – святой, пророк, праведник или шарлатан? Что ты даешь людям, макая их в ледяную воду?» Человек со шрамом хотел очищения, но всё тянул и тянул… Грехи жгли душу, и надо было решиться. «Зачем мне это? – рассуждал он. – Я иудей, и Бог мой – Яхве, выведший сынов Израиля из тьмы Египетской. Лучше я принесу жертву в храме Иерусалимском на Пасху или на праздник Кущей».

«Лучше покрестись!» – сказано было жестким и властным голосом.

Рах вздрогнул и, привстав в стременах, посмотрел на пророка, но тот не обращал на разбойника никакого внимания. Красные воды цвета пережженной охры неспешно обтекали Иоанна. Креститель поднял над водой ребенка и, передав его родителям, поманил старого седовласого еврея.

Это не он…

Рах поднял голову и посмотрел на небо, щурясь от ярких солнечных лучей. Там не было никого: ни туч, ни облаков; ни Бога, ни ангелов, но кто-то же сказал: «Покрестись!»

«…вот Агнец Божий, Который берёт на Себя грех мира. Сей есть, о Котором я сказал: за мною идёт Муж, Который стал впереди меня, потому что Он был прежде меня²⁷⁸», – донес до Раха ветер слова Иоанна. Глаза разбойника расширились от удивления. Он смотрел на противоположный берег реки – и не мог поверить. Иоанн показывал на идущего к ним человека в длинном светящемся хитоне.

«Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Мое благоволение²⁷⁹», – голос зазвенел в вышине и придавил разбойника к лошадиной гриве, сказав прямо в ухо: «Очисти душу свою, смой грехи свои».

– В другой раз, – прошептал человек со шрамом, от страха натягивая капюшон на голову.

«Другого раза не будет!», – из пустыни дохнуло жаром, обжигая лицо. Подняв жеребца на дыбы, Рах ударил его нагайкой по крупу и погнал вдоль берега. «…и поведу слепых дорогою, которой они не знают, неизвестными путями буду вести их; мрак сделаю светом пред ними и кривые пути – прямыми²⁸⁰», – неслось ему вслед…

Ветер бросил в лицо пригоршню песка. Рука непроизвольно дернулась, уводя скакуна в сторону. Копыта сорвались с откоса, и жеребец, подняв столб пыли, рухнул с обрыва в реку, увлекая за собой всадника. Разбойник, выбитый из седла, камнем влетел в воду, с плеском уходя на глубину…

***

…Поток ледяной воды обдал его с ног до головы.

Отплевываясь и мотая мокрой головой, Рах открыл глаза. Перед ним стояли центурион, голый римлянин в кожаном переднике и два легионера с факелами. Возле ног ползал кузнец с молотком в руке. Только сейчас Рах понял, что он не в реке, а в темнице, сидит на полу на давно истлевшей соломенной подстилке. Как он сюда попал, он не помнил, но что-то произошло, если его поливают водой и требуют признания.

– Повтори, что ты сказал? – голос сотника звенел металлом, не предвещая ничего хорошего.

– Я не помню – он устал играть в жизнь, хотелось быстрой и не мучительной смерти.

– Ты сказал: «Слепой», – удар в челюсть был резким и болезненным. Голова разбойника мотнулась, вызвав глухой стук от соприкосновения затылка с нешлифованным гранитным камнем.

– Это было сказано про меня, – процедил Рах, чувствуя привкус крови во рту.

– Что сказано?

– «Слепой».

– Разве ты слеп? – сотник с удивлением посмотрел сверху вниз на сидящего в углу разбойника.

– Однажды на берегу реки я встретил поводыря и прогнал его. В тот день я был слеп, как и всю последующую жизнь. Поэтому я здесь.

– «Блажен человек, которого вразумляет Бог, и наказания Вседержителева не отвергай²⁸¹».

– Ты говоришь так же, как Он, – Рах пристально посмотрел на сотника, морщась от боли в затылке, и перевел взгляд на валяющееся ведро. – Я хочу пить.

– Налей ему, – Лонгин кивнул палачу.

Палач поднял ведро: на дне плескалось немного жидкости. Опрокинул, сливая остатки влаги в деревянную чашку, стоявшую на полу, отбросил ведро, взял посудину и протянул Раху.

– Держи, – каса²⁸² в его руке казалась наперстком. С квадратной головой и сильными, похожими на тиски руками, несмотря на сутулость, римлянин был огромен: шесть футов росту и три фута в плечах. Бык в человеческом обличии, голый, в кожаном фартуке, забрызганном кровью.

Звякнув цепями, Рах схватил чашку, словно боялся, что её отберут у него, и выпалил:

– Господи, прости меня, я принимаю твое крещение! – он опрокинул чашку на голову, вылив воду на себя.

– Ты же хотел пить!.. – удивлению римлян не было предела. Лонгин насупился, легионеры скорчили рожи, а кузнец с палачом переглянулись.

– Сохнут не внутренности, сохнет душа. Слышали ли вы сказанное человеком в белых одеждах: «Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нём источником воды, текущей в жизнь вечную²⁸³».

– В белых одеждах? У нас в Риме, все ходят в белых одеждах.

– Не в таких. Они небесной белизны.

– Ты говоришь загадками.

– Разве твои глаза не затянуты поволокой и ты не страдаешь катарактой?

– Что ты этим хочешь сказать? – нотки теплоты исчезли из голоса сотника. – Больше света! – крикнул он.

Легионеры вскинули факела, пламя дернулось и заметалось, освещая темный каменный мешок. Палач намотал цепь на руку, наклонился и прошипел:

– Меня зовут мясник Маркус… Когда все уйдут, я выбью тебе колени в обратную сторону за то, что ты назвал его слепым.

Но Рах не слышал его, он смотрел в угол.

– Ты пришел! – узник поднял руку, протягивая её в темноту. Цепь натянулась, заставив палача выпустить несколько звеньев из кулака. Римляне посмотрели туда, куда показывал разбойник, но не увидели никого… Палач дернул за цепь, рука иудея, словно плеть, упала вдоль туловища, разбудив перезвоном возникшую тишину. Рах поднял голову, с умилением глядя на Лонгина. – Он ждет тебя на Голгофе. Коснись одежд его – и он исцелит тебя.

– По-моему он сошел с ума, – палач потряс крюк, удерживающий цепи, пробуя, насколько прочно тот вмурован в стену.

– Возможно, – Лонгин внимательно посмотрел на разбойника, ища следы безумия на его лице. Следов не нашлось, и он спросил: – Разве твой Бог помогает римлянам?

– Он помогает всем.

– Зачем ты мне всё это говоришь?

– Я дал тебе надежду – в надежде, что и Он подаст её мне.

– Он, что знахарь, лекарь, пророк. Кто он?

– Он, Сын Бога живого.

–Все боги в Риме, – в разговор встрял кузнец, закончивший клепать цепь. Он сложил инструмент в сумку, встал и, отойдя в сторону, замер, поджидая, когда офицер соизволит первым покинуть камеру.

–Я говорю о другом Боге, – разбойник провел рукой по щетине, – о том, кому подвластны горы и небо, солнце, и луна. Он очищает от язв, поднимает расслабленных, открывает очи слепым, воскрешает мертвых. А ваши идолы мертвы, что они могут – только пылиться в пантеонах…

Лонгин ощутил холодок, пробежавший по спине. Впервые он слышал такое. Ходили разговоры, что евреи за глаза называют римлян идолопоклонниками, но чтобы вот так, в лоб, при свидетелях…

– Замолчи, – рука легла на рукоять меча… Сотник знал, что не убьет человека со шрамом, давшего ему надежду. Сколько он просил Юпитера, Марса и остальных богов – разве они помогли ему? Но сомнения всё еще терзали душу Лонгина. – Ты врешь, иудей? – с надеждой, что это так, сказал, точнее спросил, сотник.

– Я говорю правду, верь мне, – но Лонгин уже не слушал. Он развернулся и, пригнув голову, вышел из камеры. – Ты же знаешь наш язык, найди в книге псалмов, что царь говорит о Сыне Божьем, и всё поймешь… – крикнул Рах вслед уходящему центуриону.

Грохот засова заглушил последние слова разбойника. Со скрежетом провернулся ключ – и всё стихло. Человек со шрамом долго сидел в темноте наедине со своими мыслями. Наконец он повалился на мокрую, дурно пахнущую солому. Через некоторое время раздался всхлип, переходящий в долгий протяжный стон – стон человека, знающего, что не будет ему прощения.

Глава 12. Две лепты от вдовы

И сел Иисус против сокровищницы, и смотрел, как народ кладет деньги в сокровищницу. Многие богатые клали много. Придя же, одна бедная вдова положила две лепты, что составляет кодрант. Подозвав учеников Своих, Иисус сказал им: истинно говорю вам, что эта бедная вдова положила больше всех, клавших в сокровищницу, ибо все клали от избытка своего, а она от скудости своей положила всё, что имела, всё пропитание свое.

Евангелие от Марка, 12:41–44

Мы были у входа в Храм, когда я увидел её…

То, что она армэла²⁸⁴, я сразу понял, но дело не в этом … За эти три дня я успел повидать много вдов. Сначала они, словно пчелы, слетающиеся на благоухающий клевер, собрались вокруг моего Господина, но, узнав, что он раздает не золото и серебро, а только надежду… расползлись, словно шипящие змеи. Потом я встречал их в Храме, в городе и на рынке: они побирались, протягивая иссохшие руки; цеплялись за подолы хитонов костлявыми пальцами; падали на колени, заглядывая в глаза. Они кричали, плакали и проклинали до седьмого колена тех, кто не подавал им, проходя мимо. В них жила злость. Она кипела, выплескиваясь через рот разгорячённой хулой и сквернословиями.

Эта женщина была другой.

Что-то в ней было такое, что выделяло её среди прочих евреев, спешащих до полуденного трубления войти в Храм. А что – я не мог понять.

Пока думал, люди оттеснили меня от моего Господина, и я потерял Его из виду. Только спины апостолов еще какое-то время мелькали в толпе, но и они скоро растворились в массе, которая сплошной рекой втекала в Овечьи ворота. Приближалась Пасха, и народ прибывал и прибывал со всей Иудеи, спеша принести жертву до наступления праздника²⁸⁵.

Чем-то благочестивая женщина привлекла моё внимание…

Возможно, своей покорностью и ещё неведомыми для иудеев просьбами простить её. Её толкали – она просила прощения; наступали на край подола – просила прощения; оскорбляли – просила прощения; били – просила прощения.

От жалости слезы непроизвольно накатились на глаза. Чем она ближе подходила, тем сильнее стучало моё сердце, словно это была моя любимая Атнат.

И тут я понял, чем она отличалась от всех остальных – смирением. Величайшей покорностью судьбе, которую она приняла на свои плечи и понесла с того дня, как стала вдовой. У мужа, скорее всего, не было братьев, и после его смерти никто не взял её второй раз замуж²⁸⁶. Скромная, тихая, не ропщущая на судьбу. Кротко несущая свою ношу. Я не знал, о чем она думала, но все её поведение, все манеры выражали полное безразличие к тому, что будет завтра. Всё худшее было позади: муж умер, у детей свои семьи, к нищете она привыкла, а смерть её не страшила.

Она была похожа на тех, кто ходил с Господином моим и был верен Ему во всём. Эта женщина напомнила мне трудолюбивую Марфу с белизной в волосах и обветренным лицом; добродушную, немного полноватую Иоанну, жену Хузы, домоправителя Ирода, – ту самую, что, вытащив голову Крестителя из отхожего места, куда её сбросила Иродиада, обмыла и, прикрыв своим подолом, вынесла из дворца; внимательную, отрешенную от мира Марию, сестру Лазаря; верную Марию из Магдалы, говорящую всем: «Это мой Господь», – и еще множество жен, вдов и сирот, что навсегда прилепились к моему Господину. И, конечно же, она была похожа на Марию – Мать матерей, как я называл маму моего Господина.

Женщина остановилась возле ворот, ведущих в Храм, подняла с земли метелку – одну из тех, что сотнями валялись вдоль стены. Пучки душистой руты²⁸⁷ уже завяли на жаре и вместе с пылью, сбитой с ног, обильно усыпали землю осыпавшимися мелкими желтыми цветками. Вдова подтянула длинный, выцветший на солнце мафорий и отряхнула ноги.

Всё правильно она сделала.

Нельзя входить в пределы храмовой горы с деньгами, завязанными в плащ, с пылью на ногах или с поясом, надетым снаружи²⁸⁸. За этим следили левиты, поставленные у ворот, и этого требовали священники, говоря: «Наблюдай за ногою твоею, когда идешь в дом Божий²⁸⁹». Что подразумевал мудрый Соломон, сказавший эту фразу, они не знали, но твердо требовали исполнения сказанного.

Меня привлекли её руки: темные, покрытые сеткой морщин. И точно такие же ноги: обожженные зноем, давно позабывшие, что такое обувь. Женщина осторожно положила метелку на землю и, не поднимая головы, вошла в ворота Храма.

Машинально я пошел рядом, стараясь как можно ближе держаться к ней. Пусть думают, что мы вместе. То, что хамор был один, иудеев не удивляло. Может, он потерялся, рассуждали они, а может, владелец где-то рядом. А то, что животина без веревки – так это только во славу хозяина, хорошо выдрессировавшего своего осла. Никто не обращал на меня внимания. Каждый входящий в Храм тащил за собой четвероногую тварь: мычащую, блеющую или ревущую. Мало ли кто и какую скотину привел для всесожжения²⁹⁰. И хотя ослов не приносили в жертву, обряд обмена осла на овцу требовал непосредственного присутствия обоих представителей нашего скотского рода. Священник, стоящий во внутреннем дворе, обязан был проверить приводимых скотов на наличие изъянов и решить: достойный обмен или кто-то опять хочет обмануть Господа.

Из-за нерасторопности левитов, охраняющих вход, два створа внешних ворот были открыты нараспашку, а внутренних оказались закрыты. Распахнутой оставалась только калитка. Людской поток, натыкаясь на неожиданную преграду, тут же превращался в тонкий, цедящийся ручеек, медленно втекающий во «двор язычников».

Под сводами башни было душно. Каждый хотел пройти первым, не обращая внимания на стоящих рядом. От этого возникла невероятная толчея, грозящая превратиться в грандиозную давку. Все норовили пролезть вперед, протащить с собой своих родственников, да еще и козу в придачу.

Томясь от ожидания, я поднял голову, разглядывая обшитые железом зубья деревянной решетки, притянутой канатами к стропилам. Под ними мы и застряли, сжатые со всех сторон. Ребра не хрустели, но было больно. Через какое-то время кончился воздух: я вдруг заметил, как люди стали глубоко вдыхать и обмахивать себя одеждами. Пот ручьями тек по их щекам, смачивая пунцовые лица. Мне было проще: не опускаясь на землю, я сунул голову между ног и вдохнул полной грудью. Здесь чувствовалось легкое дуновение ветерка: от калитки к распахнутым воротам тянуло сквозняком.

То, что мог сделать осёл, не способна была овца – шея коротка. Не успел я об этом подумать, как в толпе жалобно заблеял ягненок. «Сейчас начнется», – я опустил уши, чтобы не слышать какофонии, которая не заставила себя ждать: заревело, замычало и заблеяло всё, что имело четыре ноги, а всё, что было на двух – заорало, закричало и завопило, требуя, чтобы левиты распахнули ворота.

«Ворота откройте!» – пронеслось над толпой понеслось: «Ворота, воротааа…» Левиты из числа храмовой стражи засуетились, стали толкать людей в грудь, заставляя их податься назад, чтобы можно было развести створки, открывающиеся внутрь башни.

И тут случилось то, чего я больше всего боялся. Увидев щель, а в неё клочок голубого неба, стоящие в первых рядах иудеи, не дожидаясь, когда полностью разойдутся ворота, сорвались и побежали туда, где был воздух, солнце и не было тесноты. Поддаваясь инстинкту, толпа дрогнула и надавила так, что многие, не устояв на ногах, посыпались на землю, словно горох. Раздался хруст костей – и крик боли взметнулся под сводами башни, ударился в перекрытия и тяжелым эхом потек по храмовой горе.

Упала и она… со словами: «Прими, Господи!».

Не знаю, услышал ли её Господь, но я опередил Его. С криком «Иа!» я прыгнул через вдову – и замер, расставив ноги и пригнув шею, чтобы не сломали. Больше всего я опасался, что какой-нибудь вол проткнет меня рогами. Людей я не боялся: что может сделать «полудохлик» с «богатырем»? Да ничего: ни сдвинуть, ни повернуть. В свои годы я весил почти шесть талантов²⁹¹ – в полтора раза больше самого толстого иудея. А хвост, чтобы не дергали за него, я поджал.

Сталкиваясь со мной, люди спотыкались, переворачивались, кувыркались, падали, вставали, пинали меня, били по спине, по голове – а я невозмутимо стоял, исполняя свой долг. Я был похож на волнолом, рассекающий бушующий поток. Не знаю, сколько это продолжалось, но в руках у людей вдруг появились палки и удары стали более чувствительными. Я приоткрыл веки и понял, что ко мне пробрались стражники и со всей дури лупцуют дубинками, стараясь сдвинуть с места упрямую скотину. Они не замечали женщины, лежащей между моих ног, не вытаскивали её, не помогали ей встать, а с нескрываемой злобой продолжали колотили меня по ребрам, будто я был виновником всего этого бардака.

– Прочь, храмовники, это мой осёл! – кто-то растолкал стражников, схватил меня за уши и попытался оттащить в сторону, продолжая кричать: – Скорей на площадь, а то из праведников превратитесь в грешников! Спешите, час «Минхи» настал! – и, словно в подтверждение его слов, пронзительно завыли шофары. Левиты закричали, что они прокляты, и убежали, а я и не подумал сдвинуться с места.

– Хамарин, это я, – человек хлопнул меня по щеке. – Очнись! Хаву ли ана двару итэта²⁹².

Последняя фраза была сказана по-арамейски. Это вселило надежду, что рядом со мной не еврей. Подняв отяжелевшую, изрядно побитую голову, я увидел Иова – и улыбка тут же расползлась по моей морде. Я сказал: «Иааа!» – что должно было означать: «Привет, Иов, я рад тебя видеть: ты, как всегда, вовремя». Затем посмотрел по сторонам: мимо бежали люди, спеша войти в Храм, но всё было чинно и спокойно, два рукава обтекали нас с двух сторон, направляясь к широко распахнутым воротам, возле которых лежали задавленные иудеи.

Я тяжело вдохнул, как бы говоря: «Ну и денек выдался». Переступил через вдову и отошел в сторону, чувствуя, как болят бока. Дождался, когда Иов взвалит её на плечо, и побрел рядом, радуясь, что Господь послал нам помощь в лице никогда не унывающего гадоля.

***

Иов отнес женщину к колоннаде. Усадил на землю – так, что спиной она касалась цоколя, а ноги лежали на мозаичных плитах, которыми был вымощен «двор язычников». На вид ей было лет шестьдесят. Невысокого роста, с иссушенным зноем и невзгодами лицом… Из-под платка вывалилась прядь темных волос, обильно приправленная серебристыми нитями.

Юноша снял с пояса бурдюк с водой и, плеснув на свои ладони, стал растирать ей лицо. Женщина дернулась, стараясь завалиться вперед, но тут же отклонилась назад и открыла глаза.

– Я что – уже в шеоле²⁹³? – спросила она гадоля и подозрительно покосилась на меня, соображая, что может делать осёл в обители мертвых, и кто его сюда пустил.

– Еще нет, но если бы не он, – юноша ткнул в меня пальцем, – вашим авелам²⁹⁴ пришлось бы долбить нишу в погребальной пещере, а на следующий год заказывать сундук из иерусалимского известняка, чтобы сложить туда кости от истлевшего тела.

– У меня уже есть такой… Так что никто бы не перетрудился, умри я сегодня.

Я знал про сундуки с костями, евреи называют их оссуариями²⁹⁵. В прошлом году Сара хоронила отца, вот тогда-то я и наслушался загробных терминов. Как правило, хранилище для костей представляло собой ящик прямоугольной формы: по длине он равнялся бедренной кости, по ширине – человеческому тазу, по высоте – общему объёму костей, включая череп покойного. Я передернулся, представив, что где-то в семейном склепе стоит выдолбленный из цельного камня ларец, полный костей мужа, этой добропорядочной иудейки, и, шевеля крышкой, бормочет: «Ну когда же ты наконец придешь, жена?..». Бррр! Я замотал головой, отгоняя жутковатые мысли.

– Спасибо тебе, бар-наш²⁹⁶, – вдова посмотрела на гадоля и перевела взгляд на меня. – Спасибо и тебе, хамор, – она улыбнулась. – Хоть ты скотина и неразумная и ничего не понимаешь, но я скажу: это Господь послал тебя. Наверное, еще не пришел мой час, но когда придет и я увижу Господа, я обязательно попрошу Его, чтобы Он забрал тебя к себе.

Мы переглянулись с Иовом, и я отрицательно помотал головой.

– Он не хочет умирать молодым, – сказал за меня Иов.

– Оба вы неразумные! Я не это имела виду, – вдова посмотрела в сторону Храма, откуда стали доноситься предсмертные крики приведенных на заклание жертв. Воздух наполнился запахом паленых шкур, жженых перьев и горелого мяса…

Час всесожжения настал.

Женщина протянула руку, и Иов помог ей подняться.

– Я пропустила утреннею «Тамиду²⁹⁷» и церемония уже завершилась, но никто не сможет запретить мне поблагодарить Господа, отдав ему все свои сокровища.

– И много их у тебя? – Иов с недоверием осмотрел женщину, надеясь разглядеть под одеждами увесистый пояс, набитый золотыми динариями.

– Две лепты, – вдова повернула лицо на восток и произнесла: – Отпрыску Давида, раба Твоего, дай скоро возрасти, и рог его да возвысится помощью Твоею. Ибо на Твою помощь мы уповаем всякий день. Благословен Ты, Господи, воздвигающий рог спасения²⁹⁸.

Не знаю, слышала ли она про моего Господина, видела ли Его, общалась ли с Ним – скорее всего, нет. Но то, что она ждала Мессию в те дни, когда многие совратились, отвечая: «И завтра не ждём», говорило о том, что семя её веры упало на благодатную почву. Ей точно надо познакомиться с моим Господином. Пока я высматривал Его, вдова попрощалась с Иовом, подобрала подол и, шаркая босыми ногами по разогретым на солнце плитам, пошла к витиеватой ограде, отделяющей «двор язычников» от храма, распевая вполголоса: «Исследуйте себя внимательно, исследуйте, народ необузданный, доколе не пришло определение – день пролетит как мякина – доколе не пришел на вас пламенный гнев Господень, доколе не наступил для вас день ярости Господней. Взыщите Господа, все смиренные земли, исполняющие законы Его; взыщите правду, взыщите смиренномудрие; может быть, вы укроетесь в день гнева Господня²⁹⁹».

Я проследил за ней – и обомлел.

Возле ворот, ведущих во внутренний двор, сидел со своими учениками мой Господин и смотрел, как народ кладет деньги в кружку для малого корбана. Туда вдова и шла, чтобы положить две лепты – все сокровища, которые у нее были.

Глава 13. Не имеющие удела

…истинно говорю вам: отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому.

Евангелие от Матфея, 10:15

Думая обо всём, что произошло за последние два дня, Лонгин переступил через порог, заляпанный кровью, и вышел во двор претории, щурясь от яркого солнца. Горячий ветер обдал жаром лицо. Светило только что стронулось с небосвода, покинув точку зенита, и медленно поползло в сторону западных башен, продолжая заливать цитадель светом, от которого у сотника начало резать в глазах.

На улице было веселей, чем в подземных казематах, из которых никогда не выветривался запах зловоний. Шум и гам толпящихся легионеров, делающих ставки, чуть взбодрил Лонгина. Посмотрел на соревнующихся лучников и вспомнил, что должен еще написать рапорт обо всём, что произошло в пустыне. Идти в казарму не хотелось, но долг требовал…

– Тяни не тяни, а рапорт нужен, – сказал сотник сам себе и пошел вдоль северной стены. Мерцание в глазах заставило его прикрыть веки и зайти под своды галереи, где были устроены вечно пузырящиеся купальни, в которых с удовольствием плескались его люди, одновременно смывая с себя и грязь, и усталость. От терм тянуло тухлыми яйцами, но запах было намного приятней, чем тот, что стоял в подземельях претории.

– Центурион! Подойди.

Лонгину не надо было смотреть, кто кричал. Голос с характерным самнитским³⁰⁰ выговором мог принадлежал только Петронию. Сотник вышел из тени душных галерей и пошел через двор к своему командиру, придерживая левой рукой стучащий по бедру меч. Петроний стоял возле фонтана, время от времени протягивая к нему руку. Набирал в ладонь воду и подносил ко рту, утоляя нестерпимую жажду в напрочь обезвоженном организме. Возлежания у Пилата не прошли даром. Тысяченачальник был виноват, что опоздал к завтраку, и пришлось нанесенную префекту обиду заглаживать бурным возлиянием и многочисленными хвалебными славословиями и здравицами в его честь.

Сотник обогнул двух солдат, поливающих из бочки раскаленные камни двора. Приказ сбить жар и хоть немного освежить воздух был разумным, но нецелесообразным в силу недостижимости результата: не успевала влага коснуться булыжников, как тут же высыхала, покрывая двор белой известковой пленкой. Лонгин подошел к командиру, стоявшему с закрытыми глазами, и, встав рядом, вскинув руку:

– Сотник приветствует хиларха³⁰¹ Петрония! – субординация требовала первым проявить уважение к старшему по званию.

– Петроний приветствует центуриона Лонгина, – не открывая глаз, протянул руку к фонтану и, набрав полную пригоршню воды, с жадностью втянул влагу в себя. Пополоскал рот, удовлетворенно почмокал губами и только после этого открыл глаза. – Что это? – рука взметнулась вверх, и палец чуть было не ткнул сотника в распухшую переносицу.

Лонгин качнулся в сторону, спасая ушиб от болезненного тычка.

– Получил палкой во время стычки.

– Хорошо, что не мечом.

– Тогда бы я тут не стоял.

– Тогда бы и я тут не жарился, поджидая тебя, – Петроний, в отличие от сотника, одетого в панцирь и кольчугу, был в позолоченной тораксе³⁰² и чешуйчатой лорике³⁰³, которая абсолютно не пропускала воздух. – В этом городе есть только один римлянин, который знает всё про иудеев и их Закон, и этого римлянина я жду со вчерашнего дня. Скажи мне, Лонгин, что значит «не имеющий удела»?

– Друг мой Петроний, расскажи, где ты это слышал и как ты это слышал. Только тогда я смогу объяснить тебе, что это значит. Ибо только евреи говорят: «Глухой слышал, как немой рассказывал, что слепой видел, как хромой бежал».

Начальник претории помотал головой, пытаясь сообразить, что имел в виду сотник, но вчерашний день не прошел даром: голова была тяжелой, мучила жажда, и он без сожаления оставил попытки познать еврейскую мудрость.

– Вчера в храме один еврей назвал меня «не имеющим удела», – Петроний, поморщился, вспоминая носастого иудея.

– Лучше бы он умер…

– Не тяни… говори как есть, – Петроний понял, на что намекал Лонгин: оскорбление надо смывать кровью. Он еще раз набрал в ладонь воды и смочил лицо, мысленно решив, что убьет еврея, чем бы этот разговор ни закончился.

– Поколение потопа не имеет удела в будущем мире. Поколение столпотворения³⁰⁴ не имеет удела в будущем мире. Жители Содома не имеют удела в будущем мире. Соглядатаи не имеют удела в будущем мире. Поколение пустыни не имеет удела в будущем мире. Общество Корея³⁰⁵ и десять колен, уведенных в плен ассирийский, не имеют удела в будущем мире. Сыны нечестивых евреев и язычников не имеют удела в будущем мире. Не имеющие удела да не встанут на Суд по воскресению мертвых³⁰⁶.

– Что за чушь! Потоп, Содом… Странные слова ты говоришь. Объясни!

– Потоп не про тебя, – Лонгин помассировал отекшие веки и, подняв голову, посмотрел на долговязого командира. – Скажи, Петроний, не от тебя ли каждое утро выходит молоденький барабанщик?

– От меня, а что?

– Лучше тебе не знать, что такое Содом и Гоморра³⁰⁷ и чем они прогневали Бога Израиля.

– Говори! – голос был требовательным и злым. «Нет, я не убью его, – подумал Петроний про еврея, – я переломаю ему суставы и брошу в темницу на съедение червям».

– Ты точно хочешь это знать?

– Да! Клянусь Бахусом, который несправедлив сегодня ко мне.

– Тогда слушай… Скажу только, что Содом – это город, а Лот – праведник, живший там. «И пришли два Ангела в Содом вечером, когда Лот сидел у ворот Содома. Лот увидел, и встал, чтобы встретить их, и поклонился лицем до земли и сказал: государи мои! зайдите в дом раба вашего и ночуйте, и умойте ноги ваши, и встаньте поутру, и пойдете в путь свой. Но они сказали: нет, мы ночуем на улице. Он же сильно упрашивал их; и они пошли к нему и пришли в дом его. Он сделал им угощение и испек пресные хлебы, и они ели. Еще не легли они спать, как городские жители, Содомляне, от молодого до старого, весь народ со всех концов города, окружили дом и вызвали Лота и говорили ему: где люди, пришедшие к тебе на ночь? выведи их к нам; мы познаем их. Лот вышел к ним ко входу, и запер за собою дверь, и сказал: братья мои, не делайте зла; вот у меня две дочери, которые не познали мужа; лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что вам угодно, только людям сим не делайте ничего, так как они пришли под кров дома моего, – Лонгин тоже протянул ладонь к фонтану, набрал воды и смочив лицо продолжил, – Но они сказали: пойди сюда. И сказали: вот пришлец, и хочет судить? теперь мы хуже поступим с тобою, нежели с ними. И очень приступали к человеку сему, к Лоту, и подошли, чтобы выломать дверь. Тогда мужи те простерли руки свои и ввели Лота к себе в дом, и дверь заперли; а людей, бывших при входе в дом, поразили слепотою, от малого до большого, так что они измучились, искав входа. Сказали мужи те Лоту: кто у тебя есть еще здесь? зять ли, сыновья ли твои, дочери ли твои, и кто бы ни был у тебя в городе, всех выведи из сего места, ибо мы истребим сие место, потому что велик вопль на жителей его к Господу и Господь послал нас истребить его³⁰⁸».

– Кажется, я понял тебя, – Петроний помолчал, подыскивая, чем бы ответить сотнику. Мыслей не было и он брякнул первое что пришло на ум. – Я пользовался правом на поцелуй и родственные ласки³⁰⁹.

– Он, что родня?

– Племянник.

Сотник хмыкнул, представляя себе, насколько низко пал Рим и какова будет за это расплата.

***

Свет, падающий через отверстие в потолке, освещал лишь край узкой каменной лестницы, по которой шли два человека. Внизу, под лестницей, был выложен бассейн для сбора дождевой воды.

Сотник в сопровождении своего ординарца поднялся на второй этаж офицерских казарм. Прошел вдоль анфилады дверей и остановился возле темной статуи Марса с чуть тлеющим светильником в правой руке; левая покоилась на щите, украшенном изображением быка и капитолийской волчицы с двумя младенцами³¹⁰.

Лонгин размотал шнурок, накрученный на вбитый в косяк гвоздь, сломал печать и, толкнув скрипучую дверь, вошел в свою комнату. Через две узкие бойницы, прикрытые слюдяными пластинами, на пол падали два ровных желтых прямоугольниками. Бойницы выходили на внешнюю сторону крепости и в случае нападения служили для обороны: для этого надо было лишь разбить слюду.

В дальнем углу комнаты темным пятном вырисовывалась деревянная лестница, ведущая на верхний этаж: там находилась комната Альвы, не имеющая ничего, кроме грубо сколоченного стола, лавки, на которой лежал тростниковый матрас, и кувшина с питьевой водой. Из-за отсутствия бойниц, комната напоминала конуру.

У Лонгина было чуть веселей. Три стены покрытые фресками, с изображением конной охоты на львов, какого-то неизвестного сражения и обнаженных купальщиц, по замыслу художника должны были развевать тоску, вызванную вечно желтым светом и одиночеством. В стену между бойницами упирался полукруглый мраморный стол с витиеватыми ножками. На столе красовались фигурки почти всех богов, с которыми сотник имел дело и к которым он время от времени отсылал свои прошения. Между ними лежали выбеленные гашеной известью полоски кожи, стояла бронзовая чашка с охрой, лежала стопка восковых табличек, а в терракотовой³¹¹ шкатулке хранились отточенные деревянные палочки.

В центре комнаты раскорячилась громоздкая жаровня, рядом с которой лежал запас дров. Возле «купальщиц» располагалась кровать с бронзовыми орлами в изголовье. В отличие от ординарца, у Лонгина было два тростниковых матраса, покрывало и кожаная подушка, набитая гусиным пухом. У стены с «охотой», стояли три расписных сундука. В одном хранились всевозможные рукописи – на всех языках, на каких только говорили в Иудее; в другом – посуда, а в третьем – одежда.

Альва помог сотнику расстегнуть ремни и стащить панцирь, который тут же полетел на пол. Туда же была брошена лорика, поножи, шлем и все остальные причиндалы, включая оружие, которое сотник таскал с собой. Ординарец принес воды и разбавил засохшую охру, превратив её в густую золотистую массу.

– На сегодня всё! Понадобишься – позову, – взмах руки отправил Альву на верхний этаж.

Оставшись один, Лонгин подвинул к столу кресло и, сев в него, облокотился на столешницу, обхватив голову руками. Рапорт не лез в голову. Центурион никак не мог сосредоточиться, думая лишь о том, что прочно засело в голове и не хотело её покидать: Суд и Воскресение.

– Единственное, что я знаю, что я ничего не знаю, а всё, что я хочу, это узнать, —прошептал Лонгин и сжал голову, словно тисками, пытаясь найти ответ на мучившие его вопросы. Воскресение мертвых – какое оно будет? Когда? И будет ли вообще? Для кого будет? Кому простится грех, а кому умножится? Как восстанут мертвые, во что облекутся? Или так и пойдут рядами: калеки – хромая, слепые – шаря, обезображенные – пугая, блудницы – обнаженные, убийцы – окровавленные? Где ответ? Куда идти? У кого спросить? Кому верить, если фарисеи говорят, что будет воскресение только для праведников, а для грешников вечное заточение, а саддукеи твердят, что нет воскресения и не будет, ибо дух умирает с телом?

В своих богах он разочаровался и нередко ломал голову: в чем найти утешение? Но сегодняшний день оказался особенным: сначала этот блажной иудей со своими видениями, а потом еще Петроний…

Лонгин вспомнил слова, сказанные Рахом: «Найди в книге псалмов, что царь говорит про Сына Божьего». Сотник улыбнулся: он знал этот псалом наизусть. «“Я помазал Царя Моего над Сионом, святою горою Моею; возвещу определение: Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя; проси у Меня, и дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе; Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника”. Итак, вразумитесь, цари; научитесь, судьи земли! Служите Господу со страхом и радуйтесь пред Ним с трепетом. Почтите Сына, чтобы Он не прогневался и чтобы вам не погибнуть в пути вашем, ибо гнев Его возгорится вскоре. Блаженны все, уповающие на Него³¹²», – дочитал и повеселел. На душе стало как-то необычно тепло: словно долгожданный мир пришел в истерзанную войной страну.

Решение было принято.

Он должен найти человека в белых одеждах. Лонгин знал, что только у него есть ответ на мучивший сотника вопрос.

Глава 14. Плач по Иерусалиму

И когда выходил Он из храма, говорит Ему один из учеников его: Учитель! посмотри, какие камни и какие здания! Иисус сказал ему в ответ: видишь сии великие здания? всё это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне.

Евангелие от Марка, 13:1–2

Солнце перевалило за полдень, когда мы покидали Храм. Мы – это мой Господин, он всегда шел чуть впереди; за ним апостолы – загорелые, обветренные, в темно-серых от нескончаемой пыли хитонах; следом женщины, закутанные с головы до ног в выцветшие от солнца мафории. Они всегда держались кучкой возле Марии, мамы моего Господина. Среди женщин шел и я. За нами, замыкая процессию, топали две сотни босоногих иудеев с котомками за плечами, и горящими сердцами, в которых уже трепетали язычки разгорающегося огня новой веры.

Мы шли вдоль молчаливой толпы, выстроившейся от «женского двора» до притвора Соломона. Словно терновые кусты вдоль дороги, евреи обступали нас со всех сторон, сжимая, но не приближаясь. Никто не преграждал нам дорогу, никто не хватал и не тащил в Синедрион на суд: они стояли, смотрели и чего-то ждали. Но их глаза и губы выдавали их помыслы. Глазах уже желали крови, а язык шевелился, собирая по внутренним сторонам щек слюну, готовую вырваться смачным плевком под ноги.

Уши у меня в пять раз длиннее человеческих, а слух во столько же тоньше и чувствительней. Я слышал то, что не слышали идущие вокруг меня. «Он не Мессия», – шептали одни. «И не пророк», – тихо бурчали другие. Только почему-то все смолкали, стоило моему Господину приблизиться к шептунам. Слюна тут же сглатывалась, и спины склонялись перед ним, словно перед законным царем. Мужчины, женщины, старики, дети – все сникали, понуро вешали головы и стояли так, пока Он не пройдет: они боялись Его. Я чувствовал их страх – страх одиночек, но не стаи.

Но стоило Ему пройти, как шеи выпрямлялись, в глазах опять вспыхивала ненависть и вновь играли желваки, собирая слюну. Так и шли мы до самых ворот: глаза в глаза, с вызовом и взаимной неприязнью.

Из задних рядов пробрался высокий стройный еврей с побитым оспой лицом и длинными вьющимися волосами. Он был в короткой тунике с вышитым вензелем первосвященника на груди. Вышел вперед, раздвинув толпу, и демонстративно провел ладонью по горлу, после чего плюнул себе под ноги. Петр замедлился, проходя мимо еврея, и, глядя ему в глаза, положил руку на рукоять меча, висевшего на бедре. Человек отшатнулся, смущенный решительным взглядом, юркнул за плечи молчаливых людей и растворился, словно его и не было.

На плечо мне сел голубь.

– Его зовут Малх, – проворковал он и поерзал, усаживаясь поудобней.

– Аааа… – протянул я, соображая, к чему мне информация о человеке, которого я, возможно, никогда не увижу. Я пожал лопатками, приподнимая голубя, отчего тот растопырил крылья, сохраняя равновесие. – А ты откуда знаешь его имя? – спросил я, косясь на нежданного пассажира.

– Во дворе у первосвященника приличная голубятня, там и живу.

– Он его сын?

– Ты, что Хамарин, разве может сын Каиафы ходить в тунике выше колен с вышивкой на груди? Такие носят только рабы, – голубь ворконул и тут же взлетел, привлеченный шумом зерна, рассыпанного во «дворе язычников» хитрыми птицеловами.

– Не попадись! – крикнул я ему вслед.

– Постараюсь! – голубь взмыл вверх, чтобы оттуда оценить свои шансы на обед и при этом не попасть на жертвенник. – Будешь у нас – заходи! – донеслось откуда-то сверху.

– Непременно, – буркнул я, думая, что никакая нужда не заставит меня пойти в дом к первосвященнику.

За разговорами я не заметил, как мы оказались за городом. Здесь не было злобных лиц, только ветер и ласточки, снующие над самыми головами и подбирающие мошкару, прижатую к земле огромной черной тучей. Солнце внезапно скрылось, окутав долину Кедрона серой мглой. Тени от стен вмиг выросли и упали на дно долины, коснувшись своими зубцами шумящего потока. В прибрежном тростнике завозилась и квакнула лягушка, извещая братию, что пришла долгожданная прохлада, но её не поддержали, и одинокий «квак» растворился в шуме ветра.

Перешли старый Хасмонеевский мост и, свернув на развилке вправо, пошли вдоль берега реки. Слева высилась темная трехглавая громада Масличной горы, а справа, за Кедроном, тянулся Иерусалим со своим величественным храмом, людским гулом и вечно горящим жертвенником.

Пройдя локтей двести, мой Господин остановился, поджидая отставших. Рядом с ним встали апостолы, женщины и я. Людей было немного, не то что в первый день, но и те, кто шли с нами, ухитрились растянуться так, что хвост колонны только вползал на мост.

Ветер так же быстро, как и принес, унес тучу, оставив запах так и не прошедшего дождя. Выглянуло солнце, раскрывая красоту лежащего за рекой Иерусалима. Белое с золотом на голубом среди зелени, окружавшей дома. Город волнами поднимался и опускался перед нами, перескакивая с горы на гору. Прямо передо мной, подернутый дымкой, красовался храм; за ним, на западе, сияли позолотой крыши царского дворца, за которым торчали еле различимые башни крепостных стен; на севере высилась громада мрачной претории, а на юге крепостные стены лесенкой сбегали в долину сынов Еннома³¹³, над которой поднимались сотни белесых дымов. По всей долине виднелись языки костров, на которых сжигали мусор, дохлых животных и трупы иудеев, недостойных погребения в склепе. Огонь, горевший в овраге, поддерживался добавлением серы, запах которой шибал в нос даже за тридцать стадий от долины. Кроме серного запаха, сюда, к предгорьям Масличной горы, ветер доносил ужасный смрад от разлагающихся мертвецов и горелого мяса.

Я сморщился.

Что я знал про долину? Да ничего, только то, что во времена царя Манассии³¹⁴ и его сына Амона, иудеи-вероотступники, отвернувшись от своего Бога, приносили там жертву Молоху³¹⁵. Говорят, что внутри громадного идола с расставленными руками была печь, куда бросали живых детей. Но устрашившись истинного Бога, внук Манассии Иосия прекратил безобразия, осквернил и разрушил капище.

В голове сами собой зазвучали слова, услышанные когда-то во дворе Симона-горшечника под финиковой пальмой: «Пойди и купи глиняный кувшин у горшечника; и возьми с собою старейших из народа и из старейшин священнических, и выйди в долину сыновей Енномовых, которая у ворот Харшиф, и провозгласи там слова, которые скажу тебе, и скажи: слушайте слово Господне, цари Иудейские и жители Иерусалима! так говорит Господь Саваоф, Бог Израилев: вот, Я наведу бедствие на место сие, – о котором кто услышит, у того зазвенит в ушах, за то, что они оставили Меня и чужим сделали место сие и кадят на нём иным богам, которых не знали ни они, ни отцы их, ни цари Иудейские; наполнили место сие кровью невинных и устроили высоты Ваалу, чтобы сожигать сыновей своих огнем во всесожжение Ваалу, чего Я не повелевал и не говорил, и что на мысль не приходило Мне; за то вот, приходят дни, говорит Господь, когда место сие не будет более называться Тофетом³¹⁶ или долиною сыновей Енномовых, но долиною убиения. И уничтожу совет Иуды и Иерусалима на месте сем и сражу их мечом пред лицем врагов их и рукою ищущих души их, и отдам трупы их в пищу птицам небесным и зверям земным. И сделаю город сей ужасом и посмеянием; каждый, проходящий через него, изумится и посвищет, смотря на все язвы его. И накормлю их плотью сыновей их и плотью дочерей их; и будет каждый есть плоть своего ближнего, находясь в осаде и тесноте, когда стеснят их враги их и ищущие души их. И разбей кувшин пред глазами тех мужей, которые придут с тобою, и скажи им: так говорит Господь Саваоф: так сокрушу Я народ сей и город сей, как сокрушен горшечников сосуд, который уже не может быть восстановлен, и будут хоронить их в Тофете, по недостатку места для погребения³¹⁷».

