Kitobni o'qish: «Для писем и газет»

Из сборника «Назад в СССР»

От автора. Объяснительная

Это случилось не так давно.

Автор от нечего делать полез куда-то на полуистлевшую полку и обнаружил эту книгу. День подходил к финалу, отопление еще не включили, экран монитора был аккуратно забит фанерой после одного невнятного случая.

Т.е. скушно.

И автор опять-таки от нечего делать начал перечитывать это все. И уже не смог оторваться. И насмеялся, и наржался, и даже поплакал в двух местах – было от чего.

Утром он подумал, что ошибся. Ведь написанное было написано очень давно, в те уже полузабытые годы, именуемые в массах застойными, и о которых сами массы теперь вздыхают, сморкаясь в пододеяльник. Меж тем, написанное до сих пор не утратило остроты и актуальности. И почему же оно не утратило остроты? А потому, что ее у автора никогда не было. А был и есть добрый, меланхолический юмор. А юмор, как учит нас кто-то покойный, читай, умный – он и в Африке юмор.

И тогда автор подумал. Да не может такого быть, подумал автор! Не может все человечество повестись на лабутенах, интернет-провайдерах и бородатых тётках. Обязательно должны остаться в этом мире прямостоячие и прямоходящие с разумными глазами, которых эта книга тоже зацепит. А многие просто вспомнят забытые времена, то есть молодость.

С этой нехитрой мыслью автор решил ее обнародовать.

Дама с собачкой

Все это случилось возле магазина «Овощи-фрукты». Весной. В новом районе.

Одна женщина пришла в магазин купить овощи-фрукты. С собачкой. Она привязала свою четвероногую подругу у входа, что-то приказала ей пальчиком и направилась внутрь. Она привязала ее, чтобы не нервировать контингент продавцов, которые с собаками не велят, видя в них прямых соперников. А тут, конечно, что-то дают. То ли финские бананы или кубинскую картошку.

В общем, надо брать.

Конечно, внутри небольшая давка, удары и крик: «Кто инвалид?» Магазин стеклянный, хорошо видно разворот дел внутри и снаружи. Также оттуда хорошо видна улица, солнечные лучи, зеленая травка; беременная прошла, солдат провели в баню, подросток упал с велосипеда, но не убился.

Одним словом, весна.

Тем временем эта четвероногая собака щурится и вертит ушами, пристально обнюхивает чужие брюки и ноги, смертельно скучает и уже жалеет, что у нее нет блох. А ее хозяйка, надо сказать, чувствует себя в очереди, как скумбрия на черноморской волне. Короче, ей там хорошо. А ее четвероногой подруге – так себе.

Но тут начинаются неприятности.

Из-за магазина на простор, как говорится, речной волны выходит босой лохматый пес. Он грязен, ленив, величиной с небольшого сторожа. А поскольку вокруг весна и благоухание, постольку в душе у него поют собачьи соловьи, он ищет подругу жизни на этот час, чтобы не пройти мимо своего счастья… И тут, как говорится, средь шумного бала… Он протирает глаза и потирает лапы.

Это судьба!

Если честно, эта собачка тоже ничего не прочь. Тем более что она не видела мужской ласки давно, прямо с детства. И вот эти создания, созданные случаем друг для друга, начинают обнюхиваться не на словах, а на деле, и надо сказать, они по-своему правы. Хотя, конечно, эта Жучка ломается, как и положено женской психике.

И вот, когда у них все уже договорено и более того, судьба вмешивается с теневой стороны. Со стороны человека.

Ее хозяйка вместе с группой активисток как раз разоблачала одного инвалида методом: «Не надо справку! Вы просто снимите и покажите!» И пропустила первые шаги этого мезальянса. Затем она смотрит в окно, и у нее отнимается нога: этот грубый кобель, поднаторевший в весенней любви и дружбе, начинает переходить от слов к делу. На что эта нежная дурочка краснеет только для вида, она, можно сказать, уже по ту сторону баррикад…

Сейчас случится непоправимое!

Это несчастье придает хозяйке невыразимую силу. Она разбивает очередь, валит на пол грузчика и вылетает с криком: «Пошел! Я тебе дам!» и другими женскими аргументами. Жених тут же ужасно бледнеет и отскакивает за угол, как и всякий настоящий мужчина. Дама делает собачке выговор, говорит «сидеть», «фу», напоследок объясняет, что у ее возлюбленного чесотка, а может, и туберкулез, и торопится на свой пост.

Все это наблюдает десятка два разных людей, которые собрались, было, разойтись, но, видя такое дело, глянули на часы и закурили.

И точно, через три минуты дама снова пронизывает очередь, валит на пол грузчика, вылетает с уже известными словами плюс, почему-то, «живодер». Этой дурочке делается еще более глубокое впечатление и даже стегается слегка, спрашивается, за что? И уже дама возвращается по ступеням, а в ее отчаянном мозгу что-то брезжит, вроде: ты начала борьбу против сил природы и проиграешь! Вспомни себя в молодости.

Естественно, еще через минуту очередь расступается сама, грузчик не успел подняться еще с того раза, дама выбегает с криками: «Помогите!», «Милиция!», «Да что ж это такое, товарищи?!» У нее перегорели последние пробки, и она не может решить, чего ей жальче: очереди, Жучки или ушедшей молодости.

Пока она так разрывается, толпа, естественно, увеличивается за счет выходящих, проходящих и клиенток соседней женской консультации. Двое даже поспорили на результат, и третий уже побежал. На улице затормозила поливалка, скорая помощь и автобус с молдавскими интуристами.

Поставивший на кобеля, расталкивает зевак самодеятельными словами, крича: «Не напирайте, не напирайте! Отойди, гад! Я бы хотел на тебя глянуть, если бы тебе столько свидетелей!» Поставивший наоборот, молча пытается сманить жениха плавленым сырком. Вся очередь вывалила наружу, продавцы вывесили табличку «извините, у нас переучет», стоят в первом ряду. Хозяйку Жучки оттеснили за барьер, она бегает сзади, кричит: «Пустите меня!» – и лупит задних хозяйственной сумкой с колесиками. Задние втягивают головы в плечи, бессмысленно смотрят вверх, но не отступают. А эти влюбленные, эти Ромео и Джульетта последней трети двадцатого века находятся на грани рассудка, сидят с поднятыми бровями и уже ничего не хотят.

Наконец, дама последним усилием воли прорывается сквозь толпу, валит грузчика и еще троих, вытирает слезы у себя, потом у Жучки, потом у того, что проиграл. И они уходят…

Вот и опять человек победил в борьбе с природой. Но какой ценой…

Водитель поливалки вздохнул и нажал не на ту педаль.

Монтекки и Капулетти

Вообще-то их звали проще: Авдюшко и Герасимчук. Но история случилась тоже неприятная. Прямо в загсе.

Только что молодая семья Авдюшко получила общую фамилию, паспорта и пожелания счастливого плавания. И вот на правах своей, теперь уже узаконенной, любви они выплыли в соседний залец выпить ритуальное шампанское.

Следом вывалились родные и близкие.

Все смотрели на молодых, молодые дарили друг другу значительные улыбки; в их юношеском воображении проносились какие-то картины и дали, какие-то лиловые мотоциклы и отчаянная зависть подруг. Шампанское вскипало и трескалось, люстры свисали и позванивали…

Так длилось недолго.

Этот дивный миг их жизни был прерван появлением семьи Герасимчук, получившей свои благословления и выплывшей на своих волнах туда же, с той же целью тремя минутами позже. Была суббота, брачующихся было до черта, и вот, как выражаются в сфере кинематографа, случилась накладка: семья налезла на семью.

Сразу стало тесно и неприятно.

Тогда более молодая семья Герасимчук справедливо предложила клану Авдюшко уматываться. Наверное, им не хотелось, чтобы при таинстве распития брачного напитка мелькали посторонние лица.

Их по-человечески можно понять.

Со своей стороны, супруги Авдюшко на правах старшинства достойно объявили: «Успеете», «Это вам не буфет», «Не надо, не надо делать такие глаза!» и пр. Все это в доступной, легко усваиваемой форме.

Повисла легкая пауза.

Надо сказать, что более молодая молодая Герасимчук была по нынешним реактивным меркам немолода. Счастье далось ей с трудом, и ее решимость смести любой предмет, стоящий на этом пути, не имела границ. Поэтому она твердым шагом подошла к новобрачной Авдюшко и, не колеблясь, плюнула в бокал с искрящимся напитком.

Настала еще одна пауза, более короткая. Примерно, как мимолетное виденье. Затем раздался голос Авдюшко, взывающий к суженому: «Твоей жене будут плевать в бокалы с шампанским, а ты будешь смотреть?!» После чего худоватый Авдюшко вздохнул и плюнул на фату Герасимчук.

И тоже попал.

Пауз больше не было.

С криком «ага!» новобрачная Герасимчук вцепилась в белоснежные покрова, упорно подчеркивающие непорочность новобрачной Авдюшко, и сорвала их легко, как аптекарскую ромашку. Потом вступили женихи. Потом бояре, дружки и другое свадебное узорочье. Последними в ход пошли родственники, кое-какая брачная утварь и загсовский фотограф…

Когда раскрылась дверь, впуская новую порцию молодоженов, те оцепенели, потрясенные сценой, которую не могут забыть до сих пор. Хотя давно уже числятся в семейном разводе. Но развелись, кстати, совсем по другому поводу – супружеская незрелость.

Бой в зале был скоротечным. Стеснялись возможной милиции. Поэтому облегченно вывалились на улицу, где стояли цугом автомобили, опутанные свадебными лентами и веревками. Вид этого благолепия остудил сражающихся брачующихся. Хотя женщины по идее своего пола только-только раскалялись, так что молодых Авдюшко и Герасимчук, например, разливали специально принесенной водой «лимонад», поливали прямо из бутылок, мало приспособленных для активного полива.

В общем, разошлись без потерь.

Были, правда, ошибки, понятные в наше время, когда люди на свадьбе видятся впервые: например, войско Авдюшко сильно помяли и извозили обличьем по полу своего же, Сеню Волкова, чьего-то брата.

Собрались ехать на свадебное пиршество. Еще звучали эхом отдельные призывы и крики со стороны женского состава. Так, старшая Герасимчук, подвязывая юбку ремешком от фотоаппарата, кричала:

– Все кривоногие, и таксисты ваши сволочи, глянь, какая рожа, у! Убийца!

На что сын ее успокаивал:

– Мама, это же наш таксист!

На что мать, не меняя интонации, продолжала:

– Скажите спасибо, что я его не позвала! Он за пятерку мать родную кокнет, а я бы ему десятку посулила! Поехали!

Разъехались.

Осталось перед загсом много лепестков, какие-то кудри и брови, какие-то бежевые квитанции и пиджак жениха Герасимчук с отпечатками чьих-то кроссовок…

Дальше события разворачиваются так.

В 20 часов 8 минут того же дня, находясь в ресторане «Янтарь», молодая Авдюшко вышла в туалет освежиться. Они отмечали свое событие на втором этаже. И вот, стоя перед зеркалом и находясь под впечатлением от своей внешности, она заметила, как в это же помещение вошла молодая Герасимчук, дыша теми же шелками и туманами. Они отмечали свое торжество там же, но на третьем этаже. Соперницы встретились взором и в следующий миг покрылись потом и изморозью…

Тут нужно зажмуриться и передохнуть перед описанием последующих, холодящих душу сцен. Но жизнь опережает самую смелую фантазию: не случилось ничего! Они разошлись, как в море корабли. Они мгновенно поняли, чего будет стоить перенесение утреннего братоубийства на почву учреждения, как бы самой природой призванного будить в человеке здоровое чувство здорового соперничества.

Они вернулись к себе под звуки «горько! горько!» и мирно довели обряд до конца, доказав тем самым, что разум всегда берет верх над темными инстинктами, которые сплошь и рядом отмечали деятелей прошлого.

В частности, Монтекки и Капулетти.

День писателя

Проснулся ровно в шесть часов. Как и намечал. С удовольствием послушал гимн. Вспомнил, что с сегодняшнего дня решил работать и работать.

Снова уснул.

Проснулся без пяти восемь. Вспомнил, что собирался в шесть, расстроился. Вспомнил, сколько нужно сделать. Расстроился так, что снова уснул.

В десять в дверь постучала соседка, сказала: «К телефону». Поднялся и пошел к телефону. Вместе с матрацем. Уснул там же, лежа головой на говорящей трубке.

Приснилось, что я оленевод, и фамилия у меня Марк Либерзон. И сколько я этим идиотам ни доказывал, что у оленевода не может быть фамилия Либерзон, они бросили трубку, и она пикает над самым ухом. Проснулся от того же самого.

Снова поудивлялся на этих идиотов.

В ванной почистил зубы, посмотрел на язык, сказал: «Ну и язык!» Причесался, посчитал, сколько упало волос. Потом – сколько осталось. Вышел в приподнятом настроении. Но тут вспомнил, что собирался работать. Вернулся и стал рассматривать язык более тщательно. Сказал: «Все!» Пошел к машинке. По дороге вспомнил, что надо поесть. Вспомнил, что нечего. Стал искать, что бы поесть. Вспомнил, что вчера тут была одна поэтесса, принесла стихи и сырники.

Сказал: «Съем – и за машинку!»

Съел сырники. Потрогал то место, где были сырники. Подумал: интересно, какая рифма к слову «сырники»?

Надолго задумался.

Снова зазвонил телефон. Подробно поговорил по телефону. Вспомнил, что однажды в среду в метро видел старуху с удочкой. Рассказал про старуху. Соврал, что на ней были генеральские штаны с лампасами. Положил трубку. Снял руку с трубки. Почесал то место, где почесалось. Сказал: «Ну и обои!» Послюнил и приклеил оторвавшийся кусочек обоев. Встретил глазами машинку, сказал: «Все! Работать!»