То, что Бог сдержит свое слово, и накажет сынов Израилевых я не сомневался, но вот когда? Вопрос меня интересовал не меньше, чем вопрос, а можно ли спастись и как? Так я думал, взирая на город и всё больше и больше прельщаясь его красотой.

Словно читая мои мысли, к Господину подошел Марк и, взмахнув рукой, как бы обводя окрестности, воскликнул, указывая на город:

– Учитель! Посмотри, какие камни и какие здания³¹⁸!

Улыбка, с которой мой Господин осматривал свое воинство, исчезла; легкая тень грусти скользнула по его лицу, Он нахмурился и сказал в ответ:

– Придут дни, в которые из того, что вы здесь видите, не останется камня на камне; всё будет разрушено³¹⁹.

Моего Господина тут же обступили со всех сторон, засыпая вопросами.

– Когда сие? Когда свершится? Как узнать нам, и какой признак? Научи нас, чем спастись! – неслось со всех сторон.

Господин обвел взглядом людей, окруживших его, подождал немного, поджидая замешкавшихся и отставших, и сказал:

– Когда же увидите Иерусалим, окруженный войсками, тогда знайте, что приблизилось запустение его: тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; и кто в городе, выходи из него; и кто в окрестностях, не входи в него, потому что это дни отмщения, да исполнится всё написанное. Горе же беременным и питающим сосцами в те дни; ибо великое будет бедствие на земле и гнев на народ сей: и падут от острия меча, и отведутся в плен во все народы; и Иерусалим будет попираем язычниками, доколе не окончатся времена язычников³²⁰, – Господин мой посмотрел на город, вздохнул и добавил, – Ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего³²¹».

Я вздрогнул.

Слова моего Господина были созвучны с теми, что еще недавно звучали в моей голове – то, что услышал Иеремия³²² от Бога: «…находясь в осаде и тесноте, когда стеснят их враги их и ищущие души их. Сокрушу Я народ сей и город сей, как сокрушен горшечников сосуд, который уже не может быть восстановлен, и будут хоронить их в Тофете, по недостатку места для погребения».

«По недостатку места для погребения… По недостатку места для погребения», – эта мысль никак не хотела меня покидать, заставляя задуматься: сколько должно быть убито людей, чтобы их негде было хоронить? Кто способен на это? Из всего услышанного я сделал не очень приятный вывод, что и хоронить-то некому будет…

Я сжал веки, стараясь прогнать неожиданно нахлынувшие видения, но они не уходили, приобретая более реалистичную форму и погружая меня всё глубже и глубже в гущу событий…

***

…В голове звучал голос и стоял звон, словно кто-то вбивал в меня слова, каждый раз сопровождая это ударом в кимвалы³²³: «И ты, сын человеческий³²⁴, возьми себе кирпич и положи его перед собою, и начертай на нем город Иерусалим; и устрой осаду против него, и сделай укрепление против него, и насыпь вал вокруг него, и расположи стан против него, и расставь кругом против него стенобитные машины; и возьми себе железную доску, и поставь ее как бы железную стену между тобою и городом, и обрати на него лице твое, и он будет в осаде, и ты осаждай его. Это будет знамением дому Израилеву³²⁵». Искрой мелькнула мысль о невинной смерти пророка, побитого камнями³²⁶, – и тут же исчезла, уступив место протяжным звукам карниксов³²⁷, от которых не только уши, но и шерсть вставала дыбом.

Темно-красное небо было затянуто дымом пожарищ и всполохами огня: горел Иерусалим, горели окружавшие его селения и высохший лес на склонах Масличной горы. Горела Газара, горело село Силоамское, горела Виффагия и моя любимая Вифания.

Звон стали, ржание лошадей, крики ярости и вопли раненых одним протяжным гулом неслись от полуразрушенных стен города, достигая моих ушей. Над долиной Кедрона плыл тяжелый трубный звук, сзывающий римских солдат на защиту насыпи, которую они по приказу Тита³²⁸ возводили второй месяц и которую иудеи пытались разрушить в ходе безумной и отчаянной вылазки. Мимо меня, грохоча огромными колесами, проехал обоз с провизией, спешащий в римский лагерь. На рысях прошла кавалерийская ала с развевающийся аквилой³²⁹ X легиона, следом за которой, пыля и грохоча щитами, бежала когорта копейщиков. На меня никто не обращал внимания: кому нужен старый облезлый осёл?..

Я стоял возле дома Симона-горшечника и смотрел.

От финиковой пальмы остался только расщепленный ствол. Сад были вырублен под корень. Соломенный навес скотного двора лежал на земле, подмяв подрубленные столбы. Дом были сожжен, превратившись в груду закопченных, давно остывших камней. Двор буйно порос бурьяном, везде были следы лошадиного навоза и кострищ. Ветер трепал развешенные на веревке окровавленные тряпки, стучал черепками битых горшков и хлопал незапертой дверью чудом уцелевшего гончарного сарая.

Дом, милый дом…

Я смотрел на него и плакал. Давно уже нет Атнат, нет Симона, нет Сары, нет Иова, нет тех, с кем я познакомился в окрестностях Вифании много лет назад. Ничего не осталось ни от дома, ни от селения. Уцелел только колодец, возле которого я встретил своего Господина.

Шум битвы затихал, раненые уже не кричали, постепенно замер стук мечей, и вместо привычных звуков сражения я услышал протяжный, надрывающий душу свист, после которого слышался характерный удар камня о камень. Я знал, что так работают камнеметные машины, установленные на том самом злополучном валу, который иудеи хотели срыть. Вал был напротив Верхнего города, и втащенные на него катапульты добрасывали камни до самого Храма, снося галереи, сбивая мраморные плиты и позолоту, а взамен покрывая здание мелкими трещинами. Следом за камнями в город летели горшки с горящей смолой. Пожары уже никто не тушил. Дух иудеев был сломлен. На руинах, в храме, на стенах и башнях звучало одно и то же: «За что наказываешь нас? Зачем оставил нас, Господи?». Священники заламывали руки, женщины рыдали в голос, а родители подхватывали детей и трясли их, показывая небу.

На самом деле, начиная с той самой Пасхи, когда убили Господина моего, Господь Саваоф вел сынов Иерусалима и дочерей Сиона к краю пропасти, за которой не было ничего, кроме погибели. Он ждал от них покаяния – и не услышал слов. Он хотел их раскаяния – и не увидел слез. Он дал им крещение, но никто не вошел в воду. Он готов был их простить, но никто не обратился к Нему, и тогда Он сдержал свое слово, когда-то сказанное Михею, Иеремии, Исаие, Даниилу, Иезекиилю и многим другим большим и малым пророкам. Ибо слово Бога – это то, с чего начался мир. Не может Господь сказать: «Прощаю», – и не простить. Не может Господь сказать: «Накажу», – и не наказать… И он наказал их за всё, что они сотворили: за ложь и обман, за слезы вдов и сирот, за убитых пророков и за Сына Своего.

Сегодня был седьмой день месяца гарпея³³⁰. Еще день – и всё будет кончено. Великий город перестанет существовать. Чтобы не видеть резни устроенной победителями, я пришел в Вифанию. Здесь я пробуду недолго, потом уйду…

Стук таранов и грохот осыпающихся камней извещали меня, что рухнула очередная башня. Я слышал, как кричал коршун, что город падёт до рассвета, что люди бегут со стен и прячутся в подземельях, надеясь отсидеться. Глупцы. Они не знают, что Тит отдал приказ убить всех.

Мужчины падали под стрелами и мечами римлян, женщины умирали от голода, дети тонули в крови, переполнившей улицы Вечного города. Иерусалим пустел на глазах. Оставшиеся в живых прятались в катакомбах и там, замурованные заживо, лишенные хлеба, солнца и воды, сидя в темных, сырых подземельях, молили Господа об одном: простить их.

Воспоминания нахлынули на меня, выкапывая из глубин памяти слова Господина моего: «Когда хозяин дома встанет и затворит двери, тогда вы, стоя вне, станете стучать в двери и говорить: Господи! Господи! отвори нам; но Он скажет вам в ответ: не знаю вас, откуда вы. Тогда станете говорить: мы ели и пили пред Тобою, и на улицах наших учил Ты. Но Он скажет: говорю вам: не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня все делатели неправды. Там будет плач и скрежет зубов, когда увидите Авраама, Исаака и Иакова и всех пророков в Царствии Божием, а себя изгоняемыми вон³³¹».

Услышав победный клич легионеров, я понял: римляне взошли на стены. «Сейчас начнется», – подумал я, и дружный стон тысяч перерезанных глоток стал тому подтверждением. Я представил, как солдаты бегут с обнаженными мечами по улицам города, убивая всех без разбора. Вспарывают животы мужчин, ища золотые монеты, и животы женщин – ища украшения. Выбивают ногой двери и по трое-четверо вбегают в дома в поисках сокровищ, карабкаются в порыве алчности на крыши и, устрашенные увиденным, молча спускаются вниз. Крыши домов завалены трупами: целые семейства мертвецов, опухшие от голода, лежат вповалку, прижавшись друг к другу. С наступлением темноты резня прекратится, но пожар будет бушевать до утра, и я всю ночь буду отчетливо слышать гул огня, треск горящего дерева, шипение углей и чуять запах дыма, настоянного на горящем мусоре и пережжённом человеческом мясе – как тогда, в долине Кедрона, когда я чуял запах «геенны огненной».

Коршун оказался прав.

В восьмой день месяца гарпея солнце взошло над дымящимися развалинами Иерусалима³³². Уцелевших иудеев, в основном молодых и сильных, согнали на храмовую гору и заперли в женском притворе, остальных – стариков, больных и немощных – убили. Своему другу Фронтону³³³ Тит поручил решить участь каждого иудея по его заслугам. Призвав иудеев, префект «особого легиона» потребовал выдать ему зачинщиков бунта, что и было евреями с радостью исполнено. Казнив мятежников и разбойников, выдавших друг друга, Фронтон приказал отобрать самых высоких и красивых юношей для триумфа, а остальных – тех, кто старше семнадцати лет – повелел отправить в египетские рудники либо раздарить провинциям, где большинство иудеев должны были найти свою смерть в театрах – кто от меча, кто от хищных зверей³³⁴. Не достигших семнадцатилетнего возраста предстояло развезти по империи и распродать на рынках – как овощи, как скотину.

Надо мной промелькнула тень. Это был черный Айя³³⁵. Я задрал голову, высматривая его в небе. Вот он! Коршун сделал круг, развернулся над горой и стал планировать, постепенно снижаясь. Ему нужен был собеседник, и я крикнул:

– Расскажи, что там?

– Мертвецы покрыли город, – хищник с шумом уселся на обломок пальмы. – Земля уже не хочет впитывать кровь, она сочится меж камней и расщелин, стекая в Кедрон, который стал алым, – коршун склонил голову, наблюдая за воронами. Они всё вылетали и вылетали из-за горы, покрывая небо бесчисленными стаями, летящими к Вечному городу.

– Вороны слетаются на кровавый пир! – сказал и я, осознавая, что такого количества птиц я никогда не видел. На какое-то время они даже укрыли меня от нестерпимого зноя. Не ответив, коршун хлопнул крыльями и, сорвавшись с места, устремился в гущу падальщиков.

Сбылось пророчество Иеремии, сбылись слова Господа Саваофа: «И уничтожу совет Иуды и Иерусалима на месте сем и сражу их мечом пред лицем врагов их и рукою ищущих души их, и отдам трупы их в пищу птицам небесным и зверям земным³³⁶».

***

– Эй, Хамарин, утри слезы! Если тебя проняло то, что сказал твой Господин, то поверь – это будет нескоро. Не запятнали еще себя иудеи кровью агнца невинного, а вот как случится это, так отсчитывай лет сорок и жди.

Почему сорок?

Я не спросил, но Иов понял, прочитав немой вопрос в моих покрасневших от дыма и слез глазах. Он, словно ангел, появлялся тогда, когда его никто не ждал. Я скосил глаза и посмотрел по сторонам: на плато не было никого, кроме нас двоих, все остальные ушли. Ушли так давно, что даже пыль, поднятая ногами, успела опуститься, запорошив следы.

– Сказал Учитель: «Не прейдет род сей, как всё сие будет³³⁷». Вот так-то, Хамарин, а ты реветь взялся, – Иов перекинул мешок с сушеными маслинами с плеча на плечо. – Впечатлительный ты, как я посмотрю, – гадоль подмигнул и пошел в сторону Иерусалима. Не оглядываясь, крикнул мне: – Продам смоквы – куплю тебе морковки, так что жди меня и радуйся: скоро Пасха!

Он конечно прав, нескоро, а с другой стороны, что такое сорок лет?

Я поморгал влажными глазами, сгоняя предательские слезы, и посмотрел ему вслед. Видел бы он то, что видел я! Гибель Иерусалима занозой засела в сердце, вызывая боль и страдания. Я поднял голову, созерцая небо. Солнце склонилось к земле, удлинив тени. Ветер сменил направление – и смрад сжигаемых трупов понесло в сторону холма Прокаженных, что высился в юго-западной части города, отделяя долину Еннома от долины Исполинов, где когда-то жили рефаимы³³⁸ – выродки рода человеческого: дети хананейских женщин и падших ангелов, великаны, кичившиеся своим ростом и силой, вечно враждовавшие с евреями до тех пор, пока не были истреблены.

Ничто не мешало теперь вздохнуть полной грудью.

Вечером запахи полевых цветов чувствовались особенно явственно. Я вдохнул, наслаждаясь терпким душистым ароматом и тем, что все картинки, пронесшиеся в моей голове, были всего лишь сном.

Или не сном?

Я вздрогнул, гоня от себя нехорошие мысли. Иов сказал: скоро Пасха. И тут мне вспомнились слова: «…с той самой Пасхи, когда убили Господина моего…».

– Нееет!!! – закричал я, оглашая окрестности диким ослиным ревом, и понесся в Вифанию. – Неет! Это сон, это всего лишь сон! – кричал я, заливаясь слезами.

Глава 15. Благочестивая римлянка

Из пришедших на поклонение в праздник были некоторые Еллины³³⁹. Они подошли к Филиппу, который был из Вифсаиды Галилейской, и просили его, говоря: господин! нам хочется видеть Иисуса.

Евангелие от Иоанна, 12:20–21

Около Иуды, сидящего на камне возле колодца, остановились две всадницы. Их рослые, одинаковой рыжей масти кобылы с выкрашенными огненной хной гривами и хвостами были великолепны. Лошади, лениво перебирали ногами, оставляя на мягкой, податливой земле овальные следы от неподкованных копыт. В боспорских седлах, украшенных звенящими свисающими фаларами³⁴⁰, восседали две женщины: обе русые³⁴¹, обе в ниспадающих складками паллах³⁴², накинутых на голову, словно шали, из-под которых торчали рукава расшитых орнаментом столл³⁴³ цвета сочного меда. Сто́ллы были такой длины, что скрывали ступни ног, на которых изящно сидели мягкие, похожие на лодочки кальцеи³⁴⁴. Как и лошади, так и одежды у римлянок были почти одного цвета – багряного и пурпурного, что говорило о высоком статусе наездниц. Наездниц различал только возраст, толщина браслетов и количество золотых шпилек, удерживающих волосы. Но Иуда не видел женщин: он, словно заворожённый, смотрел на отряд римских всадников, вставших полукругом за их спинами. Лица солдат не выражали никаких эмоций: плотно сжатые губы и вечно подозрительный взгляд. Побелевшие костяшки пальцев сжимали копья. «Таким лучше не попадаться», – подумал Иуда и поднял глаза, разглядывая патрицианок.

– Гавр³⁴⁵, подскажи двум неразумным женщинам, где стоит дом Симона прокаженного? – вопрос задала та, что была постарше, с бледным лицом и голубыми глазами. Голос был тихий и уставший. Женщина чуть склонилась, чтобы сидящий её лучше слышал. Прядь русых волос, отцепившись от заколки, скользнула вниз, повиснув покачивающейся спиралькой.

– Зачем двум блудницам, одетым царицами, дом прокаженного? Неужели похотливая страсть варваров заставляет искать утехи даже с больными? – он не увидел, скорее почувствовал, как что-то длинное с силой воткнулось между его ног.

Десятник ударил коленями в бока жеребца, направляя лошадь на Иуду и прижимая того к колодцу. Свесившись, римлянин обхватил древко ладонью, медленно вытащил копье из земли и, не сводя проницательного взора с человека, оскорбившего его госпожу, сказал:

– Я только жду приказа, чтобы отрезать твой вонючий язык… иудей.

Сердце лихорадочно колотилось, лоб покрылся испариной, и Иуда сам был не рад, что так неосторожно пошутил, глядя на женщин, сидящих в седлах, по-мужски.

– Оставь его, Квинт, сей человек погряз в гордыне, – римлянка подняла руку, останавливая десятника.

– Лучше спросить у осла, чем у этого, – подала голос ее спутница. Голос был нежный, почти детский, но в нём уже чувствовался характер.

– У какого осла? – Клавдия посмотрела на дочь.

– А вон того, что бежит сюда, – юная девушка показала на склон горы, вдоль которой, пыля и истошно вопя, бежал осёл.

– Спросить, конечно, можно, и он, возможно, ответит, но мы ничего не поймем, – ответила Клавдия, глядя на столб пыли приближающийся к Вифании. Солдаты дружно хохотнули, отреагировав на шутку госпожи. – Давайте проедем немного вперед. Не для того пришел в этот мир Назарянин, чтобы тут все вымерли, – патрицианка натянула узду, разворачивая лошадь.

Щека скарбника дернулось, словно его кто-то ужалил. «Они ищут Иисуса, – мысли, словно муравьи, забегали в голове. – Если Он узнает, что я не проявил к эллинам милосердие, Он изгонит меня. Я ничего не умею: работать разучился, а служить не хочу». Корбан апостолов, который он носил, давал ему особый статус среди двенадцати. То, что было не в тягость одним, стало настоящим мучением для него – проповедовать. То, что не нравилось одним, совсем не утруждало его – хранить казну. Считал, собирал, платил, покупал он всегда с особой радостью, и лишиться столь почетного места Иуда не хотел.

– Прости меня, марта³⁴⁶, – прежде чем встать с камня, он склонил голову, потом подхватил с земли деревянный ящик, обтянутый телячьей кожей и обитый маленькими бронзовыми гвоздиками. – Я отведу вас к тому, кого вы ищете.

– Раб поборол гордыню ради того, чтобы остаться рабом, – Квинт ударил лошадь в бока, и повёл её так, чтобы она обдавала жаром своего дыхания затылок Иуды. Следом за ним тронули свои поводья женщины, за которыми во всю ширину улицы, двинулись личные сингуларии префекта Иудеи.

***

Фарисеи, бывшие в горнице, попросили хозяина распахнуть занавес. Симон, прозванный за свои болячки Прокаженным, поднялся с затертого до дыр ковра, на котором возлежали гости, и враскачку пошел к окну. Сухощавая рука, на которой не осталось даже пятен от язв, ухватилась за край шерстяного полотна и потянула вбок, впуская в комнату вечернюю прохладу.

Вместе с горным воздухом в горницу ворвался запах цветущих на склоне олив, пахнущих удушливой смесью сирени и жасмина. Солнце ушло за гору, и её темный силуэт вырисовывался на фоне алого, полыхающего неба.

Последние дни над Иерусалимом стояли кровавые закаты. Мудрецы, волхвы, халдеи, звездочеты, авгуры римского префекта, гаруспики³⁴⁷ VI Железного легиона и даже далекие финикийские жрецы ломали голову над этим явлением. Все сходились в одном: в Иерусалиме что-то произойдет, а что конкретно и когда – никто не мог сказать. То ли на Пасху, то ли сразу после неё, может, в неделю опресноков, а может быть и позже… Но все, глядя на красное небо, говорили одно и то же: прольется кровь.

Фарисеи и саддукеи, возлежащие отдельной суетливой кучкой, ждали ответа на свой вопрос, нервно теребя кисти талесов. Когда встал Симон, они, словно по команде, проследили за ним до окна, скользнули глазами по Лазарю, боясь задержать на нём свой взгляд, покровительственно осмотрели апостолов и вновь обратили свой взор на Учителя. Он молчал, а они страшились повторить вопрос, походящий больше на искушение, чем на просьбу.

Они просили показать им знамение с неба, и теперь с нетерпением ожидали его.

Учитель лишь искоса глянул на фарисеев и, переведя взгляд на Своих учеников, сказал: «Берегитесь закваски фарисейской, которая есть лицемерие. Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях, – Иисус вскинул голову, – Говорю же вам, друзьям Моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать; но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь. Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? и ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове все сочтены. Итак, не бойтесь: вы дороже многих малых птиц, – Он улыбнулся, взгляд ласкал милые ему лица, и помолчав продолжил, – Сказываю же вам: всякого, кто исповедает Меня пред человеками, и Сын Человеческий исповедает пред Ангелами Божиими; а кто отвергнется Меня пред человеками, тот отвержен будет пред Ангелами Божиими. И всякому, кто скажет слово на Сына Человеческого, прощено будет; а кто скажет хулу на Святаго Духа, тому не простится. Когда же приведут вас в синагоги, к начальствам и властям, не заботьтесь, как или что отвечать или что говорить, ибо Святый Дух научит вас в тот час, что должно говорить³⁴⁸, – выждал немного и продолжил, обращаясь уже к фарисеям: – Вечером вы говорите: будет вёдро³⁴⁹, потому что небо красно; и поутру: сегодня ненастье, потому что небо багрово. Лицемеры! различать лице неба вы умеете, а знамений времен не можете³⁵⁰».

Среди фарисеев прокатился глухой ропот: не такого ответа они ждали от Назарянина. Бурчание и перешёптывания вызвали улыбки на лицах апостолов. Пока обменивались взглядами – с одной стороны добродушными, с другой стороны злобными, – Симон сходил в чулан, набрал соленых маслин и принес их вместе с кувшином вина в горницу.

Все ждали лепешек, которые обещала им Марфа.

В небольшом закутке, служившем кухней, сестра Лазаря мяла подошедшее на дрожжах тесто, сбивая его в тугой ком. Оливковое масло уже шипело в каменной сковороде, и оставалось только набросать туда лепёшек.

По Моисееву закону до полного запрета на употребление квасцов было еще два дня, после чего из дома убирался весь хамец³⁵¹ и наступала седмица опресноков. В благодарность Господу за исход из Египта израильтяне всю Пасху и следующие за ней семь дней вкушали только пресную пищу, вспоминая слова Моисея, что сказал он старейшинам Израиля, передавая им речения Господа: «…выберите и возьмите себе агнцев по семействам вашим и заколите пасху; и возьмите пучок иссопа, и обмочите в кровь, которая в сосуде, и помажьте перекладину и оба косяка дверей кровью, которая в сосуде; а вы никто не выходите за двери дома своего до утра. И пойдет Господь поражать Египет, и увидит кровь на перекладине и на обоих косяках, и пройдет Господь мимо дверей, и не попустит губителю войти в домы ваши для поражения. Храните сие, как закон для себя и для сынов своих на веки. Когда войдете в землю, которую Господь даст вам, как Он говорил, соблюдайте сие служение. И когда скажут вам дети ваши: что это за служение? скажите им: это пасхальная жертва Господу, Который прошел мимо домов сынов Израилевых в Египте, когда поражал Египтян, и домы наши избавил³⁵²».

В тот время как Симон, подняв кувшин, стал разливать вино по чашам, которые подавал ему Варфоломей, а гости, оживившись при виде булькающей темно-рубиновой жидкости, заговорили о приближающемся празднике, на улице неожиданно раздался конский топот, гортанные возгласы на латыни и храп лошадей.

Цепляя дверной косяк, в комнату влетел Марк, бывший во дворе, и крикнул:

– Римляне!

– Страх-то какой! – вскрикнула Марфа, и тут же раздался грохот – упала сковорода, залив пол кипящим маслом и чудом не ошпарив ноги.

Возникла небольшая суета: кто вскочил, кто сел, поглядывая то на окно, то на дверь, а кто-то, наоборот, взял чашу и не спеша стал пить, наслаждаясь ароматом старого вифанского вина. Фарисеи дружно поднялись и отошли в дальний угол, перешептываясь между собой:

– Скажем, что мы паломники, идем из Вифлеема в Иерусалим на праздник, – и дружно закивали головами, соглашаясь.

Возле Учителя присел Симон.

– Может, тебе уйти, рабби?.. В чулане есть дверь, ведущая на гумно.

Иисус покачал головой, давая понять, что не пойдет, не побежит и не будет прятаться, что бы ни произошло. Разлепил уста – и потекла проповедь, да такая проникновенная, что успокоились даже фарисеи:

– Еще на малое время свет есть с вами; ходите, пока есть свет, чтобы не объяла вас тьма: а ходящий во тьме не знает, куда идет. Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света³⁵³, – Его тихий голос взбодрил апостолов, придав им уверенность, что ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра ничего плохого не произойдет, как не происходило три года, пока они были с Ним.

И, словно в подтверждение сказанному, на пороге появился Филипп. Засунул голову в дверной проем, осмотрелся и поманил Андрея. Долго о чем-то шептал тому на ухо, всё время кивая головой в сторону окна. Потом оба потоптались и решительно шагнули к Иисусу.

– Учитель, там пришли эллины, им хочется видеть тебя³⁵⁴.

Раздался дружный выдох, словно спустили воздух из кузнечных мехов. Приподнявшись с подушек, Иисус оперся на руку и изрек:

– Пришел час прославиться Сыну Человеческому. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода. Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную. Кто Мне служит, Мне да последует; и где Я, там и слуга Мой будет. И кто Мне служит, того почтит Отец Мой. Душа Моя теперь возмутилась; и что Мне сказать? Отче! избавь Меня от часа сего³⁵⁵! – Иисус скользнул взглядом по лицам и посмотрел в окно, где разгорался очередной кровавый закат. Помолчал и добавил: – Но на сей час Я и пришел. Отче! прославь имя Твое³⁵⁶.

За окном в темном небе громыхнула далекая гроза, и голос, подобный раскату грома, пронесся над Вифанией: «Прославил и еще прославлю».

Все находящиеся в доме, во дворе, на улице возле дома, видевшие всё и слышавшие, вздрогнули и зашептали: «Ангел говорил Ему!», – а фарисеи сказали: «Это гром!»

– Не для Меня был глас сей, но для народа³⁵⁷, – Иисус поднялся с ковра и вышел из дома, раздосадованный упрямством храмовников.

***

Оставив какой-то женщине алавастровый сосуд, полный драгоценного нардового ми́ра³⁵⁸ ценою в триста динариев, Клавдия с дочерью и солдатами уехала в Иерусалим, взяв с иудейки слово, что та употребит благовония во славу Господа.

То, что она видела – внушало страх; то, что она слышала – давало надежду. И того времени, что она провела в Вифании, вполне хватило, чтобы её привычный мир перевернулся с ног на голову. Тем не менее встреча породила больше вопросов, чем ответов, и ей требовалось время, чтобы в сердце зажглась вера, способная собрать мраморных богов в одну кучу и утопить их в Иордане…

***

Мария сидела на траве, обхватив руками изящный сосуд, запечатанный сургучом, в котором покачивалась янтарная жидкость. Сестра Лазаря смотрела вслед уехавшей женщине и её дочери, а руки непроизвольно гладили подарок. Триста динариев – целое состояние, но она не думала об этом. Мария не знала, что это трехлетний доход ремесленника средней руки и пятилетний доход огородника, что суточная плата легионера равнялась одному динарию, а за стоимость кувшина и его содержимого можно купить хорошего раба. Она ничего не знала и знать не хотела. В голове крутилась последняя фраза, сказанная благочестивой римлянкой. «Во славу Господа», – прошептали её губы, после чего десятник Квинт гикнул – и кавалькада на рысях унеслась в сторону Иерусалима.

Еще не осела пыль, как возле Марии возник Иуда.

– Это я их привел сюда, и этот кувшин она должны была отдать мне.

– Я слышала, слова её дочери. Так что лучше уйди, а не то я закричу и позову остальных.

Иуда непроизвольно кивнул и отошел от женщины. Хотел парировать, что и он не глухой, но промолчал. «Я скажу отцу, чтобы он нашел тебя и распял, гнусный еврей, за то, что ты оскорбил мою мать», – бросила юная патрицианка, прежде чем тронула удила. Можно было не спрашивать, кто её отец. Здесь, в Иерусалиме, была всего одна семья, позволявшая себе охрану из римских всадников – семья Понтия Пилата.

Откинув на плечи талес, скарбник вытер ладонью проступивший на лбу пот.

День с самого начала не задался.

Сначала он столкнулся в храме с первосвященником – и его чуть не поколотили левиты. Потом он забыл корбан возле ограды, ведущей во внутренний двор: хорошо, что ящик никто не взял. А потом он встретил жену префекта и её дочь…

Он почему-то поверил в то, что девчонка исполнит угрозу, и ему нужен был покровитель: сильный, властный, пользующий уважением и почетом у римлян. Слово которого – не просто звук…

Нет, не Иисус, а тот, кто реально сможет спасти и защитить его. Перед глазами закачался эфод первосвященника, сотканный из золотых нитей, поверх которого висел наперсник с двенадцатью драгоценными камнями³⁵⁹ – по числу колен Израиля. Иуда понял: ему нужен не Каиафа, а его тесть Анна – старик, которого боялись и уважали все, даже римляне.

Скарбник вошел в дом следом за Марией. Он принял решение и знал, что скажет верховный судья Синедриона – как знал и то, что потребует взамен.

Одиннадцатое нисана. День четвертый (среда)

Глава 16. Врата познания

…Когда наступила суббота, Он начал учить в синагоге; и многие слышавшие с изумлением говорили: откуда у Него это? что за премудрость дана Ему, и как такие чудеса совершаются руками Его? Не плотник ли Он?..

Евангелие от Марка, 6:2–3

Светильник стоял на полу и практически не давал света. Крошечный огонек трепыхался на кончике фитиля, освещая лица четырех человек, сидящих друг напротив друга. За спинами людей был полумрак и размазанные по стенам тени. В темноте неторопливо звучал старческий голос:

– «…Мстительный получит отмщение от Господа, Который не забудет грехов его. Прости ближнему твоему обиду, и тогда по молитве твоей отпустятся грехи твои. Человек питает гнев к человеку, а у Господа просит прощения; к подобному себе человеку не имеет милосердия и молится о грехах своих; сам, будучи плотию, питает злобу: кто очистит грехи его? Помни последнее и перестань враждовать; помни истление и смерть и соблюдай заповеди; помни заповеди и не злобствуй на ближнего; помни завет Всевышнего и презирай невежество. Удерживайся от ссоры – и ты уменьшишь грехи³⁶⁰», – Гамалиил³⁶¹ отложил свиток «Премудростей» и, посмотрев на учеников, ткнул пальцем в грудь Асафу. – Ты, продолжай.

Пятый год Асаф был учеником Гамалиила – и пятый год он робел всякий раз, когда мудрец обращался к нему. Ученик только в этом году перешел в разряда талмид-хахам³⁶², поднявшись таким образом на одну ступеньку по бесконечной лестнице познания мудрости Торы. Юноша покраснел: он никак не мог справиться с подступившим к горлу комом. Спазмы сковали его язык, и в горле застряли все слова. Это было всякий раз перед тем, как начать говорить: нужно было побороть этот миг – и потом уже ничто не остановит его.

Наступила длительная пауза.

Гамалиил любил тишину и мог часами молчать, погружаясь в глубину Священного Писания³⁶³, проникая к самым истокам мироздания, сливаясь с Божественным Духом, напитавшим книги Своей мудростью и человеколюбием. Но не в этот раз. Ему нравился этот юноша, сын каменщика, изъявивший желание познать учение, но, как он сам любил говорить, «и хорошему ослу требуется погонщик». Надо было что-то делать с робким учеником – или он так и останется на всю жизнь амгарцем³⁶⁴. Гамалиил вытащил из-под ковра заранее припасенную сучковатую палку и треснул ученика по голове.

– Ой! – Асаф вскрикнул от неожиданности, чем вызвал смех товарищей. Залившись краской, юноша прикрыл глаза – и его прорвало: «…ибо раздражительный человек возжжет ссору; человек-грешник смутит друзей и поселит раздор между живущими в мире. Каково вещество огня, так он и возгорится; и какова сила человека, таков будет и гнев его, и по мере богатства усилится ярость его. Жаркий спор возжигает огонь, а жаркая ссора проливает кровь. Если подуешь на искру, она разгорится, а если плюнешь на нее, угаснет: то и другое выходит из уст твоих, – слова выскакивали со скоростью ссыпаемого в закрома зерна, что вызвало у старика улыбку. Одобрительно кивнув, он склонил голову набок, наслаждаясь красотой слога. – Наушник и двоязычный да будут прокляты, – бубнил юноша, – ибо они погубили многих, живших в тишине; язык третий многих поколебал и изгонял их от народа к народу, и разорял укрепленные города и ниспровергал домы вельмож; язык третий изгнал доблестных жен и лишил их трудов их³⁶⁵…».

Вверх поднялась рука, останавливая разошедшегося краснобая.

– Теперь ты, – учитель показал на упитанного мальчика, которого звали Офир. Он был сыном Ионафана из рода первосвященника Анны, который лично просил мудреца взять в обучение его внука. Гамалиил пользовался большим уважением не только как член Великого Синедриона и потомок царя Давида, а прежде всего как рабби-хахам³⁶⁶, к которому шли за советом со всей Иудеи.

Мальчик запыхтел, наморщил лоб и произнес:

– «…внимающий ему не найдет покоя и не будет жить в тишине³⁶⁷».

– Ты, – жесткий палец уперся в грудь Ярона, еще не достигшего возраста бар-оншина³⁶⁸.

– «Удар бича делает рубцы, а удар языка сокрушит кости³⁶⁹…»

– Всё верно, – Гамалиил одобрительно кивнул. – Потому удерживай уста свои от лишних слов. Как сказал царь Соломон: «Кто скрывает ненависть, у того уста лживые; и кто разглашает клевету, тот глуп. При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои – разумен. Отборное серебро – язык праведного, сердце же нечестивых – ничтожество³⁷⁰».

– Наставник, что значит «сдерживай уста свои»? – Ярон был самым младшим в числе трех любимых учеников, которым разрешалось оставаться на ночь в доме учителя; остальные же, числом до ста, приходили с первыми лучами солнца, рассаживались во дворе и ждали, когда великий Гамалиил соизволит заметить их.

– Сдерживать уста свои – значит, удерживаться говорить о других… Нет достойнее Аарона и Мариам, ибо колодец поднимается и поит заслугой женщины и облака почета окружают еврейский народ заслугой Аарона, но поскольку они дали власть своим устам и говорили о Моисее, наказаны были тут же. Сказано в Писании: «И упрекали Мариам³⁷¹ и Аарон Моисея за жену Ефиоплянку, которую он взял, – ибо он взял за себя Ефиоплянку, – и сказали: одному ли Моисею говорил Господь? не говорил ли Он и нам? И услышал сие Господь. Моисей же был человек кротчайший из всех людей на земле. И сказал Господь внезапно Моисею и Аарону и Мариами: выйдите вы трое к скинии собрания. И вышли все трое. И сошел Господь в облачном столпе, и стал у входа скинии, и позвал Аарона и Мариам, и вышли они оба. И сказал: слушайте слова Мои: если бывает у вас пророк Господень, то Я открываюсь ему в видении, во сне говорю с ним; но не так с рабом Моим Моисеем, – он верен во всем дому Моем: устами к устам говорю Я с ним, и явно, а не в гаданиях, и образ Господа он видит; как же вы не убоялись упрекать раба Моего, Моисея? И воспламенился гнев Господа на них, и Он отошел. И облако отошло от скинии, и вот, Мариам покрылась проказою, как снегом. Аарон взглянул на Мариам, и вот, она в проказе. И сказал Аарон Моисею: господин мой! не поставь нам в грех, что мы поступили глупо и согрешили³⁷²…»

– Если Господь праведников так наказывает, то что же будет с грешниками? – Асаф посмотрел на убеленного сединами старика. Пять лет, проведенных в этом доме, не прошли даром: ученик знал Писание не хуже учителя, но мудрости ему явно не хватало.

– Вспомни, чем заплатил Каин, сын Адама и Евы, – Гамалиил поерзал на месте, прислушиваясь к стуку воротка, поднимающего воду из колодца: значит, скоро запоют петухи, раз женщины уже достают воду.

Асаф посмотрел на учителя: тот не требовал слов, но их надо было произнести. Негласный закон мудрецов гласил: сказавши алеф, говори бет³⁷³. Ученик сжал кулаки и изрек:

– «И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему? И сказал: что ты сделал? голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей³⁷⁴…» – юнец покосился на палку, которая всё еще была в руке у Гамалиила, и добавил: – И был проклят род его на все века!

– А почему?

– Потому что позавидовал он брату своему, и возненавидел его, и убил…

– Офир, – мудрец повернулся к среднему ученику, – как кратко, но доходчиво описать путь в преисподнюю?

– Гнев, зависть, гордость, ревность, жадность, клевета, предательство – вот пища для злобы, которая порождает ненависть, а та порождает грех.

– А за грехи надо платить, – добавил Ярон, и все ученики закивали головами, соглашаясь с ним.

Учитель потер ладони, радуясь смекалке своих подопечных, и добавил:

– «И сказал ему Господь: за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро³⁷⁵».

– Учитель! Всё ли, что порождает грех, есть меньший грех? – малец поднял и тут же опустил руку.

– Может ли яблоня быть меньше яблока?

– Нет!

– Так зачем же спрашиваешь?

– Можно ли сотворить грех и не погубить душу? – подал голос Офир, чувствуя, как задеревенела спина, но он не мог просто встать и уйти: за такую дерзость ему бы навсегда закрыли дверь в этот дом, да и из родного выгнали бы наверняка. Во всём Иерусалиме не было дома «больше» дома Гамалиила, и в самом доме не было никого «выше» Гамалиила³⁷⁶.

– Выживет ли черепаха, если с нее содрать панцирь? – вопросом на вопрос ответил Гамалиил.

– Нет!

– Разве не пример нам Ахав³⁷⁷, сын Амвриев, воцарившийся над Израилем в тридцать восьмой год Асы, царя Иудейского? Сказано в Писании: «…и царствовал Ахав, сын Амврия, над Израилем в Самарии двадцать два года. И делал Ахав, сын Амврия, неугодное пред очами Господа более всех бывших прежде него. Мало было для него впадать в грехи Иеровоама, сына Наватова; он взял себе в жену Иезавель, дочь Ефваала, царя Сидонского, и стал служить Ваалу и поклоняться ему. И поставил он Ваалу жертвенник в капище Ваала, который построил в Самарии. И сделал Ахав дубраву, и более всех царей Израильских, которые были прежде него, Ахав делал то, что раздражает Господа Бога Израилева, и погубил душу свою³⁷⁸». – Что завещал нам Бог Саваоф? – Гамалиил обвел взглядом учеников – и рука легла на палку.

«Я Господь, Бог твой; да не будет у тебя других богов пред лицом Моим», – скороговоркой выкрикнул первую заповедь Асаф, передавая тем самым эстафету Офиру. После Офира был Ярон, после Ярона – Асаф, и так они менялись, пока не были произнесены все десять основных заповедей.

«Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвёртого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои».

«Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно; ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно».

«Помни день субботний, чтобы святить его. Шесть дней работай и делай всякие дела твои; а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришелец, который в жилищах твоих. Ибо в шесть дней создал Господь небо и землю, море и всё, что в них; а в день седьмый почил. Посему благословил Господь день субботний и освятил его».

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».

«Не убивай».

«Не прелюбодействуй».

«Не кради».

«Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего».

Наставник прикрыл глаза, наслаждаясь мудростью и любовью, которой было пропитано каждое слово, сказанное Богом, и одновременно вспоминая встречу, которая произошла в прошлом году. Он даже не заметил, как перед ним закачались зеленые дубравы Галилеи…

«Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего», – шепотом дочитал Асаф и замолчал.

Ученики притихли, не решаясь будить старого учителя…

***

…Гамалиил сам пришел в пределы Антиповы, чтобы повидать рабби-галилеянина, как называли местные евреи Иисуса из Назарета. Молва о его неземной мудрости и творимых им чудесах переполнила сей край и, словно полноводный поток после обильных дождей, понеслась во все стороны, смывая веками нанесенный сор и питая иссохшие от засухи души. Его слова вызвали немалое брожение умов, особенно среди книжников и фарисеев, что породило злобу и неприязнь к нему и его учению. Одни говорили, что он Мессия, сын Давидов, а другие – что он изгоняет бесов не иначе как силою веельзевула, князя бесовского. Одни – что восстал из мертвых Иоанн Креститель, а другие – что пришел халдей³⁷⁹ и обманщик. Что с небес спустился сам Илия в огненной колеснице, что ожил Иеремия, явился Иезекииль… Но никто не сказал: «Пришел Спаситель».

Слухи множились с каждым днем, грозя превратиться в словесный мусор, среди которого запросто могло затеряться зерно той самой мудрости, которую жаждал познать Гамалиил. Дабы не искушаться слухами и пересудами, мудрец решил сходить в Галилею.

В конце второй седмицы, изрядно подуставший, в запыленном хитоне и порванных сандалиях, Гамалиил стоял на развилке дорог. За спиной была пропахшая рыбой Магдала, а перед ним три дороги: налево – в Иерусалим, прямо – в Хайфу и направо – в Капернаум. Впервые в жизни мудрец пребывал в замешательстве, не зная, куда пойти. На берегах Кинеретского озера не было того, кого он искал – как не было в Наине, Назарете, Канне, Мадоне. Одни показывали пальцами на вершины гор и говорили: «Он пошел туда», – а другие отвечали: «Ты что, друг, он был там вчера, а сегодня вон там», – и показывали в другую сторону. Для Гамалиила вернуться в Иерусалим означало признать, что он впустую потратил время, пока бродил по Галилее.

Старик³⁸⁰ поднял лицо к небу и зашептал: «Простираю к Тебе руки мои; душа моя – к Тебе, как жаждущая земля. Скоро услышь меня, Господи: дух мой изнемогает; не скрывай лица Твоего от меня, чтобы я не уподобился нисходящим в могилу. Даруй мне рано услышать милость Твою, ибо я на Тебя уповаю. Укажи мне, Господи, путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою³⁸¹…»

Не успел он закончить, как, шурша сандалиями по сухой земле, к нему подошла женщина и встала рядом.

– Газакен³⁸², скажи мне, кого ты ищешь? Если мы оба думаем о Господе, мне кажется, я смогу тебе помочь.

Гамалиил повернул голову и посмотрел на ту, кто дерзнул заговорить с ним. Она была красива, с темными, ниспадающими на плечи волосами, прикрытыми капюшоном. На вид ей было лет тридцать, не больше. В руках была корзинка, прикрытая соломой, из-под которой торчал носик глиняного кувшина.

Удивляясь тому, как быстро пришел ответ на его сетования, мудрец проговорил:

– Я ищу Иисуса из Назарета.