И пошел в ванну.

По дороге вспомнил, что когда-то продавалась такая рыба – «простипома».

В который раз удивился.

В ванной стал вспоминать, зачем пришел. Вспомнились сырники. Сказал: «Сырники – напильники»… Плохо. Сел на край ванны, стал мучительно подыскивать рифму. У соседей сверху что-то тяжело упало. Встал и решительно пошел к машинке.

Решительно настучал первые строчки: «Один грек ходил по городу с зажженным фонарем и плакатом «Ищу человека!» Наконец, он нашел этого человека, продал ему фонарь, потом догнал и продал плакат. Теперь этот ходит с фонарем, как дурак…». Остановился, по старой памяти подумал: ни за что не напечатают, у нас с Грецией хорошие отношения. Забил «грек», напечатал сверху «китаец». Снова забил. Напечатал: «Один человек снимал в Москве комнату в коммуналке и искал рифму к слову «сырники». Долгих сорок пять лет…»

Ярко представил этого человека: старый, на кухне, без света, кушает макароны. Прямо из пачки…Фантазия разыгралась. А тетка этого человека в 18-м году уехала в Канаду, написала завещание с условием, что оставит все тому, кто найдет приличную рифму к слову «сырники», которую так и не нашел ее муж, красавец-белогвардеец Гутман. Который застрелился весной, спустив в казино все деньги землячества, предназначенные на постройку памятника Деникину, поднимающему Юденича на борьбу с хваленой большевистской гидрой…

Опомнился минут через сорок.

Сказал: «Да что ж это такое, Господи!» Скомкал Юденича, зарядил чистый лист. Занес пальцы над клавишами. Вспомнил, что давно не слышал про шахматиста Фишера. Вспомнил, что Гоголь тоже не умел играть в шахматы. А Чехов в детстве был земским врачом. Потом засомневался. Постучал пальцем по колену и пошел звонить другу-художнику. Друг очень обрадовался, закричал:

– Вова, приезжай в мастерскую, я написал замечательные стихи!

Я помолчал и сказал:

– У тебя, наверное, много работы?

Он помолчал и сказал:

– Называются «Поэт и гражданин».

И прокричал в трубку:

Поэт в парадном пил вино,

Пил, как всегда, один,

И вот – знакомое давно:

– Пройдемте, гражданин!

Я сказал: у меня много работы.

Он прокричал:

– Смело бери такси! Мне один идиот заказал национальную картину «Турецкий султан читает письмо от запорожцев»! Представь, на общем собрании, в гареме!!

Я сказал, какой идиот?

Он сказал, колхоз-миллионер, 6 метров на 12!

Домой возвращался поздно ночью, на машине-поливалке. Вспомнил, что много работы. Спросил молодого водителя насчет «сырников». Водитель засмеялся, сказал «пыльники» и засвистел что-то от всей души.

Ну, есть же на свете счастливые люди!

О контактах цивилизации

В редакцию газеты «Труд», «Известия», «Аргументы и факты», «Рыболов-спортсмен». Всем, кто меня слышит!

Опровержение

Опровергаю!

Я часто после работы слежу за сообщениями об неопознанных летающих тарелках, сокращенно НЛО, и пришел к правильному выводу, что в газету пишут не корреспонденты, а козлы какие-то без понятия. А другие козлы это печатают.

По существу. 23-го сего года было сказано про «сообщение» в кавычках одного летчика, за которым, как он в кавычках сообщает, вроде гналась неопознанная тарелка, и чуть не дошло до драки. Так я сразу хочу объяснить, как было на самом деле.

По порядку.

Примерно тогда же, возвращаясь мимо склада, есть свидетели, я обнаружил неопознанную летающую штуку, поскольку она сильно похожа на ту, которую часто показывают в кино, особенно которой в меня бросает супруга, когда ей нечего делать, только поглубже. Там же мною было обнаружено штук пять пришельцев мужского пола, как говорится, наших меньших братьев по нашему разуму, так как они мне были где-то по пояс, но поширше.

Сообразив, что по вечерам сейчас уже холодно, а они стыдно сказать, в чем, и видеть тоже, поскольку посиневши, я решил войти в контакт цивилизаций, как в кино, имея под мышкой две бутылки «Лучистого», не выпитые мной по косвенным причинам. Спросил их на языке народов мира: «Будете?» На что они глянули на старшего и кивнули, чем у них было.

Войдя в контакт, мы перешли на «ты» и закурили. Когда контакт закончился, они, уже слегка понимая по-нашему, показали на языке народов мира, что две бутылки на шесть рыл есть насмешка над разумом. И пускай теперь кто скажет, что на других планетах живут одни дураки, как утверждают наши горе-политики!

Не вводя их в курс этой козлиной перестройки, я принял решение везти их к одной Симе, чтобы не ударить нам, землянам, в грязь, поскольку Сима спасает народ одним космическим продуктом, который делает круглосуточно. Что я им и сказал, сообщив, что Сима есть первая жена нашего прославленного космонавта Николая Коперника, известного своим межпланетным гостеприимством. На что они заулыбались, кивнули, чем у них было, и пошли за мной гуськом, как дети, неся какую-то дрянь.

По-моему, ихний флаг…

Несмотря, что в газетах пишут про демократию, у Симы был обыск. В начале первого ночи! Так как после моих слов «Здесь продается шкаф?» она по рассеянности сунула мне под мышку шесть кило дрожжей и захлопнула дверь, чего раньше с ней век не бывало, есть свидетели. Увидав дрожжи, гости сразу замигали, заволновались, загуркотали меж собой, потом погнали среднего на столб, младшего подключили к водоколонке, спустили провода и засыпали в машинку, которую сделали тут же из третьего, который все равно прихрамывал.

Пили из вазона, затыкая дырочку в днище пальцем. Я и затыкал, поскольку у них нечем.

Потом мы пошли провожать меня.

Проходя мимо знакомого женского общежития, я постучал вахтеру, показывая, что группа пришельцев желает ознакомиться с бытом наших замечательных девушек-тружениц. На что этот старик ругался милицией, а когда увидел остальных, крестился телефонной трубкой, бледнел и поливал себя из снежного огнетушителя. И так битый час, хотя девушки-труженицы проснулись и давно побросали нам ключи с номерами от комнат и международными пожеланиями не тянуть резину.

Не желая разочаровывать ни в чем неповинных пришельцев в наших людях, мы пошли смотреть наши достижения, катаясь в парке на чертовом колесе. Пока это чертово колесо не пошло вразнос, а после сорвалось и покатилось, шмякая этими люльками, до самой водокачки, которую все равно собирались реставрировать. Где мы не досчитались одного, обнаруженного после – при попытке вскрыть кооперативный ларек. Не желая разочаровывать пришельцев в наших ларьках, поскольку эти жлобы все равно на ночь оттуда все вывозят и прикапывают, мы пошли провожать их.

Нисколько не забывая про суть дела, я должен упомянуть об поездке за город на ночном автобусе. Водитель попался душевный, поскольку все время нам подтягивал, но когда пошел лес, эта сволочь выпрыгнула на ходу и скрылась в чаще, ухая оттуда филином и воя зверем.

Потом затих – видно, нарвался на настоящих.

Потом мы ехали назад, и гости планеты сильно хвалили наши автобусы за экономичность, так как бензин был выпит еще у костра, а куда девались колеса – режь, не помню. Может, их снял этот псих-водитель, пока мы глушили рыбу в рыбном отделе универсама.

Потом мы пошли провожать меня.

Потом их.

Потом обратно меня и вышли к складу, где я напомнил пришельцам из Космоса, что дома их ждут сестры, матери и жены, а меня – страшно вспомнить, кто, с авансом.

На прощанье я вспомнил о старинном красивом обычае землян «А на посошок!», на что они глянули на старшего и кивнули, чем там у них еще оставалось. Нацедив в кружку из краника сбоку что-то сильно похожее на тормозную жидкость, каковой оно впоследствии и оказалось.

Но об этом дальше.

Потом они пригласили меня в середину расписаться в книге почетных посетителей. В середине было совсем как в кино, только по одному борту у них шла длинная вмятина и два окна были заделаны фанерой со словами «собственность Юго-Зап. ж. д.» и еще какие-то цифры. После чего они наливали из краника, но уже внутри. Потом сильно приглашали с ними, но чувство Родины взяло верх, хоть они и обещали держать меня на своей планете в специальной банке, залив спиртом с головой.

Потом мы попрощались за руку, поцеловались и поднялись вместе со мной. Поскольку я забыл выйти, а они никак не могли, найти кнопку, как оно останавливается. И они тыкали во что попало, пока мы не получили еще одну вмятину об заднюю часть Луны, а местные головоногие долго бежали следом по этим камням, пока не попали в нас чем-то квадратным, после чего, не знаю как, мы снова очутились над красавцем Тбилиси вниз головой. Так надо было видеть лица местных казахов, когда мы так и вышли из тарелки на местном базаре и захватили с собой, что смогли, так как трое суток не закусывали.

Теперь про самолет.

Ложась на обратный курс, мы встретили упомянутый вверху самолет, и я попросил старшего лечь на параллельный курс и сблизиться, чтоб увидеть, что это за знакомое лицо смотрит в иллюминатор. И если это Вера, то спросить, куда это она собралась в такую рань? А этот летчик – водитель самолета, глядя на нас, страшно ругался и крутил у виска международными знаками, на что наш старший разобиделся, как ребенок! И я не знаю, чем бы это закончилось, но это оказалась не Вера, а незнакомая женщина-негр в похожей косынке, надетой непосредственно на босу ногу. А этот водитель самолета высунулся по пояс и кричал нам: «Отворачивай! Отворачивай!». Хотя я тоже выставил фанеру и кричал ему в ответ: «Видишь, не можем!» Так как оказалось, что мы выпили не только тормозную, но и отворачивающую жидкость! И пусть скажет спасибо, что я догадался выставить эту фанеру поперек воздуха, после чего нас вертануло вбок и посадило возле того склада, откуда мы и стартовали. А то им бы пришлось еще раз создавать правительственную комиссию по организации похорон ихних обломков.

Про это, между прочим, в прессе ни слова.

В конце контакта цивилизаций мы обменялись майками, как на чемпионате Европы. Я отдал им сверху брюки, которые все равно носил на шее после не относящегося к делу случая. Потом они оторвались с трудом и с песней, и долго летели ребром, ухватив младшего за все руки, поскольку он таки вывалился в незащищенное фанерой окно, крича: «Оставьте меня здесь или убейте!»

На прощанье я долго махал им вслед с вышки, как говорят, двое суток, пока меня не сняли уже наши, которых я узнал по фуражкам и выражениям.

Заканчивая правдивое свидетельство очевидца, прошу сказать мне, кто оплатит мне межпланетное гостеприимство, а то на контакт ушел весь мой аванс с костюмом, а какие теперь цены в магазинах знает каждая собака.

Или продержите меня здесь, пока у этой, у жены не пройдет.

«Танки дыр-дыр!!»

«Это было у моря,

где лазурная пена…»

/отрывок из песенки/

Было это, между прочим, не у моря, а в разгар холодной войны. В августе. По обе стороны планеты зримо рисовался образ врага, голый по пояс и готовый на все.

И вот на военной базе в Форт-Ноксе сержант Джексон вручил рядовому Смиту лопату, крикнул «танки!»– и закурил гаванскую сигару.

На Н-ском полигоне ефрейтор Мойдодыров вручил рядовому Семенову лопату, крикнул «танка идет!», добавил для ясности «дыр-дыр» и закурил тираспольскую «Приму».

С той и другой стороны было тепло, плотность грунта четыре балла. Рядовой Смит поплевал на руки и принялся за дело.

Рядовой Семенов поплевал на руки, потом на лопату, потом плюнул последний раз просто так, потому что еще оставалось, и принялся закапываться.

Было утро, танков не было.

Когда сержант Джексон докурил свою «гавану», рядовой Смит был в земле уже по каску. Сержант вздохнул, взял пустую канистру и ушел в город за героином.

С противоположной стороны ефрейтор Мойдодыров склонился над ямой, в которой скрылся рядовой Семенов, крикнул туда: «Чай не пьешь – откуда сила?!» И ушел в каптерку доучиваться на гитаре.

С той и другой стороны на ветке что-то чирикнуло, откашлялось и неуклюже запело. Певшим с той и другой стороны оказался воробей, поскольку нормальные птицы отпели свое еще до замужества (где-то май–июнь).

А это уже был август, оба рядовых вошли во вкус. Позже вечером сержанта Джексона подобрала военная полиция без канистры и казенных брюк. Его выбросили из окна известного заведения, когда он пытался расплатиться с минутной дамой своего сердца шторами, украденными там же. Дама, кстати, и выбросила. Крашеная блондинка.

Ефрейтор Мойдодыров тоже уснул, прямо над нотами романса «Права и обязанности начальника караула».

С той и другой стороны отмены команды «окапывайся» не поступало. Рядовой Смит клял свой военно-промышленный комплекс и вгрызался в породу.

Рядовой Семенов тоже ругал военно-промышленный комплекс НАТО и уже достиг отложений юрского периода.

Справка: по непроверенным данным радиус Земли составляет примерно 3600 километров. Можно, кстати, посчитать, сколько времени человек со средним весом 70 килограммов будет с криком падать в такой колодец.

Но неохота.

В пятницу вечером оба рядовых встретились. Хотя был понедельник и шесть утра. Было мрачно и очень жарко, что подтверждает гипотезу о наличии в центре земли ядра с температурой 6000° Цельсия. Оба рядовых так устали, что даже не удивились. Они бросили лопаты, сели и прикурили тут же от стенки.

– Танки, – пояснил Семенов, затягиваясь и кивая наверх. И добавил для ясности, – «дыр-дыр!».

– Танки – понимающе кивнул Смит и сплюнул на стенку, зашипело. «Танки» было второе русское слово, которое он знал. Первым было «Мадагаскар». С нашей стороны общение тоже было затруднено, поскольку из шести английских слов, навечно врезавшихся в школьную память Семенова, четыре впоследствии оказались казахскими национальными ругательствами. Тем не менее, несмотря на жару, оба рядовых прекрасно разговорились. Семенов рассказывал про свой родной Витебск, про то, что ему служить еще год и восемь месяцев. Про то, как один раз в Минске он видел на вокзале настоящего Кобзона. При этом он тыкал Смита в грудь и говорил, вот как тебя, даже ближе. Все это Смит однозначно перевел для себя, что после армии Семенов хочет жениться и открыть свое дело. И Смит уверенно поддакивал в том смысле, что можно, конечно, взять ссуду в банке, но лично он, Смит, ему бы не советовал с ними связываться, лучше взять у родителей или у брата пару-тройку тысяч долларов под небольшой процент, они же не звери, драть не будут.

Дальше беседа проходила в том же направлении.

Напрасно с той и другой стороны Джексон и Мойдодыров свешивались над этой обоюдной шахтой, щурились в темноту и бросали вниз мелкие каменья. Не говоря уже о том, что охрипли. Да и как, скажите, могли они докричаться, когда тут, бывает, знакомому кричишь-кричишь через улицу, руками измахаешься, как Сервантес, а он сядет в троллейбус и только тогда заметит, и начинает просовывать голову в узкое окно и кричать что-то важное. А тут все же три с половиной тыщи километров, пусть и вниз.

Сержант Джексон вздохнул, подогнал машину, выпустил трос фирмы «Симменс и Гарфункель» и нырнул вниз.

С той стороны Мойдодыров привязал к березе веревку фирмы, которая ее свила, приказал молодому принести в каптерку его обед, посчитал, что до дембеля осталось 46 дней, и тоже полез вниз.

Они встретились там же 4-го сентября в 22.20 по местному времени. Было мрачно и жарко, как это место описывают, рассказывая про ад. В красноватом свете на стене читалась надпись «Николай плюс Пол – дружба!» Оба рядовых сидели тут же, пуская по кругу окурок и, судя по всему, никуда не торопились. Джексон с Мойдодыровым раздали им пинки и подзатыльники, обменялись сувенирами: против одноразовой зажигалки «Флейм» был выставлен многоцелевой значок «Специалист 3 класса», затем взяли под козырек и погнали подчиненных впереди себя наверх.

Подчиненные и полезли, а куда денешься?

Конечно, про сквозную дыру тут же узнали с обеих сторон. После отбоя кучковались возле, стараясь что-нибудь сквозь нее рассмотреть или добросить, пока начальство это не прекратило, само перед этим вдоволь накричавшись и, естественно, ничего не получив в ответ. Разница-то во времени значительная, и хоть скорость звука 1200 км/час, так какой тут звук можно издать на таких харчах, кроме известного. Хотя один майор с нашей стороны пробовал и такой. Но ответа не последовало, что однозначно было расценено как недружественность к зарождающейся таким нехитрым способом народной дипломатии.

Да. Однажды где-то в середине сентября месяца сержант Джексон вручил уже известному Смиту лопату, указал направление окопа, крикнул «танки», нашел погнутое ведро и ушел в город за приключениями.

Направление было на Восток.

Примерно тогда же ефрейтор Мойдодыров сказал Семенову «танка дыр-дыр», указал на Запад и пошел доклеивать фотографии в дембельский альбом.

Оба рядовых привычно поплевали и принялись за дело…

Дальше рассказывать?.. Правильно! Так автор и думает, чего корячиться, господа? Земля-то круглая, и куда с нее спрыгнешь? Но с грустью думает автор: чтобы в голову пришла такая простая мысль, голова эта тоже должна быть круглой. Но этого пока, увы, лимит.

От слова «цейтнот».

Сила индийского искусства

«Из всех искусств для нас важнейшим является искусство кино». А наиважнейшим – искусство индийского кино. Сегодня это ясно даже дураку.

Впрочем, дураку всегда все ясно.

Итак, в село привезли индийский фильм.

Как всегда, первыми об этом узнали дети – уже неделю не ходят в школу. Клуб в цветах, флагах; ограда и окна сняты совсем – все равно снесут. Село притихло в ожидании.

Наконец: «Едут, едут!». Приехали.

А что там за пыль, крики и трактора? Это приближаются зрители. Песни, братание, мычание раздавленного мотоцикла. Всех обогнали лежачие больные, отбиваются от собак носилками. Впереди ребятня и колхозный бык Миня.

На рогах плакат: «Да здравствует индийский фильм!»

Клуб – 250 мест. Пришло полторы тысячи. Первый ряд сидит – носом в экран. Второй сидит поверх первого. Третий – поверх крыши. Зрители последнего ряда сидят возле речки, кричат передним: «Эй, мачта, убери голову!».

В общем, когда женился Витька Чуб, вся свадьба была здесь вместе с гармонистом, попом и невестой. Сейчас у них в семье подрастает маленькая Брахмапутра.

Пока они рассаживаются – небольшое отступление.

Братья Люмьер родили кинематограф. Кинематограф родил кинопрокат. Я не знаю, кто родил кинопрокат, но один наш парень, говорят, был в свое время заброшен на берега Ганга с заданием, брюнет. По паспорту Рафаил Каплун. Там он сменил подданство и фамилию на Радж Капур.

С этого все началось.

Но мы отвлеклись.

Завклуб Яков Степанович объявляет: «Товарищи колхозники, сегодня мы просмотрим индийскую народную киноленту «Око за око», что в переводе значит «Зуб за зуб». Прошу присутствующих соблюдать, кто что сможет, и сдерживать дыхание, а то тут наверху уже некоторые дышат жабрами… Володя, пускай ленту!».

Из будки высовывается киномеханик Володя и говорит: «Предупреждаю всех: фильм – 28 копия! Так чтобы я не слышал, «сапожник, сапожник!»

Вы не знаете, что такое 28 копия. А это значит, что индийский фильм порван уже настолько, что переклеен фрагментами из «Фитиля», «Штирлица», «Ну, погоди!» и просто липучкой для мух.

Наконец замигало, замелькало – пошел фильм. Бедный, но честный Бхопал. Честная, но бедная Зита. Любовь. Пошла красивая, популярная, веселая индийская песня. 27 минут. Опытный Володя сокращает ее до 5, пустив пленку прямо через перемотку. Первые впечатления:

– Хорошо поет, – говорит доярка Полина. – Только немного слишком очень быстровато.

– Разве это поет? – возражает конюх Серега Комин. – Вот я видел в городе индийское кино, там одна баба пела так пела. Кино так и называлось «Баба, которая поет»!

На этом обмен прекращается – рвется пленка. Нижние топают по полу. Остальные – по чем попадут. Продавщица Зина пользуется случаем глянуть, кто там все время сопит прямо ей в ухо. И видит худое лицо, длинную бородку, такие же уши и рога. Видно, толпой внесли чью-то козу. По щекам, несчастного животного катятся большие светлые слезы. Нервную Зину немедленно разбивает паралич, который проходит только к концу фильма. Остаток они досматривают с козой в обнимку.

Тем временем на экране огромный город. Большие машины, дома, огромная реклама индийского чая. На невообразимом рынке два иностранца в громадных фуражках торгуют мандаринами. Слышен характерный акцент… Дальше камера плавно скользит по захламленному заводскому двору, две индуски в ватниках катят железную трубу, голос диктора за кадром: «Вот так, товарищи, кое-где еще воспринимают указание партии об экономии горюче-смазочных материалов». Двор сменяет роскошный номер гостиницы. Злодей Радж соблазняет Зиту красивой жизнью. Зита почти согласна, но собирается что-нибудь спеть. Подлец Радж уговаривает ее сделать это после того. Зита соглашается и говорит: «Тогда я станцую». Все это наблюдает бедный, но честный Бхопал, который почему-то лежит на берегу Урал-реки за пулеметом и строчит по быстро уплывающему мужчине. Эпизод заканчивается непонятно чем, так как аппарат делает: «кррр-хрр-прр!». Мелькают куски перфоленты. С криком: «Свинья ты после этого, Хрюша!» – проскакивает опытный индийский киноартист Буба Кикабидзе. Затем мелькает голый человек с татуировкой во всю спину: «Молодая семья снимет комнату».

Наконец экран гаснет совсем.

Тут поднимается такой топот и свист, что проседает фундамент. Ощущение незабываемое. Когда-то такое же случилось во время фильма «Запах любви», а в соседнем селе как раз шла церковная служба. 12 километров. Так старушки подумали, что именно с таким звуком начинается конец света и бросились врассыпную.

Некоторых потом отлавливали в соседних республиках.

Но вот – все в порядке. На экране короткий миг счастья. Бедный, но честный Бхопал встретил Зиту за ящиками. Поцелуй – две минуты. Причем неугомонная Зита ухитряется спеть. Киномеханик Володя делает на этом стоп-кадр, высовывается из своей будки по пояс и комментирует:

– Смотри, смотри, Галя, как люди делают, а не кричат: «Сперва женись! Сперва женись!»…

Даже в темноте видно, как покраснели все деревенские Гали и учительница Людмила Аркадьевна.

Но – недолго длится человеческое счастье. Зита должна выйти замуж за своего отца, которому она приходится двоюродным братом. Бедный Бхопал хватается за свою честную голову, звучит задушевная индийская песня «Давно не бывал я в Донбассе!». Это в зале проснулся Петр Макарович Ковальчук, член «Общества трезвости» с 1927 года. Имеющий право избирать, но не знающий, как это делается, по той же причине. Увидев на экране красавицу Зиту верхом на священной корове, он вырывается и кричит:

– Бедный Гриша, что с тобой сделали проклятые мичуринцы!

На этом первая серия фактически заканчивается. Так как вместо ночного притона пошла надпись «Анжелика в гостях у Кролика», потом сама Анжелика на фоне поверженного Рейхстага и смена почетного караула у входа в нарсуд Бауманского района.

Наконец надпись «Конец первой серии».

Дальше все запутывается напрочь. Вторая серия начинается титром «Конец фильма». Дальше задом подъезжает машина, из нее выносят бездыханного Раджа. Радж тут же подхватывается и запрыгивает спиной на балкон 19 этажа. И там начинает прощаться с жизнью в обратном порядке. На крики «Сапожник!» из будки высовывается бедный, но честный киномеханик Володя и убеждает всех, что это повтор момента в видеозаписи… И наконец, наступает момент, ради которого все это начиналось: Зита рассказывает Бхопалу, как ее соблазнил и бросил тот, которого в прокате вырезали из первой серии. Вместе со сценой соблазна. Плачет Зита. Плачет бедный, но маниакально честный Бхопал. Плачет Костя Сорокин, он просидел все три часа па полу, пытаясь выплюнуть изо рта чью-то пятку. От речки кричат:

– Уже можно? – и тоже плачут.

Всхлипывает глухая баба Шура – вспомнила первую любовь. Потом вторую… Потом четвертую… Наконец она начинает рыдать и раскачиваться – вспомнила, как она недавно летела на самолете…

Громадный, великий, Вселенский плач…

И вот счастливый финал: Зита вновь полюбила. Бхопала, который оказался ее младшим сыном от подлеца Раджа. Добро торжествует. Из клуба вываливает счастливая толпа с красными глазами и насморком. Звучит старинная индийская песня из кинофильма «Следствие ведут Знатоки».

Начинается дискотека.

Флюорография

Поликлиника. Направление. Список врачей: флюорография, невропатолог, кардиограмма, анализ крови, анализ мочи… Кардиограмма, невропатолог, анализ мочи…

Я спросил: – Зачем так много?

Мне сказали: – Много не обязательно.

Я сказал: – Да мне не жалко.

Мне сказали: – Следующий!

В лаборатории мне сказали: – Ваша кровь очень светлая.

Я сказал: – Это не кровь.

Она сказала: – Но я же вижу.

Я сказал: – Но я же помню.

Она сказала: – У меня опыт.

Я сказал: – У меня практика.

Она сказала: – Следующий. – И написала, – «практически здоров».

Рентгенкабинет. Снимок грудной плоскости до пояса в трусах. Отнес врачу.

Он сказал: – Это кто?

Я глянул – плоскость моя, трусы мои. Грудь не моя и лифчик.

Он сказал: – Пусть поищут другой.

Они нашли другой. Из арабского журнала «Мир необрезанных».

Он спросил: – А почему ты тут верхом?

Я сказал: – Вы просили до пояса.

Он кивнул и написал: «практически здоров».

Женщина-окулист спросила: образование?

Я сказал.

Она сказала: – Тогда читай здесь.

Я начал.

Она сказала: – Про себя.

Я извинился. Когда дошел до слов «а по бокам-то все косточки русские», она вернулась и спросила: все разобрал?

Я сказал.

Она сказала: – Вот капли. Закапывать три раза в день по столовой ложке. В каждое ухо.

К хирургу была очередь. Поэтому мы долго сидели в коридоре. Кто-то рассказал, как ему один раз на Юге не повезло в любви. И чем он вылечился.

Девушка-терапевт сказала: – Раздевайтесь. – И покраснела.

Я сказал: – Ничего, я постою.

Она кивнула и стала меня слушать. Прямо через пальто, так как забыла вставить другой конец трубки в уши. Потом она сказала, «не дышите», потому что позвонил телефон. Когда она закончила, я все еще не дышал. И уже не собирался. Но она дала мне что-то понюхать и написала: «практически здоров».

Потом мы долго сидели в коридоре. Я читал плакаты на стенах, вроде:

Личико бледнеет,

Пульс стучит все реже.

Это значит, дети,

Тортик был не свежий!

Бабушка ухо-горло-нос сказала: – Говорите громче.

Я крикнул.