– Это мой Господь!

– Как зовут тебя, итэта?

– Мария, – девушка склонила голову, выражая тем самым уважение человеку, с которым она по дерзости своей соизволила заговорить первой.

– Я Гамалиил.

– Я знаю.

Брови мудреца вздернулись вверх от удивления

– Откуда?

– Я слышала на рынке, как ты расспрашивал про Господа моего.

– О ком ты говоришь, женщина? Господь наш на Синае, в Иерусалиме.

– Нет, хахам, ты не прав. Господь пошел в Тивериаду… Хочешь, я отведу тебя к нему?

Гамалиил кивнул, решив, что спорить бессмысленно. Если она говорит о Господе, значит, она знает что-то, чего не знает он… А раз так – то что он за мудрец, если женщина знает больше него?

– Веди, – в слове не было приказа, в нём была просьба.

В конце третьей седмицы Гамалиил уже возвращался домой.

Он был одновременно очарован и смущен. Очарован – чудесами, мудростью, светом, любовью, а смущен – словами. Всё, что говорил Иисус людям, было почерпнуто из Торы. Немного переиначено, немного поправлено, немного изменено – но это немногое несло совсем другой смысл. Не в ад пойдет грешник, а в рай – если покается. Не в рай пойдет праведник, а в ад – если не помирится. Сколько не сжигай тука³⁸³ – ничего не изменится. Сколько не читай тефилу – никто не услышит. Если у праведника нет в сердце любви – он не праведник. Если священник говорит: «Отдай Богу Богово, а мне мое», – он разбойник. Если книжник твердит: «Исполняй как написано», – он слепец и невежда.

Больше всего ему понравилось про овцу. В споре, что произошел в синагоге, кто-то спросил галилеянина: «Можно ли исцелять в субботы?» – на что тот ответил: «Кто из вас, имея одну овцу, если она в субботу упадет в яму, не возьмет ее и не вытащит? Сколько же лучше человек овцы³⁸⁴!».

До Иерусалима оставалось не больше ста стадий, когда Гамалиил увидел источник, бьющий меж корней вековых кипарисов. Учитель сел в кустах, наслаждаясь тишиной, тенью и щебетом птиц. Мысли опять вернулись к Иисусу. «Кто Он? – думал мудрец, потирая шершавой ладонью источенный морщинами лоб. – Откуда пришел? Где истинный дом Его?». Все твердили: «Он сын плотника, посмотри на его руки…»

Гамалиил видел его руки. Да, это были руки плотника, но Гамалиил видел и его глаза, в которых отражались и Небо, и Земля.

Память пробежалась по всем дням, проведенным с Иисусом, и замерла на первой встрече. Всё, что услышал мудрец в первый раз, было им отторгнуто с яростью. Услышанное во второй раз мелкими занозами впилось в мозг, вызвав боль и непонимание. Третья беседа принесла облегчение и некое любопытство. Четвертая примирила их. После пятой он ушел, чтобы самому понять услышанное: «…и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее. Кто принимает вас, принимает Меня, а кто принимает Меня, принимает Пославшего Меня³⁸⁵…»

Сидя в тени кипариса, он пытался познать смысл услышанного.

«Как можно сберечь душу свою и при этом потерять её? – рассуждал Гамалиил, опустив натруженные ноги в холодный ручей. – Потерять душу – значит, предаться греху», – вот смысл, по его разумению, который несла эта фраза. Мысли всё время крутились возле тех законов и понятий, которыми жили евреи с тех пор, как Моисей вывел их из Египта и получил заповеди от Бога.

Танай³⁸⁶ вспомнил строки из книги Премудростей Иисуса, сына Сирахова: «Сын мой! если ты согрешил, не прилагай более грехов и о прежних молись. Беги от греха, как от лица змея; ибо, если подойдешь к нему, он ужалит тебя. Зубы его – зубы львиные, которые умерщвляют души людей. Всякое беззаконие – как обоюдоострый меч: ране от него нет исцеления³⁸⁷», – прочитал он мысленно и впал в уныние.

Загадка не хотела решаться.

Все его рассуждения упирались в точное следование закону, и от этого он топтался на месте. Гамалиил крутил фразу со всех сторон. Ответ был где-то рядом, он чувствовал это, но не мог подобрать ключ. Может, в игре слов, может, в смысле сказанного. Он мысленно читал справа налево и слева направо, переставлял буквы, менял слова, говорил с разной интонацией и ударением. Он искал – и не находил ответа.

И тут его озарило.

«И сказал Господь Моисею, говоря: объяви Аарону и сынам его и всем сынам Израилевым и скажи им: вот что повелевает Господь: Если кто из дома Израилева и из пришельцев, которые живут между вами, будет есть какую-нибудь кровь, то обращу лице Моё на душу того, кто будет есть кровь, и истреблю её из народа её, потому что душа тела в кро́ви, и Я назначил её вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия душу очищает; потому Я и сказал сынам Израилевым: ни одна душа из вас не должна есть крови, и пришелец, живущий между вами, не должен есть крови. Если кто из сынов Израилевых и из пришельцев, живущих между вами, на ловле поймает зверя или птицу, которую можно есть, то он должен дать вытечь крови её и покрыть её землёю, ибо душа всякого тела есть кровь его, она душа его; потому Я сказал сынам Израилевым: не ешьте крови ни из какого тела, потому что душа всякого тела есть кровь его: всякий, кто будет есть её, истребится³⁸⁸», – Гамалиил вздрогнул от мысли: «Душа всякого тела есть кровь его, она душа его³⁸⁹». Решение было найдено, полученные откровения тут же наполнили загадочную фразу смыслом. Душа – это кровь человека, а кровь – это жизнь человека. «Сберегший жизнь свою – потеряет её; а потерявший жизнь свою ради Меня – сбережет её». Гамалиил заулыбался… Вся Тора был пропитана этим смыслом. «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою³⁹⁰». «И сказал Самсон³⁹¹: умри, душа моя, с Филистимлянами! И уперся всею силою, и обрушился дом на владельцев и на весь народ, бывший в нём. И было умерших, которых умертвил Самсон при смерти своей, более, нежели сколько умертвил он в жизни своей³⁹²».

Всё оказалось настолько простым и в то же время дающим новое звучание услышанному, что Гамалиил встал прямо в ручье, повернулся в сторону Иерусалима, плотно сдвинул ноги, подражая ангелу, и произнес четвертое³⁹³ благословение из «Амиды».

Дочитал – и склонил голову набок, прислушиваясь к тихому, но довольно настойчивому голосу, зовущему: «Учитель, учитель…»

***

– Учитель, учитель, проснись, – Асаф теребил Гамалиила, держа в руках полоску кожи со свисающей на плетеном шнурке печатью наси³⁹⁴. Письмо принес Малх с желанием передать лично в руки, но, так как учитель спал, то он не решился будить мудреца. Немного подумав, раб отдал письмо в руки Асафу, взяв с него клятву, вручить послание до наступления «Шахарит».

Глава 17. Мария из Магдалы

…Он проходил по городам и селениям, проповедуя и благовествуя Царствие Божие, и с Ним двенадцать, и некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов…

Евангелие от Луки, 8:1–2

– Смотрю я на тебя, Хамарин, и удивляюсь. До чего же ты см…

«Смышлёный», – мысль опередила её. Улыбка расползлась по моей морде, и облака, бегущие по небу, тут же превратились в кучерявых овечек.

Но сказала она совсем другое:

– …смешной, – и хихикнула, а я как шел, так и встал… Похлопал ресницами и засопел. – Что засопел, обиделся что ли? Ну сам посуди, – Мария дернула за веревку, заставляя меня идти, и, как ни в чём не бывало, продолжала: – Уши как у зайца, а не заяц, хвост метелкой, как у коровы, а молока не даешь, морда как у лошади, а не ржешь, весь серый, словно мышь, а котов не боишься.

Вот еще, буду я котов бояться! Я и собак-то не боюсь. Я вообще никого не боюсь, кроме людей и волков.

Кроша ногами мелкую известковую гальку, мы спустились по косогору к ручью и пошли вдоль берега, выглядывая лунки. Футов через десять нашли заводь и углубление, выдолбленное в каменистом дне, этакий речной бэра де-мая³⁹⁵, куда опускали пустую амфоры, а вытаскивали уже наполненную.

– Вот здесь и наберем воды.

«Тпру», – сказал я сам себе и встал.

Вокруг заводи росло несколько могучих и в то же время корявых сикоморов³⁹⁶, дающих столько тени, сколько нужно двум водовозам, чтобы не умереть от жары. Возле копыт журчала прозрачная вода, от ручья тянуло прохладой, а в лунке для амфор резвился выводок мальков. Берега густо поросли осокой, камышом и крапивой. Над всем этим травяным царством висело густое облако мельтешащей мошкары, из глубины которого доносился монотонный гул пчел и вечно озлобленных оводов.

Мария распустила узел и, размотав веревку с горлышек, сняла с меня поклажу.

«О спина, моя спина!», – мне было не тяжело нести два пустых сосуда, но с непривычки и пустой мешок кажется полным. Вдобавок ко всему кувшины были глиняные и, нагревшись на солнце, жгли бока, словно раскаленная печь, веревка натерла хребет, и это место теперь зудело и чесалось. Я хлопнул себя хвостом по спине, но не достал. «С почином», – мысленно поздравил я себя с первым рабочим днем. До субботы было еще два дня, но я не ждал её. С некоторых пор у меня появилось зверское желание служить. Служить и днем и ночью моему Господину и всем тем, кто ходил с Ним. Кто принял слова Его, как принял я – сердцем, а не ослиной головой. Кто не искал в них иного смысла – кроме услышанного. Кто не думал о суете – готовясь к вечности. Кто хотел услышать – и услышал, хотел увидеть – и увидел. Их было немного, но они были.

Вот, например Мария… Мы познакомились с ней в тот день, когда я ввез Господина своего в Иерусалим. Она шла рядом, гладила меня по голове и шептала: «Мой Господь со мной, а я рядом с ним. Всё будет хорошо!». Я и без нее знал, что всё будет хорошо. Господин-то мой был рядом, а о ком она говорила, я не знал, и меня это не особо интересовало…

– Помочь? – знакомый голос выдернул меня из мира мысленного красноречия.

Я с удивлением посмотрел на Иова, который сидел рядом с Марией, придерживая рукой наполняющуюся водой амфору.

Откуда он здесь?

«Не откуда, а зачем», – внутренний голос вступил со мной в пререкания.

«Ну и зачем он здесь?»

«Для тебя, дубина… Тебе же нужен тарганум³⁹⁷ и учитель в одном лице. Вспомни первый день перед святой субботой во дворе Симона-горшечника, вспомни левита, рябого священника и двух юных талмидов. Вспомни, кто указал тебе на колодец, возле которого сидел человек в белых одеждах. Кто привел тебя к Господину твоему?»

«Я сам пришел…»

«Ну и упрямый же ты, как осёл».

«Не смешно».

«Зато в точку».

Я был шокирован собственными рассуждениями, которые до поры до времени пылились где-то в глубинах моего ослиного мозга, чем внутренний голос с лихвой пользовался, откапывая и предъявляя неопровержимые факты и доказательства моей неправоты.

В воде что-то булькнуло – и по поверхности побежал переливающийся на солнце пузырь. Иов подхватил сосуд двумя руками и, вытащив из ручья, поставил рядом со мной.

– Хамарин, я верю, что твои копыта способны сокрушить башню Фассаила³⁹⁸, не то что этот кусок обожжённой глины, но ты не сделаешь этого, ведь так?

– Иаааа!.. – был мой крик, полный восторга и радости, что хоть один человек разговаривает со мной как с равным себе.

– Вот видишь, он всё понял.

– Не может быть…

– Проверь!

– Если ты понял, что он сказал, – Мария качнула головой в сторону юноши, – кивни, – она присела рядом и, не спуская с меня взгляда, стала затыкать горловину амфоры скрученной соломенной пробкой.

Я кивнул.

– Ух! – возглас удивления буквально вырвался из её груди.

– Убедилась? – Иов вытащил из воды вторую амфору и поставил возле Марии. – Он особенный, это еще Сара сказала.

– Треть часа назад, когда мы подходили к ручью, я неловко пошутила – и мне показалось, что он обиделся тогда… В тот миг я не придала этому значения. Мало ли почему ослы упорствуют и не хотят идти… А ну кивни еще раз!

Я кивнул и открыл рот, чтобы сказать «Иа», что должно было означать: «И долго это будет продолжаться?» – но не сказал, потому что услышанное взбудоражило меня.

– Наверное, поэтому мой Господь его выбрал, – Мария обмотала горловины веревкой, затянула узел и протянула петлю юноше. – Навьючивай…

Что она этим хотела сказать?

Насколько я был просвещён отдыхавшими в тени финиковой пальмы, Господом у иудеев был Сущий. Сказал Бог Моисею: «…скажи сынам Израилевым: Сущий послал³⁹⁹». И было имя ему Эхие-ашер-эхие⁴⁰⁰. Ещё евреи величали Бога «Элохим», «Саваоф» и «Адонай» – в зависимости от обстоятельств и сути просьбы, с которой они обращались к Всевышнему.

Мог ли мой Господин быть Богом, этого я не знал… Но само провидение, похоже, возжелало просветить меня, отправив за водой с Марией и подсунув по дороге Иова.

Домыслить я не успел: две амфоры, соединённые веревкой, взлетели в воздух и, перекинутые через спину, обвисли с двух сторон, норовя разрезать меня пополам. Что бы я делал без Иова! Его рука приподняла волосатое чудище и подсунула под него войлочную подушку, отчего облака вновь превратились в милых овечек.

***

Втроем мы поднялись по каменистой осыпи и, перейдя дорогу, ведущую в Вифанию, пошли напрямик к стоянке апостолов, которую те устроили недалеко от царских гробниц и гробниц пророков. На каменистом плато, с которого открывался вид на южную часть города и искрящийся в лучах утреннего солнца Храм, ветер раскачивал кусты иссопа, среди которых торчали веточки аниса. Пахло мятой и полынью. От всего этого дурмана кружилась голова, тянуло в сон и нападала зевота.

Иов и Мария шли по бокам, широко расставив руки из опасения, как бы я не побил амфоры. «Зря беспокоитесь, довезу в лучшем виде», – послал я им мысленный сигнал и прибавил шагу, переходя на мелкую рысь. Я знал, что люди не любят бегать, предпочитая прогулочный шаг. Мария отстала сразу, а гадоль засопел где-то сзади, старясь догнать меня.

– Эй, Хамарин, мы так не договаривались! – прохрипел Иов, ловя меня за хвост. Но я не обратил на это внимания, быстро перебирая ногами, – Меня не жалко – Марию пожалей!

Ладно, пожалею… Слова подействовали лучше, чем дерганье за хвост. Я потоптался, разворачиваясь мордой к городу, и посмотрел на запыхавшуюся, но довольную Марию. На её лице не было ни малейшего упрека, злобы, негодования, обиды. Оно сияло любовью и добротой.

– Прости меня, – она наклонилась и чмокнула меня в лоб. – Я не хотела тебя обидеть.

А вот это что-то новенькое. Первый раз я видел, чтобы человек у скота прощение просил. На мои глаза навернулись слезы: то ли от грусти, то ли от радости.

– Смотри, он плачет!

– Я же говорю: он особенный.

– Слушай, Иов, мне кажется, я поняла, почему он такой, – Мария воткнула мне в гриву пушистый зонтик аниса.

– Почему?

– Если ты знаешь Тору, то найдешь ответ. И сказал мой Господь: «Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода. Вы уже очищены через слово, которое Я проповедал вам. Пребудьте во Мне, и Я в вас. Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе, так и вы, если не будете во Мне. Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего⁴⁰¹».

Иов думал мгновение, показавшееся мне вечностью. Конечно, его мозг не ослиный, и книжки он читал, и руки у него есть, чтобы затылок чесать, но то, с какой скоростью он нашел связь между лозой и ослом, удивило даже меня.

– «Не отойдет скипетр от Иуды и законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и Ему покорность народов. Он привязывает к виноградной лозе осленка своего и к лозе лучшего винограда сына ослицы своей; моет в вине одежду свою и в крови гроздов одеяние свое⁴⁰²…»

Мы с Марией открыли одновременно рот – и одновременно выдохнули, как после долгой изнурительной погони. Помолчав вместе с нами, Иов спросил:

– Ты веришь, что тот человек – Бог?

– Да, – Мария помолчала и добавила: – И сказал тогда нам Спаситель: «Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть. Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго Мое благо и бремя Мое легко⁴⁰³».

– А «…кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь⁴⁰⁴».

– Тебя не было с нами в те дни, – Мария откинула прядь волос, закрывавшую глаза, и внимательно посмотрела на Иова.

– Слова, которые ты слышала от Него, я слышал от Его апостолов.

– Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят⁴⁰⁵.

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю⁴⁰⁶.

Услышанное надо было переварить, осознать и постараться не возгордиться. Мой Господин – Сын Божий. Значит, права Мария, сказав, что я самого Господа носил. Вот это да! Я посмотрел на небо: овечки куда-то разбежались, и не с кем было поделиться радостным для меня открытием.

Пока я таращился на небо, люди ушли вперед, так что пришлось их догонять.

– Что это? – Мария показала на круглую каменную башенку, торчащую среди зарослей терновника, обильно покрывающего склоны Масличной горы.

– Тысячу лет назад сын царя Давида Авессалон приказал каменотесам вытесать из цельной глыбы памятник, подобный круглой башне с крышей, словно связанный сноп пшеницы. И сказал он: «Нет у меня сына, чтобы сохранилась память имени моего. И назвал памятник своим именем⁴⁰⁷».

– Сын Давида… – прошептала Мария и перевела руку, беря чуть правей, и показывая на сливающееся с горой прямоугольное сооружение с колоннами и пирамидальной крышей. – А там?

– Это гробница Иосафата, царя Иудейского из рода Давидова.

Она остановилась.

– Здесь что, лежат все потомки Давида? – в её глазах был страх.

– Не знаю, – Иов пожал плечами. – Наверное, большинство…

Чтобы отвлечь девушку от грустных мыслей, Иов, еще раз показал на памятник Авессалома.

– Там за столпом, есть пещера, в которой покоится Захария.

– А кто такой Захария?

– Сын Варахиин из рода Аарона – отец Иоанна Крестителя.

– Он умер своей смертью? – с надеждой спросила Мария.

– Нет! Его убили в святилище! Люди Ирода, избивая младенцев, искали и сына его и, не найдя, убили отца за то, что тот не сказал им, где сын его. Тогда убийцы во искупление грехов своих за кровь невинную, высекли гробницу в горе и положили там тело Захарии.

– Откуда ты всё это знаешь?

«Да, откуда?» – у меня тоже крутился на языке такой вопрос.

– «Может ли учитель быть меньше ученика?» – сказал левит, прежде чем лишил меня своей милости.

– Когда это было?

– В день, когда я увидел человека в белых одеждах…

***

Мы подходили к стоянке, когда Иов удержал за руку Марию, предлагая ей остановиться. Пришлось встать и мне. И хотя до места, где с меня снимут амфоры, было не больше двух стадий, любопытство заставило меня свернуть на бок уши, желая узнать, что они там задумали.

Иов посопел, собираясь с духом, и выдал:

– Скажи мне, Мария, почему все говорят, что из тебя вышло семь бесов?

– Кто говорит, Лука или Марк? – она засмеялась, заставляя Иова покрыться пунцовой краской. – Что они знают обо мне? Да ничего. Только то, что я жила в Магдале и оставила её с той же легкостью, с которой ты оставил своего левита.

– Но семь бесов…

– Какие они? Ты это хотел узнать?

– Да! – Иов облизал пересохшие от волнения губы.

Да и я что-то взмок в ожидании душераздирающей истории о злобных и ужасных демонах, пожирающих людей изнутри. Бррр!!! Я даже замотал головой.

– У нас в Галилее так говорят: «Демон годами душу точит, а бес по дням её щекочет». Семь бесов – по семи дням седмицы. На каждый день есть свой бес – смутитель души человеческой от первого часа до последнего. Убери беса первого дня – и пройдет день твой в чистоте и благоденствии. Ни ссор, ни обид, ни злобы, ни зависти, ни хулы, ни алчности – только мир, радость и покой. Убери второго демона – и будет второй день твой как первый. Убери третьего демона – и третий день станет похож на первые два. Убери четвертого, пятого и шестого демона – и станут дни твои как первые три. Самый страшный – демон седьмого дня, или бес субботний. Ему подчиняются первые шесть бесов, и он говорит им: «Скажем человеку: не молись, не ходи в храм, не зови Бога; иди к халдеям и колдунам, они больше знают, они вылечат; озлобься на ближнего, перешагни через нищего, отбери хлеб у сироты; плюнь под ноги брату своему и разотри слюну ногой, чтобы он видел, что ты презираешь его». Так и живет человек, отмеряя жизнь свою седмицами. Изгони демона, побори в себе беса праздности – и станет день субботний днем покоя⁴⁰⁸, как и завещал Бог Моисею. Вот этих бесов и извел из меня Господь мой.

– Ты хочешь сказать, что ты чиста всю седмицу? В тебе не кипят страсти, ты не жаждешь мужчин, не сплетничаешь и не кокетничаешь? Ты чиста душой, чиста телом, чиста мыслями? Разве можно так?

– Можно, – Мария улыбнулась и застенчиво потупила взор. – Я живу ради Него, – тихо сказала она, – я живу для Него. Он – мой дом, моя лестница, моё утешение. К кому я принесу свои радости, к кому я принесу свои печали? Только к Нему. Один Он у меня, и нет у меня иного Господа.

Я вздохнул глубоко и протяжно, думая о том, что и из меня желательно изгнать семь бесов, чтобы и я всю свою жизнь посвятил моему Господину.

Глава 18. Великий Синедрион

Тогда первосвященники и фарисеи собрали совет и говорили: что нам делать? Этот Человек много чудес творит. Если оставим Его так, то все уверуют в Него, и придут Римляне, и овладеют и местом нашим, и народом.

Евангелие от Иоанна, 11:47–48

Текст послания гласил:

«Другу моему рабби Гамалиилу, сыну Симона, пишет Анна, сын Сета. Сегодня, одиннадцатого ниссана, в Палате Тесаных камней, сразу после «Шахарит», соберётся Великий Совет, пекущийся о судьбах Израиля. Мы все ждем тебя! Благословен Господь, любящий милость и правосудие. Благословен Бог Израиля, направляющий стопы наши на путь праведный».

Гамалиил не любил опаздывать, как не любил и ждать.

– Укор и раскаяние – две черты, присущие людям, назначающим встречу, – с этими словами рабби-хахам подставил ногу Асафу, который ловко надел на ступню сандалию, обмотал ремнями лодыжку и, пропустив кожаный шнурок через кольцо, затянул узел. – Укор от ожидающих, раскаяние для опоздавших, – учитель опустил ногу, одновременно ощущая упругость и мягкость телячьей кожи, притопнул и протянул вторую ногу, размышляя, что заставило Анну накануне праздника Пасхи собрать Великий Синедрион.

Не надо быть мудрецом, чтобы сказать, что для созыва совета у тестя первосвященника должны были быть веские основания. Ибо никогда собрание не созывалось в субботу, на праздники или в канун их. В отличие от младшего собрата – Малого Синедриона, занимавшегося исключительно бытовыми и уголовными делами местного значения, – Большой Совет ведал вопросами исключительно государственного масштаба: избрание царей и первосвященников, назначение членов суда в столице и в провинции, право подвергать суду целые колена лжепророков и первосвященников, объявлять войну, строить, расширять или сносить города…

И если кто-то решился созвать великий совет, значит, что-то произошло.

Большой Синедрион состоял из семидесяти одного, а малый – из двадцати трех пожизненных членов. Так повелось со времен Моисея, которому Господь сказал: «…собери Мне семьдесят мужей из старейшин Израилевых, которых ты знаешь, что они старейшины и надзиратели его, и возьми их к скинии собрания, чтобы они стали там с тобою; Я сойду, и буду говорить там с тобою, и возьму от Духа, Который на тебе, и возложу на них, чтобы они несли с тобою бремя народа, а не один ты носил⁴⁰⁹».

Словно читая его мысли, младший из учеников, Ярон, спросил:

– Скажи, рабби, почему в Великом Совете заседает семьдесят один человек, а в книге Чисел говорится о семидесяти?

– Прибавь к тому, что написано, того, кому сказано, и сосчитай заново, – Гамалиил потопал ногами, пробуя, не соскакивают ли сандалии, и протянул руку. Асаф помог учителю подняться.

– А почему в Малом Совете заседают двадцать три человека и откуда это видно⁴¹⁰? – не унимался малец, горящий желанием познать всё и сразу.

Гамалиил любил отвечать на вопросы, и чем дольше он жил, тем больше в его ответах звучало мудрости.

– Община судящая и община спасающая. «Не следуй за большинством на зло и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды⁴¹¹». Не склонится суд во зло и не склонится в добро – равным числом; для добра достаточно – одного, а для зла – двоих. Уразумевший да сочтет, – старик подхватил посох и, толкнув дверь, вышел во двор, улыбаясь зардевшимся скалистым утесам Скопуса.

«Да не ступит моя нога в зал суда, как Асаф, сын Сира, опередит меня на два локтя», – донесся со двора голос мудреца. Асаф кивнул и стал собираться.

– Асаф, как мне понимать, что сказал учитель? – Ярон потер красные от бессонной ночи глаза, с завистью глядя на уснувшего в застывшей позе Офира.

– Книжники называют общиной общество из десяти человек. Община судящая и община оправдывающая – десять осуждают и десять оправдывают. Сложи – и получишь двадцать. Прибавь к ним склоняющих суд к добру или злу. Для оправдания достаточно одного голоса, а для обвинения – двух голосов. Итого получаем двадцать три человека.

– А откуда видно, что по десять человек в общине? – голос ослаб, и глаза у мальчишки налились невероятной тяжестью.

– «И сказал Господь Моисею, говоря: пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую, которую Я даю сынам Израилевым; по одному человеку от колена отцов их пошлите, главных из них⁴¹²», – Асаф сжал зубы, сдерживая зевоту. —Двенадцать разведчиков и есть суть общины Израиля. Но, вернувшись, разведчики возмутили народ, и возроптал он на Господа, только Иисус, сын Навин, и Халев, сын Иефонниин остались верны Пославшему их. «И сказал Господь Моисею и Аарону, говоря: доколе злому обществу сему роптать на Меня? ропот сынов Израилевых, которым они ропщут на Меня, Я слышу⁴¹³». Отними от двенадцати двоих – и получишь десятерых. И будет тебе общество – ропщущее и злобствующее.

– Да уж! Проще не бывает… – протянул Ярон. Глаза слиплись, голова склонилась, и он завалился на бок – прямо на пол, на котором сидел.

***

В конце первого часа Гамалиил стоял перед «Садовыми воротами», ведущими в пределы храмовой горы. Исполняя закон, он поднял валявшийся возле ворот пучок увядшей руты, отряхнул им ноги и, сняв сандалии, вошел во «двор прозелитов». Из уважения перед святыней обошёл внутренний двор со склоненной головой, дошел до восточной стены, поднялся по двенадцати ступеням и, миновав створ «Красных ворот» вошел во «Двор жён». Время «Шахарит» миновало, и Храм постепенно пустел: женщины, назореи и прокаженные покидали отведенные им места. Мимо сновали левиты поднося к жертвенникам дрова и наполняя светильники маслом.

Перед ступенями, ведшими наверх, к «Вратам Никанора», Гамалиил остановился и зашептал славословия. Он всякий раз замирал здесь, наслаждаясь красотой открывавшегося перед ним зрелища. За распахнутыми воротами, сплошь покрытыми золотыми инкрустированными пластинами, в глубине внутреннего двора возвышалось грациозное здание белоснежного Храма. В грозовую погоду, когда тучи низко опускались на Иерусалимом, казалось, что Храм, возносящийся вверх на сто локтей, подпирает небеса, служа основанием Божественному престолу.

Как и «двор прозелитов», и «женский двор», внутренний тоже был застроен тройными галереями. Они шли по всему периметру вдоль стен, отчего напоминали мудрецу эллинские базилики, виденные им, во время путешествия к Галилейскому морю.

Гамалиил поднялся по ступеням и вошел во «двор священников». За воротами он свернул налево, к «Залу Тесаных камней». Удивительной красоты завеса вавилонской выделки, расшитая белыми, голубыми, алыми и пурпурными цветами, была задернута. Богослужение окончилось, и вход в притвор и дальше, через «Великие ворота» в Святая Святых, был закрыт. Цельное полотно толщиной в ладонь прикрывало проход, имевший сорок локтей в высоту и двадцать в ширину. Где-то там внутри стояли столы для «хлебов предложения», золотая Менора⁴¹⁴ и покрытый золотом жертвенник воскурения.

Рабби шел с прикрытыми глазами, мысленно раз за разом перебирая текст «Амиды». Впереди по плитам чьи-то босые ноги выбили дробь – и тень, метнувшаяся из боковых ворот, опередила учителя более чем на два локтя. Гамалиил хмыкнул и вошел в зал Великого Совета.

Здесь было прохладно и немноголюдно. Люди только собирались, тихо приветствовали друг друга, тихо обменивались новостями, пытаясь выведать, ради чего накануне Пасхи решили собрать Синедрион, и также тихо рассаживались по персональным местам. В центре было кресло наси – главы Синедриона, справа – место главного судьи, а слева его, Гамалиила, как самого уважаемого рабби-хахама. Мудрец прошел на свое место и сел в первом судейском ряду. Ряды судей располагались полукругом, причем центр был в глубине, а концы подковы как бы обхватывали зал, чтобы все могли видеть всех. Перед судьями уходящим вниз амфитеатром стояли лавки, занимаемые учениками, писарями, секретарями, свидетелями, обвинителями, опровержителями, бичевателями, собирателями пожертвований, переписчиками, врачами и прочими служителями, без которых работа Совета была бы просто парализована. Всего в зале собиралось несколько сот человек, не считая членов Синедриона.

Солнечные лучи, проникая через узкие стрельчатые окна, освещали зал только до половины. Все выступающие выходили на свет, все принимающие решения сидели в тени – так было задумано.

Раздался легкий перезвон колокольчиков, украшавших одежду первосвященника, – и зал притих, стараясь по жестам, мимике и взглядам определить, что скрыто в голове Каиафы. Этот звон лишний раз подчеркивал особую роль первосвященника в служении Всевышнему, одновременно подготавливая и предупреждая народ, что идет помазанник Божий. За Каиафой, плечом к плечу, пропустив того всего на локоть, вошел Анна – суровый, хмурый и какой-то настороженный, как отметил Гамалиил. За тестем первосвященника шли сыновья Анны, потом ученики, помощники и прислужники. Следом вошли коэны, левиты, люди храмовой горы⁴¹⁵ и чтецы, которые тут же нараспев затянули: «А клеветникам да не будет надежды, и всякое зло да погибнет, и все враги народа Твоего да будут скоро сокрушены, а злонамеренных искорени и истреби, низвергни и усмири в ближайшем будущем. Благословен Ты, Господи, сокрушающий врагов и уничтожающий злонамеренных⁴¹⁶». Арфисты тронули струны – и тихая мелодия завершила славословие.

– Благословен Ты, Господи, Царь, любящий милость и правосудие⁴¹⁷, – облокотившись на ручки, обитые парчой, первосвященник медленно опустился в кресло, после чего приподнял ноги, под которые слуга тут же подсунул духан.

Анна остался стоять по правую руку от своего зятя. Он повернулся к залу лицом, но лица никто не видел: руки, сухие и жилистые, держали кисти талеса, пригибая голову так, что лицо было опущено вниз. Постояв немного, изображая смирение и послушание, ав бейт-дин выпрямился и заговорил, обводя зал своим пристальным взором.

– Всевышний повелел нам учиться Закону не у пророков, а у мудрецов. Не сказал Он: «И придешь к пророку, который будет в те дни», а сказал: «Если по какому делу затруднительным будет для тебя рассудить между кровью и кровью, между судом и судом, между побоями и побоями, и будут несогласные мнения в воротах твоих, то встань и пойди на место, которое изберет Господь, Бог твой, чтобы призываемо было там имя Его, и приди к священникам левитам и к судье, который будет в те дни, и спроси их, и они скажут тебе, как рассудить; и поступи по слову, какое они скажут тебе, на том месте, которое изберет Господь Бог твой, чтобы призываемо было там имя Его, и постарайся исполнить всё, чему они научат тебя; по закону, которому научат они тебя, и по определению, какое они скажут тебе, поступи, и не уклоняйся ни направо, ни налево от того, что они скажут тебе. А кто поступит так дерзко, что не послушает священника, стоящего там на служении пред Господом, Богом твоим, или судьи, который будет в те дни, тот должен умереть – и так истреби зло от Израиля⁴¹⁸», – Анна чеканил слова, перечисляя наставления Моисея израильтянам. Голос был сух и тверд – как, впрочем, и всегда. – «Если найдется среди тебя в каком-либо из жилищ твоих, которые Господь, Бог твой, дает тебе, мужчина или женщина, кто сделает зло пред очами Господа, Бога твоего, преступив завет Его, и пойдет и станет служить иным богам, и поклонится им, или солнцу, или луне, или всему воинству небесному, чего я не повелел, и тебе возвещено будет, и ты услышишь, то ты хорошо разыщи; и если это точная правда, если сделана мерзость сия в Израиле, то выведи мужчину того, или женщину ту, которые сделали зло сие, к воротам твоим и побей их камнями до смерти⁴¹⁹».

– Всё так, – закивали головами мудрецы, – всё верно… Велик Моисей и велики его дела, но выше него Господь!

Анна дождался тишины и продолжил:

– Слышали ли братья, что явился к нам смутьян, жаждущий разрушить Израиль и погубить жителей его, что прощает он грехи властью, не данной ему, исцеляет от болезней силой бесовской, воскрешает мертвых не иначе как заклинаниями баалов⁴²⁰, что ходят с ним ученики, не моющие рук и не почитающие субботу?

– Слышали… – редкие голоса невнятно зазвучали из разных концов зала.

– Кто сей, что прощает грехи и говорит, что он Господин субботы? – Каиафа подыграл тестю, вспомнив фразу, услышанную два дня назад. – Кто не почитает субботу, тот не почитает Бога. Должен умереть человек сей, пусть побьют его камнями вне стана, так сказал Господь Моисею.

По залу прокатился одобрительный гул…

Всё встало на свои места. Гамалиил понял, зачем Анна собрал Совет. Ему нужен был пасхальный агнец, чья кровь остудит горячих, зальет рот словоохотливым и напугает трусливых. В эти дни, словно полноводная река, тёк в Иерусалим народ со всей Иудеи, желая увидеть Храм, вознести хвалу и принести жертву Богу, потому что сам Господь сказал: «Три раза в году весь мужеский пол должен являться пред лице Господа, Бога твоего, на место, которое изберет Он: в праздник опресноков, в праздник седмиц и в праздник кущей; и никто не должен являться пред лице Господа с пустыми руками⁴²¹…»

Мудрец обвел взглядом ряды притихших судей, ища, на кого можно было бы опереться в случае принятия обвинительного приговора. То, что будет суд без обвиняемого, он не сомневался: такая практика существовала и являлась частью полномочий Великого Синедриона. Вопрос был в другом: посмеет ли Совет вынести вердикт, не выслушав Назарянина, которого многие считали Мессией. На дальнем конце подковы Гамалиил увидел человека с хмурым серым лицом – это был Никодим. Мудрец толкнул в спину сидящего перед ним Асафа и, показал на Никодима: «Иди и скажи ему, что я хочу говорить с ним, когда будет перерыв в заседании».

Асаф кивнул и, опустившись на колени, пополз между сидящими.

– Слышали ли, что он возмущает народ, призывает раздать имущество бедным, оставить отца и мать и следовать за ним? – продолжал взывать к судьям Анна, стараясь вогнать их в религиозный экстаз.

– Слышали! – громче всех крикнул Малх, стоявший с рабами.

– Говорит – он Сын Божий!!! – голос верховного судьи был на пределе, готовый в любую минуту сорваться и затрещать урчащими хрипами. Но Анна, привыкший повелевать Иерусалимом, не обращал на это внимания, распаляясь сам и распаляя зал.

– Кто он? Скажи нам! – вопили левиты, раздирая на себе одежды.

Можно было и не называть имени: в зале не было человека, который не встречал бы человека в белых одеждах или не слышал бы о нём, но Анна, покосившись на Гамалиила, всё же назвал.

– Иисус, сын плотника из Назарета.

– Суда!!! – раздались требовательные голоса. – Свидетелей!!! – понеслось по гулкому залу.

– Сына буйного и непокорного, и старца, и не подчиняющегося решению суда, и совратителя, и лжепророка не убивают тотчас же, но их приводят к Великому Синедриону, и держат под стражей до праздника, и казнят в праздник, ибо сказано: «…и весь народ услышит и убоится, и не будут впредь поступать дерзко⁴²²», – человек, никогда не выпускавший власти из своих рук, сделал свое дело и мог гордится собой: палата «Тесаных камней» жаждала крови. Анна с облегчением разжал онемевшие кулаки, всё это время сжимавшие кисти талеса, и закончил свою речь словами: – Я сказал то, что хотел сказать, теперь слово за вами: судьи, свидетели, обвиняющие и оправдывающие.

– Что нам делать? Этот Человек много чудес творит, – раздались крики из темноты⁴²³.

– Если оставим Его так, то все уверуют в Него, и придут Римляне и овладеют и местом нашим и народом⁴²⁴.

Каиафа завидовал тестю, умеющему повести за собой толпу, и старался ему подражать. «Дайте мне слушателей, – говорил Анна, – а я уж разберусь, чем их занять». Первосвященник встал. Зал притих, внимая, что скажет первый из первых.

– Вы ничего не знаете, и не подумайте, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб⁴²⁵.

– Смерти достоин… Смерти! – гул голосов потек с галерки к первым рядам, захватывая своими эмоциями всё больше и больше членов Синедриона.

Услышав то, что и хотел, первосвященник сел на место. Обменявшись многозначительными взглядами с тестем, взял колокольчик и тряхнул им, призывая свидетелей.

– Пусть выйдут свидетели и говорят, не утаивая и не скрывая, что видели, что слышали, – крикнул глашатай.

– Слово мне! – Гамалиил поднял руку.

– Говори, Гамалиил, – Каиафа поерзал в кресле, не ожидая ничего хорошего от мудреца, которого подозревали в симпатиях к Назарянину.

Рабби-хахам, в отличие от Анны, не глядел на судей. Он смотрел перед собой, на свет – туда, где кучкой стояли обвинители, и по большей части его речь предназначалась им.

– Как сказал мой дед⁴²⁶, «когда много подбирающих – рассыпай, когда много рассыпающих – собирай. Когда ты видишь, что Тора люба евреям, – то рассыпай учение, как сказано: «иный сыплет щедро, и ему еще прибавляется»; а когда видишь, что Тора забыта Израилем и не все обращают на неё внимания, – то собирай». Человек, которого вы собрались судить – собирает, а найдя ревнивого слушателя – рассыпает. Всё, что Он говорит, говорил Господь через Моисея народу Израиля. Но забыл народ заповеди, не внял, возгордился, погряз в блуде и сребролюбии. Умоляю вас и говорю вам: «…смотрите, что вы делаете, вы творите не суд человеческий, но суд Господа; и Он с вами в деле суда. Итак, да будет страх Господень на вас: действуйте осмотрительно, ибо нет у Господа Бога нашего неправды, ни лицеприятия, ни мздоимства⁴²⁷.

***

Заседание закончилось далеко за полночь. Гамалиил шел рядом с Никодимом, опираясь на руку Асафа. Ученик левой рукой поддерживал учителя, а в правой нёс масляный фонарь, который держал высоко над головой. Мудрецы тихо беседовали, обсуждая прошедшие дебаты в Синедрионе.

– Я не голосовал за Назарянина, думая, что обвинительный приговор останется недействительным.

– Я тоже так думал и не голосовал… Благодарю тебя, что подсказал мне, – Никодим тяжело вздохнул, сокрушаясь о том, что произошло. – Если ли бы не Анна, отдавший свой голос за Иисуса… – он повернул голову и посмотрел на собеседника. – Мы расставили силки, но хитрый лис провел нас. Почему так происходит? Ответь мне, мудрый Гамалиил!

– Старый лис обманул двух неразумных пастухов, не сведущих в охоте. Обманет ли он самого Охотника?

– Благословен знающий сокровенное, ибо как лица, так и мысли у людей различны.

Асафу не требовалось объяснений.

Он знал, что если бы никто из судей не проголосовал в защиту Назарянина, то единогласно принятый обвинительный приговор считался бы «заговором» и не имел бы силы, а следовательно, Иисус был бы оправдан.

Но что произошло, то произошло.

На возглас первосвященника: «Кто согласится проголосовать и защитить Иисуса из Назарета?» – Анна обвел взглядом притихший зал, ухмыльнулся, глядя на Гамалиила, и медленно поднял руку, вызывая вопль недоумения. «Я», – с вызовом сказал председатель суда, словно он один праведник, а все остальные – нечестивцы, отправляющие пророка на смерть. Асаф слышал, что сказал учитель, глядя на Анну, воздевшего руку: «Человеколюбивый дух – премудрость, но не оставит безнаказанным богохульствующего устами, потому что Бог есть свидетель внутренних чувств его и истинный зритель сердца его, и слышатель языка его. Дух Господа наполняет вселенную и, как все объемлющий, знает всякое слово. Посему никто, говорящий неправду, не утаится, и не минет его обличающий суд⁴²⁸».

– Закон Бога его в сердце у него; не поколеблются стопы его. Нечестивый подсматривает за праведником и ищет умертвить его; но Господь не отдаст его в руки его и не допустит обвинить его, когда он будет судим. Уповай на Господа и держись пути Его: и Он вознесет тебя, чтобы ты наследовал землю; и когда будут истребляемы нечестивые, ты увидишь⁴²⁹, – громко процитировал Асаф один из стихов псалмопевца Давида.

Оба мудреца остановились, оба посмотрели на юношу, и оба, не сговариваясь, произнесли:

– Благословен Господь, дающий учеников разумных!

– Благодарю тебя, Господи, Боже мой, что дал мне учителей мудрых! – ответил Асаф – и фонарь чуть дрогнул в руке, когда он склонил голову. Пятно света качнулось, освещая часть мокрой от ночной росы тропинки, выложенной булыжником, и края хитонов стоявших перед ним мудрецов.

– Аминь, – гулко ухнуло эхо и покатилось по долине сыроваров.

Глава 19. Волки иудейские

Столько чудес сотворил Он пред ними, и они не веровали в Него…

Евангелие от Иоанна, 12:37

«…Я, Ездра⁴³⁰, видел на горе Сионской сонм великий, которого не мог исчислить, и все они песнями прославляли Господа. Посреди них был юноша величественный, превосходящий всех их, и возлагал венцы на главу каждого из них и тем более возвышался; я поражен был удивлением. Тогда я спросил Ангела: кто сии, господин мой? Он в ответ мне сказал: это те, которые сложили смертную одежду, и облеклись в бессмертную, и исповедали имя Божие; они теперь увенчиваются и принимают победные пальмы. Я спросил: а кто сей юноша, который возлагает на них венцы и вручает им пальмы? Он отвечал мне: Сам Сын Божий, Которого они прославляли в веке сем. И я начал славить их, мужественно стоявших за имя Господне. Тогда Ангел сказал мне: иди и возвести народу моему, какие видел ты дивные дела Господа Бога⁴³¹», – голос затих, и я кивнул головой, переваривая услышанное. «Воистину дивные дела. Воистину Господин мой – Сын Божий», – я улыбнулся, разлепил веки и осмотрел окрестности.