Ее хоронили всем коллективом. Поэтому очередь к хирургу возросла. Я вздохнул и пошел делать кардиограмму.

Кардиограмма получилась ужасной, так как они подключили аппарат к водопроводу, а очередь к хирургу возросла, поскольку подвезли группу экстремалов старшего пенсионного возраста.

Я посмотрел направление и пошёл к гинекологу.

Мужчина-гинеколог сказал: – Садитесь.

Я взобрался.

Он спросил: – На что жалуетесь?

Я сказал.

Он сказал: – Медицина пока бессильна.

Я сказал: – Ничего, я подожду.

Он кивнул и написал: «практически здорова».

Потом мы долго сидели в коридоре. Интеллигент в очках доказывал, что логическим завершением бесплатного лечения могут быть только похороны за счет государства. Я кивнул и пошел к хирургу.

Хирург внимательно осмотрел меня и сказал: – Что будем резать?

Я сказал: – А что бы вам хотелось?

Он сказал: – На вкус и цвет товарища нет. – И отрезал. Потом наложил гипс, заделал трещину, зашил брюки, одолжил денег и написал: «практически здоров».

Втащили следующего.

Потом мы долго сидели в коридоре, и мужчина в майке кричал: – А мне тут нравится!

Я спросил: – Вы к кому?

Он сказал: – К нервному.

Невропатолог внимательно посмотрел на меня и подмигнул.

Я тоже.

Он спросил:– Вы чего?

Я сказал.

Он сказал: – Скажите а-а.

Я сказал.

Потом он сказал: – Скажите бе-е.

Я сказал.

Он сказал: – Продолжайте.

Я стал. Когда дошел до буквы ме-е, он стал мне подтягивать. Потом мы охрипли.

Он спросил: – Таблицу умножения знаешь?

Я сказал.

Он сказал: – Дважды два?

Я сказал: – Три.

Он проверил. Оба раза совпало. Потом он спросил: – Головой бился, стихи писал?

Я сказал.

Он сказал: – В другой раз будешь думать. – И почесался.

Я тоже.

Он сказал: – Вы мне нравитесь. Оба. Заходите еще. – И написал: «практически здоровы».

В том флигеле во дворе было тихо. Больные не сидели, а лежали. В основном под простыней. Преимущественно босиком.

Я спросил: – Кто крайний?

Вышел еще один и крикнул: – Глянь, Петро, уже сами приходят!

Я сказал крайнему: – Подвинься.

Он подвинулся. Мне дали простынь и спросили: – Готов?

Я сказал.

Он послюнил карандаш и написал на пятках: «практически готов».

Тореадор

Лева похож на разбойника. Это одна женщина – он ей чем-то не угодил – сказала: а рожа-то совершенно разбойничья. Тут только все обратили внимание и вздрогнули. А до этого не видели: все рыскали глазами по прилавку, выбирая кусок получше.

Лева – мясник, мясник потомственный, и может, профессия наложила отпечаток, что он похож на разбойника, особенно рыжие бакенбарды. Но даже, если и на разбойника, то который уже раскаялся. Тому виной Левины глаза, чуть навыкате, большие и как бы о чем-то сожалеющие. Так разве посмотрят человеку в глаза? Только на прилавок да на руки, чтоб не обвесил. Редко на бакенбарды. А Лева не обвешивает, он честный человек и не виноват, что его древнюю профессию запятнали и обагрили всякие проходимцы.

Он красив, когда стоит за своим прилавком в халате, фартуке с подтеками, в белой шапочке, надвинутой на самые бакенбарды. Он велик. Прямо купец Калашников по фамилии Зельцер. Так это же надо увидеть. А увидеть-то некогда, все спешим куда-то или вовсе дураки.

– Я, Любовь Лазаревна, не жалею уже разделанное животное, – говорит один такой дурак, доцент по фамилии Штрек. – Такова жизнь: кто-то ничего не делает, а только мычит, а кто-то потом его съест… Но когда Лева берет говяжью ногу своей, с позволения сказать, рукой, мне становится больно, словно это меня он схватил своей рукой. И у меня вот здесь выступают синяки.

Тут он задирал штанину, затем, извинившись, кальсонину и показывал, где именно. Нога у него была желтая и мягкая от старости.

Ну и что, спросим, что выступают? Ну и что, что похож на кого-то там? Внешность обманчива. Та, например, которая обнаружила Левину схожесть с разбойником, сама ворует электроэнергию путем подкладывания кинопленки в счетчик. Так что на ее руках, образно говоря, кровь работников электрической промышленности. Просто профессия у Левы не поэтичная. Но такова жизнь, как сказал бы дурак Штрек, кто-то пишет стихи, а кто-то рубит тушу. Иначе откуда бы взялись у нас все эти дворцы да фонтаны. Но мало кто знает, что Лева – сам художник. Музыкант. Да, музыкант, у него в подсобке стоит небольшой кабинетный рояль «Блютнер», и Лева за ним отдыхает, когда нет работы.

– Лева, – спрашивает Исер Александрович, – сегодня будет мясо?

Лева отрицательно качает головой и, чуть пригнувшись, входит в подсобку. Там он снимает через голову твердый фартук и присаживается к инструменту. Не на ящик присаживается, как можно подумать, а на круглый вороненый стульчик с винтовой ножкой. Рояль тихо отзывается под его рукой, а на белой клавише остается волнистый отпечаток пальца – потом Лева его сотрет. Когда нет мяса, он играет нечто грустное, например, Шопен, вальс номер семь. При этом его большие плечи опущены, словно он действительно скорбит о злодеянном…

Но вот приехала машина, и Лева торжественно вносит на плечах полкоровы. Но это уже не мясник внес на плечах полкоровы, это тореадор только что на глазах у взвившейся от восторга публики точным ударом рассек сопящего быка на две равные части и сейчас занес тушу для ритуального ее расчленения.

– Зельцер, это ваш инструмент? – спрашивал Леву каждый новый заведующий, знакомясь с местом работы.

– Да, это мой рояль, – достойно отвечал Лева. – Его подарили моему предку Альфреду Соломоновичу революционные матросы, когда узнали, что это он продал испорченное мясо на корабль «Потемкин», что, как известно, переполнило, чашу матросского терпения, а это явилось поводом для начала всех этих революций.

Так объяснял Лева и показывал заведующему надпись на внутренней стороне крышки: «Красному еврею Феде Зельцеру за его Заслугу».

– Этот рояль – гордость нашей династии, – красиво говорил Лева: ему уже приходилось выступать с воспоминаниями о революционном предке. Заведующий с уважением трогал надпись. И потом трогал, когда заходил в подсобку. Пока его не снимали с выговором по партийной линии и не бросали на канцтовары, полагая, что уж там ему крышка.

Но умный человек и на канцтоварах не пропадет.

Однако, чем дальше, тем реже доносился из подсобки победный стук топора, все чаще звучали печальные ноты Шопена, так много говорящие постоянному покупателю.

– Слушай, Лева, – предлагал знакомый скульптор Саакян, – отдай мне колоду, я сделаю из нее твой бюст.

– Не отдам, – не соглашался Лева. – Скоро мясо привезут. А потом: у бюстов глаз нет, они все, как слепые.

Так говорил Лева, однако в словах о скором мясе не было твердости, и если честно говорить, не был он уверен в завтрашнем дне. Странно было слышать такое в стране поголовной уверенности в будущем, да вот так случилось, подкачал Лев Яковлевич Зельцер, мясник по профессии.

– Мама, – говорил он маме – тете Броне. – Если у меня спросят: «Лева, где мясо?» – чем я буду в глаза людям смотреть? А покупатели будут смеяться: «Вон пошел этот босяк Зельцер, пока он играл на своем рояле, исчезло мясо».

Тетя Броня сморкалась в передник и радовалась, что Яков не дожил до такого позора.

– Надо менять профессию, Лева, – прозорливо говорила мама. Но менять профессию – этого было нельзя, невозможно увидеть Леву без фартука и шапочки на голове. Это все равно, что встретить тореадора в мундире с облезшими галунами, в поседевшем парике, когда он стыдливо стряхивает в корзинку для мусора наколотые на шпагу бумажки.

– Я знаю, что я сделаю, – решился наконец Лева. – Я сбрею бакенбарды и уеду туда, где меня никто, не знает. В Америку.

В учреждении, куда он обратился за справкой, чтоб ему уехать в Америку, его уговаривали:

– Лева, ты представитель нашей славной династии мясорубов. Не едь в Америку.

– Поеду, – отвечал Лева, оглядываясь в кабинете учреждения, о котором столько слыхал, а был впервые. – Дайте мне такую справку.

– А мясо скоро будет, слышь, Лева! Читал выступление нашего мясного министра, так он прямо и заявил! Не тебе или вот нам, а прямо с высокой трибуны заявил, ты понял? Что скоро мясо у нас будет навалом! Ты газеты читаешь, Лева?

– Нет, – сознался Лева, – заворачивать нечего стало. А министр врал. Он когда говорил, так у него глаза бегали и руки дрожали, я по телевизору видел. – Отпустите меня в Америку.

– Ну, хорошо, – меняли разговор в том учреждении. – А рояль – революционную реликвию куда денешь?

– Как это куда, с собой возьму.

– Ха-ха-ха! – смеялись в том учреждении… Да так, что раскрывались двери и приходили справиться, почему такой громкий смех? А когда узнавали, смеялись сами и приводили обрадоваться других. И дома после работы рассказывали, а дома качали головами: ох, и сморозит такое человек!

– Даже нас, бывалых, ты поразил! – сказали Леве в том учреждении, отдышавшись. – Неужели ты еще не понял, что там плохо, хоть и мяса много. Да и мяса-то потому много, что плохо, никто его там не берет. Боятся. Нет, с таким роялем туда нельзя. Придется оставить.

– Так что ж делать? – беспокоился Лева.

– Думай. Только несладко сейчас праху славного Альфреда Соломоновича. Сурово спрашивают его тени боевых побратимов: «И это твой потомок, Федя? (Федор – так называют его боевые побратимы). И это потомок человека, который был, можно сказать, повивальной бабкой революции?! Горе тебе, Федор!» О тебе, кстати, разговор, Лева.

Лева не выдерживал и уходил надломленный.

Вскоре отдел, где он работал, упразднили. А чтоб угол не пустовал, посадили туда старую бабку, которая целый год насквозь, особенно зимой, торговала мороженым на вынос, зажимая сдачу. Над бабкой прибили портрет лютого врага мясной пищи Л. Н. Толстого, так она перед работой и уходя крестилась на него, видно, с кем-то путала. И тетя Броня умерла своим чередом. И разделочную колоду куда-то укатили школьники для своей пионерской нужды.

Вот такая история. О мясе и связанном с ним Леве постепенно забыли. Все забывается.

– Я, Любовь Лазаревна, – утверждал дурак Штрек, – как перешел на пропиточное масло и свекольную отбивную, так вроде годы с себя сбросил. Так идешь другой раз улицей и аж взбрыкнешь, честное слово. Даже людей совестно.

И оглядевшись по сторонам, он показывал, как именно взбрыкивал. Престарелая Любовь смеялась, прикрыв рот ладошкой. Может, на Штрека, а может, что свое вспомнила. Кто ж его знает.

Шло время, и вдруг по городу пошел слух, что в краеведческом музее открывают раздел, посвященный мясной и молочной промышленности. Вроде, общественность забила тревогу, что, мол, дети растут, не зная о движущих силах истории, отсюда неуспеваемость и конфликт поколений.

Действительно, в музее несколько комнат отвели под зарождение, расцвет и закат. Над входом сияло золотом изречение: «Человек ест, чтобы жить, а не живет, чтобы есть» и великая подпись. Начиналось все с мамонта, потом шла диорама «Гаитяне едят моряка Д. Кука», и так дальше – до нашего времени. Хорошо все сделано, красочно. Завершал экспозицию мясной отдел гастронома в натуральную величину. Прилавок, весы, колода, крюки на стенах, карты расчленения туши, дверь в подсобку. Под отдел была отведена целая комната. Там стояла торжественная тишина, только гудение ламп и легкая музыка откуда-то. Но вот экскурсовод стучит указочкой по прилавку, музыка прекращается, зато из динамиков вырывается знакомый марш «Тореадор, смеле-е-е-е, тор-реадор, тор-реадор!». Дверь подсобки раскрывается, и из нее, чуть пригнувшись, выходит… Лева. Он располнел, его бакенбарды стали серыми, постарел Лева. Но все так же легко несет он на клеенчатом плече пол.... Нет, не так. Еще десять минут назад этот бык метался по арене, мощный и неукротимый, как паровик, вызывая трепет и восторг. Но вот тореадор берет в левую руку фартук, в правую – нож. Смертельная минута, на трибунах замерли сердца. «Торо!» – бык с шумом бросается вперед. Удар! И вот он уже рассечен на две равные части. И сейчас начнется его ритуальное расчленение.

«Пусть ждет тебя любовь, Тореадор!» – несется из динамика и перемежается с глухими ударами топора. Женщина с указкой что-то говорит притихшей экскурсии. Сквозь полураскрытую дверь подсобки виден порыжевший рояль с раскрытыми нотами. У кого глаза помоложе, может прочесть на крышке: «Красному еврею Феде Зельцеру за его Заслугу».

1978 г.

Ошибка вышла

Молодой вор-домушник по имени Лом, прозванный так за длинный рост, общую худобу и нескладность, принес каину (скупщику краденого) вещи из «взятой» накануне квартиры.

– Вот, д-дядя Леша, – Лом заикался, – п-принимай товар.

Он поставил на сундук узел и старый чемодан. Дело происходило в передней дяди Лешиной квартиры. Там кроме большого сундука была вешалка да еще стенные часы без движения и боя. Двери в комнаты и прочие помещения плотно закрыты, и что там – никто не знал.