От южной стены до северной вся долина вдоль храмовой горы по обеим берегам Кедронского потока была уставлена шатрами, навесами, палатками, шалашами и повозками. Длинный бесконечный лагерь паломников, занавоженный и пропахший дымом костров, не заканчивался у Овечьего пруда, а сворачивал за стену, на запад, и тянулся до известковых предгорий Скопуса. Море людей посреди моря животных внутри неутихающего гомона, пыли и текущих потоков экскрементов.

Стоял я недалеко от Гихона⁴³² – родника, с шумом бьющего из провала в виде нагромождения гранитных плит и глубокой каменной ванны, устроенной самой природой. Я смотрел на ленту людей, выстроившихся в очередь за водой, и ждал. Ждал я Сару и Атнат – они ходили между шатрами, торгуя горшками. Посуду продавала жена горшечника, а Атнат возила плетеный короб, заполненный товаром. Солнце клонилось к закату, подвигая день к вечерней молитве.

Несмотря на приближающийся праздник Пасхи, «Маарив» никто не отменял. По закону нельзя садиться за стол или браться за работу за полчаса до наступления вечерней молитвы. Время начала вечерней молитвы определяли по трем звездам – не планетам, а именно звездам, появляющимся на небосклоне. Каким, я не знал – спросить не мог, да и не у кого: Иов был в городе, Мария – в Вифании, а к Господину с таким вопросом я бы не пошел.

Между шатров ходили левиты, наблюдая за обществом и выглядывая нечестивцев, собирающихся осквернить себя несоблюдением закона. Так как наполнение сосудов считалось работой, водоносы спешили набрать воды и уйти подальше и побыстрей от людей с храмовой горы, всё чаще и чаще задирающих головы вверх. Небо быстро темнело, и помощники коэнов высматривали появления звезд, означающих, что пришло время славословить Бога. Над лагерем уже неслось негромко и не многоголосно: «Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь Вселенной, по слову Которого наступает вечер⁴³³…».

Я потоптался немного и побрел вдоль шатров, высматривая своих. Пора было возвращаться. От сюда до Вифании стадий двадцать – может, чуть больше, может, меньше: никто толком не считал. Я мог бы пойти и один, но существовала одна проблемка – волки. За неделю их количество заметно выросло – как и количество зарезанных овец, козлов и ягнят. Днем хищников не было видно, но ночью они вылезали из оврагов и обступали город, пугая пастухов и уменьшая стада. В лагерь к паломникам они не совались, но шастали у крайних шатров, внося панику и поднимая весь лагерь на уши лаем собак, блеянием овец и своим истошным воем. В темноте особенно хорошо были видны их светящиеся глаза, горящие по склонам окрестных гор. С каждым днем огоньков становилось всё больше и больше, словно и у них существовала обязанность приходить в Иерусалим на праздник.

Я уже достаточно отошел от источника, когда увидел на той стороне Кедрона две фигуры, поднимающиеся в гору – осла и человека. Осёл с коробом на спине и человек в темно-сером одеянии до пят. На фоне темного неба их силуэты то исчезали, сливаясь со склоном, то вновь появлялись, мелькая среди хаоса камней и растопыренных лап терновника.

Сначала я даже опешил: а про меня что, забыли?

– Эй! – крикнул я, но они не слышали и продолжали подниматься по склону.

Страх одиночества заставил сорваться с места, и я понесся, лавируя между шатрами, стараясь не потерять удаляющуюся пару из виду. Ну Сара – ладно, думал я, она человек, но как Атнат могла забыть про родного сына… это никак не укладывалось в моей голове.

Сколько я разбил горшков, повалил шалашей и раздавил разложенных на противнях лепёшек, я не считал, но по количеству брани и тычков понял, что в лагерь паломников мне лучше не возвращаться. Всё, что я мог – предупреждать ослиным криком о своем приближении.

Но еврей не был бы евреем, если бы поторопился…

Даже если бы ему на ухо протрубил сам архангел Гавриил⁴³⁴, приглашая в Рай, он и при этом ухитрились бы поспорить с ним, посоветоваться с родственниками, посомневаться, поспрашивать соседей: мол, что? еще никто не вернулся оттуда? и как там? И только после этого, вздыхая и сожалея о своем имуществе, подошел бы к воротам и устроил там плач по оставленным на утро недоделанным делам, нераспроданным товарам и по неубранному урожаю, при этом думая про архангела: «Лучше бы он прошел мимо». Медлительные во всём, что касалось послушания, они проявляли невиданную прыть, защищая свое имущество. Не успел я и глазом моргнуть, как за мной уже гналась толпа разъярённых иудеев.

Пока я бежал, уворачиваясь от людей и огибая препятствия, невольно сравнивал евреев с малыми капризными детьми, вечно недовольными тем, что у них есть. Вечно сетующими и вечно требующими что-то от Господа, словно Он их должник, за то, что сдернул их с насиженного места, из рабов превратил в свободных, вывел из чужой земли и дал землю обетованную. Всё это я знал и не очень сожалел о том, что творилось за моей спиной. Ибо мало было веры в этом народе: даже собрав всех и выжав их в чан, и то не наберется одного праведника, – так думал я, то и дело получая палками по хребту. Выскочил из лагеря и понесся под уклон, прямо к реке, вспоминая Господа, как он возился с народом сим, и удивляясь Его терпению и милосердию. «И возроптало всё общество сынов Израилевых на Моисея и Аарона в пустыне, и сказали им сыны Израилевы: о, если бы мы умерли от руки Господней в земле Египетской, когда мы сидели у котлов с мясом, когда мы ели хлеб досыта! ибо вывели вы нас в эту пустыню, чтобы всё собрание это уморить голодом… И сказал Господь Моисею, говоря: Я услышал ропот сынов Израилевых; скажи им: вечером будете есть мясо, а поутру насытитесь хлебом – и узнаете, что Я Господь, Бог ваш. Вечером налетели перепелы и покрыли стан, а поутру лежала роса около стана; роса поднялась, и вот, на поверхности пустыни нечто мелкое, круповидное, мелкое, как иней на земле. И увидели сыны Израилевы и говорили друг другу: что это? Ибо не знали, что это. И Моисей сказал им: это хлеб, который Господь дал вам в пищу⁴³⁵…»

Да уж, терпение у Него не человеческое.

У этой истории было продолжение – как была еще тысяча подобных историй. Не прошло и двух седмиц, как опять возроптало общество: «И укорял народ Моисея, и говорили: дайте нам воды пить. И сказал им Моисей: что вы укоряете меня? что искушаете Господа? И жаждал там народ воды, и роптал народ на Моисея, говоря: зачем ты вывел нас из Египта, уморить жаждою нас и детей наших, и стада наши? Моисей возопил к Господу и сказал: что мне делать с народом сим? еще немного – и побьют меня камнями⁴³⁶…».

Тут я не выдержал и хихикнул, представляя, как достало общество Моисея, если он такие слова стал говорить Богу.

Я разодрал грудью стену камыша и, шлепая копытами по мочажине, побрел к воде, с трудом переводя дух. Со свистом прилетел камень и проскочив между ушами шлепнулся в тину, поднимая рой насекомых. Над головой тут же закружила мошкара, радостно гудя от вида поживы.

Но поживиться я им не дал. Вошел в воду по грудь и поплыл, усиленно перебирая ногами. В месяц нисан Кедрон был еще полноводной, шумной рекой, за это его и называли громко «поток», но за лето поток иссякал, мелел, превращаясь в тонкий, еле заметный среди камней ручеек. Осенние дожди, особенно в кислев⁴³⁷, вновь давали ему силу, возвращая обилие вод и даже глубину.

Выбравшись на берег, я побежал вверх по косогору. Я не лошадь: и шерсть не та, и шкура другая, – так что после переправы на меня было страшно смотреть. Мокрое, клочковатое, темно-грязное животное с шерстью, покрытой войлочными катушками из слипшихся и свалявшихся от воды волос, неслось к лагерю, вопя во всё горло.

Опять я бежал мимо шалашей и палаток, получая тычки и затрещины. На заречной половине лагеря меня уже ждали, и здесь мне пришлось особенно туго. Только мое ослиное упрямство проложило мне дорогу к свободе, а чугунный лоб пробил брешь в людской толпе, вышедшей ловить озверевшего осла. Я спешил! Тех двоих, за которыми я гнался, не было видно, и я боялся, что они ушли достаточно далеко, чтобы слышать мои крики.

Уходя от погони, я не заметил, как село солнце. На небе зажглись три звезды, над Кедроном загудели трубы – и евреи тут же потеряли ко мне всякий интерес, повернувшись лицом к Храму и вознося славословия Богу.

Люди с палками исчезли, и я в одиночестве побрел в гору…

Начав еще в лагере перемывать им кости, я не мог остановиться, и меня просто распирало с кем-нибудь поделиться своими соображениями. «Вот люди, – думал я, – видели Господа, слышал Господа, ели у Господа, спасались Господом – и при этом роптали на Него, не верили Ему, не слушали Его, во всём полагаясь на себя. Думал я о них – и у меня складывалось ощущение, что та избранность, которую они себе присвоили, вскоре у них отнимется. Народ равнодушный, алчный и злобный не мог быть любимым народом Господа, не имел права называться таковым.

В памяти всплыли однажды услышанные под финиковой пальмой строки: «Переселюсь к другим народам и дам им имя Мое, чтобы соблюдали законы Мои. Так как вы Меня оставили, то и Я оставлю вас; просящих у Меня милости не помилую. Когда будете призывать Меня, Я не услышу вас, ибо вы осквернили руки ваши кровью и ноги ваши быстры на совершение человекоубийства⁴³⁸».

Честно скажу: в какой-то момент мне стало грустно и жалко. Жалко всех: народ Израиля – маловерный и заблудший, Господа – терпеливого и милосердного, Моисея – верного и заботливого, который из шкуры лез, чтобы угодить людям и при этом не навлечь на них Божий гнев.

«И сказал ему Господь: что это в руке у тебя? Он отвечал: жезл. Господь сказал: брось его на землю. Он бросил его на землю, и жезл превратился в змея, и Моисей побежал от него. И сказал Господь Моисею: простри руку твою и возьми его за хвост. Он простер руку свою и взял его за хвост; и он стал жезлом⁴³⁹ в руке его. Это для того, чтобы поверили тебе⁴⁴⁰…»

«Чтобы поверили тебе, чтобы поверили тебе», – эти слова навязчиво пульсировали у меня в голове…

***

«Неверие их погубит!», – подвел я итог, вздохнул тяжело и протяжно и взошел на плато. Ни осла, ни человека на нём не было. Впереди темнел склон Масличной горы, а за спиной, далеко внизу, расстилалось море мерцающих огней. Лагерь паломников, словно народившийся месяц, светящимся полукругом огибал Храмовую гору.

По плато стелился серый туман, укрывая всё непроницаемой пеленой. «Туман глушит шаги, в нём даже запахи пропадают», – вспомнил я поучения матери и решительно шагнул навстречу серебристым барашкам. Туман туманом, но про осторожность я не забывал. Шел тихо, стараясь не шуршать травой и не поддать копытом какой-нибудь камень. Чтобы как-то отвлечься от мыслей про волков, я стал думать про моего Господина.

Вспомнил сегодняшнее утро, и Иоанна, спящего у догорающего костра, и губы его, шепчущие во сне: «И еще более искали убить Его Иудеи за то, что Он не только нарушал субботу, но и Отцем Своим называл Бога, делая Себя равным Богу⁴⁴¹»…

Убить!

За что? За то, что творил для них: исцелял прокаженных, отверзал уста немым, поднимал расслабленных, просвещал заблудших, прощал грехи? Или потому, что не верят ему, говоря меж собой: «Христос ли он? Тот ли, за кого себя выдает? Защитит ли, спасет ли, прославит ли, озолотит ли?» Вот вопросы, на которые они жаждали получить ответ, но не находили у Него и скрипели зубами, ища случая убить его за это.

«За что? – спросил я сам себя и сам же ответил: – Наверно, за то и за другое». – «Да ты философ, осёл», – внутренний голос был начеку и не пожалел моего самолюбия. – «Какой есть», – огрызнулся я, стараясь не встревать в перепалку.

Я почти дошел до Вифании, как порыв ветра сорвал туманное покрывало с предгорий, обнажив Голубиный утес⁴⁴² с белыми обвалившимися склонами и чахлыми деревцами на вершине скалы. Вокруг не было никого, только шум ветра и вой светлячков на склонах Масличной горы.

Волки!

Вот и всё! Вот и конец! Сердце дрогнуло и застучало, словно трещотка у сторожа. На глаза навернулись слезы… Как же так. Атнат, Сара, Мария, Иов, Господин мой ненаглядный, я не увижу вас никогда…

«И воскрешу мертвых от мест их, и из гробов выведу их⁴⁴³…» – забормотал я, вспоминая текст из Священного Писания.

Конечно… людям хорошо. Они после смерти воскреснут, обретут новые тела и отправятся к Господу. Не все, конечно, нечестивцы пойдут в Геином, но праведникам я позавидовал… То, что мертвые воскреснут и обретут плоть, я знал так же хорошо, как и то, что я осёл. Лазарь четверодневный, сосед наш, был мне тому примером. Да и левит не зря приходил в дом Симона-горшечника. От него я многому научился, особенно что касалось древних пророчеств.

И сказал Иезеккииль: «Была на мне рука Господа, и Господь вывел меня духом и поставил меня среди поля, и оно было полно костей, и обвел меня кругом около них, и вот весьма много их на поверхности поля, и вот они весьма сухи. И сказал мне: сын человеческий! оживут ли кости сии? Я сказал: Господи Боже! Ты знаешь это. И сказал мне: изреки пророчество на кости сии и скажи им: «кости сухие! слушайте слово Господне!» Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживете. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживете, и узнаете, что Я Господь. Я изрек пророчество, как повелено было мне; и когда я пророчествовал, произошел шум, и вот движение, и стали сближаться кости, кость с костью своею. И видел я: и вот, жилы были на них, и плоть выросла, и кожа покрыла их сверху, а духа не было в них. Тогда сказал Он мне: изреки пророчество духу, изреки пророчество, сын человеческий, и скажи духу: так говорит Господь Бог: от четырех ветров приди, дух, и дохни на этих убитых, и они оживут. И я изрек пророчество, как Он повелел мне, и вошел в них дух, и они ожили, и стали на ноги свои – весьма, весьма великое полчище⁴⁴⁴».

Я сглотнул вязкую, горькую слюну.

Светлячки, щелкая зубами, окружили меня со всех сторон. Путь назад, в лагерь, куда мне дорога была заказана⁴⁴⁵, оказался отрезан. А так хотелось забиться в первый попавшийся шалаш!

Сначала задрожала нижняя губа, потом застучали зубы и затряслись колени. Лоб покрылся липкой испариной. Смерть приближалась… Я попятился назад, ткнулся задними ногами в замшелый валун и сел на него. Закрыл глаза, глубоко дыша. Хотелось надышаться перед смертью.

Интересно куда попадают души ослов?

Я слышал, как подошли хищники, чувствовал их запах, их дыхание. Было их не меньше десятка. Подошли – и встали плотным кольцом.

– Он? – рык был тяжелым, в нём чувствовалась власть вожака стаи.

– Да, – нотки были повыше, тоньше и певучей.

«Волчица», – подумал я и сжал веки.

– Ты не ошибаешься?

—Нет.

– Точно?

– Да говорю же: он.

Вот затеяли: он – не он, съем – не съем…

– Ты тот самый осёл? – мне показалось, что в голосе вожака появилась дружеская интонация.

– Какой? – от заданного вопроса я на миг открыл глаза и тут же закрыл.

– Которому под ноги стелили пальмовые ветви.

– Нет, то был не я, – я яростно замотал головой. – Тот, другой – он в… в Вифании жж-живет.

– А ты где живешь?

– Зз-здесь.

От страха я стал заговариваться.

– Жаль, хамор, что ты не тот осёл, которого мы искали.

– Ааа… зачем он вам? – любопытство побороло страх, и я открыл глаза. Перед самым моим носом качались оскаленные серые морды.

– Посоветоваться хотели.

– Ну так я могу с вами поговорить на любую тему.

– Не, друг, ты нам не нужен. Нам нужен тот, на котором человек в белых одеждах ехал.

Еще раз пришлось сглотнуть липкую, тягучую слюну – и голова непроизвольно опустилась, рассматривая замшелый камень, на котором я сидел.

– Это я, – я проблеял, страшась поднять глаза и посмотреть смерти в лицо. Не потому, что боялся, а потому, что так и не определился, куда отправляются души ослов после смерти.

– Съедим его, я не верю ему, – волчица внесла конкретику в наш тяжелый, затянувшийся диалог.

– Сожри его. Сожри! – послышалось со всех сторон.

Но, похоже, вожак был другого мнения.

– Слышали мы от левита, которого съели намедни, что волк и ягненок будут пастись вместе и лев, как вол, будет есть солому. Перед смертью тот человек нас послал… к тебе. Говорит: не верите, твари, так спросите у Хамарина из Вифании. Он всё знает. Если ты тот, за кого себя выдаешь, скажи нам: прав левит? Так ли это и когда это будет? А то народ волчий разволновался что-то.

– Прав! – я приободрился, в голосе появилась уверенность, спина распрямилась, и я слез с камня. В какой-то миг я почувствовал себя пастухом, стоящим перед стадом. Пастырем, просвещающим народ. Агнцем перед хищниками. Мне было всё равно, что будет со мной: съедят, разорвут или помилуют. Открыл рот и произнес: – Сказано в Писании: и дал Бог всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому гаду, пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, всю зелень травную в пищу… И стало так! И паслись вместе, и жили вместе, и было так до потопа. А после потопа стали люди есть плоть, и звери, глядя на людей, стали есть, и разделились на хищников и добычу… Но вернется всё вспять, и станет как было от сотворения мира до потопа, ибо приблизился час искупления. Что было, то вновь будет, чему не верите, то сбудется. Как в пасмурный день, не видя солнца, никто не скажет: «Солнце не взошло», – а все говорят: «Скрыто за тучами», – так и час Страшного Суда придет, и не минует никого чаша сия. Говорит Господь людям: «Ибо вот, Я творю новое небо и новую землю, и прежние уже не будут воспоминаемы и не придут на сердце. А вы будете веселиться и радоваться вовеки о том, что Я творю: ибо вот, Я творю Иерусалим веселием и народ его радостью. И буду радоваться о Иерусалиме и веселиться о народе Моем; и не услышится в нём более голос плача и голос вопля. Там не будет более малолетнего и старца, который не достигал бы полноты дней своих; ибо столетний будет умирать юношею, но столетний грешник будет проклинаем⁴⁴⁶». И добавил Он: «Волк и ягненок будут пастись вместе, и лев, как вол, будет есть солому⁴⁴⁷…» – я замолчал и обвел стаю взглядом. Хвосты между ног, уши обвислые, головы понурые… Страх вошел в их души.

– Ты не сказал главного, – голос у вожака осип, и он почти хрипел. – Когда?

– Никто этого не знает, даже Господин мой, только Отец Его, Господь наш, Создатель мира сего, – вот это я выдал! – Но знайте, души злобные, твари кровожадные: не покаетесь – все погибнете, – я распалился и топнул ногой.

***

– Ты с кем разговариваешь, Хамарин?

От неожиданности я подпрыгнул. Возле меня стоял Иов. Рядом с ним – Сара, Атнат и несколько охотников с длинным окровавленным мешком на шесте, и еще женщины – наши, Вифанские: те, что утром ушли в Иерусалим.

Волков нигде не было. И туман как клубился, так и клубится, окутывая склоны горы.

– Иааа… – закричал я, стараясь донести до Атнат и до Сары, что я очень на них зол.

– Что он орет, будто его волки режут? – Сара посмотрела на Атнат, и та укоризненно покачала головой.

– Дурашка, как же ты нас напугал, когда убежал из лагеря!

– Я убежал? Да это вы меня бросили, а я погнался за вами.

– Мы шли к тебе, когда ты ни с того ни с сего сорвался с места и помчался через лагерь, круша всё на своем пути. Мы кричали тебе, но ты не слышал.

– Да, – поддакнул Иов, – я как раз спускался от ворот Источника и всё видел.

– А я думал, вы бросили меня… Я увидел на склоне осла и человека и побежал.

– Глупенький маленький Хамарин, разве может мать оставить сына? Да и мало ли ослов в этом городе…

– Иа… – жалобно сказал я и повесил уши.

– Он просит прощения, – Иов потрепал меня по загривку.

Люди заулыбались, и все дружной толпой пошли в деревню, на окраине которой мы стояли. Я чуть задержался возле замшелого валуна, лежавшего возле пограничного столбика, и перевел взгляд на склон горы в надежде увидеть своих светлячков. Но кругом были только темнота и тишина. Я догнал Иова и, ткнув ему мордой в бок, мотнул головой в сторону охотников, несших странный сверток.

– А это, – Иов махнул рукой, – волки левита разорвали возле маслобойни. В мешке всё, что от него осталось…

Глава 20. Плата за кровь

«Вошел же сатана в Иуду, прозванного Искариотом, одного из числа двенадцати, и он пошел и говорил с первосвященниками и начальниками, как Его предать им. Они обрадовались и согласились дать ему денег…

Евангелие от Луки, 22:3–5

Слуги поставили носилки на землю и встали рядом, ожидая приказаний.

Свет от зарождающейся луны бледным пятном падал на огромный белый дом, на выложенный мозаикой двор и каскад фонтанов, посреди искусственного канала, с перекинутым через него витиеватым мостиком. Вдоль канала росли пихты, заботливо укутанные плющом. Над клумбами порхали ночные бабочки, привлеченные цветочными ароматами.

Нарциссы, мирт, лилии, розы раскрывали увядшие за день бутоны, наслаждаясь ночной прохладой. От ворот до дома тянулся ряд бронзовых столбов со вставленными в крепежные гнезда смоляными факелами. Смола, шипя, капала в покрытую росой траву, а пламя трепыхалось на ветру, опаляя крылышки близко подлетающим мотылькам.

– Отец, тебя ждет человек, – младший сын, не присутствовавший в совете, помог Анне выбраться из паланкина.

– Идите. Утром позову, – старик махнул рукой, отправляя рабов и надсмотрщиков над ними на скотный двор, где у тех и у других было жилье согласно их статусу. – Вы тоже можете идти, дети мои, сегодня был хороший день, – сыновья почтительно склонили головы и, тихо распевая славословия, пошли к дому.

Дождавшись, когда они остались вдвоем, Анна повернулся к сыну.

– Кто пришел? – посох, на который опирался старик, сухо стукнул в ночи.

– Иуда, сын Симона.

– Я не знаю такого… – Анна потеребил бороду. До утренней молитвы оставалось пара часов, и он хотел поспать. – Скажи, во сколько он пришел – и я решу, принять ли его.

– Утром.

– И всё это время он ждал меня?

– Да!

Любопытство перебороло желание поскорей лечь в постель, а свежей ночной воздух чуть взбодрил старика.

– Где он?

– На конюшне.

– Скажи мне, сын, чем заслужил такой почет гость, пришедший в мой дом?

– Он один из тех, что ходят с человеком, называющим себя Мессией.

Такого поворота Анна никак не ожидал. От удивления он крякнул, соображая, что могло заставить этого человека прийти в логово недругов.

– Ты оказал ему великую честь, сын мой… Его истинное место на псарне.

– Я тоже так подумал. Но решил, что запах псины отобьет у тебя желание с ним говорить.

– Мудрость твоя опережает твои годы, когда-нибудь ты станешь первосвященником⁴⁴⁸.

– Спасибо, отец, – Анна, сын Анны, склонил голову.

– Проводи меня к нему и кликни Завулона, пусть возьмёт свою дубину: мало ли что на уме у этого человека. Времена нынче беспокойные.

***

Иуда сидел на корточках, прислонившись к стене конюшни. Из открытых ворот тянуло сеном, запахом стойла и свежими отрубями, запаренными на теплой воде. Он сидел и завидовал жеребцам, тихо похрапывающим в деревянных денниках⁴⁴⁹. Почему-то Иуде хотелось быть лошадью, и именно в этой конюшне. Сытой, ухоженной и неперетруженной. «Лучше уж быть жеребцом у первосвященника, чем трупом, висящем на дереве», – думал Иуда, поглядывая на далекие вершины Масличной горы.

Ему повезло, что у него скрутило живот от зеленых маслин и кислого вина, которого он хлебнул, уходя из дома Симона Прокаженного, и то, что рядом росли кусты. Сидя за ними, он первым увидел Квинта и его отряд, переезжающих старый Хасмонеевский мост. Подхватив полы хитона, Иуда перебежал по-утиному вглубь рощи и притаился там за деревом, еле сдерживая бурчащий живот. Римляне не видели его: пыль, поднятая паломниками, висела над дорогой непроглядной мучной пеленой. Как только кавалеристы въехали в это облако, они надвинули на лица повязки, спасаясь от удушливой, истолченной меловой взвеси, поднятой в воздух тысячей ног.

То, что солдаты направлялись в Вифанию, он не сомневался. Девчонка наверняка рассказала отцу, что произошло у колодца, и тот послал десятника схватить наглого иудея. Во всяком случае, так думал Иуда, сидя у конюшни и радуясь тому, что избежал ареста и добрался до дома Анны целым и невредимым.

На самом деле мать запретила дочери говорить о том, где они были. Квинту она дала сто, а солдатам – по десять динариев каждому: на вино и блудниц, которые интересовали солдат больше, чем их собственные души.

Но Иуда этого не знал.

Порой ему казалось, что он напрасно тратит время, сидя во дворе у бывшего первосвященника. Время от времени кто-то толкал его в левый бок, чуть ниже сердца, и говорил: «Уйди, твое место не здесь», – но он огрызался и растирал грудь так, как будто ему не хватало воздуха. Иногда ему казалось, что со лба капает кровь, но это был всего лишь пот: тяжелые капли бились об землю и лежали неподвижно до тех пор, пока солнце не забирало их.

«Что привело меня сюда? – этот вопрос он задавал себе несколько раз и всякий раз отвечал: – Страх!»

Страх быть распятым висел над ним с тех пор, как он пошел за Иисусом. Долгая мучительная смерть на кресте – что еще могло его ждать? Так поступали римляне с бунтовщиками, смутьянами и разбойниками. Иной раз ему казалось, что побитие камнями, усечение мечом или удушение – более милосердная казнь, чем распятие.

Солдаты сдирают с тебя одежды – так велит Закон: мужчину казнят голого, прикрыв его лишь спереди, а женщину казнят голой, прикрыв и спереди, и сзади. Потом валят на крест, притягивая руки к брусьям жесткой пеньковой веревкой, чтобы труп не сорвался с гвоздей: кожа, сухожилия и раздробленные кости имеют свойства рваться. Были случаи, тело срывалось с креста и опрокидывалось вниз головой так, что выворачивались коленные суставы.

Жуть…

Иуда дернул головой, стараясь отогнать неприятные мысли, но они не уходили, рисуя с каждым разом всё новые и новые сцены мучительной смерти на кресте. Апостол чувствовал, как в душу вползает страх, а тело покрывается гусиной кожей.

Ты лежишь на спине и видишь, как вверх взмывает тяжелый молот, сердце сжимается, ты напрягаешься… Удар – и в твою ладонь входит корабельный гвоздь длинной в пол-локтя, и толщиной в два пальца. С хрустом, болью и фонтаном крови. Ты вздрагиваешь – и голова бьется о венец креста. Ржавый металл пробивает кожу, режет сухожилия и вонзается в плоть. А огромная плоская шляпка размером с хорошую драхму ломает хрупкие кости, притягивая твою руку к деревянному брусу. Еще удар молотом – и шляпка плющит ладонь, вдавливая её в жесткое дерево. Ты кричишь, и от боли перед глазами плывут красные круги. Солдаты смеются, вливая в твой рот кислое вино, чтобы ты не потерял сознание, потому что у тебя есть еще одна, не прибитая рука, и две ноги, и для них тоже приготовлены гвозди. И еще легионерам предстоит поднять крест, чтобы все видели, что ты еще жив и впереди у тебя долгий, долгий день – похожий на вечность.

С этими мыслями и просидел Иуда возле конюшни – от утренней молитвы до полуденной, от полуденной до вечерней, от вечерней до её окончания – полночи.

Мысли про крест ушли, и их место заняли другие: он знал, что от него попросят, знал зачем, и ему порой казалось, что Иисус сможет оправдаться, найдет слова, как он находил их всякий раз, проповедуя о Царстве Небесном. Судьи послушают Его и простят…. Эта наивная мысль укрепила его в своей правоте: если Он Сын Божий – Отец не оставит Его, а если нет, то… Иуда не хотел думать, что будет, если Учителя осудят. «Так будет лучше всем», – решил он – и сердце перестало трепыхаться, найдя некое временное успокоение.

Разочарование пришло не сразу: капля точит стену, говорят мудрецы. Он слышал, что сказал Иисус Петру: «…куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдешь за Мною⁴⁵⁰». Сказанное не понравилось Иуде. Что значит «после»? После чего – после смерти?.. Такой расклад никак не устраивал изворотливого ученика. Зачем, спрашивается, он три года ходил с учителем?

Где это Царство, и почему он сейчас не может пойти туда? А если хочется? И что это за Царство, куда нет дорог? Где оно, на вершине какой горы, посреди какого моря? И, придя туда, что он там будет делать, кем будет – нищим, бродягой с протянутой рукой или опять красильщиком? Да уж нет… не такой рисовалась ему жизнь с мудрецом. Он стал учеником, чтобы познать мудрость, а потом эту мудрость применить в свое благо. Но всё оказалось иначе: их гонят, травят, грозят убить…

Он слышал, как лязгнул засов, развели ворота, и в глубине двора заплясала чехарда из факелов. Опять скрипнули ворота, опять лязгнул засов – и лента факелов потянулась к дому, который темной громадой нависал над садом и конюшней.

«Надо будет опередить его, – подумал Иуда про Анну, – пусть знает, что я не с пустыми руками пришел. Тогда и торг будет, а торговаться я люблю…»

Скарбник почесал голову: ему начало казаться, что он заразился в доме у Симона Прокаженного. «Зря я туда пошел», – мелькнула мысль. Он еще раз почесал голову, шею и посмотрел вглубь двора. Всё было тихо, только треск цикад и тихий скрип полов в деннике, когда лошадь переступала с ноги на ногу. К нему никто не шел, и в душе зародилась злоба: не на себя, не на хозяина дома – на Учителя, словно это он был виноват во всех его бедах.

***

– Зачем пришел, раб?

Иуда вздрогнул и закричал. Он уже перестал ждать, глаза были закрыты, и тело наполнялось воздухом сна. Вскочив, он прижался к стене конюшни, затравлено озираясь и дрожа, словно лист на ветру. Свет двух факелов плясал перед его глазами, наполняя их страхом крестной казни.

– Уйми его, – Анна кивнул своему телохранителю. Удар дубинкой в живот успокоил «безумца», послав ему нестерпимую боль и согнув пополам.

– Прости меня, хахам, я заснул, – Иуда хотел коснуться живота, но передумал и убрал руку.

– Я спросил, – Анна навалился на посох, с которым никогда не расставался.

– Тебе сказали, кто я? – Иуда волновался, и голос чуть дрожал.

– Да.

– Он обманщик… – не надо было уточнений, они оба знали о ком шла речь.

– Я не удивлен.

– Что дадите за кровь Его? – Иуда попытался завести торг и пустить разговор в нужное ему русло.

– Скажи, чего хочешь, и я подумаю.

– Покровительства.

– Кто дышит тебе в спину?

– Римлянка.

– Римлян много, а римлянок в Иерусалиме только две. Говори, не таясь, что натворил, раб.

Иуда как мог поведал обо всём, что произошло у колодца: про Квинта, Клавдию и её дочь, – не умалчивая и не скрывая.

Анна улыбнулся, понимая, что этот человек своими страхами сделал несговорчивого Пилата сговорчивым. Жена префекта ищет встречи с бунтовщиком – что еще надо, чтобы молния Тиберия достигла далекой Иудеи и сразила нечестивого гоя⁴⁵¹?

– Да, я знаком с наместником⁴⁵². Он далеко, в Антиохии, но руки у него еще длинней, – мысли работали со скоростью вращающегося веретена. Конечно, он и пальцем не ударит, чтобы защитить этого человека, и если придут люди Пилата, Анна отдаст его с такой же радостью, как отдает жертвенный сикль. Но он должен его использовать: это шанс, который послала ему судьба, второго не будет. – Знаешь ли, что ты донес на семью римского префекта и я должен отправить тебя в преторию, как велит закон Рима? – Анна слышал, как задышал стоящий перед ним человек. – Но я не сделаю этого.

– Спасибо, адони⁴⁵³! – пробормотал Иуда, склоняя голову. Сердце сжалось от ощущения беды. Лучше бы он не ходил сюда… Лучше бы его заколол Квинт… Лучше бы он покрылся струпьями… Но ловушка, которую он устроил сам себе, захлопнулась, отдавая его в лапы первосвященника.

– Ты поможешь нам арестовать своего учителя. Как ты это сделаешь, меня не волнует: приведешь его сюда или отведешь моих людей к нему, – но это надо сделать сегодня.

Он не командовал – он повелевал, зная, что пришедший – в его полной власти… навсегда. Напуганный зверек сам залез в клетку.

Иуда вздрогнул.

– За это я дам тебе серебра.

– Я не просил, хахам.

– Я не плачу услугой за услугу. Я плачу золотом и серебром. Покупаю и плачу, плачу и покупаю. В этом моя сила. Иди и приведи его ко мне, – Анна знал, что ему нужен еще один день, но дня не было, и он торопил события. В храме пробили вторую стражу, извещая, что пятый день, стремящийся к субботе, давно вступил в свои права.

– Хорошо, хахам.

– Сделай это ради народа Израиля – и народ Израиля отблагодарит тебя, – Анна вытащил из карманчика, что был на поясе, тугой, перетянутый шелковой тесемкой мешочек с монетами и протянул Иуде. – Твоя плата за кровь.

Иуда еще раз вздрогнул, на этот раз всем телом. Руки у него затряслись, и бывшему первосвященнику, верховному судье и пожизненному члену синедриона пришлось приложить силу, чтобы втиснуть ему в ладонь тридцать серебряников.

– Сюда больше не ходи. В доме моего зятя найдешь Малха, он скажет, что тебе делать.

– Как насчет моей просьбы, хахам? – он не смотрел ему в глаза – он боялся их, как испугался глаз дочери Пилата. Голос дрожал, и скарбник готов был разрыдаться. Нет, не от стыда – от бессилия.

– Помажь косяки своей двери кровью агнца – и смерть пройдет мимо⁴⁵⁴, – больше Анна ничего не сказал. Развернулся и в сопровождении сына пошел к дому. Завулон подхватил обмякшего, теряющего последние остатки человечности Иуду и потащил к воротам. Еще раз лязгнул засов, заскрипели петли – и апостола вытолкали на улицу, в темный глухой переулок. Не в тот, которым он сюда пришел – другой, за скотным двором: темный, заросший бурьяном, пропахший удушливым смрадом и страшный из-за белеющих повсюду костей.

Человек уперся лбом в шершавую каменную стену высотой в два человеческих рост, и всхлипнул – тяжело, с надрывом, не сдерживая и не контролируя себя. Зловония потекли по ногам – и он заплакал.

***

Уже подходя к дому, сын осмелился и спросил:

– Отец, зачем ты сказал ему про косяки и про первенцев египетских? Ты же вознес хулу на Бога!

– Нет, сын мой, я вознес хвалу Богу. Ибо сказано в Писании: «Агнец у вас должен быть без порока, мужеского пола, однолетний; возьмите его от овец или от коз, и пусть он хранится у вас до четырнадцатого дня сего месяца: тогда пусть заколет его всё собрание общества Израильского вечером⁴⁵⁵». Не это ли является истинным пророчеством? Если тот человек, которого мы жаждем схватить, сын Божий, то Господь откроет ему разговор наш, и Он скроется. И все замыслы наши разрушатся и пойдут прахом. И не будет у нас пасхального агнца… А если не скроется – значит, никакой он не сын Божий, ибо какой же отец не убережет сына своего? Вот вас у меня пятеро – и каждый мне дорог, как единственный.

– Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? Или, когда попросит рыбы, подаст ему змею вместо рыбы? Или, если попросит яйца, подаст ему скорпиона⁴⁵⁶? – сказал Анна, прозванный Младшим.

Старик пожевал губами, переваривая услышанное, и одобрительно кивнул.

– Очень хорошо… От кого-то услышал или из тебя вышло?

– Я слышал это в городе… Так все говорят в последнее время.

– Сейчас много развелось мудрецов.

Двенадцатое нисана. День пятый (четверг)

Глава 21. Человек с мешком на голове

…а исходящее из уст – из сердца исходит – сие оскверняет человека, ибо из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления…

Евангелие от Матфея, 15:18–19

Камера была сухой, чистой и прохладной. По каменному полу была разбросана давно усохшая прошлогодняя трава, в которой попадались веточки шалфея и полыни – для аромата, от хвори и от блох. В углу лежал довольно свежий соломенный матрас, поверх которого было постелено два одеяла. Окон не было, и свет проникал только через узкую щель над дверью от факела, висящего в коридоре.

Раз в день в камеру заходил надсмотрщик – старый немой еврей, он приносил еду и забирал деревянное ведро с фекалиями. Немой долго звенел ключами, не спеша открывал дверь, подпирал её чурбаком и так же неторопливо выполнял свои обязанности. Он не боялся заключенного, но и не подходил к нему лишний раз, держась у противоположной стены, куда цепь не позволяла узнику добраться.

Стены были холодные – до такой степени, что стыла рука, стоило её подержать у стены чуть дольше обычного. Это говорило ему о том, что камера на втором, а возможно, и на третьем ярусе чьей-то подземной тюрьмы.

Ночь и удар палкой по затылку стерли из памяти лица людей, накинувших ему мешок на голову. Куда его привезли, к кому и кто хозяин тюрьмы, Варавва не знал, как не знал и того, почему и за что его здесь держат. То, что его искали римляне, он хорошо помнил: камень, брошенный его рукой, попал в цель. Но те люди были не римляне. Во-первых, они говорили по-иудейски, а во-вторых, он до сих пор жив.

Варавва встал, приподняв цепь: если её придерживать, стальной обруч не так сильно натирает шею. Он не знал, что сейчас – утро, ночь или день. Всё сбилось, смешалось, и единственным ориентиром был немой надсмотрщик. Но во сколько он приходит, Варавва так и не смог от него добиться. На пыльном полу каменотес рисовал встающее солнце и, тыча в немого пальцем, спрашивал: «Сколько?» – тот мычал и отворачивал голову; рисовал солнце стоящее в зените – тот опять мычал и отворачивал голову; рисовал заходящее солнце – и всё повторялось заново.

Узник подошел к стене и веточкой, вытащенной из матраса, стал царапать канавку. Пересчитал царапины: получилось двести пятьдесят девять. Число было неверное, но это его не смущало: что значит нехватка десяти или тридцати царапин, если ты заточен здесь до конца своих дней?

Варавва прислонился к стене, чувствуя её холод. Он решил умереть. Холодные камни хорошо остужают внутренности, скручивают мышцы и разжигают в голове угли, которые разносят жар по всему телу. Его уже знобило пару дней – так говорили свежие отметины на стене, похожие на маленькие крестики, процарапанные слабеющей рукой. Последнее время он особенно сильно молился, чтобы Господь послал ему смерть, но, видно, час его не пришел или голос молитвы не мог пробиться сквозь толщу стен.

За дверью раздался противный скрежет решетки, послышалось глухое шарканье шагов. Свет факела дрогнул один раз – от проходящего мимо человека.

«Сейчас будет звенеть, выбирая ключ, а то нельзя его пометить… потом долго пихать в замочную скважину, словно надсмотрщик не немой, а слепой…» – зажав веточку в кулаке, Варавва развернулся к двери, желая поскорее увидеть факел и свет, исходящий от него: полумрак угнетал его так же, как и бесконечная тишина.

Зазвенели ключи, и… еще раз скрипнула решетка, – где-то там, в глубине коридора, за дверью, за спиной немого надсмотрщика. По коридору разнесся топот двух или трех пар ног, дрогнул факел – раз, два, три…

Варавва сжался, и хотя он каждый день просил Бога забрать его отсюда, он не был готов к тому, что именно сегодня за ним придут. Сто или двести царапин назад он перестал ждать, как ждал первые дни, прислушиваясь к малейшему звуку, доносившемуся из-за двери.

Опять скрип, шаги и метущийся свет – два раза. «Прошли еще двое. Итого с немым получается шестеро, – Варавва закрыл глаза, желая лишь одного: чтобы он ошибся в своих подсчетах и оказалось, что это немой ходит туда-сюда. – Если шестеро, значит, Господь услышал мою молитву, – узник улыбнулся и посмотрел на темный потолок. – Значит, ты есть, Господи!», – эта мысль укрепила его, и по телу разлилось приятное тепло: так бывает, когда ты чувствуешь, что Он рядом.

Щелкнул замок, дверь распахнулась – и в камеру вошли трое. Еще двое вместе с немым стояли в коридоре.

Всё-таки шестеро…

Два стражника в длинных белых стеганых рубахах ниже колен, поверх которых накинуты кольчужные сетки. На головах пилосы – полуконические закругленные бронзовые шлемы, похожие на перевернутые амфоры без ручек. У евреев с собой были только мечи, в ножнах на поясе, и факелы в руках. Красный свет плясал на их отполированных шлемах, придавая солдатам устрашающий вид.

Третьим был Матан – секретарь Ирода, в войлочной шапке и толстой шерстяной аболле⁴⁵⁷ алого цвета, в которую он кутался, ежась от казематного холода. В руке у него был пергамент с сургучной печатью, свисающей на шнурке.

Варавва не смотрел на вошедших: они его не интересовали. Он смотрел в дверной проем, возле которого маячили двое римлян со щитами и короткими дротиками. Оба – в прикрывавших грудь и плечи панцирных лориках с большими пластинами и в алых сагумах⁴⁵⁸.

«Стражи претории», – как он ни крепился, но эта мысль подкосила ноги – и Варавва сполз по стене, звеня цепью.

– Поднимите его, – Матан махнул рукой, подзывая солдат, – А ты расклепай цепь и пошевеливайся, или я прикажу отрезать тебе еще и уши, – немой недовольно замычал и, дергая головой, принялся сбивать зубилом заклепки на ошейнике. В планы секретаря не входил доклад повелителю о смерти Вараввы, и он очень волновался, глядя на пунцовое, побагровевшее от удушья лицо узника.

***

Варавва знал, что выходя из темницы, надо прикрыть веки. Свет выжигал глаза, лишая человека зрения. После стольких дней, проведенных в полутьме, даже солнечный блик мог ослепить его навсегда. Но он не ослеп, как думал, ожидая увидеть солнце. Еще в казематах ему накинули на голову мешок, опутали кисти рук веревкой и, подталкивая в спину, вывели во двор.

Вместо солнца он увидел серое размытое пятно от рассеянного света, пробивавшегося сквозь толстую мешковину. Всё повторялось, как и год назад: мешок, веревка и запах лошадей. Только тогда его повезли, перекинув через седло, а теперь ему предстояло идти самому.

Куда – он не знал.

После холода подземелий утро показалась Варавве необычайно теплым. Ступни ног грела мозаика. Он не видел, что на ней изображено, и, перебирая пальцами ног, хотел понять: где он? В Иерусалиме не так много дворов, покрытых мозаикой: храмовый двор, двор бывшего первосвященника, двор Хасмонеев, Иродов двор, двор городского архива, двор Малого совета, несколько купален и двор претории. То, что он не в претории, было ясно с самого начала: там бы он не прожил и часа. В купальнях всегда полно народу и пахнет тухлыми яйцами. В городском архиве есть подвалы, но нет тюрьмы. В доме бывшего первосвященника… вряд ли: зачем старику Анне смутьян-каменотес, которого разыскивают римляне? В храмовый двор и во двор Малого Синедриона римлянам вход воспрещен под страхом смерти, дворец Хасмонев пустовал, и мозаика во дворе давно потрескалась. А вот дворец Ирода… Варавва задумался, размышляя, что могло заставить Антипу выкрасть его и почти год держать в заточении.

Не найдя подходящего ответа, каменотес решил не терзать себя понапрасну и, положившись на Господа, принялся славословить Его, радуясь, что невинным пойдет на смерть. То, что он бросал камни в римлян, ругал их, резал по ночам ножами, возмущал народ и, кажется, даже убил префекта, попав тому булыжником в голову, Варавва виной не считал, называя это платой за кровь своих братьев, раздавленных упавшей башней⁴⁵⁹.

Послышались шаги…

Кто-то подошел к солдатам и голосом, похожим на голос «человека со свитком», начал говорить. Варавва напрягся ,стараясь не упустить ни одного слова: для него важно было всё.

– Выйдете через западные ворота и обогнете город с севера.

– Зачем усложнять несложный путь? Не проще ли проехать через город?

– Так велел повелитель.

– Как узнают его… у него же мешок на голове, – кто-то огрызнулся, а кто – Варавва не видел. Скорее всего, один из римлян. Легионер говорил с сильным акцентом, путая и коверкая слова, но Варавва понимал его, как понимал и «человек со свитком».

– Ты плохо знаешь наши законы, гой. Я бы сказал так: ты их вообще не знаешь. Никто не смеет ходить с мешком на голове: не должен еврей прятать лицо от Господа своего, как не должен прятать мысли свои от священника.

– Тогда почему у него на голове мешок?

– Никто не должен знать, кто он, откуда вышел и куда идет.

– А как же закон? – не унимался солдат.

– Quod principi placuit, legis habet vigorem⁴⁶⁰.

Наступило молчание. Варавва не знал латыни и не понял, что было сказано. Но, судя по звону стремян и тягостному сопению, услышанное не оспаривалось.

– Что сказать стражникам при воротах? – раздался простуженный голос.

– Оставь привратников мне, – быстрые шлепки подошв по мозаике известили узника, что «человек со свитком» куда-то побежал.

– Я здесь уже второй год, – вновь сказал простуженный, – а так и не понял этих евреев.

– И не поймешь… Пошел! – непонятно, кому это было сказано: то ли жеребцу, то ли узнику. С мешком на голове Варавва мог только догадываться о происходящем вокруг. Звякнули стремена, стукнули копыта, одновременно натянулась веревка, заставляя каменотёса стронуться с места и, сначала пойти, а потом и побежать за лошадью, переходящей на аллюр.

«Повелитель, дворец, зайдем с севера… – бег в мешке, пот и одышка смешали мысли, вены на висках вздулись и в голове зашумело. – На севере – претория… Значит, префект жив… А Ирод продал меня Пилату или отдал за услуги, в которых он очень нуждался…» Вся сущность узника сопротивлялась и вопила: «За что еврей отдает еврея гою? Не от одного ли мы семени, дети Адама и дети Авраама, и не Господь ли наш Отец?»

За спиной лязгнули ворота, дохнуло жаром разогретого плато – и в ступни впились мелкие камни. Дорога пошла под уклон, и ноги сами понесли Варавву под гору. Если это был дворец Ирода, то сейчас они должны свернуть направо и выйти на дорогу, ведущую в Дамаск.

Так и произошло.

Спуск закончился, и кавалькада из двух всадников, двух пеших солдат и одного узника, бредущего с вытянутыми руками, вышла на мощеную дорогу. Чтобы убедиться, что он прав, Варавва повернул голову влево – световое пятно потухло и мешок перестал пропускать свет; повернул голову вправо – пятно стало ярче: значит, там восток.

Они шли на север, огибая по кругу Акру, на которой стоял Нижний город. Возле гробниц Судей дорога разойдется. Та, что на Дамаск, уйдет прямо, а они должны будут еще раз свернуть направо и, держась вдоль Кедрона, выйти прямиком к башне Меа⁴⁶¹, выстроенной еще до Вавилонского пленения. Башня располагалась напротив претории, и из нее был потайной ход в крепость. Варавва был каменотесом и знал про башни города и про стены всё или почти всё.

Откуда-то снизу, из оврага, донесся приглушенный стук мотыг. Чем ближе подходили, тем отчётливее слышалось лязганье металла по камням.

– Эй, обрезанный, – простуженный голос с хрипотцой нарушил монотонный цокот копыт по брусчатке. – Что делают там эти люди?

– Почему ты назвал меня обрезанным?

– Потому что ты обрезанный. Если хочешь, называй меня необрезанным, я не обижусь, – римлянин хохотнул.

– Ты гой.

– Нет, друг, ты ошибся: я не гой, я необрезанный, – и тут же раздался дружный хохот римлян.

– Нет, ты гой! – иудей, которого обидел римлянин, кажется, завелся.

Варавва взмолился, чтобы он перерезали друг друга и он за счет их жизней обрел свободу. Хотя наверняка у солдат есть приказ не оставлять его в живых.

– На вот, хлебни, – простуженный придержал удила – и Варавва ткнулся в лошадиный круп. Хвост хлестанул по мешку, сбивая пыль. На головой булькнул бурдюк, послышались жадные глотки и запахло вином.

– Хорошее пойло, – ссора не разгорелась: иудей, к которому обращался преторианец, проглотил обиду вместе с вином и сказал: – Они закапывают кресты.

– Зачем?

Варавва услышал булькающие звуки и понял, что римляне тоже приложились к бурдюку. Хотя устав запрещал это делать: солдаты пили тайком, стараясь не попадаться начальству на глаза.

– Это Голгофа⁴⁶², проклятое место. Здесь лежат останки нераскаянных грешников и страшных злодеев. После казни их тела сбрасывают в лощину – вон там, видишь, где собачьи норы? Всякий благочестивый еврей, проходя мимо, должен отвернуться от этого места.

– Тело его не должно ночевать на дереве, но погреби его в тот же день, ибо проклят пред Богом всякий повешенный на дереве, и не оскверняй земли твоей, которую Господь Бог твой дает тебе в удел⁴⁶³, – крикнул Варавва.

– Заткнись, а то я замотаю тебе рот, – простуженный дернул веревку.

Голгофа! От одного этого слова человека бросало в дрожь. Мрачная гора с мрачной славой. Нет, не гора – холм, бугор, шишка, по форме напоминающая обглоданный череп, которую с давних времен приспособили под место казней. Возвышенность располагалась напротив Судных ворот, к которым был одинаковый подход из любой точки города. Гору окружало несколько лощин, густо поросших бурьяном, акациями и крапивой. Там вечно шныряли своры собак, раскапывая кости, а над лощинами с криками кружило вороньё, нетерпеливо поглядывая своими вечно моргающими глазами на ворота, через которые выводили осужденных на смерть.

Не видя, куда наступает, Варавва запнулся о камень. Ноги, отвыкшие от дальних переходов, не удержали его, и он, потеряв равновесие, рухнул на землю, вывернув руки. Громко вскрикнув, повис на веревке – с вытянутыми руками, мешком на голове и ногами, сбитыми до крови. Лошадь заржала, вставая на дыбы. Солдат выругался и отпустил веревку.

– А причем тут кресты? – спросил римлянин, как будто ничего не произошло.

– Дерево, ставшее орудием казни, считается нечистым. Вот они и зарывают его, – в унисон ему ответил иудей, не обращая внимания на лежащего.

– Скоро Пасха, и надо освободить место для новых преступников, – второй иудей пнул узника ногой, заставляя подняться.

– Кажется, я знаю одного из них, – вставая, прошептал Варавва, имея в виду себя и сожалея, что тот камень, о который он споткнулся, попал под ногу, а не под голову.

– Ты не далек от истины, – простуженный опять дернул веревку, но без злобы – достаточно, чтобы Варавва устоял, стронулся и пошел, волоча отяжелевшие ноги.

Сквозь мешок он слышал, как бормотал римлянин. Ветер сносил слова, и до узника доносились только обрывки сказанных фраз, из которых он понял одно: еще до утра личный карнифекс⁴⁶⁴ префекта изуродует его тело, потом его притащат за ноги к холму, мимо которого они сейчас идут, где прибьют к кресту и поднимут на радость ликующей толпе. Ближе к вечеру, чтобы ускорить смерть, ему дубиной перебьют голени, он не сможет стоять на перекладине, боль в груди сожмёт легкие, и он умрет от удушья. Дикие собаки за ночь обглодают ему ноги и разорвут живот, а вороны вырвут глаза, склюют вывалившийся язык, и когда утром придут авелы, чтобы снять тело с креста, на них будет смотреть обезображенный труп с остатками мяса и кожи, свисающей в виде тонко нарезанных лоскутов.

Лязг металла о камень стал стихать: они сошли с брусчатки и, обогнув Ефремовы ворота, пошли прямо на восток, к башне Меа, которая высилась на северной стороне города. Варавва не видел её, но уже слышал скрип массивных петель, удерживающих огромные, в десять локтей, ворота.

Петухи только что пропели, а над городом уже висел гул из людских голосов, блеяния овец и коз, рева волов, воркования тысяч пойманных голубей и истошного лая собак, сторожащих пожитки своих хозяев. Но никому не было дела до пленника с мешком на голове. Никто не спросил, не показал пальцем и не потребовал снять мешок. Остался один день до праздника, и все спешили принести жертву, приготовить пасху и запечь жертвенного агнца.

В этом и была вся Иудея: законы пишут – и не исполняют; на молитвы встают, но заповеди не соблюдают; Бога славословят, а пророков убивают.

Человек с мешком на голове шел, и думал, по крупицам вытаскивая из своей памяти, однажды услышанную премудрость. Он не помнил, где это было, кто сказал и ради чего, но слова вкрались в самую душу, посеяв там ростки уверенности, что после смерти он воскреснет. Шел и шептал: «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо Он создал всё для бытия, и всё в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле. Праведность бессмертна, а неправда причиняет смерть⁴⁶⁵…» – кажется, это сказал Соломон. Варавва не был уверен и продолжил копаться в своей памяти, по частям вытягивая из нее слова, греющие душу и дающие надежду: – «Неправо умствующие говорили сами в себе: «коротка и прискорбна наша жизнь, и нет человеку спасения от смерти, и не знают, чтобы кто освободил из ада. Случайно мы рождены и после будем как небывшие: дыхание в ноздрях наших – дым, и слово – искра в движении нашего сердца. Когда она угаснет, тело обратится в прах, и дух рассеется, как жидкий воздух; и имя наше забудется со временем, и никто не вспомнит о делах наших; и жизнь наша пройдет, как след облака, и рассеется, как туман, разогнанный лучами солнца и отягченный теплотою его. Ибо жизнь наша – прохождение тени, и нет нам возврата от смерти: ибо положена печать, и никто не возвращается. Будем же наслаждаться настоящими благами и спешить пользоваться миром, как юностью…» – всё-таки это сказал Соломон – единственный царь Иудейский, который просил у Бога не золота, а мудрости. Варавва был рад, что вспомнил автора, а заодно и продолжение: «Так они умствовали и ошиблись; ибо злоба их ослепила их, и они не познали тайн Божиих, не ожидали воздаяния за святость и не считали достойными награды душ непорочных. Бог создал человека для нетления и соделал его образом вечного бытия Своего; но завистью диавола вошла в мир смерть, и испытывают ее принадлежащие к уделу его. А души праведных в руке Божией, и мучение не коснется их⁴⁶⁶», – с этими мыслями ободренный и повеселевший Варавва вступил под своды мрачной башни, прикрывающей Иерусалим с севера.

***

– Сказал Господь: «Кто украдет человека из сынов Израилевых и, поработив его, продаст его, или найдется он в руках у него, то должно предать его смерти⁴⁶⁷», – Матан скрутил свиток и посмотрел на повелителя, ожидая реакции.

– И что это значит? – вяло спросил Антипа. После очередного обильного возлияния он чувствовал себя плохо, а думал еще хуже.

– Да простит меня лучезарный за дерзость мою, но сам Господь наш Саваоф велит человека, отдавшего сына Израиля иноземцам, предать смерти…

Антипа закашлялся и потянулся к кубку, наполненному вином. То, с чем пришёл секретарь, требовало принятия решения, а решения у него не было.

Принимал он секретаря на огромной террасе, густо заросшей зеленью. Ливанский плющ опутывал резные колонны и поднимался до самой крыши, в мраморных вазах росли иерихонские розы, а вдоль перил в деревянных кадках были высажены белые лилии. Терраса смотрела в парк с искусственными прудами, галереями и колоннадами, выглядывавшими из древесных рощ. Среди деревьев извивался гребной канал, посреди которого шумели фонтаны. Нескончаемый щебет птиц, крики фазанов и топот оленей создавали ощущение первозданного Рая.

Дворец, выстроенный Иродом Великим, отделяла от города стена высотой в пятьдесят футов. Но сегодня его сыну показалось, что стена маловата и ее надо нарастить и укрепить дополнительными башнями. Он явно боялся – боялся мести за подлость, сотворенную им.

– Говори, что ты там придумал, – Антипа знал, что у секретаря всегда есть в запасе несколько вариантов решения неразрешаемых задач.

– Варавву можно освободить.

– Ты предлагаешь мне штурмовать преторию? – Ирод аж хрюкнул, представив себе, как лезет с мечом на стену крепости, а секретарь подталкивает его снизу.

– Нет, повелитель, всё гораздо проще… – Матан замолк, ожидая разрешения продолжать.

– Не томи!

– По законам Иудеи перед большим праздником префект будет обязан отпустить одного из разбойников. Главное – вовремя крикнуть имя того, кого следует освободить.

– Кажется, я понял тебя, – Антипа повеселел и улыбнулся. – Завтра на судилище, когда придет время отпускать одного разбойника, крикнешь его имя.

– О незаходящее светило Галилеи и надежда Израиля, я с радостью исполню твое повеление и назову имя каменотеса! – Матан припал к руке Ирода, целуя крупный перстень, украшенный изображением пальмовой ветви. – А если он отпустит Варавву? – голосок непроизвольно взвизгнул.

– Не отпустит, – Ирод брезгливо выдернул руку. – Я знаю префекта восемь лет, и с каждым годом он становится только жёстче… Скажи лучше, как быть с пастухом? – тетрарх подышал на перстень и потер его о тогу. Ветвь заискрилась, превратившись из мутной полоски в череду переливающихся разноцветных камней, которых было двенадцать. Ирод вспомнил, что снял перстень с руки мертвого отца, и суеверно поморщился.

– У тебя есть Матан, а у Матана есть люди, способные на всё. Они привели тебе каменотеса, они отведут пастуха в Геином, – секретарь демонстративно провел ладонью по шее. – Canis mortuus non latrat, – Матан знал, что Ирод в совершенстве владел латынью, и не спешил с переводом, чтобы не выставлять своего хозяина дураком.

– Мертвая собака не лает… Ты это хотел сказать?

– Да, повелитель.

– Иди и не подведи меня! – взмахом руки Ирод отпустил секретаря и, не дожидаясь, когда тот исчезнет, откинулся на спинку плетеного кресла, блаженно щурясь. Страх покинул душу, уступив место небывалому облегчению. В том, что префект взамен Вараввы согласится отдать легионера, Антипа не сомневался. Затеянная им игра сводилась к одному: Рим никогда не простит префекту своего гражданина. Антипе уже не нужен был солдат, он даже забыл, в чём его вина. Ему нужен был всадник с пурпурной полосой – послушный и покорный.

***

Пилату не нравилась роль судьи: он томился ею и всегда старался побыстрей закончить процесс. Но данная ситуация требовала тщательного расследования. Иудей обвинял легионера в том, что тот ударил его. Немыслимо!

– Значит, ты утверждаешь, что этот солдат ударил тебя древком копья в лицо?

– В плечо.

Пилат кивнул палачу. Голое чудовище в кожаном фартуке, забрызганном кровью, сграбастало своими ручищами тунику пастуха и рвануло, разводя руки. Ветхая ткань треснула и расползлась по спине, обнажая сухие, сутулые плечи.

– Я вижу на твоем лице следы от ударов, а плечи твои чисты.

– Это не он, он не бил меня по лицу, адони! Он вообще меня не бил, – пастух готов был провалиться сквозь землю, лишь бы не обличать римлянина.

– Бил или не бил?

– Толкнул, а я упал.

– В этом городе все кого-то толкают и все падают. Так в чем его вина?

– Нет его вины.

– Ты забрал мое драгоценное время, – Пилат устало потер надбровья, оперся на подлокотники и встал. – Скормите его собакам.

– Нет! – иудей рухнул на пол, раскинул руки и закричал: – Тетрарх галилейский послал меня к тебе! Это его люди били меня по лицу.

– С какой целью послал?

– Оговорить солдата, чтобы ты отдал его, а за него он тебе Варавву-разбойника выдаст, – пастух слышал, как с грохотом полетело на пол тяжелое мраморное кресло, но боялся оторвать голову от холодной мозаики, выстилавшей двор претории.

– Поднимите его!

Руки верных сингулариев подкинули еврея и, встряхнув, поставили перед префектом. Пилат запахнул тогу и сел на поваленное кресло.

– Того самого каменотеса?

– Да!

Пилат никогда бы не отдал солдата иудею, даже если этот иудей – царь, но Варавва… он так долго его искал! Рука непроизвольно коснулась шрама на лице. Помолчал и спросил.

– Зачем ему легионер?

– Я не знаю, повелитель.

– Зато я знаю, – префект встал, потирая занывший шрам. – Твой царь – достойный отпрыск своего отца, но ему не хватает мозгов и хитрости. Отец его имел львиные клыки, поэтому и пожирал себе подобных⁴⁶⁸, а сын пытается кусать беззубым ртом. Легионера я не отдам. Солдат на службе Рима защищен законом Рима, и никто не смеет его судить, кроме Рима… Подойди.

Пастух приблизился, но не очень близко, чувствуя нутром, что надо держаться на расстоянии.

– Завтра на судилище, когда придет время отпускать одного разбойника, крикнешь его имя.

– Чье? – иудей облизал пересохшие губы.

– Каменотёса.

– Хорошо, повелитель. Я буду первым.

– Не подведи меня, – префект развернулся и пошел к фонтану, возле которого стояла Клавдия с дочкой.

Глава 22. Про веру и неверие

Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы. Итак, наблюдайте, как вы слушаете: ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь.

Евангелие от Луки, 8:16–18

Последние два дня я жил у Симона Прокаженного и очень был доволен его гостеприимством. Загон огромный, еды вдоволь, ручей под горой – тот, куда мы с Марией ходили: красота да и только. И соседей нет – я имею в виду парнокопытных тварей, а кошка, собака и воробьи не в счет. Первые вообще овес не едят, а воробьи хоть и клюют, но мало, так как сами маленькие. Наверное, поэтому их на базаре продают – пару за ассарий⁴⁶⁹.

Мимо прошли Петр и Иоанн – радостные, умиротворенные. Без котомок, без посохов, без сандалий – в одних хитонах, края которых были подоткнуты под пояса. Шли они в город, искать водоноса. Так им сказал Господин мой: «…при входе вашем в город встретится с вами человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним в дом, в который войдет он, и скажите хозяину дома: Учитель говорит тебе: где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими? И он покажет вам горницу большую устланную; там приготовьте⁴⁷⁰?». Всё я это слышал, когда стоял под окном.

– Иди, Хамарин с ними, ты вроде как местный, заодно и присмотришь за мужиками, – Мария из Магдалы вывалила из корыта на деревянный противень тесто и, улыбнувшись мне, принялась месить его руками. Женщины, готовившие во дворе пасхальную мацу⁴⁷¹, прыснули от смеха, прикрывая рты руками.

Оторвавшись от вкусной родниковой воды, которую Симон натаскал в ясли, я посмотрел на Петра и Иоанна, выходящих со двора, и перевел взгляд на женщин. Укоризненно покачал головой, издав при этом свое знаменитое «Иааа», что должно было означать: «Смейтесь, смейтесь…»

– Знаете, что он говорит? – не дожидаясь вопросов, сказала Мария. – «Смейтесь, смейтесь…»

– Всё ты придумываешь! Разве ослы могут говорить? – изрекла иудейка, прибившаяся к нам совсем недавно. – Они-то и думать не могут, не то что говорить: им бы всё одно – пожрать, поспать да поплодиться.

Вот это она меня уделала… Да, не спорю, был грех молодости, заглядывался на противоположные половинки, так что же нас, ослов, теперь всю жизнь этим попрекать?

– Не веришь? – Мария, не переставая, мяла ком.

– Как можно поверить, если я не видела? – еврейка шлепком опустила свое тесто на доску и, подхватив скалку, стала раскатывать месиво, превращая его в тонкий круг высотой не больше ногтя.

– Не видела и не веришь? – словно уточняя, спросила Мария. Перестав месить, дунула губами, убирая прядь волос, упавшую со лба, и посмотрела на девушку. На лице не было и следа от того задора и веселья, которые еще недавно буквально пронизывали все её состояние, – только грусть.

– А что? Так оно и есть. Не увижу – не поверю, – ничуть не смущаясь и не понимая, к чему затеялся весь этот разговор, иудейка равнодушно пожала плечами.

– А как же Иисус, Господь наш, ему ты тоже не веришь? Ты же недавно с нами, не видела и не слышала, что сотворил Он…

– Ну он – другое дело, он человек… Да и не затем я здесь, чтобы верить кому-либо. Соблюдай заповеди, сказано, и спасешься.

Я вздохнул. Вот она, душа еврейская. Не увижу – не поверю. Да и увидев – не поверю, скажу: «Бес там».

– Скажи, Юдифь, твоя вера от сердца или от ума?

Девушка оперлась на скалку и посмотрела на меня.

– Наверное, от ума… Знаю, что скоты людей понимают, а сказать не могут; сердце есть, но души нет; мозги есть, а думать не могут. Разве могут они переживать, грустить, любить, в конце концов, пострадать за ближнего? Нет, конечно! Всё это я знаю, поэтому и не верю, даже если кто скажет обратное.

От такой наглости и глупости я чуть не захлебнулся. В тот самый момент, когда она это произнесла, я собирался попить водицы. Но вместо рта втянул воду ноздрями и захрипел, мотая головой во все стороны. Небо тут же потемнело, и из глаз брызнули слёзы.

– Смотри, – Мария показала на меня, – он не согласен с тобой – так же, как и я.

Женщины опять прыснули, а Мария, вытерев руки о край подола, подошла и, словно заботливая мать, постучала меня по спине.

– Давай, Хамарин, дыши глубже.

Я сделал вдох и открыл глаза.

Светило солнце, среди камней пели хохлатые жаворонки, а в садах на склонах гор в унисон с ветром шумели маслины. Рядом со мной стояла Мария, излучая радость и душевную теплоту; где-то в доме вел беседу мой Господин; Сара и Атнат опять ушли в город, а Иов был у горшечника, помогая ему в гончарном деле. Всё было как всегда: вчера, позавчера, три, четыре дня назад… За исключением того, что с каждым днем ходящих с моим Господином становилось всё меньше и меньше, а я явственней стал чувствовать приближающуюся грозу, которая должна была разрушить эту идиллию.

Я не знал, что произойдет, но чувствовал это. По утрам стало щемить сердце, не сильно – прижмет и отпустит. Сначала я думал, что от работы. Перетруждаюсь, мол. Но после того как посмотрел на караван бредущих ослов, понял, что я сильно преувеличиваю свою трудовую деятельность.

А если не от работы, то от чего? Может, от беды – тогда какой? Я не раз задавал себе этот вопрос и не мог найти на него ответа. Я любил их всех, и ходящих с моим Господином и приходящих к Нему, и мне страшно было подумать, что с теми, кого я люблю, что-то может случиться.

Я вспомнил Соломона и то, что он сказал по этому поводу, и чуть не заплакал. Надо же, как сказал, в самую точку: «Дом беззаконных разорится, а жилище праведных процветет. Есть пути, которые кажутся человеку прямыми; но конец их – путь к смерти. И при смехе иногда болит сердце, и концом радости бывает печаль⁴⁷²».

***

К действительности меня вернул тихий голос Марии: «…Иоанн же, услышав в темнице о делах Христовых, послал двоих из учеников своих сказать Ему: Ты ли Тот, Который должен придти, или ожидать нам другого? И сказал им Иисус в ответ: пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите: слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют; и блажен, кто не соблазнится о Мне⁴⁷³».

– Ну вот, – упорствовала иудейка, – значит, и у Иоанна не было веры.

– Молодая ты еще, Юдифь, и упрямая, – в разговор вступила жена Хузы – та, что вынесла голову Крестителя из дворца Ирода. – Не для себя он их послал, ибо он удостоился видеть сошествие Духа Святого, а для того, чтобы веру укрепить у учеников своих.

– И где они, эти ученики? – в голосе девушки был вызов, но никто не воспринял его всерьез.

– Один из двух, слышавших от Иоанна об Иисусе и последовавших за Ним, был Андрей, брат Симона Петра⁴⁷⁴, он сейчас в горнице с Господом, – Мария улыбнулась Юдифи, стараясь приободрить её.

Но та уже приняла решение. Я это видел по глазам, по ухмылке, по движениям рук. Во всём сквозило нетерпение – закончить этот разговор и уйти: вернуться в привычный мир, из которого её вырвала волна эмоций, нахлынувших в первый день седмицы. Она сама ломала ветви пальм, снимала с себя одежды, крича: «Осанна в вышних», – и умилялась, глядя на Христа. Она, как и все, ждала Спасителя, но он не пришел…

– А что ты скажешь про пять хлебов и две рыбы? – от дальнего стола крикнула Мария – сестра Лазаря. – Людей там было не меньше легиона.

– Значит, не голодны были, – хмыкнула иудейка.

– Тяжело тебе будет.

– Не тяжелей, чем вам.

Еврейка стала скребком счищать тесто с рук.

– Хочешь уйти? – к ней подошла Мария – мама моего Господина. Положила свои руки на её худосочные плечи и тихо сказала: – Иди, но знай… Дверь в Царство Небесное открыта всегда, её надо только найти…

– И где же её искать? – смутившись, спросила Юдифь.

– Здесь, – рука матери Господина моего легла на сердце. – Здесь дверь, которая ведет на небеса. Не от ума должна быть вера, а от сердца. Помни это и возвращайся.

– Если Сын твой – Мессия, царь Иудейский, Спаситель народа, почему вы скитаетесь по дворам? Почему спите на соломе и одежды ваши скудны? Почему не чтите субботу и едите неумытыми руками? Скажу вам, что слышала от людей: скоро возьмут первосвященники Господа Вашего и осудят за богохульство, тогда и вы разбредетесь, как стадо без пастуха. И никто не вспомнит об учении его. Так было уже… и не раз.

– Так не будет! – в отчаянии крикнул я.

– Что он всё орет и орет?.. Всю голову пробил, а еще говорили, хамор умный, – иудейка швырнула скребок на стол и, наклонившись, сунула руки в корыто.

– Он сказал: «Так не будет», – перевела ей Мария из Магдалы.

– Да брось ты, что может знать это тупое животное, – кивком головы Юдифь переправила фразу в мою сторону.

Это было уже слишком…

Я подошел и резко ударил копытом по корыту, опрокидывая его на землю. Плеск, крик, визг и дружный смех.

Мне стало стыдно. Я подошел и уткнулся мордой в живот Марии, скосив глаза в сторону Иерусалимской дороги, по которой в нашу сторону бежал человек…

Бегущего в Вифанию я заметил сразу.

Неужто пожар? Я посмотрел по сторонам: нигде не дымило, а те дымы, что поднимались над долиной Еннома, были не в счет. Они там тысячу лет поднимаются.

Кто он? Зачем бежит, что ему надо? Мысли потоком хлынули в меня, заполняя маленькую ушастую коробочку.

– Иа!.. – сказал я и кивнул в сторону околицы. Мое волнение передалось женщинам – и все принялись смотреть на дорогу, гадая, кто там бежит и какую несет весть.

Бегуном оказался мальчик лет десяти. Голый, смуглый, покрытый потом и пылью, с кучерявой шевелюрой и большими серыми глазами, наполненными страхом.

– Стой, – Мария, выскочив в калитку, поймала мальчика за руку и втащила во двор. – Что стряслось? – она с тревогой смотрела в ту сторону, откуда он прибежал и куда ушли апостолы.

– Мне… мне… нужен… И… Иов, – мальчик, согнувшись, уперся руками в колени, продолжая тяжело дышать.

– Зачем он тебе?

– Я его брат… и меня послал отец…

– Что-то случилось?

– В наш дом пришли римляне… – мальчик выпрямился и посмотрел Марии в глаза. – Где он? Скажи мне, марта!

Мария посмотрела на Юдифь и провела рукой по моим ушам.

– Отведи его, Хамарин.

Я кивнул ей, кивнул мальцу, приглашая следовать за мной, крикнул: «Иа!» – и выбежал в открытую калитку. Не знаю, что произошло за моей спиной, но я отчетливо слышал, как кто-то упал и голос Марфы, зычный и требовательный: «Воды быстрей! Сомлела бедняга…»

***

«Иа, Иа!» – стал кричать я еще от колодца. Мальчик покосился на меня, но промолчал, озадаченный моими истошными воплями. Вопли были предназначены Иову, который понимал меня так же, как и Мария, и Господин мой, и почти все апостолы.

– Иов, Иов, выходи скорей! – кричал я.

– Ну и голосище у тебя, – из сарая выглянул Иов, перепачканный глиной. – Что тебе?

– Я тебе брата привел.

Я видел, как юноша вздрогнул, сунул руки в бадью с водой, ополоснул и тут же выскочил во двор.

– Арон, что стряслось? – Иов упал перед братом на колени, обхватив его за плечи.

– Римляне пришли к отцу и сказали, что убьют его, если он не выполнит для них работу, – одышка прошла, мальчик ровно дышал, но волнение всё еще сквозило в его голосе.

– Что они хотели?

Мальчик потупил взгляд и произнес:

– Крест. Им нужен крест для завтрашней казни.

Казни…

Как я мог забыть, что накануне праздника в Иудее принято казнить преступников! Одного, двух, трех – сколько будет. Я знал, что первосвященники, с молчаливого согласия римлян, устраивали праздник для народа. Приговоренного медленно проводили по узким, кривым улицам Акры через беснующуюся толпу от претории до Голгофы. Этакое развлечение, праздничный подарок для черни, когда разрешалось бить, плевать, бросать камни и сквернословить. Говорили, что это идет только на пользу преступнику и всё зачтется, когда грешника призовут на Суд по воскресении мертвых.

«Крест? Зачем он им?» – подумал я. И, словно читая мои мысли, то же самое спросил Иов.

– Зачем им понадобился третий крест? Преступников же двое.

– Я не знаю… Но солдаты сказали, что сегодня утром схватили Варавву. И его повесят завтра на Голгофе – вместе с двумя разбойниками, пойманными у Тухлого ручья.

– Он будет третьим?

– Возможно… Так что нам делать, Иов?

– Скажи отцу: пусть начинает. Я приду и помогу.

– Так не из чего, – с надрывом бросил Арон, – дровяной склад пуст. Паломники всё раскупили – всё до последней щепки. Отец говорит: «Варавва – хороший человек, и ему нужно хорошее дерево, не какая-нибудь коряга». Кедр, кипарис или, на крайний случай, сосна. Он ходил всё утро по городу. Пришел и сказал, что хорошего дерева нет, надо идти на Иордан. Вот он и послал меня к тебе.

О-го-го куда! На Иордан! Да туда день пути, а еще нужно дерево найти, срубить, обтесать и назад принести. До Пасхи не успеют. Я представил себе весь путь и подытожил: точно не успеют.

– Не успеем, – Иов поднял голову, глядя на стоящее в зените солнце.

– Так что же нам делать? – Арон сник, прикусил губу и, чтобы не заплакать, навалился на забор.

– Иаа! – резко крикнул я.

Арон дернул головой.

– Мне показалось – или он что-то сказал?

– Он говорит: «Думай, Иов, на то у тебе и голова на плечах».

– Что тут думать… – мальчик был подавлен. Бег утомил его, и голова, нагретая солнцем, отказывалась соображать. Арон сел на корточки и, прикрыв голову руками, всхлипнул. – Отец… Они убьют его.

– Скажи, Иов, – я начал издалека, – из чего был сделан старый мост, куда сбрасывали брусья, когда строили новый, и чьи сваи до сих пор торчат из воды?

– Кажется, я тебя понял, – гадоль потер затылок, как бы размышляя, – И ты думаешь, на дне, в глубинах ила, мы найдем то, что нам нужно?

Я кивнул.

– Хамарин, да ты просто хаким⁴⁷⁵! – крик радости повис над Вифанией. Оба брата одновременно прыгнули ко мне и обхватили мою шею. Они не знали, есть ли там топляк или нет, но вера их была чиста, и все поверили, что мы найдем в ручье и кедр, и кипарис, и даже сосну.

Глава 23. Последняя ночь на Земле

Когда же настал вечер, Он возлег с двенадцатью учениками; и когда они ели, сказал: истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Они весьма опечалились и начали говорить Ему, каждый из них: не я ли, Господи? Он же сказал в ответ: опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня…

Евангелие от Матфея, 26:20–23

Освещаемые блеском трех звезд, под звуки шофаров, зовущих на вечернюю молитву, в дом родителей Марка, что на горе Сион, за долиной сыроваров, если смотреть с храмовой горы, вошли двенадцать апостолов и Учитель.

До праздника был еще целый световой день, но сегодняшняя ночь была особенной: наступила пятница тринадцатого нисана – канун⁴⁷⁶ Пасхи. Наконец-то настал день, которого ждала вся Иудея. С первыми лучами солнца люди пойдут в Храм, где с восторгом будут взирать на первосвященника, без устали приносящего жертвы Богу: сотни тысяч овец и ягнят будут забиты в этот день в ознаменование исхода евреев из Египта. Стоки переполнятся и весь двор будет залит кровью, священники несколько раз сменят перепачканные одежды, а левиты сожгут несметное количество благовоний, так что воздух над Иерусалимом наполнится ароматом благоухания и праздничной радостью. Придя из Храма, женщины начнут печь мацу, а мужчины продолжат искать квасцы, лазая с масляным фонарем по подвалам, сараям, закуткам, крышам и даже по собачьим будкам. После дневной молитвы начнут заколать⁴⁷⁷ агнцев – с расчетом, чтобы мясо, поставленное в печь, было готово к первой звезде. А потом, за пасхальной трапезой, будут читать киддуш⁴⁷⁸, славя Бога, преломлять мацу и с горькими травами вкушать пасхального агнца, которого надлежит съесть без остатка до полуночи⁴⁷⁹.

Но всё это будет с восходом солнца; сейчас же гостей провели в горницу, показав комнату, где Учителю с учениками надлежало встретит свою Пасху, потому что еврейскую Он уже не встретит.

Но об этом знали только двое: Он и Его Отец.

Посреди горницы стоял стол, окруженный деревянными ложами-диванами, на римский лад называемыми клиниями, отчего всё помещение называлось «триклиния», так как диванов было три и размещались они буквой «хет⁴⁸⁰», окружая стол с трех сторон. Диваны был застланы пестрыми коврами, поверх которых и возлег Иисус с апостолами.

На столе красовались пучки горьких трав: полыни, укропа, петрушки и сельдерея. На белых полотенчиках лежал теплый хлеб, приготовленный с закваской⁴⁸¹: вкусный и ароматный. В большую миску, стоящую на середине стола, была налита чуть подсоленная вода. Отдельно стояло блюдо с харосетом и кувшин с вином. Всё, вроде, как всегда – и не совсем… Был хлеб, но не было опресноков; были травы, но не было мяса агнца.

Всё не так, всё по-новому.

И вспомнились хозяину дома слова Господа, сказанные Ездре: «Когда принесете Мне приношение, отвращу лице Мое от вас; ибо ваши дни праздничные, и новомесячия, и обрезания Я отринул⁴⁸²». Но он промолчал: не пришло еще время говорить в открытую.

Отец Марка встал у основания стола лицом в сторону Храма, чтобы поблагодарить Господа за посланный им ужин. Помня о том, что в доме больше десяти человек⁴⁸³, он начал нараспев славословить Бога: «Благословляйте Господа, Бога нашего, Царя вселенной, выводящего хлеб из земли⁴⁸⁴».

Апостолы сидели молча, склонив головы с талесами, надвинутыми до бровей, изредка бросая взгляды на Учителя, но тот был кроток, со смирением слушая хозяина.

«Благословляйте Господа, Бога нашего, Царя вселенной, создающего плод лозы⁴⁸⁵», – хозяин дочитал и опустил талес на плечи.

– Аминь, – сказал Иисус и встал.

По закону после славословия следовало обмыть руки – и после этого хозяин или самый дорогой гость преломлял хлеб, раздавал присутствующим и не забывая при этом про нищих и путников, которые могли постучать в ворота. Кусочки следовало макать в подсоленную воду и вкушать с травами не спеша, тщательно пережевывая, ни на миг не забывая о страданиях и тех днях, когда евреи совершили исход из Египта.

Учитель снял с себя хитон, оставшись в набедренной повязке. С лавки, на которой стояло ведро, взял полотенце и, обернув им бедра, опрокинул ведро с водой, наполняя умывальницу для ног. Первый, с кого он начал, был Петр, сидящий с расширенными от ужаса глазами, до конца не понимая сути происходящего. Глядя на Христа, он не мог поверить, что Господь будет мыть ему ноги.

– Господи! Тебе ли умывать мои ноги? – прошептал апостол, зажмурившись от отчаяния.

– Что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после.

– Не умоешь ног моих вовек, – попытался возроптать апостол, но был остановлен всего одной фразой:

– Если не умою тебя, не имеешь части со Мною.

– Господи! Не только ноги мои, но и руки, и голову.

– Омытому нужно только ноги умыть, потому что чист весь; и вы чисты, но не все⁴⁸⁶…

***

«Что делаешь, делай скорее⁴⁸⁷», – от сказанного Иуда выскочил во двор и выбежал в переулок, сжимая под мышкой корбан апостолов. Лицо горело, словно его клеймили раскалённым железом. «Он знает, Он всё знает!.. Откуда?! Кто сказал ему, что я предам его?»

Еще эта рука…

Он потряс правой рукой, словно хотел избавиться от нее. «Ты подвела меня, ты залезла в чашку с подсоленной водой, в которую все окунали кусочки хлеба, в тот самый момент, когда он сказал: «Опустивший со Мною руку в блюдо, этот предаст Меня». Иуду лихорадило, и мысленный поток, словно лавина, накрыл апостола, заставляя подозревать собственные части тела, ставшие ему неподвластными.

«В тебе бес сидит, – услышал он голос, идущий откуда-то сверху. – Покайся!»

– Нет во мне беса, нет! – закричал скарбник, крутясь на месте и пытаясь понять, откуда доносится голос. Иуда со страхом посмотрел вдоль домов в надежде увидеть человека, но переулок был пуст. Перевел взгляд на небо – и отшатнулся: небо было черным и густым, словно его на всю глубину залили вязкой смолой. Ни одной точки, ни одной даже самой далекой звездочки не было видно на нём.

На горизонте сверкнула зарница, освещая черное небо. «Это вход в преисподню, – услышал он голос, исходящий из его утробы. – Одни называю это тьмой, другие мраком, но все говорят одно: вход в Геином находится в кромешной мгле, между двух пылающих столбов».

Искариот поднял голову и увидел вдали – там, где пятно Масличной горы сливалось с небом – два луча света, подпирающих небосвод.

Иуде стало страшно…

Может, он ошибся? Может, на самом деле Иисус – Мессия, тот самый Спаситель, которого ждет вся Иудея? Что если Он Сын Божий? Нет… Этого не может быть… Иуда обхватил лицо руками и побрел вдоль каменной кладки, отделяющей дворы; денежный ящик, ничем не удерживаемый, скользнул по бедру и тихо опустился в заросли иссопа, обильно росшего вдоль межи.

– Я слишком хорошо Тебя изучил! – Иуда, задрав голову, закричал, потрясая руками. – Я знаю, кто Ты и откуда, кто отец Твой, и мать, кто братья Твои! Я всё знаю! Я не мог ошибиться! Нет, нет! Ты не Сын Божий, ты плотник, сын плотника! – орал он, шатаясь, словно пьяный.

«Сделай это ради народа Израиля – и народ Израиля отблагодарит тебя», – мысли перепрыгнули во двор Анны, и Иуда увидел ав-бейт-дина – высокого, с бородой цвета вороного крыла, в черной ризе и в черной кидаре⁴⁸⁸ с золотым ободком, сидящего на камне. «Мне простится… – Иуда протянул к нему руки. – Ты обещал!». – Золотой ободок вытянулся, принимая форму клюва, старик каркнул, хлопнул руками и закружился над городом, сливаясь с небом. Темнота наполнилось криком воронья и хлопаньем крыльев. Скарбник не выдержал и побежал, машинально придерживая пояс, в котором лежал тугой кисет с серебряниками. «Твоя плата за кровь», – это было последнее, что промелькнуло в голове перед тем, как он налетел на угол стены, за которой стоял дом человека, к которому он спешил.

Из-за угла вышла фигура в длинном черном хитоне, подошла и встала рядом, разглядывая лежащего на земле человека…

***

Женщины сидели на расстеленных коврах посреди большой горницы в доме Лазаря. Здесь были все, ходившие с Христом последние три года. Были и те, кто прилепился недавно, прирос накрепко и не хотел уходить, найдя в тихих, скромных галилеянках сестер, матерей, подруг.

Свет фитиля дрожал от порывов ветра, проникающих в окно сквозь неплотно прикрытую рогожу. Был час «Маарив», но никто не встал на молитву, хотя душа требовала, и тогда Мария – мама Иисуса – сказала:

– Же́ны, воспоем и мы славу Господу, Отцу Небесному, вознесем и мы благодарение Всевышнему – за всё, что Он сделал для нас, сирых и немощных; за всё, что мы видели, познали и в сердце вложили; за любовь в этой жизни и за надежду в воскресении. Встанем и помолимся, как научил нас Господь наш по велению Господа Своего.