Пахло чем-то казенным.

Каин надел круглые очки, развязал скатерть, в которой Лом доставил мягкие вещи, и стал брезгливо, как приемщица белья, вынимать и рассматривать принесенное, что-то при этом бормоча.

– Хороший товар, д-дядя Леша, – убеждал Лом, разглядывая сверху блеклую каинову лысину. – Один импорт.

– За этот импорт, – глухо отозвался дядя Леша, – тебе за него заплотют двенадцать копеек кило у тряпичника. Такое барахло сиротам в приюте дают.

Неправ был каин, но Лом молчал: с каином ссориться нельзя.

– Это что такое, – строго спросил дядя Леша, держа врастяжку голубые дамские панталоны.

– Это я м-машинально, – оправдывался Лом.

– Бестолочь, – сказал каин. Лом поспешно кивнул, пытаясь затолкнуть панталоны в карман. Не вошли. Пришлось скрутить и держать в руке.

– Я тебя что учил брать? – допрашивал дядя Леша. – Что я тебя учил брать. А?

– Д-дак там ничего т-такого но было. Они, наверно, на машину копят, жлобы. Н-на кухне даже подсолнечного нету. Я сбегал, кошку покормил.

– А подсолнечное тебе на что?

Лом замялся.

– Ну, эт-то я так, для примеру.

– Ладно, пускай будет твой импорт, – закончил ревизию каин, завязывая вещи назад в скатерть. – Его хоть моль не трогает. Давай дальше.

Лом открыл чемодан и вытащил большую зеленую вазу. При этом на его неподвижном лице появилась улыбка.

– В-вот, дядя Леша, – гордо произнес он. – Видишь, т-тяжелая какая. Наверно, из этого, из к-как его…

Каин принял тяжелую вазу. Повертел. На ней с одной стороны была пожелтевшая керамическая фотография человека со старыми подкрученными усами. Внизу что-то написано.

Прочтя написанное, каин побледнел и спросил зловеще:

– Ты где это, падла, взял?

– Там. Н-на буфете стояла… В смысле на…

– Ты хоть знаешь, паразит, что ты принес?

– А ч-черт его знает. М-может, кубок какой. Вишь, усы к-какие. Видно, борец.

– Это у тебя на голове заместо головы кубок. Переходной. – Каин сел на сундук, промокнул лысину. Затем попытался открыть крышку вазы. Крышка поддалась. В середине было пусто.

– А в середине что было?

– Н-ну. – Лом шмыгнул, прибитый таким поворотом. – Я к-когда снял, вижу тяжелая. Д-дак я крышку свернул… В смысле шишкой эт-той об шкаф п-постучал. Она и отскочила. Д-ду-мал, они там чего-то и п-приныкали…

– Ну, – подгонял каин.

– Ну, а там дрянь к-какая-то. Вроде, корм для рыбок.

– Корм вроде, – сарказм в голосе дяди Леши был едким, как серная кислота.

– Видали рыбака, – спросил он кого-то, меряя переднюю мелкими ленинскими шажками. Лом наблюдал за ним огорченно, переминая в руках чужие рейтузы.

– То он простыни с веревки украл, – распалялся каин. Он даже остановился, чтоб еще раз удивиться человеческой глупости. – Это ж додуматься! То физкабинет ломанул, детей науки лишил… Молчишь! Господи! Все люди как люди, воруют что надо… А это отщепенец какой-то… Теперь вот урну погребальную спер… Корм для рыбок! – вспомнив, передразнил он. – Ты же прах покойного человека высыпал… Подобеда Порфирия Платоновича, – прочел он надпись на урне. – Богохульник.

Как все пожилые люди, дядя Леша был частично верующим. Лом слушал все это, боясь выдохнуть. Кончик носа у него покраснел от такого несчастья.

– Не отличить погребальной урны, – продолжал каин и высморкался. – Чему тебя только в школе учили, скотина… Ты ж у людей самое дорогое увел: прах родного и близкого. Они его, – тут он прочитал подобедовские даты, – они ж его почитай восемьдесят лет берегли. Пыль каждый день вытирали. Так нет, нашелся один – украл… Ты у них барахло укради. Сервиз там, люстру – наживут. Еще активней станут работать, держава тебе спасибо скажет. А где они другой такой прах возьмут? Где, а?

Лом молчал.

– Говорю тебе как родному: завязывай с этим всем. Ты неперспективный.

Лом вытер рейтузами лицо, продолжая молчать. Дядя Леша еще немного побегал, успокоился и сказал:

– В общем, так: люди эти где?

– К-которые?

– Которых брал?

– Уехали до вторника.

– Тогда так: урну на место, прах сгребешь назад, и чтоб все красиво!

– Н-не могу, – засопел Лом. – Я там подмел, а то беспорядок!

– Это мене не касаемо! – взвился дядя Леша. – Чтоб прах был. Настоящий. Принесешь, я проверю. Понятно! А нет, так про тебя, гада, заметку в газету пропечатаю. И заголовок придумаю – не обрадуешься.

– Понял, – угрюмо прогудел Лом, надевая в дверях шапку.

Он шатался по улицам, соображая, как быть. Не отцепится ведь каин чертов. «Агитатор», выругался он. (Дядя Леша числился в жэковском активе и читал по понедельникам про международное положение). «И чего я ее взял, – думал Лом.– Тяжелая ж!» Тут он обнаружил в руке синие рейтузы, выбросил и обругал ни в чем не повинных хозяев: сволочи. Покойника дома держат. А деньги прячут. Крохоборы. Бегай теперь из-за них, расстраивайся».

Лом присел на скамейку и стал думать. Но вместо мыслей была одна злость. Под ногами, чему-то радуясь, топтались голуби. Лом раздраженно замахнулся на птиц кепкой. Голуби и улетели. Но легче не стало. Он встал и пошел выпить пива, встретил там старого кореша по кличке Булень. Поговорили, но про горе свое Лом не сказал – постеснялся. После пива Булень заторопился по делам, и Лом вновь остался один. «А то, может, и правда, набрать золы и принести», – думал он. – Нет, обнаружит, параша чертова. Нельзя». Мысли стали совсем дикие. Например, украсть в морге покойника и попросить, чтоб кто спалил… «Так кто ж возьмется? – засомневался он. – Одни сволочи кругом. А потом это ж не «Огонёк», что сунул спичку и всё, тут специально надо».

Наконец, он постановил себе ехать в городской крематорий, осмотреться и, если получится, украсть готовый прах.

С час лазил он по территории крематория. Рассмотрел главное здание, сооруженное в виде поставленных на ребро мисок. Пооколачивался возле огромной Стены скорби, где были изображены люди то целиком, то частями: голова или нога с длинными, растопыренными пальцами или еще что. И поэтому казалось, что по всем этим людям проехался бульдозер. Стена нагнала на него такую тоску, что хоть руки на себя наложи. Но он решил подождать, а сначала зайти в контору.

В конторе за барьером сидела молодая женщина в синем форменном халате и ничего не делала. Лом прикинулся, что интересуется на прейскуранты и объявления на стенах, потом подошел к ней:

– А с-сколько стоит, в смысле, чтоб человека спалить?

– Кремация взрослого человека стоит двадцать рублей и шестьдесят копеек. Кремация ребенка – десять рублей и тридцать копеек.

– Н-на половину, значит, – глубокомысленно заметил Лом. – А ребенок это с-сколько?

– До двенадцати лет.

– П-понятно. Как на самолете, – Лом тянул время. – А если, например, карлик. Тогда как?

Женщина стала раздражаться:

– У вас кто-то умер?

Лом вспомнил про дядю Лешу:

– Есть тут один, – задумчиво произнес он. – Один г-гад.

– Так я не поняла, – со злостью сказал женщина, – умер или что?

– Да нет же, говорю, кандидат.

– Тогда, пожалуйста, почитайте прейскуранты. Там все сказано.

– А т-ты для чего тут сидишь, – тоже разозлился Лом. – В-волосики накрутила, губки… Женихов ждет, дура. А я вот напишу про тебя в газету – своих не узнаешь… И заголовок придумаю, чтоб сразу было видать.

С этим он хлопнул дверью и ушел без результата. Подпалить бы их всех к чертовой бабушке, чтоб знали, думал он…

А чтоб что знали – непонятно.

Минут через пятнадцать бессмысленных блужданий он увидел то, что как раз ему было нужно: в тени какой-то пристройки сидел местный человек в таком же халате, как и на ритуальной женщине, только грязном. Местный человек кушал зеленый лук без хлеба и соли, лицо у него имело сутулое похмельное выражение.

– Зд-доров, дядя, – вежливо приветствовал его Лом.

Местный человек махнул луковицей.

– Д-дело есть, – сказал Лом, руки в карманах.

– Через час, понял ты, – помотал головой местный человек. – У меня обед.

– А в-вот я тресну этим кирпичом по балде, – рассвирепел от всего этого бюрократизма Лом, – как тресну, т-так вы у меня тут все г-гады забегаете… С-сказано, дело есть!

– Ты б так сразу и сказал, – не испугался местный человек. – Говори дело.

– Ты при этом работаешь?

– Ну.

– Мне золы надо, что от покойника ос-стается.

– Зачем тебе ее?

– Н-надо, – ответил Лом и, подумав, добавил, – к-корм для рыбок.

– Дело твое, – не удивился местный человек, – Сколько?

– Литровую банку.

– Литр за литр, – назначил цену местный человек.

– Т-ты что, сдурел! За банку мусора – литр?!

– Ты где руки поморозил?

– В самодеятельности. Я в с-самодеятельности играю, на ложках.

– Вот и у меня тоже, понял ты, на ногах то же самое. Водкой спасаюсь. Глянь, в каких носках летом хожу. Так что гони литр.

Договорились.

– Давай посуду.

Лом сбегал на соседнее кладбище и вернулся с банкой, на ходу вытряхивая из нее цветы.

– Ты тут погуляй, понял ты, – сказал местный человек, – посмотри достопримечательности. Но далеко не уходи. Я скоро!

И, выпросив пятерку в задаток, куда-то скоро ушел.

Вернулся местный человек часа через два с лишним, когда Лом уже серьезно собирался искать какое-нибудь кайло, чтоб все это заведение потревожить за такое отношение к живым людям. Но в последний момент появился местный человек, неся перед собой нечто, завернутое в газету.

– Т-ты что ж, гад, так долго, – поинтересовался, принимая теплую еще банку. Местный человек обиделся.

– Печку стопить, понял ты, и то время надо. А тут человек. С ним же проститься надо и гимн сыграть… Гони остальное!

– Ч-то такие все нервные сегодня, – у Лома вновь было хорошее настроение. – А им что-то осталось? – спросил он, имея в виду неизвестных родственников.

– Хватит. Я туда песка добавил. А им что, они ж, понял ты, не заглядуют в середину. А потом его все равно замуруют. Камнем приложат.

– А б-бывает так, ч-что дома держат?

– Раньше кто и держал. Счас не знаю. Может, кто из другого города приезжает, так с собой забирают. Это ж не ящик, понял ты, что грузовик надо целый. А тут положил в авоську и пошел. Как термос.

Еще через час Лом докладывал каину:

– В-вот, дядя Леша, – сказал он радостно. – П-принес! Каин подозрительно взял банку, осмотрел. Потом набрал щепотку плотной пыли, потер в пальцах. Даже понюхал.

– А черт его знает. Точно настоящий?

– Н-ну…

– Тогда молодец.

Они пересыпали чужой прах в подобедовскую урну. Плотно притерли крышку.

– Д-дай авоську, дядь Леша.

– Нету, – сказал скуповатый каин. – На вот еще газету, обмотай. А то одна, может, продерется.

Когда Лом был готов, дядя Леша перекрестил его и сказал:

– Ну, с Богом. Гляди ж, чтоб красиво все.

– Не в-волнуйся. Все будет в ажуре, – весело ответил Лом и вышел.

Спи спокойно, дорогой Порфирий Платонович!

«В далекий край товарищ улетает»

В городе Хухоеве Хухоевского района в пятницу заканчивали перестройку.

Был назначен праздник, демонстрация, факельное шествие и открытие зоопарка. На праздник победного завершения перестройки в Хухоеве ожидалось высокое начальство из области и даже, может быть, из столицы. Первый секретарь райкома уже заготовил фразу, которой собирался открыть празднества: «Хухоевцы! Перестройка, о которой так мечтали большевики, свершилась!»

Оставалось четыре дня.

Город жил и кипел последними приготовлениями. В штабе перестройки было накурено, как в Смольном. Зам. по идеологии докладывал о проведении линии на сближение партии с церковью и верующими.

– На сегодняшний день, – говорил он простуженным голосом, – в районе восстановлено и отстроено 35 церквей и часовен, учрежден католический орден, а также женский монастырь, который вскоре примет первых насельниц из числа сотрудниц расформированного горкома комсомола.

– Из числа – это хорошо, – отметил секретарь. – Скажите, пусть не волынят с постригом, скажите, пусть рассматривают это как боевое задание партии – им не привыкать.

– А если линия на сближение изменится? – спросил кто-то опытный.

– Все учтено, – ответил зам. по идеологии, – В фундамент каждого отстроенного храма заложено по два ящика с динамитом, а монастырь будет расположен прямо в здании бывшего горкома комсомола, которое после соответствующей команды заработает в прежнем режиме.

– Это правильно, – оживился Первый. – Это по-нашенски!

– Также, – продолжал воодушевленный зам, – местный батюшка о. Питирим принят кандидатом в члены КПСС, а низовые партийные…

Но тут в эту перестроечную бочку меда влилась первая ядовитая ложка дегтя, из-за которой дальше все и началось.

Как только зам. начал сообщать, что низовые партийные звенья во исполнение линии на сближение с церковью, организованно крестились с пением Интернационала в реке Хухоевке, в дверь просунулась голова мелкой райкомовской сошки и произнесла роковые слова:

– Товарищи, я извиняюсь, срочная новость. Гришка Резник уже не едет!