Марфа задула все светильники, оставив горящим лишь один из них. Сара тихонько скользнула в сенцы, прикрыла входную дверь на щеколду и так же тихо вернулась в полутемную комнату. Кто-то в темноте кинул горсточку фимиама⁴⁸⁹ на жаровню – и комната наполнилась ароматом благовоний.

В полумраке наступившей тишины мама Иисуса смиренно склонила голову и произнесла:

– И сказал Господь: «За то, что дочери Сиона надменны и ходят подняв шею и обольщая взорами, и выступают величавою поступью, и гремят цепочками на ногах, – оголит Господь темя дочерей Сиона и обнажит Господь срамоту их; в тот день отнимет Господь красивые цепочки на ногах, и звездочки, и луночки, серьги и ожерелья, и опахала, увясла и запястья, и пояса, и сосудцы с духами, и привески волшебные, перстни и кольца в носу, верхнюю одежду и нижнюю, и платки, и кошельки, светлые тонкие епанчи⁴⁹⁰ и повязки, и покрывала. И будет вместо благовония зловоние, и вместо пояса будет веревка, и вместо завитых волос – плешь, и вместо широкой епанчи – узкое вретище⁴⁹¹, вместо красоты – клеймо⁴⁹²». Так говорил Господь наш пророку Исаие. Встанем же и мы со смирением, чтобы миновала нас чаша сия, чтобы не коснулся нас гнев Божий, – Мария простерла руки, как бы прося благословения у Господа, и зашептала по-арамейски. Женщины повторяли за ней, стараясь соблюдать даже интонацию.

Авву́н дбищма́йя нитка́ддах щимму́х

Тэ́тэ́ Мальчу́тух

Нэ́вэ́ совья́нух эйча́на дбищма́йя аб па́ра

Ха́ ля ля́хма дсунка́нан юма́на

Вущю́кх лан хобэ́йн эйча́на дап а́хнан щу́клан хайяви́н

Ула́ тъа́лан лнисью́на, элля́ па́сан мин би́щя.

Му́дтуль ди́лух хай Мальчу́та Ухе́йла Утищбу́хта Ль а́льам алльми́н.

Ами́н⁴⁹³.

Разожгли светильники – и вновь горница наполнилась светом. От сопричастности к Господу души наполняла радость, подкрепляемая не сходящими с лиц улыбками. Всё в доме было пропитано неким таинством проходящей ве́чери⁴⁹⁴, которую творил Господь с учениками своими в доме Марка, что на Сионе.

Все расселись вокруг Марии – мамы Господа. Марфа принесла лепешки, харосет и немного разбавленного вина.

– Мария, расскажи нам про Христа, – к ней подвинулась Мария из Магдалы.

– В эту ли ночь?..

– И в эту, и в следующую, и следующую за следующей – и так до тех пор, пока в сердце пылает огонь любви к Господу.

– Что будет, если огонь угаснет?

– Значит, я умерла, – Мария из Магдалы аж просияла. Сказано было с такой легкостью, что женщины, окружавшие их, невольно заулыбались. – И уже не сердцем, а душой понесу любовь свою к Господу моему.

– Эй, рыбачка, почему душой? – спросил кто-то из дальнего угла.

– Потому что плоть оставлю здесь, а душой поднимусь в небо, – Мария не обижалась, когда её называли рыбачкой, даже радовалась, говоря: и я сети тянула, когда Господь апостолов призывал.

– Воистину твоя вера не от мира сего, и Сын мой не от мира сего, и вы все, здесь сидящие, не от мира сего, потому что мир возненавидел нас, – Мария, мама Господа, обвела взглядом притихших женщин. – Что хотите услышать?

– Про зачатие.

– Об этом я рассказывала вам так часто, что порой мне кажется, что только из этого и состоит Его жизнь, а ведь было еще много чудес: как ходили мы на перепись в Назарет и не было места в гостинице, и родила я Первенца своего в яслях; как к нам явились пастухи, узнав о рождении Спасителя; как халдеи с востока пришли, чтобы поклонится Царю Иудейскому; как было предупреждение мужу моему Иосифу, что Ирод рыщет младенца; как Ангел вывел нас из города и мы бежали в Египет; как мы с Иосифом потеряли дитя, когда шли из Иерусалима… Но почему-то из всех историй вы хотите слышать только эту.

– Не было бы зачатия от Святого Духа – не было бы и Христа, – Мария Клеопова подоткнула под себя мафорий, устраиваясь поудобней.

– Ты права, сестра, – Мария улыбнулась, поправила палу, накинутую на голову, пряча под складки ткани посеребренную прядь волос, и, вздохнув, начала говорить: «Ангел, войдя, приветствовал меня словами: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами». Я же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И изрек тогда Ангел: «Не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца». Я же спросила: «Как будет это, когда Я мужа не знаю?» И ответил Ангел: «Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим⁴⁹⁵».

– Скажи, Мария, а из ангелов кто приходил?

– Гавриил, – имя прозвучало с такой простотой, словно в тот день, когда она узнала о будущем зачатии, ней в гости зашел старый, хороший друг и что-то рассказал.

– Гавриил… Гавриил-вестник… – зашептались женщины, с умилением передавая друг другу услышанное.

***

Два мужа в блистающих одеждах – видных, серьезных, с жезлами и зерцалами⁴⁹⁶ – сложив крылья за спинами, стояли на вершине Масличной горы, озирая окрестности Иудеи.

Взгляд одного из них скользил с севера на юг: от острогов Ливанских гор до горы Синай, вдоль славного Иордана, вытекающего из Галилейского моря, рассекающего Иудею на две части. Взгляд второго двигался с запада на восток: от Великого моря по зеленым холмам Самарии до границ владений Филипповых, что на самом краю Аравийской пустыни. Дойдя до края Иудеи, ангельские взгляды меняли направление – и всё начиналось заново. Только на этот раз их взоры скользили в противоположном направлении, перескакивая с хребтов на кроны деревьев, с деревьев на крыши домов – и дальше внутрь, сквозь черепицу и стены… в души людей.

Все царства и княжества были открыты их взору. Мир лежал перед ними словно книга. Дела и мысли каждого были им ведомы. От их всевидящего ока и всепроникающего разума не ускользал никто: ни творящий дела праведные, ни творящий дела неправедные. Ни старый, ни малый; ни больной, ни здоровый; ни богач, ни нищий; ни прозелит, ни священник. В «Книге жизней» все равны перед Богом: в ней есть только раскаявшиеся и упорствующие.

Встретившись, два взгляда пересеклись над Иерусалимом – и в небе полыхнула зарница: от горизонта до горизонта, породив страх в людских сердцах. Над городом громыхнуло, и резкий порыв ветра задул светильники на крепостных стенах. Вязкая, липкая тьма окутала Иерусалим.

Гавриил протянул руку – и тут же в его ладонь легла медная труба, словно сплетенная из тысяч невидимых нитей, с широким раструбом и очень узкой мензурой⁴⁹⁷, что позволяло без особых усилий выдувать из нее басы на октаву ниже тех, что безболезненно воспринимает человеческое ухо. Архангел приложил горн к губам – и над долиной Кедрона поплыл тяжелый, протяжный гул.

– Зачем ты пугаешь их? – Архангел Михаил⁴⁹⁸ повернулся к спутнику; между тем его взор, не останавливаясь ни на миг, продолжил свой бег, скользя над миром.

– Я не пугаю, я трублю, чтобы люди пробудились. Еще не поздно, есть еще время… до часа девятого⁴⁹⁹. Пусть встанут и протрут веки, залепленные грязью, обмоют уста, обмазанные нечистотами, очистят уши, заполненные желчью… Прозреют и скажут: «Господи, помилуй!».

– Помнишь, как шесть лет тлел уголь в твоей руке и ты всё ждал в надежде, что народ раскается? Не видя раскаяния, ты готов был в гневе бросить запылавший уголь в царство Израильское, но остановил тебя голос Господень: «Гавриил! Гавриил! Умерь гнев свой: есть и среди этого грешного народа сердца милосердные».

– Помню!

– Труби громче, Гавриил! Пусть страх обуяет их сердца, порождая отчаяние. Не в отчаянии ли взывал Давид к Всевышнему, говоря: «Господи! помилуй меня, исцели душу мою, ибо согрешил я пред Тобою⁵⁰⁰»…

Их разговор неожиданно прервали.

Уловив движение у подножья горы, на которой они стояли, архангелы перевели взгляд на путников, вошедших в Гефсиманский сад⁵⁰¹. Но не они их интересовали, а тот, кто шел сзади, потирая ушибленный лоб, следя и поспешая, чтобы успеть сбегать в город и вернуться за Кедрон.

– Скажи, Гавриил, кто это крадется за Иисусом и его людьми?

– Иуда.

– Нет, Гавриил, это уже не Иуда, это плоть его, в которую вселился дьявол.

– Может, изгоним беса и очистим душу этого иудея⁵⁰²?

– Он сам выбрал свой путь. Никто не властен над человеком, кроме самого человека. Только он открывает двери своей души, впуская туда тьму или свет. Всё зависит от того, кого он желает встретить после смерти: нас или вон того, с хвостом.

За Иудой, подталкивая того под зад, шел бес. Его подопечный изрядно подустал и начал выбиваться из сил: сказался стресс от разоблачения, удар лбом о стену дома Каиафы и принятые за трапезой хлеб и вино, что протянул ему Учитель, говоря: «Сие есть тело Мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание⁵⁰³».

– Хлеб-то он, конечно, зря ел… Не во благо пойдет, в осуждение.

– Кто же знал, что он такой жадный…

– На то он и человек – творец своей судьбы.

***

«Царь предшествует первосвященнику, первосвященник священнику, священник предшествует левиту, левит израильтянину, израильтянин мамзеру⁵⁰⁴, мамзер нефинею⁵⁰⁵, нефиней прозелиту, а прозелит вольноотпущеннику. Правило, которое не оспаривается. Иерархия, установленная Судьями Израиля, отцами-основателями. Так почему Он всё меняет, толкует так, как Ему хочется, разрушает уставы и традиции отцов, заповеданные нам самим Господом? Кто дал Ему такое право?» – Каиафа дождался, когда служитель храма развяжет узелок, удерживающий завесу, и вышел так, чтобы полотно как бы коснулось спины, тем самым думая, что получил благодать Божью. Тяжелая ткань, качнувшись под собственным весом, скользнула вбок, закрывая до утра вход в Святая Святых.

Из головы не выходил Назарянин: где он, что делает, что задумал?

Если они не схватят его в эту ночь или до заката дня, все последующие потуги будут бессмысленны и напрасны. В субботу его нельзя будет схватить, не нарушив субботы. После праздника Пилат уедет в свою Кесарию – и приговор некому будет утвердить. Еще, чего доброго, увезет пророка с собой и отправит в Рим. Ищи-свищи тогда Назарянина. Народ, проведя дни опресноков в Иерусалиме, разбредется по домам. Иисус, скорее всего, уйдет в Галилею, как уходил до этого. Паломники унесут с собой то, что они видели и слышали, а видели они и слышали очень многое из того, что не должны были видеть и слышать. И даже если назарянина схватят, то, что задумали первосвященник и его тесть, не совершится: прилюдной казни смутьяна и бунтовщика не будет, потому что не будет зрителей.

– Надо что-то делать! – сказал Каиафа вслух. От непрестанного мысленного упражнения кровь прилила к голове, разжигая щеки и уши.

Первосвященник шел в окружении сгана, катиколя, амарколя⁵⁰⁶, коэнов, начальников смены⁵⁰⁷, начальников семейств, левитов, за которыми тянулась целая процессия, состоящая из слуг, сторожей, охранников, надзирателей, факельщиков, нефинеев, держателей дощечек и заточенных палочек – на случай мысли, неожиданно пришедшей первосвященнику и требующей немедленно быть записанной.

Всего шло около пятидесяти человек – с копьями, кольями и факелами.

Молчаливая толпа, пройдя под колоннадой, вышла через Царские ворота, перешла каменный мостик, причудливо изогнувшийся над долиной сыроваров, и пошла по-над кручей вдоль акведука, минуя шумные улицы Верхнего города, до переулка, выводящего прямиком к дому Каиафы.

Неожиданно факельщик, шедший впереди, вскрикнул, словно на кого-то наткнулся, и стал звать сторожей. Послышались голоса, некий шум – и всё стихло. Процессия замедлила ход и в конце концов встала. Пока охрана бегала взад-вперед, пока сторожа докладывали надзирателю, надзиратель начальнику смены, тот шел к амарколю, амарколь к катиколю и так далее, по цепочке, до первосвященника, у Иуды появилось время, чтобы еще раз подумать и всё изменить. Но всё, на что он употребил этот миг, это на созерцание возникшей суеты. По одеждам и по количеству храмовых служителей он понял, что пришел тот, кого он ждал. Впервые за последние два дня скарбник улыбнулся, радуясь, что не ошибся и точно рассчитал время и место встречи. Наконец-то охрана расступилась – и вперед вышел Каиафа. Следом, раздвигая стражу, протиснулся Малх и встал за спиной хозяина, с опаской поглядывая на апостола. У верного раба поверх хитона был намотан пояс, из-за которого торчала костяная рукоятка сакины⁵⁰⁸.

– Говори, – в голосе Каиафы трепетала надежда.

–Он пошел в сад, что за Кедроном, – Иуда тяжело дышал: он устал и никак не мог восстановить дыхание после изнурительного бега.

–Ты уверен?

–Да, я шел за ним, я видел и вернулся, чтобы сказать тебе, где Он.

–Возьми этих людей, иди и приведи Назарянина любой ценой…

–А если не пойдет?

–Малх знает, что делать, – первосвященник не смотрел на раба, уверенный, что тот всегда рядом.

От такой чести раб первосвященника не мог совладеть с собой – и радостная улыбка поползла по лицу: от уха до уха.

***

После первой стражи в дом плотника у Рыбьих ворот вошел Марк. Поговорив с Иовом, передал ему узелок с завернутым в него кусочком хлеба, пропитанным вином. Объяснил, что надо сделать, как съесть и что сказать, и ушел, говоря: «Спешу в сад, за Кедрон. Туда пошел Учитель, и наши с ним».

И исчез, хлопнув во тьме калиткой…

Глава 24. Камень, который отвергли строители

Первосвященники же и весь синедрион искали свидетельства на Иисуса, чтобы предать Его смерти; и не находили. Ибо многие лжесвидетельствовали на Него, но свидетельства сии не были достаточны.

Евангелие от Марка, 14:55–56

Ав-бейт-дин сидел в резном кресле возле узорчатого окна в зале Малого Совета, полный достоинства и значимости от творимого здесь дела. Сидел, навалившись на стол, и слушал… Слушал доносителей, обвинителей, разоблачителей, обличителей, укорителей, оговорщиков, явившихся сюда только с одной целью: наказать Иисуса за то, что Он не такой, как все.

По Закону свидетелей, свидетельствующих о чем-либо, должно быть двое. Один говорит, другой подтверждает или опровергает. Входящие должны были сказать: мы свидетельствуем о таком-то, что сотворил он то-то и то-то. Также свидетель не мог приводить доводов ни в оправдание, ни в обвинение.

Но сегодня Анна сделал исключение, принимая обличителей по одному. От свидетелей не было отбоя, и требовалось время, чтобы только записать услышанное. То, что обвинения будут повторяться, и даже не один раз, он не сомневался: слишком узок был Закон и слишком широко его трактовал Назарянин.

У дверей выстроилась очередь из тех, кто возжелал правды и справедливости. Порой гомон с улицы заглушал очередного уличителя, и ав-бейт-дин посылал стражу, чтобы она успокоила толпу. Вокруг него сидело, стояло и суетилось множество служителей синедриона: секретарей, писарей, переписчиков на чисто, свидетелей сказанного, свидетелей написанного, держателей нагретого воска, чистильщиков дощечек, хранителей дощечек, точильщиков перьев, – и еще с полсотни прихлебателей, кормящихся при совете. Из младших служителей никто не ходил степенно: все бегали, создавая видимость работы и невероятную суету.

Глядя в упор на стоящего перед ним сутулого человека, Анна прошипел:

– Говори.

– Я слышал, что Он и ученики Его не соблюдают субботу.

– Слышал или видел?

– Слышал…

– Следующий, – взмах руки уставшего человека – и два бичевателя, сдернув доброхота-еврея, со специально отведенного для свидетельствования атара⁵⁰⁹, поволокли несчастного к выходу, освобождая место для следующего доброжелателя.

– Много ли у нас свидетельств о том, что Назарянин не соблюдал субботу? – Анна повернулся к левиту, откидываясь на спинку кресла.

– Много, – ответил секретарь совета, бросив взгляд на приличную стопку восковых табличек. Желая показаться осведомленным во всём, он продолжил: – Почти столько же свидетельств о том, что Он и ученики его не соблюдали закон очищения. Чуть меньше – что осуждал развод между мужем и женой, данный нам Моисеем; что ел с мытарями и грешниками; что ученики Его не постятся и не молятся. И очень много свидетельств, что воскресил Лазаря из Вифании…

– Чего больше всего? – спросил ав-бейт-дин, морщась от одного упоминания о воскресении из мертвых.

– Называл себя Сыном Божьим!

– Ты сказал, богохульствовал?

– Да, благочестивый!

Анне нравилось, когда его так называли, и он удовлетворенно чмокнул губами.

– Я скажу о твоих добродетелях первосвященнику – и он вознаградит тебя за усердие.

Секретарь склонил голову.

– Благословен Ты, Господи, Царь, любящий милость и правосудие, – сказал секретарь и подал знак писарям приготовиться.

– Аминь, – пропел Анна – и служители приготовились записывать всё, что скажет очередной свидетель.

На атар встал скорняк.

Это было понятно по запаху: от человека разило кислыми кожами, мокрой солью и голубиным пометом. Дубильщики кож постоянно ходили с мешком и со скребком, собирая помет по всему городу, в том числе и на храмовой горе. Помет высушивали, получая известняк, толкли и употребляли при выделке шкур, отчего те делались мягкими и легче было драть щетину.

Зажав пальцами нос, ав-бейт-дин принял свою излюбленную позу слушателя: навалившись на стол, положив локти на столешницу и повернув голову чуть влево – так, чтобы правым ухом слышать свидетельствующих.

– Говори, – прошипел он, вынуждая человека подстраиваться и тоже шипеть, уподобляясь змее, источающей словесный яд.

– Увидев же Иоанн многих фарисеев и саддукеев, идущих к нему креститься, сказал им: порождения ехиднины! кто внушил вам бежать от будущего гнева⁵¹⁰?

– Кто такой Иоанн? – Анна устал думать за других и посмотрел на левита.

– Может, один из учеников?.. – секретарь совета пожал плечами, недоумевая, кого имеет в виду скорняк. – О ком ты говоришь, хэдиот⁵¹¹?

– О сыне Захарии и Елисаветы, который крестил народ в Вифаваре при Иордане. Ну о том, который видел Духа Святого, сходящего на Иисуса Назарянина, – скорняк расплылся в улыбке, думая, что его просвещённость поможет делу.

– Пошел вон! – взмах руки – и бичеватели, сдернув скорняка, поволокли его к выходу.

Писарь наклонился к секретарю совета и спросил, что делать с записью, которую он начал, но не закончил.

– Счищай, – процедил Анна, услышав бормотание писаря. – И пусть приведут следующего обличителя.

Следующим был хаззан⁵¹², пришедший в Иерусалим из Галилеи. Говорил он с характерным акцентом, постоянно запинаясь от волнения:

– Это было в Капернауме… Я сам оттуда… и всё, что там было, видел вот этими глазами, – человек коснулся пальцами своих век.

– Хорошо, брат, я слушаю тебя, – Анна одобрительно кивнул, больше слушая, как скрипит восковая палочка, чем обличителя.

– И пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо; и, не имея возможности приблизиться к Нему за многолюдством, раскрыли кровлю дома, где Он находился, и, прокопав ее, спустили постель, на которой лежал расслабленный. Иисус, видя веру их, говорит расслабленному: чадо! прощаются тебе грехи твои⁵¹³.

– В чем ты хочешь обличить Его?

– Кто может прощать грехи, кроме одного Бога? – вопросом на вопрос ответил галилеянин.

– Всё ты верно сказал. Слова твои мы сохраним. Они записаны, подтверждены двумя свидетелями и лягут камнем обвинения.

– Когда свершится это?

– Как только возьмут Его стражники и приведут перед Великий Синедрион.

– Скорей бы…

– Всё во власти Господа, Отца Нашего! Молись и проси, чтобы Он устроил так, как ты хочешь.

– Благословен Ты, Господи, Опора и Надежда праведников! – ответил хаззан и сошел с атара.

– Благословен Ты, Господи, благословляющий народ Свой, Израиля, миром, – ответили ему служители Малого Синедриона.

***

После «Минхи» поток обличителей поредел, но не иссяк. Ближе к «Маарив» Анна уже с тоской смотрел на очередь. Его уже не радовали слова обвинений – так же, как и цветные павлины в витражах, украшавших зал совета. Гул шофаров, гудящих целый день, приносил только головную боль, а служители, бегающие взад-вперед, стали его раздражать. Ему хотелось покоя. Но то, что он задумал, требовало самоотдачи, и он готов был терпеть любые лишения ради того, чтобы камень обвинения превратился в скалу, которая раздавит богохульника.

Чего он только не слышал за этот день! Одни говорили: «Просили Его, но не дал нам знамений». Другие твердили: «Не хотим возлюбить ближнего своего – не за что». Те шептали: «Да, мы блудим, но такими нас Бог создал». А эти кричали: «Что?! Постясь, молясь и субботу соблюдая, надо еще и каяться?» Были и такие, кто верещал: «Прокаженного излечил, мертвеца воскресил – чародей Он». Иные гундосили: «Почему одним дал власть на змей и скорпионов наступать, а других обделил?» Являлись плачущие, причитая: «Не могу я раздать имения своего, не хочу, жалко».

Слышал Анна про подать кесареву – и дивился мудрости: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу⁵¹⁴». Слышал про заповеди – и возмущался самоволием: «Вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя⁵¹⁵». Слышал про Отца – и ужасался дерзости: «Я и Отец – одно⁵¹⁶». Слышал про Господа – и трепетал от услышанного: «И видел ты Его, и Он говорит с тобою⁵¹⁷». Слышал про Иерусалим – и негодовал от реченного: «Истинно говорю вам: не останется здесь камня на камне; всё будет разрушено⁵¹⁸». Слышал про Храм – и кипел гневом от сказанного: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его⁵¹⁹». Слышал про воскресение – и не верил откровению: «После трех дней воскресну⁵²⁰».

Больше всего ему понравился один книжник из Гаваона⁵²¹. Толкователь закона оказался тихим, скромным, но дотошным. Докопался до сути и своим примером подтвердил, что пророк лжец, сказав: «Я был там, когда Он говорил: «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме⁵²²…». Тогда я дождался ночи, взял книгу и встал рядом с ним. Но читать не смог. Было темно, и не было света. От светильника больше света, чем от Него».

– Эх, если бы все были такими умными, – ав-бейт-дин вздохнул и распорядился впустить очередного свидетеля. Анна был в тот день в храме и слышал сказанное целиком. То, что книжник не договорил фразу до конца, Анна счел несущественным. Главное – суть.

Вспыхнули три звезды – и вновь загудели шофары, призывая на вечернюю молитву. Наступила пятница тринадцатого нисана, вместе с которой пришла долгая, долгая ночь – последняя ночь перед Пасхой…

***

После второй стражи Анна ждал удобного случая, чтобы завершить плодотворный день и сложить с себя полномочия «главного уха Иерусалима», как прозвали его иудеи. Он был доволен собой, с удовольствием разглядывая горы табличек. Всё, что сегодня здесь сказали, было тщательно записано, проверено, подсчитано и подготовлено для отправки в суд. На столе возвышалась не скала – гора, способная погрести под собой не только Учителя, но и его учение.

– Последний обвинитель! – глашатай дал понять, что прием закончен и всех радетелей закона ждут завтра, сразу после утренней молитвы.

Массивная дверь скрипнула, впуская свидетеля. В проеме мелькнуло черное пятно, усыпанное мириадами звезд. На миг влетел треск сверчков – и тут же потух, отсеченный глухо ухнувшей дверью. Здание Малого Синедриона стояло на склоне холма, примыкая к западной храмовой стене и ночные звуки, вместе с запахами уходящего дня, то и дело проникали в зал совета.

Вошедший был священником. «Скорее всего из пригорода или из ближайшего селения», – подумал верховный судья, разглядывая плечи коэна, покрытый дорожной пылью. Вошедшему на вид было лет пятьдесят. Он был невысок, сутуловат, с огромной плешью, и тихой шаркающей походкой – прошел, и встал на атар. Как и положено священнику, на нём было четыре одеяния⁵²³: кетонет, михнасаим, авнет и мигбаат в форме остроконечного колпака. Все вещи были сшиты из белого льняного полотна, и каждая несла некий сакральный смысл, искупая один из грехов еврейского народа. Рубаха искупала убийства, не наказуемые по причине отсутствия двух свидетелей, панталоны – безнравственные поступки, шапка – грех дерзости, кушак, так как его носили на груди, – нехорошие мысли, которые появлялись в сердце.

Ав-бейт-дин показал на место, где следовало встать, и принял свою излюбленную позу.

– Говори, – прошипел он.

– Я слышал, что Он…

Анна бесцеремонно прервал его:

– Слышал или видел?

– И слышал, и видел.

– Продолжай, – бывший первосвященник одобрительно кивнул.

– Он сказал: «Истинно, истинно говорю вам: кто соблюдет слово Мое, тот не увидит смерти вовек⁵²⁴».

– Об этом здесь уже вели речь, – секретарь совета попытался поумничать.

– Если ты такой нетерпеливый, зачем там стоят все эти люди? – священник показал на двери, за которыми гудел человеческий рой.

– Не слушай его, – в зале властвовал только Анна, и только ему было дозволено прерывать свидетельствующего.

Коэн протяжно выдохнул, стравливая гнев, и продолжил:

– Иудеи сказали Ему: «Теперь узнали мы, что бес в Тебе. Авраам умер и пророки, а Ты говоришь: кто соблюдет слово Мое, тот не вкусит смерти вовек. Неужели Ты больше отца нашего Авраама, который умер? и пророки умерли: чем Ты Себя делаешь?» Иисус отвечал: «Если Я Сам Себя славлю, то слава Моя ничто. Меня прославляет Отец Мой, о Котором вы говорите, что Он Бог ваш. И вы не познали Его, а Я знаю Его; и если скажу, что не знаю Его, то буду подобный вам лжец. Но Я знаю Его и соблюдаю слово Его. Авраам, отец ваш, рад был увидеть день Мой; и увидел и возрадовался». На это сказали Ему Иудеи: «Тебе нет еще пятидесяти лет – и Ты видел Авраама?» Иисус сказал им: «Истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь». Тогда взяли каменья, чтобы бросить на Него; но Иисус скрылся и вышел из храма, пройдя посреди них, и пошел далее⁵²⁵.

– Твой рассказ интересен, содержателен и даже наполнен глубоким смыслом: «…взяли каменья, чтобы бросить на Него». Но скажи, друг, в чём конкретно ты обличаешь Его?

– В том, что ему нет пятидесяти, а он видел Авраама, – выпалил коэн. Он сильно взмок, достал платок из кармашка, вшитого в пояс, и вытер пот, струящийся по шее.

– Глупец, разве ты не знаешь, что пять лет – за Библию, десять лет – за Мишну, тринадцать – за исполнение мицвы, пятнадцать – за талмуд, восемнадцать – под хуппу⁵²⁶, двадцать – за преследование, тридцать – полное развитие сил, сорок – полное развитие ума, пятьдесят – на совет, шестьдесят – достижение старости, семьдесят – седины, восемьдесят – глубокой старости, девяносто – до гроба, сто – как бы умер; пришел и исчез из мира⁵²⁷, – Анна перевел дыхание и продолжил: – Те иудеи сказали: «Смотри, ты не достиг еще возраста, когда мудрость позволяет тебе сесть в совете, а ты уже рассуждаешь о том, чего не знаешь».

– Прости меня, хахам.

Ав-бейт-дин хмыкнул. Он был доволен, что утер нос служителям синедриона, слушавшим его с открытыми ртами. Его цепкий ум держал множество текстов, притч и поучений, которыми он любил пользоваться при каждом удобном случае. Это поднимало авторитет не только его, но и всего семейства.

– Иди, твои слова записаны и лягут камнем обвинения.

Священник обрадованно кивнул и протянул руку к бичевателю, чтобы тот помог спуститься. Не успели он дойти до двери, как с той стороны, на улице, возникла возня. Дверь дрогнула, и раздались крики. Кто-то рвался внутрь здания, но его не пускала стража. Голоса усилились, переходя в брань, раздались удары – и ав-бейт-дин услышал голос, зовущий его по имени.

– Анна, это я, Иуда Искариот. Скорей! Мы схватили Его!

Сердце дрогнуло… Неужели?! Свершилось! Анна зажмурился от счастья и прошептал:

– Благословен Ты, Господи, внимающий молитве! – после чего поманил секретаря и велел послать гонцов ко всем старейшинам, за исключением двоих: Гамалиила и Никодима. Анна никогда не доверял им, считая, что их присутствие только навредит общему делу.

Глава 25. Провинившийся сад

И один из них ударил раба первосвященникова и отсек ему правое ухо. Тогда Иисус сказал: оставьте, довольно. И, коснувшись уха его, исцелил его. Первосвященникам же и начальникам храма и старейшинам, собравшимся против Него, сказал Иисус: как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями, чтобы взять Меня? Каждый день бывал Я с вами в храме, и вы не поднимали на Меня рук, но теперь ваше время и власть тьмы.

Евангелие от Луки, 22:50–53

Во дворе пахло опилками, стёсанной щепой и древесным клеем. После той работы, что мы проделали, я заслужил морковку, пару гоморов⁵²⁸ распаренного овса, родниковой воды и теплое стойло – что, собственно, и получил.

Если бы я знал, что придется полдня провозиться с опорами старого моста, расшатывая вбитые на шесть локтей в ил кедровые сваи, тянуть со дна ствол кипариса длиной в тридцать локтей, утопленного когда-то нерадивыми строителями, шарить в ледяной воде в поисках певги⁵²⁹; с хлюпаньем и чавканьем вытаскивать ноги из засасывающей тебя грязи – то и тогда я бы не промолчал и сказал Иову: «Здесь мы найдем то, что нужно твоему отцу».

А ему очень было нужно хорошее дерево для хорошего человека.

Крест получился идеальный. Без заноз и зазубрин, отшлифованный каменной пемзой почти до блеска, он лежал под сенью грецкого ореха, отсвечивая матовой белизной. Под орехом не бывает мух и прочих насекомых, поэтому там и сушился крест, уложенный на сосновые брусочки.

Массивный, ровный – я бы даже сказал, красивый.

Центральный столб был вытесан из цельного ствола кипариса, который мы выловили в ручье. Из ливанского кедра, который служил опорой старому мосту, изготовили перекладину в виде раскинутых рук. А из сосны, найденной в Кедроне, сделали опору для ног. Макушка у этого красавца возвышалась на локоть над перекладиной, и туда прибили дощечку, на которой завтра напишут вину казнённого человека.

По размерам, крест вышел не маленький: с учетом того, что его будут закапывать в землю на три локтя, он имел восемь локтей в длину и весил чуть меньше трех римских талантов. Все сборные части креста Иосиф – отец Иова – пролил столярным клеем и скрепил деревянными чопиками⁵³⁰.

«Варавва – хороший человек, – твердил старик, орудуя топором. – Я знал его: вместе работали, когда водовод строили. Мы, плотники, желоб там деревянный тянули, а они – кладку каменную. За работу римляне нам деньги платили и еще кормили. Все довольны были, пока Силоамская башня не рухнула. Говорят, кто-то подкопал её и обвал устроил, но разве теперь узнаешь… После этого всем плохо стало – кровь пролилась. Достойный человек Варавва: честный, добрый… Неправильно будет, если я подведу его и он из-за меня страдать будет. А что говорят, он разбойник… так кто у нас не разбойник?»

Привалившись к столбу, подпирающему крышу загона, я вспоминал события минувшего вечера, одновременно разглядывая небесный ковер, сотканный из светящейся паутины. Среди мерцающих звезд висела полная луна, присматривая с высоты своего положения за тем, что творится на земле.

Сон не шел, и мысли всё время возвращались к Господину. Как Он там без меня? Где Он? Я слышал, что Он пошел с учениками за Кедрон, а куда конкретно – не знал. Скорее всего, в Гефсиманский сад: последнее время Он часто туда наведывался.

А вдруг с Ним что-нибудь случиться?

Я слабо представлял, как я смогу защитить того, кого люблю. Мог, конечно, лягнуть какого-нибудь фарисея в грудь, боднуть первосвященника лбом, а что толку – накинут на шею аркан и отведут к живодеру…

Бррр!

Я передернулся, живо представив себе эту картину. «Вот если бы Господин мой вскочил на меня, – я улыбнулся, представляя, как уношусь вдаль. – Конечно, я не жеребец, и ножки маленькие, и брюшко начинает расти, и…»

Между ребрами кольнуло.

Раньше такого со мной никогда не было. Ну шерсть облезет, копыто собью, гнус покусает, но чтобы сердце болело… В последнее время оно что-то стало частенько пошаливать. «Старею», – подумал я, несмотря на то что возраст мой был далек не то что от отметки старости, но даже от мыслей об этой черте.

В груди опять заныло.

Я наклонил голову, пытаясь определить, что колет и где конкретно. Скосил глаза, стараясь рассмотреть у себя на груди колючку. Колючку я не нашел, да и откуда ей там взяться – в лес не ходил, через бурьян не лазил. «Что это я наговариваю на себя?» – подумал я, мотая головой. Постепенно боль утихла, перейдя в некое ноющее состояние. На душе стало неспокойно и как-то тревожно.

Что-то случилось.

Я отошел от столба, размышляя, стоит ли бежать спасать Господина моего. «Стоит!» – решил я и толкнул грудью калитку. Петли скрипнули, выпуская меня из загона. В загоне я был один, и щеколду на ночь не опустили. У пса, лежащего под лестницей, дрогнули уши: сработал инстинкт, и голова поднялась над землей, всматриваясь в темноту.

– Осёл, ты что ли? – буркнул он, недовольный тем, что я его разбудил.

– Я.

– И что тебе не спится?

– Дела…

– И какие могут быть дела у осла?.. – пес зевнул, щелкнув челюстью, шея ослабла, и собачья голова шлепнулась на передние лапы.

– Какие-какие, – передразнил я его. – Важные!

Я вышел со двора и, чтобы не заплутать в паутине переулков, побежал вдоль крепостной стены. У ворот, ведущих в долину Кедрона, горел костер, возле которого слышались голоса сторожей. В ворота я не решился сунуться, и пришлось лезть через пролом в крепостной стене. Протиснулся, обдирая бока, и затрусил вниз по склону холма, распугивая засевших в траве кузнечиков.

У воды пахло лягушками, мокрой осокой и тиной. Я простучал копытами по теплым еще камням, изогнутой аркой нависающим над ручьем. Здесь мы сегодня корчевали опоры давно исчезнувшего моста. Дорога пошла вверх и тут же разделилась: налево – в Иерихон; направо – в Гефсиманское селение и дальше, по склону Масличной горы, в мою родную Вифанию. Прямо дороги не было, но была тропинка, уходящая в глубь темного сада, шумящего на склоне пологого холма.

Заброшенный сад, заросший сиренью, дикими сливами, смоквами, терном и крапивой, был настоящим царством запахов и шорохов. Я протопал немного по тропинке – и замер, прислушиваясь к ночным звукам. Надо было определить, в какую сторону ушел мой Господин.

Я повернул голову и посмотрел туда, откуда пришел. За рекой, на храмовой стене, рядами горели масляные светильники, но это было так далеко, что хотелось заорать от страха. Хрустнула ветка, и я боязливо присел, ожидая услышать волчий вой. В коленях появилась противная дрожь. В окрестностях города волки частенько резали коз и овец, так что страхи мои были не напрасны. Да и последняя встреча с призраками не навевала ничего хорошего. Были волки или нет, я так и не понял, но обглоданного левита я видел своими глазами.

Кто-то гукнул – и шорох крыльев заставил меня прижать уши к затылку. С дерева спикировала тень, вонзив когти в мою спину. Напавший попытался оторвать меня от земли, но не смог, разжал когти и, еще раз ухнув, сел на ветку, вытараща от удивления глаза.

– Ты кто? – спросил силуэт, напоминающий по форме филина.

– Осёл, – сказал я и при этом громко икнул, стараясь унять возникшую дрожь.

– А почему у тебя уши как у зайца?

– Уши как уши… – я пошевелил ими, соображая, чем же это я похож на зайца. – Самые обыкновенные.

– Были бы обыкновенные, я бы не обознался, – филин хлопнул крыльями, растворяясь в темноте.

Через дорогу пробежал ёжик – и опять всё стихло. Только ветер, шумящий в кронах деревьев, и я, одиноко стоящий на тропинке.

«Кто я такой, чтобы спасать самого Господа? – передняя нога зависла, и я замер, окаменев на месте. – Имею ли я право вмешиваться в Его судьбу, достоин ли я этой миссии?» – мысли лихорадочно скакали в моём ослином мозгу. Я не решался шагнуть дальше, не решив, что делать: идти вперед или вернуться.

Где-то послышались приглушенные голоса людей, раздался пронзительный крик, похожий на визг, и вновь всё замерло. Я напрягся, прислушиваясь к шуму ветра. Кричал не Он. Нет, это не Его голос. Но этот крик… В нём была боль… Думай, Хамарин, думай… На что это похоже? Кто, когда и где так кричал? Ты слышал, ты знаешь – думай!

И я вспомнил.

Вчера, в лагере паломников, возле шатров язычников так кричала свинья, когда ей случайно отсекли ухо.

В глубине сада, раздались резкие гортанные голоса, и послышался топот бегущих в мою сторону людей, все это заставило меня машинально сойти с тропы, и спрятаться за деревом.

Из зарослей выскочил человек в развевающейся пенуле. За ним бежали трое, стараясь догнать бегуна. Шум погони приближался. Мимо меня кто-то пронесся. Кажется, это был Марк, но я не уверен: было темно и бежал он слишком быстро. Один из стражников сделал выпад, выкинув ногу и норовя подсечь и сбить его с ног. Юноша подпрыгнул, избегая подсечки, и тут же метнулся в сторону, уходя от неизвестно откуда взявшегося человека, крикнувшего: «Хватай его!»

Храмовник изловчился и двумя руками поймал край плаща. От резкого рывка беглец качнулся, но не остановился. Разжав пальцы, он сбросил с себя накидку и, вскинув руки, прыгнул в Кедрон. Обнаженное тело мелькнуло над обрывом и скрылось с глаз. Только плеск воды и крики: «Ушел, ушел! Вон он, на том берегу уже!»

Какой ловкач!

Я покачал головой, восторгаясь его прыжком, похожим на полет птицы. Всё-таки это был Марк. Завороженный погоней, я не заметил, как вышел на тропу – и тут же получил удар в бок. Два стражника, отставшие от погони, налетели на меня и, кувыркнувшись, рухнули под откос, оглашая рощу истошным воплем.

Я проследил за их полетом, прокричал боевой клич: «Иа!» – и побежал в ту сторону, откуда принеслась погоня.

***

На вершине холма никого не было. Я покрутился на месте, всматриваясь в следы, примятую траву и капли крови, застывшие на белых цветках распускающегося масличного дерева.

Никого.

Вот незадача. Не веря своим глазам, я еще раз обошел утоптанную поляну. Среди кустов жасмина заметил большой плоский валун, до половины ушедший в мягкую податливую землю. Заросший густой травой и обвитый корнями, он чем-то привлек меня. Я не мог понять, чем. Не мхом же, которым была покрыта вся северная сторона камня. Ослы – не олени, мох не едят. Я ткнулся носом в камень – и обомлел. Глыба источала тепло и невиданную силу.

Мой Господин был здесь…

Я не мог ошибиться. Еще недавно Он стоял на этой поляне и, наверное, молился. Когда? Да всего полчаса назад. В тот самый момент, как я ступил на мост, кто-то пришел и прервал Его молитву. Я отошел от камня и еще раз обошел поляну, всматриваясь в темные следы на темной земле.

– Ты кого-то ищешь? – глуховатый голос подбросил меня, заставив шерсть встать дыбом. Голос шел откуда-то из глубины сада: из-под корней, из-за стволов, из нор и оврагов. Он словно стелился по земле.

Лихорадочно всматриваясь в темноту, я топтался на месте, пытаясь понять, кто со мной говорит.

– Филин, это ты? – я задрал голову, стараясь разглядеть его среди ветвей.

– Под ноги смотри.

– Кто здесь? – прошептал я, чувствуя, как шевелятся волосы на загривке. Через мозг молнией пронеслась мысль о никчемной моей жизни и о том, что я, наверное, зря покинул свой загон.

– Не кто, а что.

– Земля, ты что ли?

– Ну а кто же… Да не топчись ты, и так все бока намяты. Целыми днями ходят по мне и ходят все кому не лень, – земля вздохнула, и по ней прокатилась волна, переходящая в тихий шелест деревьев. Сад загудел и тут же затих. Словно в ответ, на крепостной стене протрубили в сигнальный рог.

– Ух, ну и напугала ты меня, – я перевел дух, слушая, как колотится сердце. Еще раз обвел взглядом поляну и посмотрел себе под ноги. – Расскажи, что здесь было?

– От реки пришли люди, обутые в сандалии с кожаной подошвой.

– Откуда ты знаешь, что носят люди?

– Следы и ямы – это мои раны, вдавленные и выкопанные на мне. Видишь плоские ямки, похожие на лодочки?

– Вижу.

– А ямки с бугорками?

– Вижу.

– Лодочки – сандалии, а ямки с бугорками – босые ноги. Обутых было немного – семь пар ног, за ними шло с полусотни босоногих. Вот тут они остановились.

– Где? – я крутнулся, не понимая, о каком месте она говорит.

– За твоей спиной, дубина.

Я еще раз повернулся.

– Видишь множество дырок рядом со следами?

– Да.

– Это древки их копий, которые они воткнули мне в спину.

– А я думал, в живот…

– Не умничай.

– Но послушай, как мы можем разговаривать, если я смотрю тебе в спину?

– Ладно, уговорил. Подошли и воткнули тридцать копий и двадцать заостренных кольев прямо мне в живот.

Я содрогнулся, представляя это жестокое зрелище. Облизав вмиг пересохшие губы, разжал слипшийся рот и прошептал:

– Дальше что?

– А дальше они остановились возле оливкового дерева, под которым стояла вторая группа людей, обутых в сандалии с деревянными подошвами.

Я посмотрел под дерево. Действительно, возле корней отчетливо виднелись следы от четырех пар ног. Причем три пары чуть в стороне и одна – возле места, изрытого копьями и кольями.

– Там, куда ты смотришь, стоял тот, за кем пришли кожаные сандалии. Они и увели его, – земля вздохнула еще раз, холмы поднялись и опустились, деревья загудели – и шелест еще раз пробежал по лесу. Берега, обвалившись, сползли в реку – и по воде побежала рябь. За Кедроном прогудели в рог, предупреждая об очередном толчке земли.

Я посмотрел в сторону крепости, над которой повисло гулкое эхо Иерихоновой трубы, и тут же опустил голову, прислушиваясь к тому, что говорила мне земля.

– Хороший он человек.

– Это мой Хозяин.

– Я тоже хочу иметь такого Хозяина. Я почти не чувствовала его поступи. Как-то легко он шел, я бы сказала, парил надо мной, чуть касаясь меня своими стопами.

Оттого, что наши мнения совпали, меня охватила невиданная радость. Захотелось взбрыкнуть и заорать, оглашая лес своим извечным «Иа». И тут я увидел цветы маслины окроплённые кровью.

– Эй, земля, а кровь чья? – в ожидании ответа я сжался, став похожим на маленького испуганного ослика, который случайно забрел в волчье логово. В висках застучали молоточки, лоб покрылся испариной – и, кажется, у меня опять закололо под ребрами. «Только не Его! Только не Его!», – шептал я, ожидая, когда земля соизволит ответить мне.

– Это кровь раба. Ему отсек ухо мечом, тот, кто был с твоим Хозяином.

– Раба? А ты откуда знаешь, что это был раб?

– Что я, по-твоему, свободную поступь от рабской не отличу? Да и вёл он себя очень нагло и дерзко.

Эхо тут же подхватило слова, разнося по саду: дерзко, мерзко, мерзко…

Голос исчез так же неожиданно, как и появился. Эхо затихло, и я вновь остался в одиночестве. Только шум деревьев нарушал тишину и где-то среди ветвей кряхтел филин, недовольный тем, что заяц оказался ослом.

Надо было принимать решение.

Я задрал к небу голову и прошептал: «Господин мой, подскажи, куда мне идти, чтобы увидеть Тебя?» Луна пропала, и теперь надо мной расстилалось черное, словно сажа, небо, усыпанное миллиардами светлячков. Они мерцали и переливались, исполняя некий таинственный танец, известный лишь моему Господину. В этом я был уверен настолько, насколько уверен в том, что я осёл.

«Ну ты и загнул про танец», – внутренний голос, как всегда, был неумолим и внес ложку дегтя в торбу с овсом. «Да я что, это не я», – я покрутил копытом, рыхля податливую землю и вместе с тем чувствуя, как краснеют уши. «Да ладно скромничать…»

Наш диалог прервали, и внутренний голос не успел поссорить меня с совестью. Не заметив меня, в сторону реки прошла группа людей, тихо разговаривая между собой. Это были апостолы – те, кто пришел в сад с моим Господином.

«Вот оно, послание. Следуй за ними – и они приведут тебя туда, куда надо», – сказал внутренний голос, и, кажется, я впервые был ему благодарен.

Я дождался, когда люди скроются в темноте, вышел из-за смоквы, за которой стоял, и пошел за апостолами, стараясь соблюдать маскировку: не цеплять копытами торчащие корни, держаться в тени деревьев, приседать в высокой траве, не пыхтеть и не топать. Но то, что произошло, занимало их настолько, что они совсем не замечали преследующего их странного осла, который не спит по ночам, шатается в окрестностях Иерусалима, пугает волков и разговаривает сам с собой, с филинами и с землей.

Прежде чем уйти, я еще раз окинул взглядом притихший, словно провинившийся, сад, посмотрел на долину Кедрона и перевел взгляд на апостолов. Постаревшие за одну ночь, ссутулившиеся, они шли к мосту, стуча деревянными подошвами. По их стремительной походке, чуть наклоненным вперед телам и быстрой поступи я понял, что они спешат.

***

– Помните, что сказал Он, когда возлежали мы в горнице? – Петр, чтобы сократить путь, соскочил с косогора и пошел наискосок к мосту, оставляя на речном песке цепочку абсолютно плоских следов.

Я поднял лопухами уши и развернул их по ветру, ловя долетающие до меня слова. Ночь была тихой, так что напрягать слух не пришлось.

– Что? – Иакову и Иоанну пришлось сойти с дороги и вслед за Петром спрыгнуть с обрыва. Все трое были одеты в красные четырехугольные симлы с отверстиями для рук и головы, под которые были надеты белые хитоны с подшитыми в честь праздника краями. Накидки развевались на ветру, отчего все трое были похожи на летящих ангелов.

Копыта – не ноги в деревянных сандалиях, и, чтобы не утонуть в песке, я решил не испытывать судьбу и не прыгать с косогора. Но мне, очень хотелось узнать, что им говорил мой Господин и я прибавил шаг, постепенно перейдя на легкий бег. Немного потрусив, оказался у моста в тот самый момент, когда Петр и его спутники поднимались по насыпи. Пришлось притормозить в тени дорожного указателя, пропуская их вперед.

– Ну так что ты хотел сказать? – Иаков остановился и с силой выдохнул, переводя дыхание.

– Иисус сказал: «Истинно говорю вам, один из вас, ядущий со Мною, предаст Меня». Я не понял тогда, о ком он говорил, – Петр вступил на мост и, не оборачиваясь на спутников, пошел по нему быстрым шагом.

– Я тоже не понял, – Иоанн кивнул, соглашаясь с Петром.

– И я, – голос Иакова был севший, с хрипотцой, скорее всего от утренней сырости, а может и от потрясения. Поговаривали¸ что он брат моего Господина, но их родство я как-то не чувствовал: наверное, оно очень далекое.

– Все мы не поняли – кроме того, кто знал, что предаст его. Я еще сделал знак тебе, чтобы ты узнал, кто это, – Петр посмотрел на Иоанна.

– А я и спросил его. Говорю: «Господи! Кто это?» Иисус же отвечал: «Тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам». И, обмакнув, подал Иуде, – Иоанн остановился на мосту. – А что вы на меня так смотрите?

– Надо было кончить Иуду возле дома, когда он с ящиком своим выходил, – Петр похлопал себя по ножнам, в которые был вложен меч с витой ручкой из тутового дерева.

– Надо, надо… Все мы сильны задним умом, – Иаков вложил в эту фразу всю горечь и боль, что накопилась за эту ночь.

– Я вспомнил, – возглас Иоанн напугал меня, – в Кесарии Филипповой Учитель наш говорил, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и по убиении в третий день воскреснет. А мы не уразумели тогда.

– И спросить боялись…

За мостом дорога делала петлю, обходя заболоченную низину. Чтобы сократить путь и выгадать время, апостолы опять сошли с дороги и полезли на холм, смотря себе под ноги, дабы не сорваться и не улететь в Кедрон.

– Лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской⁵³¹, – проговорил Петр, цепляясь руками за пучки жесткой, только что пробившейся сквозь землю травы.

– О ком ты? – Иоанн остановился, выпрямляясь и обхватывая руками спину.

Я тоже напрягся, не совсем поняв, кого он имел в виду.

– Да предатель этот никак не выходит у меня из головы. И его поцелуй.

– Поцелуй Иуды… – бросил Иаков, обходя всё еще стоящего в раздумье Иоанна. – Жаль, что мы не ударили мечами.

– Учитель запретил нам, – Иоанн качнулся и полез следом за остальными. – Ты забыл, что сказал Он: «Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом и погибнут⁵³²…»

– Интересно, когда Иуда решился предать Учителя?

– Второй день пошел, как его видели входящим в дом Анны. Наверное, там и ударили по рукам.

– Это туда повели Учителя?

– Возможно, а может и к Каиафе: там был его раб и люди… все его.

Услышанного было достаточно, чтобы понять, где мне искать Хозяина. Отстав от апостолов, я свернул к своему любимому пролому, через который недавно выбирался из города. В ворота нечего было и думать соваться, и не потому, что я осёл – ослов там хватало, а потому, что уже наступила пятница. Толпы евреев с тележками, повозками, корзинами и кувшинами, наполненными всякой всячиной, уже шумели и толкались возле ворот. Все хотели войти в город до первых петухов и занять лучшие места на рыночной площади Иерусалима.

Наступила пятница – последний день перед семидневной Пасхой, когда еще можно было что-то продать, купить или обменять. Пятница – последний день перед Великой Субботой⁵³³, когда еще можно было судить, казнить или миловать.

Часть 2. От дня шестого до Воскресения Христова

Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон.

Евангелие от Иоанна, 12:31

Тринадцатое нисана. День шестой (пятница)

Глава 26. Крик петуха

А взявшие Иисуса отвели Его к Каиафе первосвященнику, куда собрались книжники и старейшины. Петр же следовал за Ним издали, до двора первосвященникова; и, войдя внутрь, сел со служителями, чтобы видеть конец.

Евангелие от Матфея, 26:57–58

В лабиринте бесчисленных переулков я потерял апостолов. Они пошли через Акру до Средних ворот, ведущих в Верхний город, и оттуда уже до дома первосвященника. Я же побежал долиной сыроваров – и не для того чтобы сократить путь, а исключительно из целей безопасности. Я не боялся за свою жизнь, но моя спина могла понадобиться какому-нибудь ушлому еврею, уставшему тащить мешки на рынок. Поймают, взнуздают – и доказывай им потом, что ты не дикий и у тебя есть Хозяин.

За преторией я нырнул в овраг и понесся по узкой тропинке прямиком к башням-близнецам, оставшимся от старой крепости Милло⁵³⁴. Когда-то Соломон приказал насыпать через долину вал, соединяя крепость с храмовой горой. В земляной стене прокопали проход, а поверх вала проложили дорогу. Постепенно Иерусалим расстроился – и башни оказались внутри города: Лет сто их не ремонтировали: с них сняли ворота, сбили зубцы, бойницы заколотили досками, растрескавшийся фундамент порос крапивой, а в пустых залах поселились нищие и прокаженные. С годами близнецы превратились в двух трухлявых старикашек, ничем не напоминающих евреям о былом величии.

Над долиной сыроваров висело белесое облако, укутывая подножия Сиона и Храмовой горы непроницаемым покрывалом. Из-за дурной славы Тиропеоном⁵³⁵ ходили только днем, побаиваясь темноты, грабителей и тумана. Молочная пелена, скрывавшая меня с головой, усиливала эхо, разнося тяжелым гулом стук копыт по камням. Со стороны казалась, что скачет всадник. Всадником мог быть римлянин, разбойник или гонец. Никому из трех не следовало попадаться на пути, и потому благочестивые евреи старались побыстрей свернуть в сторону, уходя от встречи со мной.

Я стрелой долетел до Внутренних ворот. Там не было ни сторожей, ни мытарей, собирающих плату за проход. Я пробежал под башней и побрел в гору, пыхтя и сосредоточено считая, сколько нужно филинов, чтобы поднять меня и перенести⁵³⁶ во двор первосвященника.

***

К дому Каиафы, что в Верхнем городе на Сионе, мы подошли практически одновременно: я, Петр и Марк. Иакова и Иоанна с ними не было: скорее всего, пошли в дом Марка, чтобы известить остальных о случившейся беде.

Было еще темно, но рассвет уже забрезжил. Звезды в небе поблекли, стараясь раствориться до того, как начнет розоветь восток и всё живое придет в движение с первыми криками петуха.

Во дворе огромного дома горели костры. Ворота были распахнуты настежь, и все, кто хотел, могли войти туда. Два натэра⁵³⁷, похожие друг на друга, в желтых стеганых халатах, поверх которых были накинуты темно-коричневые кукули⁵³⁸, в одинаковых шлемах-амфорах, облокотившись на одинаковые секиры, внимательно осматривали входивших, чтобы не проник кто из прокаженных или язычников, дабы своим присутствием не осквернить двор первосвященника перед праздником.

В дом пускали только членов синедриона, священников и левитов. Остальные же, числом до ста, ходили, стояли или сидели у костров, разбившись на кучки по десять-пятнадцать человек. Чтобы не попортить мраморные плиты, которыми был выложен двор, костры жгли в огромных глиняных пифосах⁵³⁹, спиленных наполовину.

Первым в ворота прошел Марк.

Я помню, как, уходя от погони, он сбросил с себя покрывало и прыгнул в Кедрон нагим. А сейчас он был в симле. Я перевел взгляд на Петра – и всё понял: тот отдал ему верхнюю накидку, оставшись в одной тунике.

Натэр машинально наклонил секиру, преграждая апостолу путь. Вскинул голову, посмотрел покрасневшими от бессонницы глазами на юношу, узнал в нём соседа Каиафы, одобрительно кивнул и отвел секиру в сторону, впуская Марка во двор. Тот развернулся и поманил Петра.

– Он со мной, – сказал юноша стражам. Тем было безразлично, кто входит, главное – чтобы не мин и не прокаженный.

Петр вошел, оставляя меня в одиночестве. Я потоптался возле распахнутых ворот, прикидывая, можно ли проскочить, и если получится, то куда бежать и где потом прятаться. Понял, что лучше не рисковать, и я решил не искушать судьбу, наблюдая за происходящим издалека.

***

Время от времени на крыльце появлялся Малх и пересказывал всё, о чём говорили внутри дома. «Те, кто привел Его, должны знать, в чём вина Его», – прошипел Анна, входя в покои первосвященника. Зять не стал возражать и поручил своему секретарю просвещать собравшихся о ходе спонтанного и никем не санкционированного суда.

– Еще первосвященник его спросил, – Малх потрогал рукой ухо, словно боялся, что оно отвалится, облокотился на перила и крикнул: – об учениках Его и об учении Его. Назарянин же отвечал ему: «Я говорил явно миру; Я всегда учил в синагоге и в храме, где всегда Иудеи сходятся, и тайно не говорил ничего⁵⁴⁰». И после добавил: «Что спрашиваешь Меня? спроси слышавших, что Я говорил им; вот, они знают, что Я говорил⁵⁴¹».

По двору прокатился гул голосов – то ли одобряющих, то ли негодующих. Или раб не так всё преподнес, или на самом деле не было вины за Назарянином. Послышались робкие, тихие голоса, осипшие от ночной прохлады: «Может, зря его арестовали?.. Может и нет за ним вины…»

Ободренный их голосами, Петр не выдержал и крикнул:

– Нет на нём вины, – его крик оказался раскатом грома среди ночной тишины. Вздрогнули все, кто это слышал, и я в том числе. Полсотни голов повернулись влево, полсотни вправо – в зависимости от того, кто в какой части двора находился. Стоявшие рядом с Петром непроизвольно шарахнулись в стороны, оставляя его в одиночестве. Он притягивал взоры, завораживая силой, мужеством и решительностью, но между тем порождая множество вопросов: кто он, откуда и зачем пришел? Апостол, словно скала, возвышался над притихшими иудеями: огромный, с копной вьющихся волос и кучерявой бородой, в белой тунике, ставшей бордовой от трепещущего над пифосом огня. К Петру подошла служанка первосвященника, наклонила голову, как бы присматриваясь, ткнула пальцем и резко бросила:

– Ты был с Иисусом Галилеянином.

– Не знаю, что ты говоришь, – Петр отвернулся от нее, изображая полное безразличие. Потер руки и опять протянул к огню, словно тепло костра – единственное, что ему нужно было в этом дворе.

Служанка, уверенная в своей правоте, хмыкнула, покачала головой и ушла к женщинам, стоящим в глубине двора. Через какое-то время оттуда донеслось шушуканье: от группы отделилась еще одна женщина и пошла к Петру.

– И ты не из учеников ли Этого Человека⁵⁴²? – женщина кивнула на дом Каиафы, где старейшины творили суд над Иисусом.

– Нет, – без злобы, без напора, но как-то очень уж осторожно произнес Петр и отвел глаза.

Я бы, наверное, тоже сказал «нет» – глядя на лица евреев и на их руки, судорожно сжимавшие кулаки. Умереть вот так, сразу, здесь – лично я был еще не готов…

Не помню как, но я почти вошел в ворота. Я видел и слышал всё. Двор лежал передо мной как на ладони, благо сторожа стояли за створками и не видели меня, а то, наверное, порубили бы секирами, помня о приказе не допустить осквернения двора первосвященника.

– Речь твоя обличает тебя, – к Петру потянулись евреи с кольями и пиками, говоря: – Не тебя ли мы видел с Ним в саду? Точно ты из них; ибо ты Галилеянин, и наречие твое сходно.

– Не знаю Сего Человека, о Котором говорите⁵⁴³.

Раздался одинокий стук древка копья по мрамору: «тук». И, словно по команде, застучали по плитам колья и копья, нагнетая напряжение. Скрипнули зубы – и вся иудейская масса двинулась к Петру, тесня его в центр двора. Я прикрыл глаза и подался чуть назад, страшась расправы над апостолом.

Раздался возглас: «Бей!»

Я не выдержал и закричал, истошно вопя: «Иа, иа, иа!» – что значило: «Нельзя проливать кровь без суда, тем более во дворе первосвященника накануне Пасхи». Не знаю, поняли ли меня иудеи, но на какой-то момент все замерли, всматриваясь в проем ворот, посреди которых стояло серое ушастое чудовище, грозя войти и осквернить двор Каиафы.

Вдобавок ко всему я поднял хвост крючком, изображая готовность уделать тут всё (от страха, но они-то этого не знали). Я видел, как вытянулись руки слуг и их взгляды, полные мольбы: не входи, не оскверняй, не погуби, не отмоемся…

Но я вошел… и, бодренько процокав к Петру, встал рядом с ним. Где-то там, в доме, был мой Господин, его допрашивали судьи, может, даже били, а я здесь спасал Петра от неправедного гнева иудеев, желавших одного – убить лишь за то, что он один из тех, кто ходил с Учителем.

– Если это твой хамор – забирай и уходи, – сказала та самая женщина, которая первой заварила всю эту кашу. Для евреев не было большей беды, чем дикий осёл, вошедший во двор перед Пасхой. Никто не знал, что он ел накануне, и навозная куча, полная бурлящих квасцов, могла перечеркнуть все старания хозяев по очищению дома.

На плечо мне сел голубь.

– Вот и свиделись, а говорил, не придешь…

– Не по своей воле, – я вспомнил нашу встречу в храме и мой крик: «Не попадись». Не попался, значит…

– Хозяина твоего сейчас выводить будут.

– Откуда узнал?

– Вороны в небе вьются: не к добру, – их надрывное карканье испугало голубя, и он, вспорхнув, заспешил в сторону голубятни.

Петр положил свою ручищу мне на загривок – и мы двинулись в сторону ворот. Евреи расступились, пропуская нас. Не прошли мы и десяти шагов, как истошно закричал петух, разрывая своим фальцетом гнетущую утреннюю тишину. Не знаю, что нас спасло: то ли его крик, отвлекший внимание, то ли раб первосвященника, выскочивший на крыльцо, но толпа, забыв про нас, качнулась в сторону дома, вопя и требуя подробностей.

***

– Выводят! – крикнул Малх, распахивая двойные двери.

Сердце сжалось, превратившись в маленькую усохшую оливку. Я чувствовал, как напрягся Петр. Его рука, способная сбить с ног быка, дрожала, как у ребенка, которого разлучают с родителем.

Первыми из дома на крыльцо и далее по ступеням во двор вышли стражники, потом левиты, священники, старейшины и уже за ними – мой Господин: смиренный, спокойный, уверенный в своей правоте. Шел без гордыни, просто, но с достоинством. Рядом с Ним семенил Каиафа и тряс руками: он словно просил открыть ему некую тайну, истину, сказать что-то такое от чего его душа могла бы успокоиться и в полной мере насладиться приближающимся праздником.

– Заклинаю Тебя Богом живым, – нудил он, – скажи нам, Ты ли Христос, Сын Божий? – голос вибрировал от волнения. Первосвященник знал: судилище не вышло, все обвинения Сей Человек отверг. И ему, Каиафе, это признание было нужно так же, как манна небесная – евреям в пустыне.

Во дворе Господина моего окружила плотная, кипящая толпа. Евреи толкались сами и толкали Его, выкрикивая свидетельства: учил, исцелял, воскрешал, Храм грозился разрушить… Святыню Святынь… Но и даже этого было недостаточно, чтобы отправить человека на смерть.

«Молчи, молчи, ничего не говори, – шептал я, глядя на своего Господина, – нет у них на Тебя ничего, за что можно было бы казнить». По закону только за богохульство полагалась смерть – и то в том случае, если злословящий Бога полностью назовет его Имя. В голове запрыгали сточки из книги Левита: «… и сынам Израилевым скажи: кто будет злословить Бога своего, тот понесет грех свой; и хулитель имени Господня должен умереть⁵⁴⁴…»

Каиафа поднял руку, призывая людей замолчать.

– Последний раз спрашиваю: Ты ли Христос, Сын Благословенного⁵⁴⁵? – желваки играли на скулах, и мне даже показалось, что он сжал кулак, чтобы ударить.

Но, кажется, мой Господин был иного мнения об уготованной Ему судьбе и своём предназначении. Он словно ждал этого вопроса: повернулся к первосвященнику и тихо изрек:

– Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных⁵⁴⁶.

Сказал – и обвел всех взглядом, заглядывая каждому в глаза, а через них – в душу.

На миг над всем Сионом воцарилась тишина.

Каиафа посмотрел на тестя, стоявшего среди членов синедриона с надвинутым на брови талесом. Анна одобрительно кивнул, удовлетворенный услышанным. Уловив его жест, первосвященник обвел взглядом притихших евреев. Его лицо сияло: и слов, сказанных Иисусом, и свидетелей сказанного было достаточно. Каиафа откинул за плечи мешавшие цициты, взялся за ворот ризы – и с треском разодрал её пополам, крича:

– Он богохульствует! На что еще нам свидетели? Вот, теперь вы слышали богохульство Его! – и общий крик стоявших во дворе слился в один протяжный вой: «Повинен смерти! В преторию Его! На крест!»

Плевки, тычки, удары, пощечины посыпались на моего Господина со всех сторон. Его били по лицу, по шее, по голове – жестоко, до крови, кулаками, ребрами ладоней и ладонями наотмашь. И кричали в великой радости: «Прореки нам, Христос, кто ударил Тебя⁵⁴⁷?»

Иудеи, подхватив моего Господина под руки, потащили его в преторию. Я было кинулся за ними, но часть присутствующих отделилась от толпы и, встав стеной, перекрыла улицу, преграждая мне путь. Их позы, взгляды и хищные улыбки не предвещали ничего хорошего.

Я вздохнул и подошел к Петру, стоящему у ограды и истязающему себя ударами в грудь. Петр не плакал – он стонал, словно раненый буйвол, разрывая свою и мою душу причитаниями:

– Сказал Учитель: «Все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь, ибо написано: поражу пастыря, и рассеются овцы стада». Я же упорствовал в вере своей и не соглашался с Ним, говоря: «Если и все соблазнятся о Тебе, я никогда не соблазнюсь». И изрек Господь тогда: «Прежде нежели пропоет петух, трижды отречешься от Меня⁵⁴⁸». А я не верил ему… И никто не верил… И вот случилось: не как мы думали, а как Он сказал…

Я не выдержал и зарыдал – громко, во весь голос. Слезы ручьем хлынули из глаз, застилая от меня разгорающийся за Иорданом восход.

Глава 27. Суд Пилата

От Каиафы повели Иисуса в преторию. Было утро; и они не вошли в преторию, чтобы не оскверниться, но чтобы можно было есть пасху. Пилат вышел к ним и сказал: в чем вы обвиняете Человека Сего? Они сказали ему в ответ: если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе. Пилат сказал им: возьмите Его вы и по закону вашему судите Его. Иудеи сказали ему: нам не позволено предавать смерти никого…

Евангелие от Иоанна, 18:28–31

Префект возлежал на верхней террасе, наблюдая за разводом караула. Он ждал завтрак. Обычно его подавали на час позже, но сегодняшний день сразу пошел не так, и этим наместник был сильно недоволен.

«Странное дело, – думал он, – в Иерусалиме меня прежде никогда не будили петухи». Пилат посмотрел на высокие каменные стены толщиной в десять локтей, надежно оберегавшие покой префекта.

Но сегодня он услышал крикуна.

То ли слух обострился, то ли петух кричал громче обычного, но горластая птица разбудила наместника. Заснуть префект уже не смог. Пришлось встать, умыться и идти в авгурал, чтобы узнать, что ему готовит день грядущий. Жрец, жалуясь на взлетевшие цены, на торговцев, продающих больных птиц, на круговую поруку на рынке, постучал по клетке, в которой лежал красивый белый голубь, и бросил ему щепотку корма. На стук зерен по кормушке воркун⁵⁴⁹ никак не отреагировал, лишь посмотрел на авгура грустными глазами и сунул голову под крыло. Что было дальше, Пилат не знал, так как пришел вестовой с известием о сотне евреев, требовавших рассудить их.

Пилат был недоволен ранним визитом иудеев.

Недоволен сорванной ауспицией и тем, что не узнал, чего ждать от судьбы. Недоволен, что евреи не вошли в преторию и ему самому пришлось тащиться на лифостротон. Недоволен их вечным страхом осквернения. Недоволен снобизмом и заносчивостью иудеев. Недоволен избранностью, которую они себе приписывали. Недоволен их законами, имевшими на каждое разрешение десять запрещений. Недоволен их привычкой ходить толпой, галдеть и ругать Рим. Недоволен молчаливым пленником, которого привели евреи. Недоволен бывшим первосвященником, который крикнул: «Спроси у жены своей, кто Он!» Недоволен, недоволен, недоволен… Сегодня он был недоволен всем.

Одно его порадовало. Тот, Кого привели храмовники, оказался галилеянином.

Пилат навалился на локоть и потянулся к бокалу с вином. Взял, отхлебнул – и, не ставя бокал, откинулся на спинку дивана. «Пусть Антипа возится с ним, мне нет никакого дела до чужеземца», – сия мысль и хорошее вино охладили злобу, которая не покидала префекта с раннего утра.

«Они требовали, чтобы я казнил приведенного ими человека. Пусть сначала скажут, в чем вина Его. И что значат слова «спроси у жены своей?» Префект недолюбливал бывшего первосвященника и всю его родню, но с ним приходилось считаться. Анна был в почете у Ирода, а Ирод был обласкан кесарем…

На юго-западной башне взвился сигнальный вымпел – и тут же запел горн, извещая о подходе некой группы людей. Судя по тревожному, но не боевому сигналу, это была толпа гражданских лиц, настроенных довольно агрессивно.

«Только не первосвященник со своими людьми, – префект еще раз навалился на локоть, ставя бокал на мраморный столик. – Пусть лучше восставшие иудеи решат взять штурмом крепость, чем эта нескончаемая иудейская казуистика».

С террасы он видел сотника, который вошел в крепостную калитку и не спеша пошел через двор в сторону его покоев. Если тот не торопится – значит, дело, с которым пришли просители, может и подождать. Пилат сел на диване, сунул ноги в сандалии. Из-за колонн тут же выскочил раб, упал на колени, ловко опутал мягкими ремешками лодыжки префекта, стянул пряжки и, не вставая, отполз на пару локтей назад. Кончики пальцев чуть шевельнулись, отправляя раба обратно за колонну. Всадник в белой тунике с двумя алыми вертикальными полосами⁵⁵⁰ встал, подошел к перилам и положил на них свои сильные руки.

***

Конница претории была элитой римского гарнизона. И хотя всадников было чуть больше сотни, всего четыре турмы, отряд громко именовали Иерусалимской алой⁵⁵¹ VI Железного легиона. Лонгин имел приказ префекта: в случае необходимости действовать через голову тысяченачальника. Петроний знал об этом, побаивался сотника – и постоянно отправлял Лонгина ловить разбойников, наводнивших Иудею, в надежде, что слепец сгинет где-нибудь в пустыне и хиларх продвинет на его место своего человека. Человек такой был – Рыжий Галл, Руфус, первый декурион, друг и заместитель Лонгина. У Руфуса были кое-какие дела с Петронием, и Галл, как и многие в гарнизоне, пользовался покровительством первого центуриона.

Кроме профессионализма, воинской закалки, чести и долга, хиларх имел грех стяжательства, с которым никак не хотел бороться. Всё, что плохо лежало, сначала исчезало, а потом в виде золотых динариев оседало на дне его сундуков.

Несмотря на кажущую строгость, Петроний редко вымещал свой гнев на подчиненных. С одними он спал, с другими играл в кости, с третьими проворачивал различные махинации, включая кражу скота, подделку монеты и содержание притонов разврата. Почти все в римском гарнизоне Иерусалима были как-то повязаны с центурионом, пользовались его защитой и набивали карманы в силу своих способностей.

Все, кроме сотника.

Вот и сегодня, третьего апреля, в девятнадцатый⁵⁵² год правления императора Тиберия, в день перед иудейским праздником, Петроний назначил Лонгина дежурным офицером – автоматически определяя его ответственным за всё, что произойдет в Иерусалиме.

Предпраздничные дни всегда считались проблемными: кражи, ограбления, драки, насилия и даже убийства случались тем чаще, чем больше приходило паломников, за которыми неотступно следовали тёмные личности.

Дежурный офицер нёс ответственность за порядок на Храмовой горе, за улицы города, за предместья города, за купальни в городе и за городом, за рынки, площади и за стоянки паломников – короче, за все места массового скопления евреев. Даже за Голгофу, возле которой сегодня была намечена казнь разбойников. В обязанности дежурного офицера входила не только охрана города от беспорядков, но и сопровождение приговоренных до Голгофы, а также охрана места распятия и самих казнённых от попыток родственников снять несчастных или хотя бы облегчить их участь.

***

Лонгин вышел на террасу. Увидев широкую спину префекта, вскинул правую руку в приветствии и, чеканя каждое слово, проговорил:

– Сотник Лонгин приветствует эквита⁵⁵³ Понтия Пилата, префекта Иудеи, наместника Цезаря.

Пилат повернулся к Лонгину.

– Префект Иудеи приветствует сотника Лонгина.

Сотник стукнул себя в грудь кулаком, вытащил из-за пояса письмо и, выкинув руку, протянул свернутый в трубочку пергамент.

– От Ирода Антипы, принес и передал первосвященник.

Понтий Пилат принял письмо и не спеша раскатал его. Корявым почерком по-латыни была написана всего одна фраза: «Voluntas populi suprema lex⁵⁵⁴». Танцующие буквы позабавили, но текст разозлил Пилата.

– Как смеет тетрарх советовать тому, кого именуют тенью кесаря! – префект отбросил пергамент в сторону – и он с треском скрутился в трубочку, не успев коснуться пола. – Иди и скажи: я приду к ним.

Лонгин развернулся и спустился с террасы. Не дожидаясь команды, из-за колонны скользнул раб, держа на вытянутых руках сложенную втрое белоснежную тогу, имевшую в ширину пять, а в длину – двенадцать локтей.

Пилат расставил руки, и раб принялся плавно двигаться вокруг префекта, заворачивая хозяина полосами ткани, словно мумию.

На террасу поднялась Клавдия. Изящная, в легкой, шевелящейся на ветру столе, подхваченной под грудью плетеным ремешком в виде змейки, и в прозрачной накидке, прикрывающей волосы, жена префекта казалась прекрасной нимфой, занесенной злым роком в мрачную преторию, где не радует даже утренняя заря.

– Я приветствую моего мужа Понтия Пилата!

Вместо ответа префект, занятый возложением на себя тоги, произнес:

– Скажи мне, Клавдия, что значит: «Спроси у жены своей»?

– О чем ты, милый? – она уже знала, что бывший первосвященник донес на неё Пилату, обвинив в симпатии к Иисусу Назарянину: об этом её предупредил Квинт, слышавший утренний разговор. Но вот откуда об этом узнал старик? Это надо было выяснить.

– О Пророке, которого привели первосвященники, – одевание в тогу было закончено. Префект самолично поправил складки на груди, расправляя их, и повернулся к жене. – Так что ты ответишь мне?

– Не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него⁵⁵⁵.

– И всё? – Пилат был раздосадован такой незначительной, как ему казалось, мелочью.

***

Кузнец сбил зубилом заклепки и, отогнув металлические уши, вынул звено цепи. Потом растянул кольцо и отвел в сторону, освобождая шею.

Рах хотел было подняться, но властная рука, покрытая рыжими волосами, не дала ему встать. От толчка разбойник упал на соломенную подстилку.

– Пить… дайте пить, – прошептал разбойник.

Сил не было, да и откуда им взяться…

За всё время, что он здесь провел, кормили его два раза: в первый день и еще как-то… Каменный мешок не имел окон, к узнику никто не входил, не кормил, не поил и не перевязывал раны, которые начали гноиться, источая дурной запах. Фекалии, оставшиеся от прежней, хорошей жизни, он убирал сам, сгребая их куском соломы в желоб, по которому иногда текла вонючая жидкость, пахнущая мочой и кислятиной.

«Ты смертник, – сказал сам себе Рах и смирился. – Достойная плата за красивую жизнь».

– Накормите его в честь праздника, – Руфус отошел в сторону, брезгливо вытирая пальцы о край платка, торчащего из-за пояса.

– Какой праздник? – Рах приподнял голову, разглядывая офицера. От одиночества и нескончаемой темноты разбойник потерял счет дням.

– Пасха.

– Суббота Господня.

– Что ты сказал?

– Грустный праздник, говорю.

– А по мне так самое веселье, – бросил кузнец, сматывая цепь. – Есть повод выпить и посмотреть, как вас поднимут на крестах. Не так ли, еврей?

Солдаты заулыбались в предвкушении зрелища, которого им не хватало в Иерусалиме – городе, где были запрещены гладиаторские бои, театры, скачки и прочие постановочные развлечения.

– Называй меня как хочешь, хоть собакой, мне всё одно, – Рах помолчал и добавил: – Сегодня я пойду в Геином, вот мой удел.

– А ты смелый, – Руфус отошел к двери, где гуляли сквозняки и не так воняло. – Эй, Маркус, дай ему двойную порцию: пусть набьет свое чрево перед смертью.

Свет факелов колыхнулся: солдаты расступились, пропуская к узнику тюремщика с деревянным ведром, наполненным ячменной кашей, в которой плавал перепачканный половник. Маркус зачерпнул половником и, не думая, вывалил содержимое на пол, тем самым унижая и оскорбляя иудея. Есть с нечистого пола, как животное, при гоях, было недопустимо с точки зрения иудейской морали, закона, и исключительности еврейского народа.

Но что-то сломалось в разбойнике.

Душа просила покаяния и, не найдя его, хотела взамен уничижения. Рах опустился на колени и стал лакать растекшуюся по полу ячменную жижу. Раздался кашель легионера, потом еще и еще: рвотный рефлекс заставил всех выскочить в коридор, зажимая рты ладонями. Последним вышел Руфус, прижимая к лицу платок, пропитанный отваром ароматных трав.

– Как доест – выводи, – сказал декурион десятнику и направился к следующей камере, где содержался второй узник. Трое легионеров остались с десятником возле камеры Раха, трое пошли за офицером, освещая факелами своды претории. Туда же двинулись тюремщик с ведром и половником и кузнец с молотком и зубилом.

Рах слышал, как громыхнул засов на двери в соседней камере, как закричал Гестас, напуганный факелами, как загоготали римляне, разглядывая забившегося в угол разбойника, как звенела цепь, лязгало зубило и стучал черпак по полу. Он слышал голос Гестаса: «Жри это сам, нечестивый!» Слышал удар, хруст костей и дикий крик боли. Слышал, как выволокли двоюродного брата, как потащили по коридору и как он кричал:

– Рах, где ты? Ты слышишь меня? Сегодня наш последний день на земле. А завтра я буду обличать тебя перед Богом, Господом нашим. И ты восстанешь на собрание нечестивых, а я – на собрание праведных. Таков твой удел – позор вечной мерзости⁵⁵⁶. Запомни это на всю оставшуюся жизнь!

– Друг мой, брат мой Гестас, если ты войдешь в собрание праведников, я буду только счастлив, что спас тебя, – пробормотал Рах и встал, вытирая рукой заляпанное лицо. Свет трех колышущихся факелов ждал его в коридоре. Узник, на последок, обвел взглядом камеру и прошептал: – Господи, не оставь меня, укрепи меня, и если можешь – прости меня, недостойного.

***

Привратник распахнул кованую калитку, пропуская Пилата. За узким проходом в стене открывался выход на кружевной мостик, соединяющий две горы, Бецесту и Акру, между которыми пролегала северная оконечность Тиропеоновой долины. Мостик от претории вел сразу на лифостротон – каменный помост, западная сторона которого опиралась на городскую площадь, а восточная – на склон Акры. Высота помоста в самой низкой части достигала четырех локтей, что не позволяло иудеям залезть на него, но с помощью лестниц это было легко сделать, и сотник не пренебрег безопасностью, расставив по периметру лифостротона легионеров.

Два сингулария принесли кресло, поставили его недалеко от края помоста и встали по бокам, положив руки на рукоятки мечей. Лучники вышли на стены, выстроившись цепочкой возле бойниц. Не обращая внимания на телохранителей, лучников и легионеров, стоящих в боевом напряжении, Пилат в сопровождении Лонгина дошел до края помоста и встал, осматривая собравшихся.

Он искал пастуха.

Префект долго вглядывался в шевелящуюся толпу. Наконец нашел и успокоился. Пастух стоял недалеко от первосвященника – в овечьей шкуре, молитвенном талесе и с посохом.

С каждым лучом солнца толпа разрасталась, словно подходившее тесто. Со всех улиц и переулков сплошным потоком текли люди, вливаясь на площадь и прилипая к спинам уже стоящих. Не зная подробностей, деталей и сути происходящего, вновь пришедшие требовали разъяснений, зачем собрались, и от этого над площадью висел невероятный гомон.

Глашатаи первосвященника сделали свое дело. Пока тот вел Иисуса от Пилата к Антипе и обратно к Пилату, тысячи левитов обежали весь город и его окрестности, призывая народ на габбаху, где будет вынесен приговор Иисусу Назарянину.

Толпа шумела, наседая на передних.

Сотни левитов, взявшись за руки, с трудом сдерживали народные массы, чтобы те не прижали первосвященника вместе с тестем и почти всем синедрионом к каменному помосту и «первые из первых» не кончили бы свою жизнь таким постыдным образом. Палки храмовников то и дело взлетали вверх, с треском опускаясь на спины самых нетерпеливых. Со всех сторон неслись крики, обличая Назарянина: «Он развращает народ наш и запрещает давать подать кесарю⁵⁵⁷…».

Префект не торопился начинать судилище, наслаждаясь страданиями иудеев, измученных толчеей, духотой и неопределенностью. Взгляд префекта скользил поверх голов. Он не запоминал лиц: они были ему не нужны, безразличны, противны, неприятны – все без исключения.

Хотя нет! Одно лицо было не таким…

Взгляд Пилата вернулся к стоящему прямо перед ним, у его ног, галилеянину, удерживаемому за руки двумя храмовниками. Человек в порванном хитоне шевелил припухшими губами, время от времени поднимая свой взор к небу. «Он молится своему Богу», – подумал префект, поднял руку и произнес:

– Я, всадник Понтий Пилат, пятый префект Иудеи, глаза и уши Божественного Цезаря, клянусь быть справедливым во имя спокойствия вверенной мне провинции, а также во имя могущества и величия Рима, – рука легла на сердце и, скользнув вниз, упала вдоль бедра. – Пусть поднимется Тот, кого обвиняет первосвященник.

– Весь народ его обвиняет, – крикнул раздосадованный словами префекта Каиафа.

– Он богохульник! – прошипел Анна и дружный возглас левитов, стоявших рядом с ав-бейт-дином накрыл площадь: «Суди Его! Распни Его!»

Легионеры опустили лестницу, поджидая галилеянина. Пока Иисус поднимался на лифостротон, Пилат подошел к креслу, сел в него, поставил локоть на подлокотник и, приняв позу мыслителя, задумался. Было то, что сильно беспокоило префекта. Если галилеянин не виновен – Его придется отпустить. Но есть еще Варавва, которого тоже следовало отпустить, чтобы не попасться на крючок к Ироду Антипе. Разбойник и богохульник, и между ними Пилат должен был сделать выбор, кого казнить, а кого помиловать.

Распять разбойника, поднявшего руку на тень императора – значит, преподнести урок иудеям. Но, как человек чести, он должен будет отдать Ироду солдата. У Антипы были связи при дворе, и участь префекта будет решена в тот же день, как только Тиберий получит письмо. Повторить судьбу Сеяна он не хотел. «Думай, думай, – твердил сам себе Пилат, – ты не имеешь права оступиться. Назарянин – невинный агнец, обличаемый фарисеями и книжниками за то, что не такой, как они. Что даст мне его освобождение?»

Да ничего.

Освобождение же Вараввы развязывало Пилату руки. Префект всегда мог сказать Антипе, что иудей, который обличал солдата, первым крикнул имя разбойника, а следовательно, это некая интрижка, устроенная Иродом, чтобы дискриминировать Рим.

А Варавву он найдет…

Наместник потер лоб, стараясь привести мысли в порядок. И тут он понял, что ничем не рискует. Первосвященники от своего не отступятся – не за этим они привели к нему галилеянина. И если они настоят на казни – а они настоят, – он с чистой совестью умоет руки…

– Ты Царь Иудейский? – наконец-то вымолвил префект, глядя на стоящего перед ним человека, чем привел толпу в неописуемый ужас.

– Ты говоришь⁵⁵⁸, – произнес Иисус. Его слова утонули во всеобщем вопле, но Пилат услышал их.

«Царь да царь, мне-то что? Он же не царь Рима – Царь Иудеи. Да и мало ли блажных в этой пыльной, богами забытой стране?..» – префект поднял руку, призывая к молчанию.

– Я не нахожу никакой вины в этом человеке, – сказал он, дразня иудеев.

Со всех сторон посыпались обвинения. Восковые таблички, собранные Анной, пришлись как раз кстати: розданные левитам, они были зачитаны и сложены на краю габбахи, образовав вал длиной в пять локтей и высотой в локоть.

Это была гора, способная похоронить кого угодно.

– Ты ничего не отвечаешь? Видишь, как много против Тебя обвинений⁵⁵⁹, – Пилат поводил в воздухе рукой. Хотел встать, но передумал.

Иисус молчал. Зачем бежать от того, ради чего Он пришел? Да и что говорить? Всё уже сказано. Три года ходил, учил, просвещал, наставлял. Не все зёрна взошли: одни упали на камни, другие в тернии, а третьи склевали вороны – те самые, что плотной стеной обступали помост.

– Хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? – Пилат сделал ставку, зная, что выиграет.

– Отпусти не Его, но Варавву, – голос был тонким и визгливым. Он не принадлежал пастуху. Тогда кому? Пилат дернулся и резко поднялся, желая успеть узреть крикуна. Но было поздно. Он не увидел, кто кричал, зато его видел Квинт – десятник верных сингулариев. Подошел и указал на иудея в войлочной шапке и шерстяной аболле алого цвета.

Толпа дрогнула от услышанного – и в высь вознесся требовательный вопль: «Варавву! Отпусти нам Варавву!». И тут же дружные и сильные голоса подхватили: «Распни Христа! Распни Его!»

Префект сопротивлялся недолго. Три раза спросил: «Отпустить вам Царя Иудейского?» – и три раза услышал: «Отпусти нам Варавву».

– Да будет так, – Пилат повернулся к Лонгину, всё это время невидимо стоявшему за спиной префекта. – Пусть принесут кувшин с водой⁵⁶⁰, – распорядился префект, глядя на ликующую толпу иудеев. – И приведи Варавву.

***

Разбойники сидели во дворе, в тени навеса, тянувшегося вдоль конюшни. Здесь же бродили два легионера, назначенные охранять приговоренных. Все ждали, когда привезут кресты – орудия казни.