– Как не едет! Послезавтра торжественные проводы!

– А вчера, говорят, напился, заперся у себя в парикмахерской, бил зеркала, плакал, ругал оба портрета на стене! А сегодня утром сказал, что никуда не поедет.

Это было серьезно.

По плану Гриша Резник – единственный хухоевский еврей – должен был уехать на свою законную родину, показав всему миру, что в Хухоеве чтут дух и букву международных соглашений. Своим вероломным отказом он наносил болезненный удар в спину перестройки.

Короче, Гриша должен был выехать живым или мертвым – такой приказ получил Александр Иванович Перерепенко, небольшой ответственный чиновник. Получил, и пригорюнился.

– Сволочь Гришка, – думал он, кляня ветер перемен, свободу передвижений и совсем уже некстати покойного Лазаря Моисеевича Кагановича. Дело было гиблое. Во-первых, Гриша был известен всему городу ослиным упрямством; во-вторых, у них с Александром Ивановичем были давние счеты; в-третьих, если Гриша не уедет, что будет самому Александру Ивановичу – лучше об этом не думать.

Нужен был план или спасительная мысль.

Мысли не было.

Вместо них была одна злость, да в исполкомовском дворе орали друг напротив друга два кота. Александр Иванович кинул в них подвернувшимся под руку «Анти-Дюрингом», не попал и велел вызвать Серегу Еременко, который числился в списках как активист Всесоюзного добровольного общества «Память».

– Серега, – спросил Перерепенко, – кто, кроме тебя, еще в «Памяти»?

– Я один, – ответил усатый Серега.

– Как один?!

– Вот так! Я и в «Памяти», я и в «Мемориале», я и в «Обществе любителей эстонского языка в Нечерноземье»…

– Короче, – перебил его Александр Иванович. – Ты Гришку Резника знаешь?

– А кто его не знает! – сказал Серега. – Мы с ним по пятницам в баню ходим, в Водкинск.

– В общем так, – сказал Александр Иванович, – ты знаешь, что мы подписали Венскую конвенцию?

– Я не подписывал, – ответил простоватый Серега.

– Это неважно. По этой конвенции каждый может жить, где хочет, а Гриша не хочет.

– Жить не хочет?!

– Отказывается уезжать на свою законную родину. Надо на него воздействовать по линии «Памяти».

– Ну, – сказал грубый Серега. – Я за Гришку могу сам кому хочешь воздействовать по чердаку.

– Чудак, – сказал Александр Иванович и начал объяснять, почему именно Гриша должен уехать.

Из его рассказа недалекий Серега понял, что в пятницу приедет в Хухоев ЦТ принимать перестройку, обнаружит Гришу, объявит перестройку недействительной, доложит в Москву, и власть в стране захватят молдаване.

– А давайте его спрячем, – сказал перепуганный Серега.

– Куда?!

– Найдем. У меня тетка в Житомире в войну две еврейские семьи в погребе прятала, говорила, что еще место оставалось.

В общем, уговорил Александр Иванович члена общества «Память» Сергея Еременко выполнить свой патриотический и интернациональный долг. Даже прочел небольшую лекцию, которая начиналась словами: «Еврейские погромы имеют давние боевые и революционные традиции. С криком «Бей жидов – спасай Россию!» ты врываешься в парикмахерскую…».

Короче, был составлен план действий.

Перерепенко приказал исполкомовскому сидельцу Матюхину собрать все Гришкины документы и принести их прямо в парикмахерскую. Сам Александр Иванович вздохнул, причесался и отправился к Грише на переговоры.

Переговоры с самого начала зашли в тупик.

Высокий, чуть согнутый Гриша с бледным после вчерашнего лицом молча исправлял в парикмахерской им же самим нанесенный материальный ущерб и на все уговоры и доводы о патриотизме, его – Гришиных – золотых руках, отсутствии в этой стране мыла, асфальта, пива и других элементарных бытовых удобств отвечал односложно: «Мне хватает!» или: «Я сказал, не поеду и все!».

– А зов предков! – кричал Перерепенко.

– У меня все предки тут, – говорил Гриша, – на первом городском кладбище. А дедушка Яков, между прочим, был Ворошиловский стрелок. Он бы тебя за такие речи шлепнул бы и был бы по-своему прав.

Александр Иванович посмотрел на часы. По его расчетам, уже минут десять как должен был появиться Серега со своей акцией, но того не было.

– Слыхал, – неуверенно объявил он, – активизировались головорезы из общества «Память».

– Вот они туда пускай и едут, – нелогично ответил Гриша, завершая уборку и собираясь уходить.

Аргументов у Перерепенко больше не было. Чертов Серега все не появлялся. С улицы донесся короткий крик – это с хухоевской водокачки упал пьяный. Александр Иванович вздохнул и сказал совсем по-человечески:

– Гриша, меня с работы выгонят. А у меня дочка больная, и еще одна должна родиться.

– С чего ты взял, что родится дочка?

– Я уже никому не верю… А почему ты не женишься, Гриша? – сказал Александр Иванович после паузы…

Ах, не надо было этого говорить! Ох, не надо бы… Да слово – не воробей. Дело в том, что любила когда-то медсестричка Люся кудрявого Гришу, а замуж вышла за Сашу, – нынешнего Александра Ивановича. Мама сказала, что он перспективней по комсомольской линии… А Гриша так и остался, вот. Стояла в парикмахерской нехорошая тишина, только капала вода из крана. Вспомнилась Александру Ивановичу и молоденькая Люся, и работа по этой самой чертовой пустопорожней линии, с которой его теперь обязательно вытурят; и больная дочка Валя, и еще одна, которая должна родиться неизвестно зачем. Да мало, что может вспомнить немолодой уже человек в такие вот глупые минуты. Александр Иванович вздохнул.

На улице постучало чем-то железным и смолкло.

– Как же я поеду? – неожиданно сказал Гриша. – Я же там никого не знаю.

В его голосе опытным служебным ухом услыхал Перерепенко сомнение. Минутная его слабость прошла.

– Обязательно у тебя там найдутся родственники – горячо сказал он.

– Откуда?

– Чудак! Да у тебя по всему миру родственники. Братья и сестры!

– А кто народ будет стричь? – уже слабо сопротивлялся Гриша.

– Потерпит! Потерпит народ. Он у нас, знаешь, какой терпеливый!

В эту минуту хлопнула дверь, и в парикмахерскую вбежал молодой Матюхин.

– Принес? – сказал Александр Иванович. – Давай.

Он взял из рук запыхавшегося Матюхина папку и начал бегло просматривать… Так «Резник Григорий Залманович… пол… национальность…»

– Единственный ты наш, – воскликнул он очень искренне.

– Товарищ Перерепенко, – неуверенно произнес Матюхин. – Срочное сообщение!

– Что такое?!

Матюхин еще раз перевел дыхание, сглотнул, показал на Гришу пальцем и выпалил:

– Они, оказывается, не еврей!

– Как?! Что ты говоришь?!

– Вот. Мы долго искали их родословную, и красные следопыты нашли эту бумагу. – Матюхин достал пожелтевший от времени документ. – Вот… «Генваря 17 дня, лета от Рождества Христова 1834 оный хохол Павло Перерепенко и иудей Берко бен Мордехай по прозвищу Резник… будучи пьяными до положения риз… поклялись в вечной дружбе»… Короче, этот хохол и этот Берко Резник напились, как сволочи, и обменялись фамилиями и вероисповеданиями, по-нашему национальностью… «После чего заснули тут же в храме с песней «теперь я турок, не козак», предварительно скрепив сей документ собственноручно».

Александр Иванович потряс головой и сказал, как сквозь подушку.

– А кто же тогда еврей?!

Матюхин помялся и произнес:

– У нас в городе только одна фамилия Перерепенко.

Наступила пауза, в продолжение которой Гриша торжественно снял свой парикмахерский халат, а с улицы донеслась песня: «В далекий край товарищ улета-ает!».

Это свалившийся с водокачки пьяный запел и полез обратно…

Эту фантастическую паузу прервал грохот. Распахнулась дверь, в парикмахерскую ворвался Серега в боевой раскраске советского индейца и с плакатом: «Евреи продали Россию мусонам! За чьто, спрашивается!!» Не делая паузы, Серега подскочил к Грише и высказал следующее:

– Гриша ты долго был моим другом но какой ты после этого друг если не можешь поехать за этот чертов рубеж и привезти другу пару импортных веников или таранку вроде ты не знаешь что у нас в городе уже лет 70 нет рыбы как гад!

Снова наступила пауза.

– Так они не еврей, – сказал расстроенный Матюхин и отдал Сереге бумагу.

Серега, ещё не остывший от своего монолога, покрутил в руках желтый документ, сказал:

– Ни черта не разберу!.. А кто же тогда еврей?!

И тогда молчаливый до этого Гриша указал на Александра Ивановича тонким художественным пальцем и сказал на чистом украинском языке:

– Ось вони!

Ничего не понимающий Серега спросил про самое главное:

– Гриша, так ты никуда не едешь?!

– Нехай, – сказал Гриша на вновь обретенном национальном языке, – нехай туда iде той, хто шукае солодкого життя!

Они с Серегой обнялись, трижды по христианскому обычаю поцеловались и вышли, размахивая Серегиным плакатом с песней: «Ой, у полi криниченька…».

Следом выскочил расстроенный Матюхин.

Александр Иванович сидел с халатом в руках весь пустой и звенящий. В голове прыгали глупые короткие мысли, да переворачивалась, как в стиральной машине, бессмысленная фраза: «Религия, по образному выражению Карла Маркса,есть опиум для народа».

Вот и все.

В этот момент снова хлопнула дверь парикмахерской. Это вернулся Гриша. Он подошел, обнял своего давнего врага за плечи и сказал:

– Ходiмо выпьемо, брате! – И показав пальцем куда-то в потолок, добавил, – Та нехай воны усi там показяться!

Ой, у полi криниченька, там холодна водиченька…

Маленькие трудящиеся СССР

Однажды днем в столичном аэропорту разгорелся небольшой транспортный скандал. Возле стойки, где оформлялся рейс 5714.

А возле остальных стоек в тот день было терпимо.

И вот. Возле стойки 5714 небольшой, невзрачный мужчина в полуформенной фуражке поставил на весы тяжелый квадратный ящик, даже куб, обитый густой марлей. После чего снял с головы фуражку и вытер, что там накопилось. Когда служащий Аэрофлота, принимая багаж, толкнул ящик на транспортер, внутри его что-то тяжело загудело, что-то тревожно знакомое. Регистраторша отвлеклась от своей регистратуры и спросила:

– Что там у вас?

Формально так спросила, без огонька.

Хозяин товара сделал неопределенное движение шеей, зачем-то вздохнул и произнес:

– Это, как его… там… В общем, это улей.

– Как? – переспросила регистраторша. – Что там?

– Пчелы. Везу домой, в Харьковскую область.

Регистраторша не удивилась, только крикнула служащему:

– Валик, а ну, давай его назад!

Меланхолический аэрофлотовский Валик меланхолически снял ящик с транспортера.

Было душно и довольно противно. Пахло чем-то очень невкусным. Возле зудящих и крякающих электронных игр кучковалась стайка дегенератов.

Конечно, хозяин багажа кричал:

– Почему не положено? Где написано? Покажите! Я буду жаловаться! – И тому подобные лишенные фантазии словосочетания.

Пассажиры этого рейса, видя такое дело, тоже разделились на два лагеря. Одни кричали:

– Что это за порядки такие? Человек деньги заплатил! – И даже почему-то, – Боитесь лишний раз задницу от стула оторвать!

Другие им кричали в ответ:

– Что если это все начнут перевозить пчел и росомах, так что это будет! Особенно самолетом. Тут и так на волоске висишь!

Короче, поцапались и улетели. А маленький человек остался со своим гудящим багажом за бортом.

Далее действие переносится в кабинет дежурного по вокзалу.

– Вы с ума сошли! – кричал мужчина-дежурный, пытаясь снять тяжелый ящик с документов и графиков. – Везите поездом!

– Я уже пробовал, – убеждал человек, не давая стянуть улей на пол. – Они говорят: «Везите самолетом».

– Ну почему, почему самолетом?!

– Они говорят: «Пчелы – это крылатое племя, значит, надо самолетом!».

– Значит, по-ихнему, морских свинок надо пароходом перевозить?!..

Все это время внутри ящика то возникал, то затихал приглушенный, но грозный ропот. Дежурный, которому сегодня для полного счастья не хватало только пчел, испуганно отдергивал руку и кричал:

– Да уберите вы их отсюдова? Или я вызову милицию!

Далее действие переносится в воздушное отделение милиции.

В комнате было жарко. Ящик поместили на двух стульях, рядом, на третьем, устроился маленький пчеловод, кепка в руке. Вокруг этой скульптурной группы прохаживался милиционер в звании старшего лейтенанта и проповедовал. Авиация, учил он, быстрый и удобный вид транспорта. Она предназначена для перевозки как граждан, так и трудящихся. А пчелы, как известно из истории, являются хоть и полезными, но все же насекомыми, и занимаются сбором нектара с полей и кустов. Маленький пчеловод внимательно следил за ним, тщетно пытаясь проникнуть внутрь милицейской логики, и возражал в том смысле, что пчелы еще больше трудящиеся, если хотите знать:

– Да если бы все вы, – утверждал он, – трудились, как эти рукокрылые, так уже давно бы вся земля была заасфальтирована до дна. Но, – продолжал он, – вы, слава Богу, известные прогульщики и тунеядцы, скоро все ваши трубы сломятся и вас перекалечат. И правильно сделают!..

Далее действие переносится туда же, но двумя часами позже.

Сменивший лейтенанта опытный майор, видя, что пчеловод упорствует в желании летать самолетами Аэрофлота, брал его на испуг.

– А ну, Приходько, – кричал он куда-то в раскрытую дверь, – глянь, или не заявлена где в городе кража ящика с пчелами! Позвони в Гастрономторг, у них вчера в подсобке обнаружили триста пар кубинских лыж с ботинками, может, это ихние пчелы?!

Но пчеловод не пугался, а бил на то, что он заплатил свои последние деньги и по закону может ехать куда угодно, тем более в надлежащей упаковке.

Где-то к полуночи его взяли и вытурили вместе с ящиком. В конце концов.

Далее действие переносится на следующий день.

Маленький человек сдал свой улей в багаж и пошел с утра искать правду. Его, кстати, тоже можно понять: с одной стороны, нигде не написано, с другой стороны, а куда их девать? Если самолетом, поездом, машиной, ракетой нельзя, а пешком можно, но это 600 километров по прямой! Тут даже птица призадумается. А пчела, хоть и древний спутник человека, но неизвестно, что там ей придет в голову в темноте.

Короче говоря, в этот день он правду не нашел.

Поэтому он покормил своих животных купленным у таксиста сахаром с пепси-колой и не нашел правду и на следующий день.

На третий день, как и положено, он дошел до министра. Он верил в социальное переустройство мира и всем так и говорил:

– Я до министра дойду, он вам покажет! Потому что вы – дрова, а не люди!..

Короче, поскольку на третий день он дошел до министра, постольку именно в этот день того не было на работе. А были какие-то высокие благородные люди, которым, как ни странно, тоже приходилось доказывать, что пчелы – такие же граждане СССР, только маленькие. А эти благородные люди, как ни странно, оперировали теми же аргументами, что и аэровокзальная буфетчица Нина:

– А если ваши пчелы в воздухе прогрызут дырочку и нападут на экипаж? Тогда как? Тогда воздушное судно потеряет управление и рухнет в море! Вы отдаете себе отчет?

– Ну почему, почему они должны нападать на экипаж? За что?

– Потому что пчелы кусаются, – резонно отвечали министерские, – в щеку или за глаз!

– Так ведь собаки тоже кусаются, однако их можно!

– Ну, можно.

– Тогда напишите, что я везу много маленьких собак!

Короче, после долгого блуждания по кабинетам и ковровым дорожкам, после крика: «Никуда я отсюда не уйду! Убейте меня вместе с ними!» – на сцене появляется министр тов. Сырокопченый. Он долго и внимательно слушал маленького пчеловода, мудро кивал, говорил:

– Да вы не волнуйтесь, товарищ!

А товарищ прижимал свою фуражку к груди и говорил:

– Как же не волноваться? Пчелы ж – они как дети, им летать надо. Если б это были, например, овцы или утята, я б их вывел на травку, а то они там гудят…

А министр тов. Сырокопченый говорил:

– Да вы не волнуйтесь, я разберусь и дам команду! – и угощал водой из личного графина.

А когда проситель ушел, вызвал референта и приказал в два дня найти причину, почему на воздушных судах нельзя перевозить пчел.

– А то, – добавил в заключение тов. Сырокопченый, – эти козлы скоро будут перевозить самолетами дачные сортиры!

В ответ на шутку окружающие по-хорошему засмеялись.

Референт проклял нарождающуюся демократию и сел думать. Решение пришло, как всегда, неожиданно. Одна женщина, к которой он приходил скрасить серый цвет будней, как-то в ответ на его юмористическое замечание по поводу новых обоев сказала:

– Яду в тебе много, Павлик!

Референт на минутку задумался, потом крикнул: «Ура!», и стал звонить шефу прямо в чем был.

– Яд, товарищ Сырокопченый! Пчелы содержат яд! А на воздушных судах, как вы учили, категорически запрещена перевозка грузов, содержащих… И отравляющие!

Когда в пятницу маленького пчеловода снова вызвали в министерство, он вошел туда несгибаемый и взволнованный грядущей победой справедливости. Хоть и успел к тому времени продать сторожу все, кроме пчел, паспорта и фотографии внучки Наденьки. В министерстве ему, все еще улыбающемуся остывающей улыбкой, где-то на площадке между восьмым этажом и женским туалетом, объявили высочайший вердикт. Пчеловод посмотрел на высокую подпись, хотел что-то спросить, потом запнулся, сказал: «Ага…», и тихо пошел вниз, стесняясь пользоваться этими сверкающими лифтами. Двумя этажами ниже он подумал, что надо было им сказать, что это люди содержат яд, а пчелы содержат мед, но вокруг уже никого не было…

Финальный акт этого всего выглядел так.

С утра в здании министерства кипел трудовой ритм, а то и накал. Секретарша Алина сидела под высокой дверью и мило блекотала с подругой по телефону, когда ее укусили две пчелы. Очаровательное личико Алины немедленно приобрело такие размеры и цвет, будто столкнулось с Тунгусским метеоритом. В огромном кабинете тов. Сырокопченого происходило нечто «расширенное», но тут в привычное воркование вентиляторов и ропот заседания вплелся какой-то посторонний звук.

Болезненно знакомый.

Лица присутствующих напряглись, а шеи как-то мучительно втянулись… Короче, через минут двадцать министерство представляло полную картину празднования дня Первого мая в сумасшедшем доме, именно в отделении для буйно помешанных. По коридорам, комнатам и умывальникам метались служащие люди, страстно размахивая пиджаками, ковровыми дорожками, торжественными скатертями и переходящими знаменами прошлых замечательных лет. Эти люди вырывались на улицы из дубовых парадных, сыпались из окон на головы прохожих, пугая их нечеловеческими криками, ужасающими телодвижениями, жуткими лицами и отвисающими фантастическими губами. Они визжали, вскакивали в машины, выскакивали обратно, прятали головы под чужие мышки и юбки, разбиваясь сослепу друг о друга и о гранит казенных стен…

И над всем этим стоял ровный мощный рокот неодолимых стихий природы....

А вы говорите, человек – это звучит гордо.

Тьфу!

Вперед, заре навстречу!

Вот какой разговор происходил однажды возле барака в одном специальном учреждении. Беседовали трое.

– Это тебе, Гена, сколько еще осталось тянуть?

– Семь месяцев и пять дней. Уже, считай, четыре… Чего ты смеешься, Беня?

– Слыхал, Миша, «считай, четыре», – смеялся кадыкастый Беня. – Ну, не дурень?

Миша тоже серьезно засмеялся, выставив черные лагерные зубы.

– А семь лет и четыре месяца – это как? Не желаете?

– С чего это?

– С того, что довесят.

– С чего им довешивать-то? Я против.

– А кто тебя спросит. Кто тебя спросит-то? Справочник нашелся. Распишитесь, где галочка – и все… Это мы с Мишей, как звонок, так вперед, к новой жизни. Нас начальство боится, амнистию высматривает. А ты, Гена, ты мужик, ты пашешь, как трактор с прицепом. А у них тоже план. Кто им план даст? Миша, ты дашь им план, или я ошибаюсь?

Молчаливый Миша отрицательно покрутил головой, мол, не дам, что я – пальцем деланый? И стал заплевывать коричневый окурок – ногти припек.

– Вот так, Геннадий, осталось тебе семь месяцев, нам – по семь лет, а откинемся вместе. Если тебе, конечно, повезет.

Разошлись. Назавтра Гена сам подошел к ним, сильно обеспокоенный.

– Беня, а с чего ты вчера сказал, что довесят? Нет такого закона.

– Иди, Гена, паши и не волнуй мне мозги.

– Сам же начал, а сам говорить не хочешь!

– Ибо, Гена, я на тебя посмотрел, подумал – вот умный мужик. Но твоя внешность оказалась обманчивой. Правда, Миша?

Черный Миша вздохнул, мол, до чего бывают обманчивые внешности – уму непостижимо!

– Надо меньше пахать, Геннадий, а больше надо думать. Вот мы с Мишей совсем не пашем, зато голова чистая, как расписание электрички. Я вот, к примеру, пятый срок тяну, и что ты думаешь – дай мне сейчас академика, так от него мокрое место останется в умственном смысле. Так ведь не дают, сволочи!

Миша кивнул в том смысле, что это за порядки! Хоть бы доцента какого-нибудь!

– Помнишь, Миша, какой я был на первой отсидке? – продолжал Беня. – Вот, спроси у Миши. Миша скажет, что я был тогда глупый, как юный барабанщик, только заместо звездочки – номер на куфайке. В стенгазету писал письма, почерк у меня был – ни у кого такого не было. Пахал, думал скостят, вернусь на свободу, совесть чистая, грудь колесом. Даже стихотворение написал: «Я не считаю жизнь прожитой повестью, я прохожу в ворота с чистой совестью!»… Так вот и возвращаюсь с тех пор. И все время сюда. Помнишь, Миша, у меня невеста была, Валька?

Миша посмотрел на Беню и спросил, какая? Беня сказал: «Ну, учительница для глухонемых». «Нет, – сказал Миша,– я тогда как раз ехал из Верхне-Удинска».

– Вот, – сказал Беня. – Сейчас судьбу клянет. Ушла с горя преподавательницей для слепых… У тебя есть невеста, Гена?

– Жена и дочка.

– Вот еще одна сирота. Как срок довесят – дашь телеграмму: так и так, устраивай личную жизнь, страна большая, женихов хватит. А нам, Гена, не веришь, – зеков поспрашивай, наберись опыта.

– А что же делать? – спросил ошеломленный Гена.

– Надо, как говорил, один кинорежиссер, рвать когти.

– Бежать, что ли?

– Вот именно.

– Ну-у, – разочарованно протянул маленький Гена. – Даже убежишь, а домой-то не вернешься!

– Ладно, Гена, слушай. Помнишь, придурок на политинформации говорил, что возле Алдана дорогу строят. Как ее, Миша?

– Комсомольцы-добровольцы.

– Ну, никак не запомню… В общем, подходишь ты к прорабу, шапкой об землю: «Я – доброволец, на дрезине приехал, никогда раньше тут не был!».

– А он спросит: покаж справку об освобождении!

– Какую справку?! Миша, нет, я не могу! Какую справку, тебя же долг толкнул, у тебя сила воли, понял? А справки потерял, когда речку переплывал, решил угол срезать, понял?

– Понял, – сказал ничего не понявший Гена.

– После ты работаешь, как этот… Как его, Миша?

– Как не дай бог!

– Ты работать можешь, дело знакомое. Тебя в пример разным проходимцам, газета про тебя – интервью, радиоточка. Ты уже висишь, где положено, почет! И тут ты на собрании поднимаешься, так и так, сука я, не могу в глаза смотреть коллективу. Я обманывал коллектив, лично товарища прораба, симпатичного мужика… Они тебя на поруки – раз! В Москву – два! Запросы разные, телеграмма от лица стройки. Ты имеешь на руках изумительной красоты паспорт. В паспорте на карточке – ты, жена и дочка… Как дочку-то зовут?

– Светочка.

– Вот видишь.

В общем, уговорили два лагерных волка хорошего и случайного в этих краях человека Гену. Решил он бежать с ними на стройку дороги века, чтобы та привела его обратно к маленькому шоферскому счастью… Ах, не слушал бы ты их, Гена! Оттрубил ты здесь почти два года, а так ничего и не понял. Не о тебе болеют эти паразиты, а хотят взять тебя с собой, когда в том возникнет нужда, чтобы съесть. Для них ты не Гена Паламарчук, а просто фураж, можно сказать, ходячая говядина. Ведь на тех с лишним тысяче километрах, которые нужно им одолеть, ни одного магазина, а голая тайга, которой тяжело прокормить даже свою местную жизнь. Вот так-то… Но если бы нам все знать в этой жизни!

Бежали в конце августа. Днем было еще тепло от солнца, а ночью солнца не было, было пронозисто, и звезды горели по-зимнему, почти не дрожа. Погони не было. Беня с Мишей бегали третий раз и знали, что как. Двинулась только по этому поводу ленивая телефонограмма: такого-то совершили побег такие-то. Лениво двинулась, не спеша – далеко не убегут

Убежали далеко. За две недели прошли почти половину, шли ходко, чтобы успеть до холодов.

– А не заблудимся, Беня? – тревожился Гена

– Не бойсь. Они там уже много построили, дороги-то, не промахнемся. – Так отвечал Беня и смотрел на Мишу. Тот, обыкновенно, молчал.

Гена и успокаивался. Хорошим он оказался ходоком, неутомимым, веселым. Торопил товарищей, помогал, напевал «Родина слышит, Родина знает», или «Марш энтузиастов», или «А ну-ка девушки!» – все, что помнил. Однако к концу третьей недели и он стал тише, а Беня с Мишей уже давно шли молча, сверкая голодными глазами. Миша сбил ногу и иногда останавливался, чтобы перевязаться.

– Я читал такую книгу, про Мересьева, – вспомнил однажды Гена, – так он тоже однажды шел по лесу и дошел.

– Куда дошел-то?

– К своим дошел, к летчикам. Он шишки ел и муравьев, я читал.

Ели шишки. И муравьев. Нашли муравейник, разорили и съели почти все население. От этого их прошиб такой понос, страшно было смотреть. День продвигались короткими перебежками. Падали почти одновременно, сидели, трещали каким-то жутким воздухом, и Миша говорил с отдышкой и напряжением:

– Не плачь, Гена, ты тут ни при чем. Ты мне только фамилию скажи этого гада!

– Которого, Миша?

– Который все это придумал. Он у меня, падла, будет год....

Что будет год, Миша не досказывал, снова напрягал жилы на лбу и с перерывами матерился. Потом они покушали одних ягод, да таких черных и горьких, чуть глаза не повылезали. Но понос заклинило. Это мероприятие их так истощало, что шли, непрерывно держась за штаны. Потом, непонятно с чего, ударили дожди. Должен был снег, да природа совсем сдвинулась умом, и тайга превратилась в мокрую дрянь. Спали без огня, стуча зубами. Вспомнился Гене мирный барак и лампочка над дверью. Попутчики двигались злые, как черти, спорили:

– Пора, – говорил Миша. – Ты глянь на него – одна душа осталась.