Смертникам принесли воды – столько, сколько просили. Кинули тряпки вытереть раны и грязь с лица и рук. Дали лепешек и разбавленного вина. Их никто не гнал, не торопил, не пинал. Сегодня был их день: последний день перед казнью, когда можно всё, за исключением побега.

Они не ругались – не было сил. Гестас дремал, привалившись к столбу, а Рах сидел молча, наслаждаясь последними часами жизни.

Мимо них быстрым шагом прошел легионер, неся кувшин с водой и полотенце. Рах проследил за ним взглядом. Солдат стукнул ногой в калитку и замер. Дождался, когда привратник откроет, и исчез в узком тоннеле крепостной стены. Калитка лязгнула, закрывая выход на лифостротон, и тут же послышался противный визг решетки, ведущей в подземелье.

Рах повернул голову – и обомлел. В темном проеме стоял человек без головы. В глубине казематов послышался звон цепей, возня – и чья-то рука толкнула безголового в спину. Тот не удержался и вывалился во двор претории. И только на свету разбойник понял, что у человека на голове был мешок.

– Друг, как зовут тебя? – крикнул Рах, за что получил древком копья по спине.

– Варавва! Запомни мое имя… И расскажи всем, как я умер.

– Я тоже сегодня умру, – сказал разбойник и посмотрел на легионера. Тот ухмыльнулся и отошел в сторону.

– Мы все умрем, – Варавва закашлялся и сел. – Какой сегодня день, брат?

– Опресночный⁵⁶¹.

– Слава Богу, я умру перед Пасхой.

– Заткнись, – Маркус наклонился и сдернул мешок с головы Вараввы.

Каменотес не ожидал этого и не успел зажмуриться. Но свет, как того боялся Варавва, не лишил его зрения. Солнце еще не взошло нал стеной, падая косыми лучами во двор претории. Всё расплылось, превратившись в мутные грязные пятна: башни, стены, люди, – но лишь на некоторое время.

– Умрут только они и галилеянин. Ты прощен и свободен, – чудовище в забрызганном кровью переднике подхватило Варавву под руку, заставляя подняться. – И благодари префекта за милосердие и доброту.

«Умрут они и галилеянин», – Рах нахмурился, услышав фразу, брошенную палачом. Значит, Его всё-таки схватили… разбойник помолчал и прошептал: – Господи, прости их, ибо не ведают, что творят.

Глава 28. Дорога скорби

А воины отвели Его внутрь двора, то есть в преторию, и собрали весь полк, и одели Его в багряницу, и, сплетши терновый венец, возложили на Него; и начали приветствовать Его: радуйся, Царь Иудейский! И били Его по голове тростью, и плевали на Него, и, становясь на колени, кланялись Ему. Когда же насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, одели Его в собственные одежды Его и повели Его, чтобы распять Его.

Евангелие от Марка, 15:16–20

Я был во дворе у Иосифа, отца Иова, когда приехали римляне.

В тот самый момент, когда на храмовой горе сган сказал мэмуну⁵⁶²: «Выйди и посмотри с самого высокого места в храме, настало ли время шхиты⁵⁶³», в переулок въехали двое конных и четверо легионеров на большой армейской повозке, запряженной двумя волами. Рядом с ними, держась за повозку, шлепал босоногий переводчик – из эллинов. В тот самый момент, когда вернулся мамун, говоря: «Осветилась вся восточная сторона», – солдаты остановились возле ворот.

Всадники остались за забором.

Сидя на лошадях, они взирали на происходящее с высоты своего положения. Их задача была охранять – вот они и охраняли. Пехота же, спрыгнув с телеги, зашла во двор. Переговорив через переводчика с хозяином, старший осмотрел товар, остался доволен увиденным и протянул Иосифу мешочек с монетами. Дождался, пока плотник пересчитает сикли, и только после этого дал команду на погрузку.

Пока таскали обычные кресты, Иосиф молчал, не проявляя никакого волнения, но стоило римлянам зайти под орех, за главным крестом, как он разволновался.

– Осторожней, не зацепите, – Иосиф расставил руки, пытаясь защитить свое любимое детище. – Представьте, что крест – его невеста, а он – жених, – бормотал плотник на ухо эллину. – Он столько выстрадал, этот несчастный человек!

– Что он сказал? – у тарганума спросил старший, сверля Иосифа тяжелым, недружелюбным взглядом. Услышав ответ, десятник разговорился. – Не знаю, что выстрадал галилеянин, но знаю точно, что Его сильно невзлюбили иудеи.

– Какой галилеянин? Он иудей, – сказал с жаром плотник, думая, что речь идет о Варавве.

– Иудей так иудей… – старший не стал спорить: он не был силен в этносах Палестины и мог запросто перепутать самаритянина с финикийцем, а иудея с египтянином. – По мне так хоть все друг друга перевешайте.

Иосиф не обиделся: он был добрым и богобоязненным человеком и всего лишь спросил, подойдя поближе к солдатам:

– Зачем ты сказал: «Друг друга перевешайте»? Разве иудей иудею враг? Разве не префект приговорил Варавву к смерти? – хозяин дома подождал пока переводчик все объяснит римлянину, и одобрительно кивнул, словно понимая, что тот сказал.

– Переведи ему, – легионер толкнул успевшего задремать эллина, – и скажи, что он амгарец, – старший знал несколько ругательных еврейских слов и не гнушался их вставлять по делу и без дела. – Префект освободил каменотеса. Пусть запомнит это и передаст остальным. На крест сегодня пойдет Христос из Галилеи, которого на смерть преда́ли⁵⁶⁴ его же первосвященники.

Его слова были подобны «скорпиону⁵⁶⁵», рассекающему плоть до костей. Меня словно распороли надвое. Ноги от услышанного обмякли, и если бы не Иов, стоявший рядом, я бы, наверное, упал и околел. Он успел подхватить меня под шею, довел до поилки и, ткнув мордой в бочку с водой, сказал: «Попей, полегчает».

Попил. Полегчало, но ненадолго…

Мне нужно было время, чтобы опомниться: сказывалась слабость в ногах и пустота в душе. Пока я приходил в себя, римляне погрузили кресты и уехали, Иов с отцом ушли к претории, жена плотника бродила с веником, выискивая квасцы, а Арона послали в Вифанию с известием.

***

Весть, которую принес Арон, сын Иосифа, брат Иова, всколыхнула всех.

Мальчик вбежал во двор и кинулся в дом, ища Марию из Магдалы: он только её и знал – запомнил с того дня, как она перехватила его на улице и с хамором отправила к Саре.

– Мария, Мария! – звал он, – Выходи скорей, беда!

Вместе с Марией выбежала вся женская половина и Симон, привлеченный детским всхлипыванием и криком.

– Что случилось, бар-оншин? Опять римляне пришли в дом к твоему отцу? – Мария присела на корточки, стирая пальцами, с его щек, капли слез и грязного пота.

– Хуже, марта!

– Не зови меня так, я не госпожа тебе.

– Прости меня, Мария.

– Говори же!

– Его казнят! Сегодня…

Тяжелый, рвущий душу плач накрыл двор Симона Прокаженного и покатился по деревне, переходя от дома к дому, от двора ко двору. Не собираясь, не обуваясь⁵⁶⁶, бросив все дела, лишь накрыв головы черными покрывалами, женщины вышли и пошли в Иерусалим, чтобы успеть к часу, когда Господа возведут на Голгофу.

***

В той части Иерусалима, возле Рыбных ворот, в квартале плотников и кузнецов, где находился дом Иова, было тихо и спокойно. Праздник уже приблизился, и всякая работа была прекращена. Никто не стучал по наковальне, не рубил и не пилил бревна. Стояла невероятная тишина, время от времени прерываемая только скрипом калитки, плеском воды, сливаемой в бочки, и тарахтением крупорушки.

Я стоял возле забора, повесив уши, и думал: «Как такое могло произойти? Куда бежать? Где искать утешение?». Земля качалась передо мной, а на иссушенные, покрытые пылью листья иссопа падали крупные капли слез.

Неожиданный гром, вой и звон буквально подбросили меня, сбив сердечный ритм со стабильного на неравномерный. Я, грешным делом, подумал, что разверзлись небеса и легион ангелов спустился с небес, чтобы спасти моего Господина.

Но, увы, я ошибся. А жаль!

Невероятный шум, вбивающий гвозди внутрь головы, издавали левиты – идущие по улице, дующие в свои изогнутые шофары, ритмично ударяющие в кимвалы и радостно, нараспев, призывающие народ на Голгофу.

Я должен его увидеть! Хотя бы в последний раз!..

Недолго думая, толкнул грудью калитку и вышел прямо в гущу храмовников. Наверное, мой вид был ужасен: горящие глаза, шерсть дыбом и злобный оскал внушили им такой ужас, что они расступились, пропуская меня. Я степенно прошел мимо них, слыша за своей спиной: «Не хамор ли это Христа? Точно, он… Да нет, того в преторию отвели вместе с Хозяином».

Не обращая внимания на слова и на палки в руках, я ускорил шаг, переходя на мелкую рысь. Пробежал пару улиц – и, выскочив недалеко от претории, уткнулся в спины людей.

Это была стена, непреодолимая и необоримая. Стена из спрессованных человеческих тел, за которой я ничего не видел, но зато всё слышал.

Ждать пришлось недолго – четверть часа, не больше…

«Идут! Идут!» – послышались радостные крики – и гул голосов покатился по улице, нарастая с каждым шагом. Их было трое – приговоренных к смерти, но лично я слышал только то, что хотел слышать.

Над улицей взлетал и затихал пронзительный голос глашатая: «Иисус, сын Иосифа из Назарета, идет на казнь за то, что богохульствовал, не велел давать подать кесарю, лечил, исцелял и воскрешал силой князя бесовского. И судьи синедриона, и весь народ Израиля тому свидетели. Всякий, кто знает для него оправдание, пусть придет и приведет свой довод».

Мой Господин был где-то там – между этой стеной и второй, стоящей с другой стороны улицы. Он шел по живому коридору, наполненном радостью о свершившемся возмездии: за богохульство, за обман и за то, что не Мессия. «Стена» бросала в Него камни, швыряла под ноги пропитанное гноем тряпье, плевала вслед, посыпая сорной травой Его предсмертный путь.

Всё не так, как в первый день, всё наоборот…

Я отчетливо услышал: «Прореки, кто ударил тебя!» – и тут же смех – противный и злой. Я знал эту веселую еврейскую игру, когда человек стоит спиной к игрокам, а те бьют по плечам, по шее, по затылку с криком: «Угадай, кто из нас?»

Я шел вдоль «стены» в надежде, что разрыв в толпе позволит мне увидеть своего Господина. От осознания, что я не могу ему помочь, меня одолела невероятная скорбь: мне почему-то стало казаться, что я никогда Его больше не увижу.

Но я увидел… Увидел, когда Он упал.

«Упал! Упал!» – пронесся ликующий крик, раздался смех, и со всех сторон посыпались шуточки: – «Кто поможет Царю подняться, тому полцарства», «И крест деревянный впридачу», «Ищи дурака», – и снова смех – противный и злобный.

Толпа качнулась, разрывая «стену» и открывая часть улицы.

Я увидел моего Господина – избитого, окровавленного. Из-под тернового венка, насаженного на голову так, что шипы наполовину вошли в кожу, сочилась кровь, покрывая лицо сплошной бордовой сеткой. Его белые одежды стали грязными и порванными. Господина моего били – сначала стоя, потом свалив на землю. Поливали водой, поднимали – и снова били: кулаками, ногами, древками копий и флаграми, от которых кожа сползала лоскутами. Били за то, что не кричал и не просил пощады; за то, что был предан народом своим и отдан язычникам на поругание; за то, что молчал на суде, когда обвиняли Его; за то, что не отвечал легионерам, когда допытывались у Него. Били за доброту, за щедрость, за любовь! Били за всё, что противно злу. И за то, что не такой, как все…

Он стоял на одном колене, пытаясь подняться под тяжестью креста. Того самого креста, что я смастерил. Не сам, конечно, в переносном смысле, но я имел к нему не меньшее отношение, чем Иов и его отец. Я не махал топором, но я следил за чистотой теса, прямотой линий, и это я сказал про Кедрон и торчащие из воды сваи.

Господин мой, прости меня! Я не знал…

Разве я посмел бы сделать для тебя крест? Я посмотрел на своего Хозяина и тихо, почти беззвучно сказал: «Иа». Без всякой надежды, что в гуле голосов Он услышит моё «прости». Но Он услышал. Повернулся, посмотрел на меня своими добрыми, немного грустными глазами и, кажется, прошептал: «Не грусти. Мы еще встретимся с тобой, Хамарин».

Среди толпы – как мне казалось, бессердечной – раздался плач, переходящий в рыдание. Сначала заплакала одна женщина, потом еще одна и еще: завыли, запричитали, словно по покойнику. Сердце мое смягчилось, и я уже не мог думать, что весь народ предал Его.

Мой Господин посмотрел на плакальщиц, разлепил ссохшиеся от крови губы и прошептал:

– Дщери Иерусалимские! Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших, ибо приходят дни, в которые скажут: «Блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы непитавшие!» Тогда начнут говорить горам: «Падите на нас!» – и холмам: «Покройте нас!» Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет⁵⁶⁷?

– Вставай, – бич опоясал Его спину.

Тело вздрогнуло, но дух был силен. Мой Господин молчал – не кричал и не звал на помощь, только молился, стараясь поднять крест. Солдат замахнулся еще раз, но сотник, свесившись с лошади, перехватил руку.

– Он не поднимется… Найди кого-нибудь, кто поможет ему, – Лонгин кивнул в сторону «стены». Толпа в ужасе качнулась. Всякий стоящий вдоль дороги готов был провалиться, исчезнуть, сбежать, спрятаться – лишь бы не помогать осужденному нести крест Его, а заодно – чтобы не оскверниться и не быть причисленным к доброжелателям галилеянина.

– Ты! – легионер показал на рослого человека с мотыгой, в овечьем аббасе и молитвенной накидке на голове. – Подойди.

Человек попытался возроптать, даже попятился, вжимаясь спиной в «стену», но толпа с радостью вытолкнула огородника из своих рядов, ликуя, что нашлась жертва и участь осквернения миновала.

– Имя? – легионер ткнул пастуха в грудь рукояткой хлыста.

– Симон из Кирены⁵⁶⁸.

– Помоги Ему, – солдат поднял плеть, давая понять, какое наказание ждет пастуха в случае отказа.

Я видел, как еврей скинул с себя талес и аббас, аккуратно свернул нехитрые пожитки, и вместе с мотыгой, протянул соседу. Оставшись в залатанной тунике кирениянин⁵⁶⁹ подлез под крест, в районе перекладины, обхватил брус, держа руки над головой, и поднялся. Крест балансировал у него на спине, раскачиваясь и монотонно ударяя хвостовой частью по камням: «тук, тук, тук», – словно кто-то забивал гвозди. Симон подождал, пока поднимется галилеянин, встанет рядом, обхватит разбитыми руками дерево… и только после этого пошел – не спеша, стараясь попадать в шаг с Тем, кому еще недавно люди с радостью стелили под ноги свои одежды.

Как я хотел быть на месте этого несчастного земледельца!

«Почему несчастного? – внутренний голос воспротивился такой формулировке. – Может, он счастлив, и это его крест, который он понесет по жизни?»

***

Около третьего часа процессия добралась до Судных ворот. Первым в них прошел глашатай; за ним – три коэна с кадильницами; потом левиты с дощечками, перечисляющими грехи каждого из осужденных; следом ученые-книжники и фарисеи – по одному от каждого колена Израиля; за законниками брели осужденные, каждый со своей ношей; за осужденными шли соглядатаи с флажками, следом нестройным шагом топали легионеры и тарахтела повозка с лестницей и прочим инструментом. На повозке рядом с кучером сидел палач из претории в забрызганном кровью переднике. Последним под своды башни въехал Лонгин в окружении декурионов и всадников первой турмы.

Как только хвосты лошадей миновали притвор, в ворота потянулись зеваки, следовавшие за процессией от самой Антонии. Вошли – и пожалели, что пришли так поздно. Склоны гор, крепостные стены и башни были усыпаны людьми, – теми, кто решил, что главное действие будет разворачиваться здесь, на Голгофе, а не на улицах Акры. Казалось, весь Иерусалим пришел, чтобы лично лицезреть чудо: как пророк сойдет с креста и вознесется на небо.

Увидеть и уверовать – вот чего все хотели.

Словно щепка, гонимая ветром по реке, я втек и вытек из ворот, не сопротивляясь и не ропща. «Куда выкинет волной – там и встану», – думал я, перебирая ногами.

– Стой, Хамарин! – чья-то рука схватила меня за уши и потянула вверх, на груду камней, подпирающих стену. – Давай залезай, отсюда хорошо видно, как воссядет Господин твой, Господь мой, одесную Отца Своего, – по голосу это была Мария, а по виду – старуха. Но это была она – молодой рыбачка из Магдалы, поседевшая за одну ночь.

Мария присела рядом, обнимая меня за шею.

– Давай споем с тобой.

– А что? – от её предложения я аж опешил, считая его неуместным и, как мне показалось, несвоевременным.

– Помнишь, как пел Давид, перебирая струны псалтиря⁵⁷⁰: «…из чрева прежде денницы⁵⁷¹ подобно росе рождение Твое. Клялся Господь и не раскается: Ты священник вовек по чину Мелхиседека⁵⁷². Господь одесную Тебя. Он в день гнева Своего поразит царей; совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной. Из потока на пути будет пить, и потому вознесет главу⁵⁷³».

И тут я понял смысл псалма.

Воистину Господин мой явился в мир – словно освежающая роса; отслужил службу – как царь правды⁵⁷⁴; и из потока испил – взойдя на крест, сделанный из деревьев, выловленных в Кедроне.

А может, мой Господин и на самом деле пил по пути, когда вели его из Гефсиманского сада. Я же не видел. «А кто видел – не скажет», – почему-то я подумал про Иуду.

Голос, молодой и звонкий, вознесся ввысь.

– «Слава Ливана придет к тебе, кипарис и певг и вместе кедр, чтобы украсить место святилища Моего, и Я прославлю подножие ног Моих⁵⁷⁵», – к нам подошел Иов и встал рядом.

Я чувствовал, что он готов был разрыдаться и, чтобы хоть как-то сдержаться, цитировал пророков, предсказавших сегодняшний день.

– Скажи, Хамарин, не из вечного ли дерева⁵⁷⁶ был сделан мост, пред которым преклонила колени царица Савская⁵⁷⁷, навещая царя Соломона? Не в поток ли он был низвергнут, когда возводили новый, каменный мост? Не из потока ли мы выудили бревна, служившие прежде опорами моста, и не из трех ли сортов дерева мы смастерили крест?

Я молчал, не сводя взгляда с креста, который нес мой Господин.

– Молчишь? Молчи, Хамарин, молчи… Всё уже сказано и написано, надо только научиться читать между строк, видеть и понимать то, что нам говорили древние.

– И принимать с верой, а не умствовать, – буркнул я, издав, по своему обыкновению, протяжное «Иааа».

– Это ты правильно сказал, – Мария погладила меня между ушей.

Наверное, наш разговор удивил иудеев, стоящих вдоль стены. Они с туповатым недоумением смотрели на Марию, на Иова – и не понимали, кто тут сошел с ума: они или эти двое – разговаривающие с ослом.

Глава 29. День, который так и не наступил

Был час третий, и распяли Его. И была надпись вины Его: Царь Иудейский. С Ним распяли двух разбойников, одного по правую, а другого по левую сторону Его. И сбылось слово Писания: и к злодеям причтен. Проходящие злословили Его, кивая головами своими и говоря: э! разрушающий храм и в три дня созидающий! спаси Себя Самого и сойди со креста. Подобно и первосвященники с книжниками, насмехаясь, говорили друг другу: других спасал, а Себя не может спасти. Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем. И распятые с Ним поносили Его. В шестом же часу настала тьма по всей земле и продолжалась до часа девятого.

Евангелие от Марка, 15:25–33

Апостолы, прибежав от дома Марка, встали кучкой рядом с пришедшими из Вифании: Марией – мамой Иисуса, сестрой её, Марией Клеоповой, Марией Заведеевой, Марией Иаковлевой – матерью Иакова Алфеева, Марией из Магдалы, Иоанной женой Хузы, Саломией, Сарой и её мужем горшечником, Лазарем с сестрами, Симоном Прокаженным и многими другими – и эллинами, и иудеями, уверовавшими и не отходившими от Учителя ни на шаг. Тут же были Мария – мама Марка, Иов с отцом и братом и ученики Гамалиила – Асаф и Ярон. Сам же рабби-хахам, закутавшись в темную невзрачную пенулу, наблюдал за всем происходящим инкогнито, стоя за спиной своих учеников. Невольно получилось так, что все ходившие с Иисусом оказались рядом: все, кроме Иуды.

Пока осужденные спускались от Судных ворот к подножию Голгофы, пока легионеры выстраивались цепью, окружая гору, пока на вершине землекопы рыли ямы-лунки для крестов, время словно остановилось. Солнце зависло над вершиной Масличной горы, не желая двигаться с места.

Иоанн повернулся к апостолам:

– Вспомнил я, что говорил Учитель на праздник обновления⁵⁷⁸: «Я есмь пастырь добрый; и знаю Моих, и Мои знают Меня. Как Отец знает Меня, так и Я знаю Отца; и жизнь Мою полагаю за овец. Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь⁵⁷⁹», – Иоанн перевел дух и продолжил. – Он пастырь добрый, любящий и полагающий жизнь за нас – за овец Своих.

– Еще в Галилее Он предсказал, что Сын Человеческий предан будет в руки человеческие, и убьют Его, и по убиении в третий день воскреснет, – Марк скинул талес, подставляя голову неожиданно возникшему ветерку, прилетевшему откуда-то издалека – возможно, даже с тех самых холмов, где он слышал эти слова.

– А шестого дня, когда въезжал Он в Иерусалим, говорил, что предадут Его язычникам, и поругаются над Ним, и оскорбят Его, и оплюют Его, и будут бить, и убьют Его: и в третий день воскреснет⁵⁸⁰, – Лука пристально смотрел на землекопов, закончивших свою работу и теперь промерявших черенками лопат глубину выкопанных лунок, которая должна быть не менее двух и не более трех локтей.

– Много мы не понимали тогда, да и сейчас не всё разумеем, – Петр обхватил голову ручищами и закачался, застонал, пугая стоящих вокруг иудеев. – Господи, не лиши нас милости Своей, не оставь чад Своих!

***

Считалось, что если приговоренный к казни покается перед смертью, то обретет удел в будущей жизни. «Сын мой! воздай славу Господу, Богу Израилеву, и сделай пред Ним исповедание, и объяви мне, что ты сделал; не скрой от меня⁵⁸¹», – так сказал Иисус Навин⁵⁸² Ахану⁵⁸³, согрешившему перед Богом и народом Израиля.

И стало сказанное законом.

То, что храмовник нарушил закон, не шло ему в вину: в этот день казнили по римскому праву. За десять локтей до места казни глашатай должен был предложить осужденными исповедаться, говоря: «Исповедуйтесь, ибо так поступают идущие на смерть». После чего к каждому должен был подойти коэн со словами, повторяющими слова Иисуса Навина: «Сын мой, воздай честь Богу, Всесильному Израиля, и исповедуйся ему, и расскажи мне, что ты сделал, ничего не скрывая от меня».

Но этого не произошло.

Никто из священников не подошел к несчастным, а, встав в сторонке, они дымили кадилами, славословя Господа.

И еще их лишили вина…

Не потому, что так захотели священники, а потому, что не было исповеди. После исповеди осужденным давали вино с растворенным в нём кусочком ладана – чтобы помутилось сознание, человек опьянел и не чувствовал боли⁵⁸⁴. Своего рода акт милосердия, которого я не наблюдал. «Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою, и не вспомнит больше о своем страдании⁵⁸⁵», – гласил закон, но с одной оговоркой: только после исповеди.

Вместо «вина милосердия» им дали что-то несъедобное.

Весь народ видел, как один из разбойников, приняв чашу, хлебнул – и тут же выплюнул содержимое на землю, крича: «Это желчь с уксусом!» Второй разбойник долго нюхал содержимое, после чего отстранил чашу от себя, не желая пить это пойло. И только Иисус из Назарета покорно пригубил из поданной Ему чаши⁵⁸⁶ и молча вернул её храмовникам.

Пока левиты бегали с кувшинами, глашатай взошел на Голгофу, прошел немного, попирая ногами «кости Адама⁵⁸⁷», и встал возле вешки, воткнутой в землю на расстоянии четырех локтей от трех выкопанных лунок. Повернулся к Иерусалиму лицом и зычным голосом крикнул:

– От сего места до места казни четыре локтя. Пусть разденут и оденут осужденных⁵⁸⁸.

– Одно соблюдают, другое игнорируют, – услышал я за спиной чей-то голос и вздохнул вместе в говорившим.

С Иисуса стащили хитон, сняли тунику и, обмотав бедра куском полотна, подтолкнули к кресту, который Симон аккуратно уложил на землю. Ветер доносил до нас крики, но не слова. Было не слышно, что римляне говорили огороднику, который, кажется, не хотел уходить, но все видели, как солдат выдвинул меч. Симон как-то сразу потух и, сутулясь, побрел под гору, не поднимая головы и не оборачиваясь.

***

Иуда стоял на стене.

Стоял над огромным людским морем, покрывшим склоны Голгофы, и точно таким же морем, текущим по улицам города ко всем воротам, выводящим к лобному месту. Стоял молча, вздыхая и покусывая губы. Его трясло, словно в лихорадке. Чувствовалось огромное напряжение, возникшее в его душе. «За что ты предал Учителя?», – крутилось в голове, и не было этому ответа.

Он боялся смотреть на гору, каждое мгновение ожидая удара молота по гвоздю. Боялся – и, вздрагивая от любого стука, желал, чтобы всё это быстрей кончилось.

Но вместо стука раздался визг, переходящий в истошный крик о помощи. На вершине горы римляне никак не могли уложить на крест одного из разбойников. Он, словно в припадке, бился о брус, не давая растянуть себя. Сотник отдал приказ, и из оцепления на помощь выбранным по жребию солдатам, помогающим карнифексу, кинулись четверо легионеров. Ввосьмером страдальца, ухватив за руки и за ноги, растянули и, уложив на крест, удерживали так до тех пор, пока палач бегал к повозке, доставал молоток и гвозди и возвращался назад. Иуда видел, как чудовище, похожее на рафаима, присело возле растянутого человека, разжало своими клешнями сжатые пальцы разбойника, приставило гвоздь к ладони и взмахнуло молотком…

Предатель прикрыл глаза…

Стук – и истошный, протяжный вопль резанул по ушам, ударился о стены города и покатился к предгорьям Скопуса.

Четыре удара – и четыре раза кричал человек.

Корабельные гвозди в палец толщиной, дробя кости, с треском вошли в ладони и в ступни. Из ран хлынула кровь, окрашивая брус в багряный цвет. Чтобы железо не порвало плоть и казненный не сорвался с креста, его руки примотали к брусьям. Ловко орудуя веревками, солдаты перетянули кисти, лишая конечности притока крови. Да, они остановили кровотечение, но они и лишили разбойника рук, которые тут же побелели и распухли, вызывая страшную, нестерпимую боль.

Палач выбрал гвоздь поменьше и прибил над головой распятого дощечку, на которой на трех языках – на еврейском, римском и греческом – было написано: «Гестас, злодей». После чего чудовище выпрямилось, махнуло рукой и крикнуло: «Поднимай!».

Зацепив крюками за изголовье креста, солдаты натянули канаты и, подпирая распятие пиками, подняли вместе с распятым на нём разбойником. Крест основанием сполз в лунку и встал вертикально, раскачиваясь и угрожая падением. В дыру полетели камни, распирая отверстие и предотвращая опрокидывание орудия казни. И сразу же замелькали лопаты в руках землекопов.

Одного подняли.

Иуда невольно представил, что должны были испытывать те двое, покорно лежащие на крестах в ожидании своей очереди. Хотелось уйти, убежать, забиться куда-нибудь в угол, лишь бы не видеть, как будут вбивать гвозди в руки и ноги того, кого он предал.

Гвозди – в руки, которые одним прикосновением исцеляли больных и воскрешали из мертвых. Гвозди – в ноги, которые ходили от селения к селению, от города к городу без устали все эти годы.

Иуда растер грудь, чувствуя, как внутри разгорается пламя сожаления от содеянного.

***

Никто не знал, чем руководствовался палач: то ли милосердием, желая продлить жизнь без мучений, то ли, наоборот, жестокостью – пытаясь нагнать страх в ожидании казни. Но все видели, что Иисуса подняли последним, вознеся между двух разбойников. Слева висел Гестас, справа Рах: так было написано на их табличках. А между ними – Назарянин, в изголовье которого была надпись: «Иисус Назорей, Царь Иудейский».

Увидев надпись и посчитав это святотатством, порочащим Иудею, священники, бывшие на Голгофе, послали людей к Каиафе, чтобы тот убедил префекта изменить текст на дощечке. Под звуки шофаров, известивших об окончании утренней молитвы, левиты убежали в храм, легионеры вернулись в оцепление, выставленное по периметру Голгофы, а помощники карнифекса сели у подножия крестов и, по праву победителей, принялись делить одежды осужденных. Солдаты бросали жребий, с опаской поглядывая на темнеющее небо, в котором кружило воронье, гоняя одинокого белого голубя.

***

Мария из Магдалы не смотрела в небо – она смотрела себе под ноги, невольно слушая людей, возликовавших от радости свершившегося возмездия.

Надсмехались все: римляне и евреи, начальники и простолюдины, священники и прозелиты, праведники и грешники, старые и молодые, вдовы и многоженцы. Судачили, ругаясь: «Других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, избранный Божий⁵⁸⁹». Качали головами, скалясь: «Э! разрушающий храм и в три дня созидающий! Спаси Себя Самого и сойди со креста⁵⁹⁰». Глумились, злословя: «Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем⁵⁹¹.

От горя и от обиды за неблагодарность людскую слезы брызнули из глаз, и рыбачка села на камень, не в состоянии смотреть на мучения Господа своего.

– «Ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили руки мои и ноги мои. Можно было бы перечесть все кости мои; а они смотрят и делают из меня зрелище; делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий. Но Ты, Господи, не удаляйся от меня; сила моя! поспеши на помощь мне⁵⁹²…» – шептала рыбачка, машинально теребя край черного покрывала.

***

– Это Он! Помнишь, я говорил тебе, – крикнул Рах, прежде чем его подняли на кресте и кровь хлынула горлом. – Он помогает всем! – перетянутые руки сделали свое дело: кровь нашла путь на выход. Она засочилась, забулькала темно-красными пузырями и пошла струйками по губам, по подбородку, стекая и капая на обнаженную грудь.

Ветер усилился, закручивая мусор в мелкие буруны. Песок сек по ногам, бросая мелкую взвесь на панцири и щиты с позолоченными орлами. Пыль клубами слетала с уступов, покрывая подножие Голгофы тонким белесым налетом. Ветер еще не рвал, но уже гудел, наполняя своей силой римские штандарты и флажки. На плоских вершинах Скопуса медленно и неотвратимо зарождалась пылевая буря – мутная и почти непроницаемая.

Сотник не обращал внимания на проделки ветра – словно боялся, что тот отвлечет его и он упустит главное. Он не знал, как начать, как попросить, что сказать. Не знал – и мучился от этого. Звучало глупо: «Я слышал о Тебе… мне рассказали про Тебя… Ты не знаешь меня».

Волнение переполняло душу, и от этого слова не лезли в голову. Он никак не мог собраться с духом и сказать: «Господи, мне очень нужна твоя помощь».

Всю жизнь он молился своим богам, верил им, подкармливал, задабривал. А они оказались пустышкой, ничего не значащими и ничего не могущими фигурками из глины и камня. Лонгин вытер пот. А вдруг они слышат и всё могут, только он не умеет просить?.. Вот возьмут и обидятся… И ослепнет он тогда совсем…

Сотник передернулся от таких мыслей. Страх вполз в душу и парализовал, сковав по рукам и ногам. Ведь помогли боги Риму овладеть миром…

Ветер распахнул и запахнул сагум, будто хотел спрятать центуриона от взора множества богов. Небо посерело, превратив день в некий мрачный ветреный вечер. Захлопало крыльями воронье, уносясь к Масличной горе и оставляя в небе одиноко кружащего голубя.

– Кто ты? – крикнул Лонгин Назарянину. – Бог или человек?

Иисус молчал, свесив голову на грудь. Намокшие от крови волосы, выбиваясь мокрыми прядями из-под тернового венца, свисали, прикрывая лицо.

– «Се человек», – я слышал префекта, он так сказал, – мимо прошел Маркус, неся в повозку смотанные веревки, молоток и оставшиеся гвозди.

«Знаю!», – хотел сказать Лонгин, но вместо этого крикнул:

– Если ты Бог, сделай так, чтобы я прозрел!

– Не о том просишь, – прохрипел Рах, пуская красные пузыри. Как будто кто-то свыше давал ему силы говорить – и он говорил, поучая сотника. – Покайся – и обретешь веру, а с верой прозреешь.

Сотник не знал, как каяться, и боялся ошибиться, сделать что-то не так: не так сказать, не так посмотреть. Он боялся навредить себе. Боялся огласки и обвинения в измене Риму и богам. Кругом были люди Петрония, следящие за каждым шагом сотника, а вокруг них – иудеи, следящие за каждым шагом римлян. Ищущие в каждом жесте, каждом движении, слове – подвох, обиду, оскорбление чувств и попрание веры.

Лонгин сделал пару шагов, переходя поближе к Раху.

– Что мне сказать, научи! – сотник произнес тихо, чтобы слышал разбойник, но не слышали остальные.

– Обещай что-нибудь.

– Говори конкретно: что? – Лонгин сжал кулаки, понимая, что время неумолимо уходит, приближая праведника к смерти, и он может не успеть со своей просьбой.

– Спроси себя сам: зачем тебе то, что ты просишь? И откажись от этого.

«Чтобы служить, – подумал сотник. – Служить Риму, префекту, императору, получая за это награду. А после службы приехать домой, в Каппадокию, на колеснице, наполненной золотыми динариями. Купить дом, рабов, завести виноградники и наслаждаться остатком жизни. И вот теперь он должен от этого отказаться…

Он не мог, не хотел, был не готов к такой жертве.

Лонгин сделал шаг назад, пятясь и отходя от крестов. В глазах тут же зарезало, загорелось, словно кто-то швырнул в них горсть песка. Лонгин машинально коснулся глаз рукой – и пожалел об этом. Пламя, вспыхнувшее внутри головы, разгоралось всё ярче и ярче, выжигая глаза изнутри.

***

Пилат завтракал с Клавдией на террасе.

Завтрак проходил молча – без ссор, но и без любезностей. Оба думали о Назарянине: она – с сожалением, что не спасла; он – с одобрением, что казнил. Клавдия почти не притронулась к еде. Префект же, наоборот, поглощал всё, что подавали: подкопченных устриц, запеченных угрей, фаршированную рыбу и прочие морские деликатесы, полезные с утра. Запивал он всё это вином, размешанным с медом, черным перцем и гвоздикой. Сегодня он мог себе позволить чуть-чуть запьянеть.

Был повод.

Он уцелел, сохранив жизнь себе и своей семье. Извернулся, отправив на смерть невинного, но уцелел. Никто не скажет: «Спроси у жены своей, кто Он», – потому что нет Его – казнили сегодня. Никто не скажет: «Ты казнил Варавву, отдай солдата», – потому что жив разбойник – отпустили сегодня, по просьбе Антипы. Он уже знал, что человек, первым крикнувший имя разбойника, был секретарем Ирода. За ним пошли верные сингуларии и немного поспрашивали крикуна, затащив в одну из башен-близнецов на дне Тиропеоновой долины.

Клавдия встала.

– Прости, дорогой, я не могу здесь больше находиться, – она потянула ворот столы, словно он душил её.

– Ты не допила вино.

– Я не хочу.

– Злишься на меня?

– И да и нет.

– Ответ, достойный жены префекта… Уедем послезавтра утром, – Пилат, как всегда, был категоричен.

Сигнал горна прервал их беседу. Префект повернулся к той части стены, где была калитка, выводящая на лифостротон, посмотрел на Руфуса, оставшегося в претории вместо Лонгина, идущего с докладом, и вновь повернулся к жене. – Не забудь принести жертву богине Весте⁵⁹³ за то, что мы живы.

Клавдия ушла, оставив на террасе легкий аромат от благовоний и мазей, служивших защитой от знойного солнца Палестины. Муж проводил жену взглядом и поманил раба с кувшином мульсума⁵⁹⁴, греющего внутренности, размягчающего мышцы ног и в то же время оставляющего голову трезвой.

Пилат не вышел к Каиафе, хотя тот его очень звал. Руфусу пришлось еще раз выйти на помост, чтобы забрать восковую табличку с просьбой: «Не пиши: Царь Иудейский, но что Он говорил: Я Царь Иудейский⁵⁹⁵».

Префект прочитал текст письма, положил табличку на край стола и треснул по ней кулаком, разбив послание на мелкие глиняные кусочки.

– Иди и скажи: «Что я написал, то написал⁵⁹⁶», – Пилат отправил Рыжего Галла с ответом, оставив, как всегда, поле боя за собой. Он не любил проигрывать, и хотя уступку иудеям он не считал поражением, всё же на душе было неспокойно. Нет, не от того, что послал невиновного на казнь, а от унижения, испытанного им, когда пришлось подыграть первосвященникам, чтобы выжить.

***

На Голгофу Варавва пришел среди последних. Его задержал старик Анна, властной рукой схватив за шиворот и притянув к себе.

– Ты должен Богу, Израилю и мне. Принеси каждому тельца без порока из стада волов, в жертву за милость.

– Пусти, старик. За время, проведенное в темнице, я отвык от ласк и могу нечаянно сломать тебе руку, – ослабшей, но всё еще жёсткой рукой каменотес сдавил кисть бывшего первосвященника, заставляя того разжать пальцы. Проследил за старческой рукой, неохотно сползшей с его плеча, стряхнул невидимую пыль и поднял глаза на Анну. – Я никому ничего не должен – ни тебе, ни Богу твоему, ни Израилю. Я должен только Тому, кого осудили вместо меня.

– Глупец! Не слуга ли Ирода первым крикнул: «Отпусти нам Варавву»?

– Человек с противным тонким голосом?

– Ты слышал? – старик улыбнулся, радуясь, словно младенец.

– Добрые люди сказали, – Варавва помолчал, собираясь с мыслями. – Ответь, старик, какой смерти подлежит еврей, предавший еврея?

– Его побивают камнями.

Варавва нагнулся, поднимая булыжник.

– Все знают о моей меткости! – он подбросил камень на ладони. – Встретишь Антипу – передай: пусть уезжает к себе или я убью его. А ты уходи прочь, оскверненный убийством невинного, – рука человека избежавшего смерти качнулась, отбрасывая камень в сторону.

– Он не еврей! А ты – неблагодарный каменотес, – старик плюнул ему под ноги. – Если бы не мы, висел бы ты сейчас на кресте!

– Если бы не такие, как ты, готовые за динарий продать весь Иерусалим, я бы не оказался у Ирода в темнице, – Варавва поднял руку, сжатую в кулак. Анна шарахнулся от него в сторону, зовя на помощь. Но бывший узник всего лишь поднес кулак ко рту и закашлялся, время от времени отхаркивая темно-бордовые сгустки крови. Глянул на быстро удаляющегося Анну в окружении слуг и сыновей и крикнул вслед: – Знай, старик, я принесу в жертву Богу… – он помолчал и добавил: – себя!

Варавва подумал про сон, что приснился ему сегодня ночью. В последнее время ему ничего не снилось или снились кошмары, чередующиеся с препятствиями, которые он постоянно преодолевал: куда-то полз, плыл, бежал, где-то барахтался, с кем-то дрался. Обычно он не запоминал такие сны. Они были безликие, не интересные и ничего не значащие. Сегодняшний сон он запомнит на всю жизнь…

Не сон – голос.

Голос, идущий откуда-то сверху, сказавший: «Сегодня родился великий праведник, известный как Варавва-искупитель». Услышанное пробудило каменотёса, пробив в пот и слезы. Сидя у стены, он долго пытался понять, разгадать, что бы это значило. Звон ключей, гортанные крики и топот стражи отвлекли его от этих мыслей. Посчитав, что час его пробил, он возблагодарил Бога и улыбнулся, напрочь забыв услышанное. Но смерть прошла мимо, забрав вместо него незнакомого ему человека, а ему вернув память о сне.

– Я должен узнать его имя… Я его должник, – Варавва передернулся: его знобило. Запахнув рубище на груди, обхватил себя за плечи руками и побрел, сутулясь и кашляя, к Судным воротам, выводящим прямо к Голгофе.

***

День так и не наступил…

Серое мрачное утро превратилось в вечер – ветреный и грохочущий. Далеко на севере сверкали зарницы, освещая небосклон короткими, но частыми всполохами. За тысячу стадий от Иерусалима, где-то над Галилеей, бушевала гроза, ползущая в сторону Вечного города.

Небо стремительно темнело, пугая богобоязненных иудеев грядущими бедами. Люди спешно расходились, глядя, как мрак поглощает Иерусалим.

«И прольется огонь и сера», – говорили благоверные, вспоминая жителей Содома и Гоморры. «И придет Господь, и разрушит рукотворное, и рассеет народ наш», – причитали благочестивые, вспоминая строителей башни Вавилонской. «И сойдут с неба воды, и покроют мир, – утверждали правоверные, вспоминая поколение потопа. «Сие неизбежно! Уже грядет!» – кричали зилоты, раздирая одежды. «Мы прокляты!» – стонали женщины, кутая детей в хлопающие на ветру подолы. «По заповедям жили – по заповедям и умирать должны», – твердили старики, закрывая лица руками от нескончаемого песка и пыли. «За что нам это?» – недоумевали фарисеи, сетуя на ветер и тьму.

– За кровь праведника, – шептал Гавриил, вдувая слова в уши иудеев. – Не мы! Вы так сказали: «Кровь Его на нас и на детях наших⁵⁹⁷», – обрекая себя, и детей, и детей своих детей до скончания рода на расплату – за кровь невинную, за слова не принятые, за дела не признанные.

– Нельзя бросаться словами необдуманно, сгоряча, ругая, попрекая, злословя, – вторил архангел Михаил. – Сказанное в злобе не пройдет бесследно, не исчезнет, не растворится, а вернется в виде наказания неотвратимого, а порой и более ужасного, чем брошенное слово.

– Не сказал ли народу сему Моисей, повторяя из раза в раз: «Проклят, кто берет подкуп, чтоб убить душу и пролить кровь невинную! И весь народ скажет: аминь⁵⁹⁸».

– Сколько времени?

– Шесть! – Михаил посмотрел в зерцало.

– С часу шестого до часа девятого да будет тьма!

– Как велено, так и исполнится.

Их взгляды встретились, сойдясь над Назаретом, и замерли в перекрестье. В далекой Галилее еще раз полыхнула зарница, освещая серое клубящееся небо.

Архангел Гавриил выдул из трубы тревожные звуки – и над Палестиной поплыл тяжелый протяжный гул, в последний раз призывая народ на покаяние. Не слыша возгласов о пощаде, Архангел Михаил поднял жезл…