– Надо дождаться холодов. Он же сразу попортится.

– Дождешься. Одни ботинки останутся – один тебе, другой мне.

– Не бойсь. Видишь, идет. А вчера пел «Мы красные кавалеристы». Слыхал?

– Надо сказать, чтоб не пел. Пусть силы экономит.

– Ладно, – сказал Беня. – Сегодня посмотрим.

Вечером они велели Гене раздеться, вроде определить, нету ли у него таежной болезни. Долго щупали его холодными руками, страшно ругались.

– Ну что, братцы, – тревожно спрашивал Гена. – Нету? Я ничего не чувствую.

– Одевайся, Мересьев… Видишь, Миша, полно ещё.

Миша плевался на все четыре стороны, пока не устал. В общем, поругались окончательно, но потом подшибли палкой бурундука и отсрочили.

С каждым днем двигались все медленнее, хотя и подморозило. Дальше тянуть было нельзя. И вот ночью Гена проснулся от холода и такого разговора:

– Я тебя в тот раз послушал, – хрипел Миша, – и что вышло. Он завонялся, ты понял? А ведь мороз был… Потому что когда задушишь – это уже покойник получается, или нет? Курицу как? – Курицу режут, а кабана – колют потому что.

– Хватит, ты раз уже резал.

– Ты не это самое, я тебе говорю!

– Дура я, послушал. Надо было того брать, с шестого барака.

– У того сало старое. Попробуй увялить.

– А этого чем жрать будешь, покажи зубы.

Лежал Гена помертвевший, все понял. Вспомнил и лагерные рассказы, и разговоры с Беней, вспомнил про паспорт с карточкой и заплакал.

– Тихо! – цикнулБеня, – вроде не спит.

Наутро Гена поднялся и начал вот что:

– Как умру, братцы, – плакал он, ковыляя, – как умру, так про одно прошу: закопайте меня поглубже.

– Не бойсь, Гена, закопаем. Тебе понравится.

– Не хочу вам работу давать, да люди вам после спасибо скажут.

– Чего ты, Гена?

– Что вы их от гибели выручили, всех.

– А ну, стой, говори, чего – от гибели?

– А так. Буду я лежать, растаскает меня зверь-грызун, заразится. Убьет охотник лису, мясо свинье скормит – и нет поселка. Ох, не хотел я говорить, хотел утопиться, когда шли возле речки, да людей пожалел. Опять – рыба меня, медведь рыбу, и поехало. Называется, цепная реакция… У меня такая хвороба внутри, хуже болезни. Я раз слыхал, как врачи спорили. Говорили, в случае чего, надо глубже зарывать, как радиацию. Или держать в керосине.

Беня с Мишей заволновались:

– А может, оно не такое едкое, если, к примеру, пожарить… то есть, спалить?

– Нет, ребята, никому не спастись.

– Примочить бы тебя, падлу, что же ты раньше не сказал!

Ночь прошла спокойно. Видно, Миша с Беней осмысливали этот поворот. Наутро, улучив момент, Гена сказал Мише:

– Слышь, ты только не говори Бене, а то убьет!.. Он мне сказал, мол, чтобы тебя это самое, сам понимаешь. Мол, все равно пропадать, так лучше пускай один.

Позже это же самое он сообщил Бене, только наоборот. Горячий на расправу Беня полез тут же выяснять, как же так? Пока ослабевшие дружки катались по мху, стараясь ушибить друг друга о лиственницу, Гена отошел в сторону и побежал так, как в жизни не бегал, скользя на подъемах, задыхаясь и падая…

Через день он услышал далекий, как комариный, гудок тепловоза. Тогда он упал и уснул, не имея сил двинуться. Спал он крепко, снился ему начлагпункта Сивых. Стоял Сивых на длинных рельсах, улыбался навстречу.

В вытянутых руках лежала на одеяле хлеб-соль.

Посадил дед репку

Чего только не было на бескрайних просторах нашей бывшей Родины! А один раз было и такое.

Однажды в городе исчезла репка. Последний раз ее видели в 19.20 МСК, когда она двигалась по направлению к общежитию радиолампового завода, где и была сугубо съедена втроем.

Итак, в городе исчезла репка. Первым это обнаружил пенсионер Козлов. Он зашел в магазин глянуть, что там еще исчезло, и выскочил с криком:

– Ага, репка исчезла!

Через две недели ему ответили 40 редакций, три обозревателя, Академия сельхознаук и ведущая телепередачи «Музыкальный киоск». Они устно и письменно заверили пенсионера Козлова, что репка вот-вот вернется на стол трудящихся, а сейчас специально для вас прозвучит романс Эдварда Грига на слова П. И. Чайковского из балета «Не уезжай ты, мой голубчик!»

Это присказка.

Как-то семья Михайловых в полном сборе трапезовала субботним вечером, когда старший Михайлов прочел эти бодрые ответы на запрос трудящегося пенсионера Козлова. Михайлов отложил прессу набок и проговорил, ни к кому в частности не обращаясь:

– Дожились, репки и той нету!

Остальные Михайловы невнимательно приняли это к сведению, поскольку как раз делили мясное. Надо заметить, что старший, например, Михайлов прожил без репки 63 года. Старшая Михайлова прожила без репки 58 лет. Дочка старших Михайловых Лиля прожила без репки 34 года. Зять Михайловых Славик – примерно столько же плюс три года службы в Забайкальском ВО.

Самый младший Михайлов, Алик, уступающий по объему нижних бедер только старшей Михайловой, вообще не имел понятия, что есть такой злак, поскольку сказку «О рыбаке и репке» проскочил, сразу увлекшись импортными журналами с антипедагогическими картинками.

Итого, семья Михайловых прожила в общей сложности без репки 218 лет. Тем не менее, репка исчезла. Город встретил это спокойно, организованно, только на рынке на всякий случай цена на редиску подскочила вдвое.

Но беда не ходит одна.

Как-то неделю спустя Лиля Михайлова вернулась из НИИ членовредительства, где она несложно работала, вытащила из портфеля отпечатанные на машинке листочки и сказала: «Вот!». Выяснилось, что в Ташкенте один кандидат наук, некто Суриков В.А., посвятил диссертацию, а потом и жизнь на изучение скромной репки и доказал, что эта самая скромная репка есть не что иное, как наш жень-шень! По количеству полезных ископаемых. А в отдельных случаях и превосходит своего знаменитого собрата по корнеплодству. Были на этих листках таблицы-сравнения, выводы, прогнозы, и даже подтверждения полезности репки из народных источников. Например, Илья Муромец, как известно, сидя на печи, питался исключительно репкой, спускаясь только в туалет или за спичками. Просидев же на репке 30 лет и 3 года, вскочил на богатырского коня – и только его и видели! В конце прилагался список болезней числом в 250, которые, как доказано, легко одолеваются отваром, припарками, а также выкатыванием сырой репки по животу.

Лиля Михайлова стала зачитывать список с комментариями. Дойдя до пункта «мужская сексуальная меланхолия», она остановилась и значительно посмотрела на мужа.

Еще через неделю пытливые журналисты разыскивали кандидата Сурикова. Им оказался пугливый дремучий мужчина, от которого даже сквозь экран телевизора страшно разило чесноком. Он подтвердил все напечатанное, присовокупил добавочные факты, сообщив в конце, что имеет достоверные сведения о связи репки с Космосом, которые пока боится обнародовать.

Страна заволновалась окончательно.

Дело, как всегда, подогревали слухи. Например, один подросток упал с 14 этажа, думали – уже все, но тут соседка снизу дала ему понюхать натертой репки, он встал без единой царапины, закончил школу, и его даже уже посадили. Говорили еще, что если выпить бутылку водки, но запить отжатым соком репки, то можешь дуть в эту милицейскую трубочку, как Дюк Эллингтон, – они перед тобой извинятся и еще спасибо скажут. Короче, прав, говорили, оказался Суриков. Репка спасала от всего, включая облысение, размягчение мозга и срыв беременности до четвертого месяца.

Но беда заключалась в том, что репки-то не было!

Это вторая присказка.

Жил да был в одной деревне Дедка. Тоска дремучая. Он развлекался тем, что смотрел по ТВ ритмическую гимнастику, стараясь подбирать на гармони бешеные ритмы эпохи. Однажды Бабка прервала это увлекательное занятие словами:

– Слышь, старый, чего в газете пишут!

Дедка неохотно выключил ТВ, протер портянкой гармонь, потом очки и прочел: «Неужели доживем до того, что будем закупать дефицитную репку в Таиланде?» Дедка углубился в статью, затем почесал руку и резюмировал:

– Надо помочь труженикам города.

С этими вещими словами он бросил коту огурец и вышел вон.

Итак, посадил дед репку. Выросла репка большая-пребольшая. Массивная. А убирать, естественно, некому. Из цепи Дедка–Бабка–Внучка–Жучка–Кошка–Мышка выпало звено в лице Внучки, которая однажды ушла в город и не вернулась. И уже не вернется. И вот парадокс развитого социализма: с одной стороны, страна задыхается без репки, с другой – вот она, репка, большая-пребольшая, массивная. В общем, надел Дедка пиджак с планками и густой медальной россыпью, пошел, куда следовает, и сказал неприятные слова, не глядя на лица.

И город в который раз решил помочь селу!

Первыми приехали шефы того колхоза, при котором был закреплен Дедка. Какой-то институт. Шефы приехали на двух автобусах, увидели репку, заохали! Женщины ходили вокруг репки, как на Танины именины, всплескивали руками, горготали, вспоминали случаи. Когда припекло, они разделись до вяловатого тела, приклеили на нос подорожник и стали против солнца, раскинув руки с провисающими подмышками. Затем покушали, кто что привез, попели, сели в автобус и газанули.

По дороге догнали своих, которые возвращались с кошелкой колхозных яиц.

Вторым был Ресторантрест.

Ресторантрест выгрузился, невнимательно осмотрел репку, потом местность, потом приготовили, сервировали, пригласили Дедку и… загудели. Потом разбрелись по кустам парами, а оставшийся без пары Ваня Коган приставал к Дедке: за что тот убил Чапаева?

– Что он тебе сделал?

Как Дедка ему ни доказывал, что в глаза не видел Чапаева, только в одноименном кинофильме, а имеет на совести лишь двух комсомолок 30-х, которым обещал жениться, да так и не успел, война помешала.

Под вечер собрались, попрощались и газанули.

По дороге подобрали своих, которые возвращались с убитой дичью в виде большой вязанки колхозных утей.

Третьей была агитбригада из области. Двадцать мускулистых ребят и отважных девчат пели частушки, показывали остроумные сценки в парикмахерской, убеждали Бабку, что Бога нет. По личной просьбе Дедки девчата исполнили ритмическую гимнастику, потом покушали, выпили, собрались, попрощались и уехали в Белоруссию.

По дороге подобрали своих, которые возвращались с колхозными телками, Любой и Светой. Попрощавшись и пообещав писать каждый день, они вскочили в машину и рванули вдаль с песней «Есть и ситцы и парча!».

Жить стало гораздо веселей и даже как-то разухабистей.

Но дело, меж тем, стояло. И репка, между прочим, как бы поняв свою значимость, с каждым днем перла из земли могущественные женские бока и была похожа на застоявшуюся невесту в ожидании суженого.

Дедка бегал, звонил, кричал в трубку:

– А? Говорите громче!…Так когда ждать-то?!.. А холода ударят!.. А? С кем я разговариваю?.. Нет, вы скажите свою фамилию, я запишу!

И так далее.

В пятницу днем на горизонте показалась туча и грохот. Туча быстро приближалась, грохот, соответственно, нарастал. И вот на место трудового подвига как бы с неба пал яростный стройотряд. Действовали быстро, четко, по-военному. В три дня заасфальтировали озимые, поставили столбы, свалили колхозный лесок. Лично для Дедки, Бабки, Жучки, Кошки и Мышки построили прекрасный культурно-торговый центр с баней, химчисткой, приемом посуды и коровником на 600 койко-мест. Улетели так же быстро, выбив у председателя три с половиной миллиона денег, по дороге на лету подхватив своих, которые, возвращаясь, тащили под брезентом что-то тяжелое.

Утром по деревне бродили ничего не понимающие жители, тихие и пришибленные, словно погорельцы. Дедка ошеломленно держался за высокую мраморную стелу возле забетонированной репки, к которой шли крутые ступени и Аллея трудовой славы…

Ближе к зиме через это все проезжала машина геологоразведки. Дедка их тормознул, поговорил, потом поспорил, потом поругался. Потом сбегал по соседям, принес шесть литров самогона (свекольного) и овцу на веревке.

Геологи открыли бутыль, понюхали, вытерли слезы и сказали:

– Показывай, отец.

Дальше подогнали машину, пробурили, измерили, еще малость добурили, посчитали на бумажке, заложили аммонал и гахнули!.. И здорово гахнули!.. Но не рассчитали. Взрывом снесло новый коровник, Аллею, культурный центр и полдеревни. Репка выскочила из земли как пробка и сбила натовский спутник. Дедку потом таскали в одну организацию, поскольку в райцентре от взрыва рухнула статуя вождя и воткнулась протянутой рукой в почву…

А в это время в городе Лиля Михайлова вернулась домой, красная от мороза и волнения. Она раскрыла свой портфель, достала оттуда листики машинописи и сказала:

– Вот!

Оказалось, один зарубежный ученый долгое время от нечего делать пил свою родную мочу и заинтересовался… Дальше шли выкладки, диаграммы, что лечит и когда пить.

Все переглянулись и принялись за дело.